Похвальное слово Бахусу, кн. 5, ч. 4 Рыцарь мечты

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ
«РЫЦАРЬ МЕЧТЫ»

То, что вспоминается, –  было. А раз оно было, значит – есть и сейчас. Не только в памяти, но и в нынешней жизни, потому что без прошлого нет настоящего.
                Владислав Крапивин

Я грыз ногти и скрёб затылок, соображая как и с чего начать эту вот, четвёртую, часть своего романа, но всё без толку. И тогда на помощь пришла почтальонка, принёсшая большой толстый пакет от Профессора. Длинное письмо. Значит, был в ударе учёный муж! Прочёл и вопрос был решён – с него и начну.
Да, всё так. Как-то отправил я другу Профессору в Кениг бандероль с журналами, опубликовавшими мою старую повесть. Профессор, он же Рудольф Буруковский, заведующий кафедрой ихтиопатологии и гидробиологии Калининградского технического университета, доктор, как думаю, биологических наук, ибо никогда не спрашивал у него, каких именно, мариман и поэт к тому же, в ответном письме разразился ностальгическими воспоминаниями о «шалостях» молодости. Меня в нём поразили две вещи. Во-первых, полное сходство обстоятельств, при которых оба мы когда-то покидали Гибралтар. Я – на БМРТ-301 «Грибоедов», он – на СРТР 9066 «Осташков». Во-вторых, в повести моей он сразу узнал своего хорошего знакомого, погибшего буквально на глазах моих, в ту пору трюмного матроса на плавбазе «Ленинская «Искра».
Вот это письмо.
«С неделю уже, как получил твою бандероль, и всё никак не мог взяться за её содержимое: выходит на защиту очередная моя ученица (и ей недаром в моей книге стихов «Жизнь прекрасна, вот и всё!» посвящено аж 10 стихотворений, т.к. она действительно любимица, продолжатель и развиватель, соратница, правая рука и тэ дэ). Плюс аккредитация университета, которую я назвал оххренизация. И даже писать об этом бюрократическом шабаше не хочу! Словом, «Вус тицых в доме Шнеерзона? Вус тицых шум и суета?», как пели 100 лет назад в Одессе. Думаю, перевода не нужно. И, когда руки дошли до твоих подарков, пока, не читая тебя, просмотрел содержимое журналов. Показалось мне так себе! А кое-что просто непереваримо и просто глупо. Например, заметка о том, что Октябрьская революция была незаконна, потому что кворума (!!!) на заседании ЦК РСДРПб не было. Никаких восстаний без кворума, и всё!! Большего идиотизма просто не читал в эти последние годы ползучей контрреволюции (только не сочти меня за ярого последователя «коммунистических» взглядов; эти кое-какеры ничем не лучше тех самых Бурбонов, о которых Маркс писал в «18 брюмера Луи-Филиппа», если мне память не изменяет, и которые ничего не забыли и ничему не научились, причём обе стороны – что эюгановская шобла, что пускающая слюни свора радетелей за Святого Николая Кровавого).Ну и фиг с ними!
А твою повесть я оставил напоследок и очень правильно сделал. Я не говорю уж о том, что мне в принципе нравится всё, что ты пишешь. Оно со мной резонирует. Но море само по себе…  Вот уж мёдом по сердцу, а уж ностальгия… О-хо-хо! А рисуночек «Осиновца»… Чуть слеза не навернулась! Я же поплавал на всяких коробках. И начинал с МРБшек  и МРТшек на Белом море. А в Атлантику в первый раз ходил на СРТР 9019 «Охта». Ходил и на СРТшках, на РТ английской постройки типа «Окунь» (7 месяцев в Антарктике, в море Скотия). И на СРТМк, и на РТМ типа «Тропик», и на РТМ типа «Фиолент», и на БМРТ, и на знаменитом польском «Профессоре Седлецком». На базах ходил, но пассажиром. Что мне на них делать? Мне трал нужен! Кстати, на БМРТ я ходил дважды и тоже пассажиром. Один раз (в 1963 г) догонял РТ «Муксун», который без меня в Антарктику не мог уйти и ждал у Сенегала, пока я отбивался от армии. Этот БМРТ назывался не то «Флюорит», не то «Аметист». Подходит ко мне как-то помпа и просит прочесть научно-популярную лекцию. Ну я и прочёл лекцию по генетике, в заключение которой рассказал на базе изложенного о вреде пьяного зачатия. Помпу аж перекосило. Он, мне кажется, даже пожалел, что затеял это дело. Это ж надо – зачатие! А жил я в лазарете, который на БМРТ, как ты помнишь, располагается перед кормовым мостиком на спардеке. Вышел я рано поутру на этот мостик с сигаретой… Уже вдоль Африки бежим. Лепота! Тральцы авоську вытащили, верёвки свои разложили. И слышу тралмастер разоряется: «Так твою мать-перемать туда, сюда, обратно и доверху, а потом всё с начала!!!! Ещё раз так сделаешь, я тебе все хромосомы поломаю!!!» У меня аж слеза от умиления навернулась! Вот оно! Посеял разумное, доброе, вечное, и оно, овладев массами, стало материальной силой!
Но среди всех этих коробок до сих пор считаю, что СРТР и СРТМ по мореходности – лучшие. И вообще – на них себя моряком чувствуешь! Вот оно море – рядом! И бугров разного ранга насмотрелся – выше крыши. Вот твой Буряк мне очень напомнил одну личность из 1966 года. Правда, мой был тралмастером.
Это происходило на СРТР 9066 «Осташков» в Гвинейском заливе (вернее, в заливе Биафра). Тот рейс мне памятен многим. Он был целиком креветочным, то есть моим. Мы работали в составе 2-й креветочной экспедиции на поисковом судне. И я в него шёл уже не вчерашним школяром (а я лишь 4 года назад, как кончил университет, но позади было 3 рейса, причём, один из них на промысловом судне, на креветколове), а специалистом и исследователем, который знает не только то, что он должен сделать, но и как и для чего, плюс собственную сверхзадачу имеет.
По дороге в залив Биафра зашли мы в Дакар (СРТР! На 27-й день пути – пожалте бриться за водичкой и топливом, и никаких плавбаз рядом). Встали к причалу, а ночью полетел распределительный щит. Представляешь: ночью проснулся, а на судне мёртвая тишина… У меня сердце обмерло: ничего понять не могу. Потом только дошло, что вспомогач молчит. В результате вместо 3 дней проторчали неделю, о чём я не жалею. Дело в том, что в Дакаре в это время был 1 всемирный фестиваль афро-негритянской культуры. Что творилось…! Советский Союз для помощи послал два круизных судна в качестве гостиниц: «Советскую Россию» и «Грузию». А кроме того там были Евгений Евтушенко и Евгений Долматовский. Мы их отловили и зазвали в гости, что они с удовольствием приняли. Им уже эта заваруха порядком надоела. Мы на свои копейки раскошелились на бутылку вина, кок Франц (литовец) сварганил борщ  роскошный. Встретили мы их у проходной порта, привели на судно, и, как положено, пошли представиться кепу Бондаренко. Заходим в каюту, а он пьяный… в задницу! Представляешь этого тихаря? Напился в одиночестве. Даже дверь не закрыл.
Наши великие поэты переглянулись… И мы увели их в каюту пом капитана по науке Лёши Сигаева. Кстати, очень близкого друга того самого «Толина». Я его знал как весёлого, доброго, широкого человека, совсем не пьяницу. Мы не дружили, но очень хорошо общались по работе и пару раз даже хорошо посидели по разным поводам. Наши компании перекрывались. В своё время я был потрясён той историей, подробностей которой не знал, и которые почерпнул из твоей повести. Пришёл я с морей, а мне говорят: «Торин погиб!» Как? Что? Так ничего и не понял. Его вдова до сих пор работает библиотекарем в АтлантНИРО.
Но продолжаю. Полдня мы провели вместе с Евгениями, очень хорошо общались. Мы рассказывали про своё, они читали новые стихи. Долматовский рассказывал про таганрогских юнг, и ты бы нашёл, я думаю, с ним общий язык на этой почве. С Долматовским я поддерживал отношения до самой его смерти: бывал у него дома, а он – у меня. Более того! Мои стихи были впервые опубликованы во 2-м томе его воспоминаний. А с Евтушенко больше не виделся. Хотя мы пересекались. У него есть стихи, посвяшенные одной моей хорошей знакомой, когда она была ещё школьницей.
Кстати, Лёша Сигаев погиб так же, как Торин, но по другой причине. Он пережил Торина намного. А жил он всю жизнь в Зеленоградске и каждое утро купался в море. Это случилось в сильный накат. Подскользнулся на камне, его волной подхватило и хрястнуло головой  о крупный валун. И всё.
Может быть, из-за двух Евгениев именно в том рейсе я впервые написал серию стихов, которые сам посчитал стихами и до сих пор не изменил своего мнения о них. И этим мне этот рейс тоже памятен.
А как мне там славно работалось! И как много я в том рейсе сделал! И научная группа была очень хорошая. А 2-й штурман Валера Кудрявцев учился на географаке и тяготел к нам, «науке». Мы, помню, строили планы по изучению прибрежья Африки. Мечтали переделать дорку в исследовательское судёнышко и пройти по мелководьям Западной Африки: Валера – шкипер, а мы, то есть Лёша Сигаев (океанолог), Вовка Ткаченко (ихтиолог) и я (беспозвоночник) – научная группа. Мы знали, что это невыполнимо (в те годы – по одной причине, в наши – по другой), но мечтать-то не запретишь. И мы мечтали.
Обстановку в экипаже я не «просекал», т.к. ночью были тралы, днём – спал или обрабатывал их, а внутри научной группы нам было уютно. А обстановку делали кэп и тралмастер, как я потом понял. Тралмастер (фамилия была вроде Соковец – на «ец» кончалась). Эдакий бугай с наглой мордой. К тому же он был секретарём партячейки, хотя не мог связать и двух слов. А тут случился какой-то съезд партии (то ли 23-й, не то 24-й) и нам с почтой передали всю кипу газет с материалами. А я же книжный червь, всё, что было в судовой «библиотеке» прочитал и к этому времени ужасно соскучился по буквам. Поэтому всю кипу со всем содержимым и проглотил в первые два-три дня – от заглавия до телефонов редакции.Тем более, мы как раз пошли на заход в Дуалу. И что мне было делать? Разве что в преф и шиш-беш играть. А я подковывался  интеллектуально-политически (о чём не подозревал). Отвёл я душеньку и опять влез в свои журналы биоанализов. И тут наш «….ец» назначает общесудовое собрание для изучения материалов съезда. Фиг с ним со съездом, но слушать два часа косноязычие этого… «Цицерона»! Собрание устроил на палубе: солнышко светит, ветерок обвевает… Я придумал паллиатив: уселся на коммингсе лаборатории (бывшая сетеснастная), спустив ноги на трап,положил на колени широкую деревянную плашку, на неё – журнал и переписывал его без отрыва от коллектива.  Так продолжалось минут 15, после чего «….ец» не выдержал и наехал на меня. Буруковский, такой сякой, не уважает коллектив, нагло игнорирует изучение исторических решений съезда, не хочет повышать свой  идейный уровень и тэ пэ. Всё это в такой форме, что я сошёл с рельсов и сказал, что я, во-первых, беспартийный, во-вторых, я человек грамотный, читать сам умею и для меня не надо размазывать манную кашу. И вообще я уже изучил эти исторические решения.
И тут он сам себя посадил на крючок. Как я потом сообразил, для него было дико слышать, что кто-то по собственной воле вот это всё прочёл. Он такое считал в принципе невозможным. А раз так, то он заявил, что я нагло вру.
Ну уж от этого я просто взвился! Вылез из своего закутка, вышел на середину и сказал: следи за текстом. А затем подробно и по порядку , как квалифицированный лектор по распространению всяческих знаний (каковым я тогда уже был), пересказал всю лабуду, которая была в газетах. У народа отвалились челюсти. Они не подозревали, что такое возможно. Откровенно говоря, я тоже на такое не расчитывал. Видимо, моей памяти помогла злость. Закончил и сказал: «Если я что-то пропустил, дополните, пожалуйста!», пошёл на свой коммингс и продолжил работу с журналом.
Вот это была оплеуха! «….ец», надо сказать, проглотил её, не моргнув глазом, но затем кэп с этим хмырём начали собирать на меня компромат. А я и не подозревал! Я себе работал со вкусом и больше мне ничего не надо было. Так и рейс прокатился. Я себе мерял креветку, писал стихи, а потом прозу (в смысле рейсовый отчёт). Так оно и шло до Гибралтара. В Гибралтаре я уже побывал дважды, но дальше Майнстрит носа не совал. А Лёша Сигаев здесь бывал многажды, ещё с тех пор, как курсантом, а потом инженером-гидрологом на «Седове» ходил. Так что  мы отоварились по быстрому, и Лёша нас повёл по всей Скале. Приползли восвояси еле живые, даже купание в Средиземном море не освежило. В общем, поужинал и залёг вздремнуть. Проснулся – моего сожителя Вовки Ткаченко нет. Но я не удивился. Он мастер спорта по боксу в наилегчайшей категории., и я весь рейс служил ему спарринг-партнёром. Он меня не бил так уж сильно, но поначалу на задницу пару раз посадил. А потом я уже отработал защиту и мы с ним натанцевались… Пока однажды он не расслабился и не словил от меня плюху. А масса-то у меня раза в полтора побольше была. Словом, послал его в нокдаун и на этом наши пляски прекратились. А так две трети рейса народ как на цирковое представление ходил смотреть, как Пат и Паташон кулаками машут. Но дело не в этом. В экипаже была пара спортивных парней после армии и Вовка с ними кучковался время от времени. Я и решил, что он с ними общается.
Вытащил я свои бумажки и начал обсчитывать статистику. Калькуляторами и компъютерами тогда и не пахло. У меня была логорифмическая линейка и арифмометр «Феликс» на двести с половиной тысяч промеренных креветок. А мы в это время отшвартовались и пошли на выход их Гибралтара. Так я и лёг спать, не дождавшись Вовки.
Утром проснулся, Вовка дрыхнет и от него отчётливый «выхлоп» идёт.  «Ну и спортсмен!» – подумал я и пошёл на завтрак. В салоне – пусто, камбуз закрыт. Я удивился. И пошёл на мостик. А на мостике стоит себе Валера Кузнецов на руле, а рулевого нет. А  вообще-то должен стоять 3-й штурман: времени уже девятый час!
– Валера, в чём дело? – вопросил я. Он возопил:
– Послушай, Рудик! Постой на руле! Мне же определиться надо, в журнал записи внести!
Встал я к стойке рулевого, положил руки на кнопки и стал «рулить». В общем-то, я не первый раз «рулил» на СРТР, но уж в этот раз нарулился до… Словом, от юга Португалии до мыса Финистерре. Это практически двое суток. Не жрамши, не спамши. Всё судно, кроме нас, механика и моториста находилось в глубоком пьяном обалдении – от капитана до камбузника!
Валера мне рассказал, что произошло. Оказывается, все накупили в Гибралтаре спиртяги. Единственный такой дурак, которому это не пришло в голову, был я. Нет, я не абстинент. Просто у меня нет позыва к спиртному. Я составлю компанию, выпью с удовольствием, но чтобы купить спирт и напиться… Мне одному это в принципе не интересно.
Да и есть внутри меня какой-то предохранитель. Он включается вовремя. В молодости это было примерно поллитра. Поллитра я одолевал без вопросов.  Мог потом посадить дочку двухлетнюю на плечи, взять за лапку старшую, четырёхлетнюю и пешком отмахать пару километров до дома. Сейчас эта норма упала до 70–100 грамм. После этого я начинаю симулировать. А тогда, в мои 26 лет, мне просто не хотелось. Так я и выпал из общего шабаша. А Валера, которому с нуля заступать, после ужина просто лёг спать.
Третий штурман, сорокот (!!!) , выгнанный из ВМФ за пьянку, пришёл пьяный уже на вахту. Да всё судно гудело, а я об этом не подозревал! И матрос вахтенный был трезвый – не успел бедняга. Как они вышли из гавани, я не знаю, но в проливе третий упал с «седла» и обрыгался. Матрос оттащил его в каюту и остался один (!!!). Так он и шёл, пока перед носом судна не засветились огни мыса Ресифе. Тогда матрос кинулся искать кого-нибудь трезвого, разбудил Валеру. Они всю ночь так и простояли – Валера и этот рулевой. Старпома разбудить не удалось.Третий был мертвецки пьян. Такое ощущение, что он ещё ночью принимал добавочно. С кем? Как? Кэп тоже был в дупель! Полумёртвый и лыка не вязал – мычал и брыкался. Рулевой матросик оказался смекалистым. Он понял, что ему стоять и стоять на руле, а посему, по дороге, никого не разбудив, успел присосаться к своей канистрочке, «поплыл», и пришлось Валере его шугануть и самому стать на руль. А тут и я явился-не запылился, чтобы освоить и даже отшлифовать до блеска профессию рулевого.
Где-то во второй половине дня на трапе послышалось шебуршание, и в рубку ввалился кок Франц. Мы, голодные и несчастные, взвыли от радости. Франц всё понял и уполз обратно, а мы возмечтали: сейчас нас отоварят колбасным фаршем или завтраком туриста, или ещё чем-то. Через некоторое время снова вполз по трапу Франц и приволок с собою… корзину с роскошными фруктами: огромными грушами и персиками, виноградом… Мы всё поняли: это Бондаренко купил для себя на судовые деньги. Так что мы с Валерой слопали всё это богатство с мстительным удовольствием. Восстановили, так сказать, пролетарскую справедливость, экспроприировав экспроприированное.  И, надо сказать, кэп никак не показал, что ужас как огорчён нашим робингудством. Сам он вылез в рубку в виде некоего зелёно-жёлтого пресмыкающегося лишь на следующий день, на траверзе мыса Финистерре.
Вот такие пироги с котятами… Собственно, я был даже доволен этим приключением и никаких задних мыслей у меня не было, и никаких претензий к ребятам, что я не попал на их «банкет». Просто искренне веселился и посмеивался над ними! Тем более был я поражён, когда где-то в Скагерраке, уже на подходе к Скагену, в нашей с Вовкой каюте появились кэп Бондаренко и партийный «….ец». И завели они со мной какой-то идиотский разговор. Вот, мол, рейс кончается, в море всякое бывает, и люди разные. И устают они. А надо, чтобы мы расстались без зла друг на друга… Словом, проповедь христианского смирения. Я моргал глазами и ничего не мог понять. Поддакивал из вежливости. Ну, повякали они с полчаса и ушли. Я Лёше Сигаеву рассказал про этот визит, и он мне объяснил, что Бондаренко и «….ец» собрались на берегу накатить на меня бочку, чтобы мне закрыли визу и вообще… А я им никакого компромата в руки не дал, да и сами они жидко обгадились со всей этой историей в Гибралтаре. А поскольку они считали меня таким же дерьмом, как они сами, то жутко перепугались, что я сам их заложу на берегу по самые помидоры.
Вот такие пироги с котятами!
Словом, понравилась мне твоя повесть, хотя и написана она несколько в другом ключе, чем другие (имею в виду «Шантарское море», «Арлекина» и пр.). Но жизнь судовая, тот быт, аромат, – он передан очень хорошо. Я никогда не был на засолке рыбы, но что такое рыбцех знаю прекрасно. Я сам перебирал улов до последней рыбки, чтобы выбрать из него всех моих козявок до последней креветки. И ты хорошо представляешь, что такое стоять под бункером у транспортёра, когда идёт 30-тонный улов и из этих 30-ти тонн сардинеллы или ставриды выбрать килограмм 50 каракатиц и кальмаров и килограмм 10 креветок. И никто мне не помогал, особенно поначалу. Это потом, к середине рейса, когда мариманы успевали оценить мой фанатизм, они мне помогали сами, без моей просьбы. Ах, как это было здорово, несмотря на распухающие, как сосиски, пальцы, 3–4 часа сна (я до сих пор сплю не больше 5 часов в сутки) и тэ пэ. Никто меня не заставлял это делать. Мне это было необходимо, и, кстати, мариманы это прекрасно понимали и очень меня всегда за эту беззаветность уважали. Обычно это начиналось так: после первого трала я брал «крокодил» (большой и тяжёлый, литой, гаечный ключ с «зубами», которым можно отдать самые ржавые, прикипевший гайки. Прим.авт.), выходил на промысловую палубу, когда там собирался весь траловый «бомонд» и говорил: «Если какой-нибудь мудак, так его перетак, возьмёт из трала хоть одну креветку без моего разрешения, я его так пере… по хребту крокодилом, что мало не покажется! И пусть идёт жалуется!» А потом, когда ребята видели, что я корзины с креветками возвращаю на палубу и оставляю им, они уже сами помогали.
Словом, многое разбередил ты своей повестью, за что тебе и спасибо».
Да, Профессор, знаешь ты жизнь морскую, рыбацкую. Главное, ты мечтал в молодости. Наверное, ещё в Казани мечтал, заканчивая университет, и потом, болтаясь в Белом море на Малом Рыболовном Боте, а затем мечтал и в Атлантике на всех прочих, перечисленных тобой «коробках». И хорошо мечтал! Мечтал и домечтался, став мировой величиной по части креветок и прочих беспозвоночных, которых ты ласково называешь «козявками». Теперь тебя приглашают в Париж, чтобы классифицировать козявок тамошних, зовут тебя немцы и бритты, летишь ты в Нью-Йорк для апробации  их коллекции живности, плавающей и ползающей в мировом океане. Мечты, мечты! Погряз ты, Мишка, в дерьмовине быта и потому уже ни о чём не мечтаешь. Ты уже не «рыцарь мечты», которая когда-то позвала тебя в море.                Н-да, правы восточные мудрецы: мечты курицы не дальше мякины.

На полях своей лоции я записыывал всё, что видел и узнал у Чёрного моря.
                Константин Паустовский

Последняя декада июля, а мы ещё в море, хотя до финиша подать рукой. В Севастополе расстанемся с нынешним потоком курсантов и примем новый. Примем? А может их примут без нас? Может, и мы вольёмся в поток и схлынем с палубы с тем отливом, как тот песок, который сейчас гонят курсанты лопатками к шпигатам вместе с водой? Начальство молчит, а неизвестность хуже всего. Правда, мы снова перебрались на верхнюю палубу и обосновались в  метеорубке. Два последних курсанта покинули её 20 июля. Аркаша уже пишет свой «Босфор», а я принялся за «Галату». Вот только поспешил, отправив Жеке Лаврентьеву РДО с просьбой прислать 30 тюбиков темперы – казеиново-масляных белил. Ладно, будет видно. Сейчас повернули на Севастополь. Завтра наши ошивроненные олимпийцы с капитанского моста расчитывают прибыть на место и, очевидно, будем краситься. В отставке одно преимушество; на беседке пачкаться не будем, а будем заниматься своей пачкатнёй.
21 июля. Всё ещё бредём к Севастополю. Весь день писал Риеку. Вечером закончил, а тут, как снег на голову, свалилась стенгазета! И это после того, как я только-только разделался с поздравлениями. Разделался по быстрому и с ней. План понемногу выполняется По Риеке осталось сделать 3 «этюда», по Босфору – 2. Аркадий ворчит, мол, ни к чему это, а сам-то пашет! Я отмалчиваюсь. Надо писать, пока память свежа, а главное, есть время. Знаю я этот берег домашний! Засосёт бытик. Будет вечный цейтнот и нехватка денег. Вернёмся по уши в долгах.Сейчас мы на траверзе Евпатории.
22 июля. У причала в Камышовой бухте. В Севастополь не попали. КМ Беляк дал радио Директору и завернул нас в здешний моррыбпорт. Рядом стоит научно-поисковый БМРТ «Академик Книпович». Попрут с «Крузена», воткнуться на него (паспорт моряка есть!) и «удрать бы к чёртовой матери на остров Херт или Макуори»…Не воткнёшься и не удерёшь. Подруга умоляет вернуться домой: работа, дети, за квартиру нечем платить, влезла в долги, а кормилец в бегах. Дорого ей обходится моё путешествие по хлябям морским. А пока моемся, красимся. Волнуемся, знамо: какие новости привёз командир отряда? Будем надеяться, что хорошие и, стиснув зубы, продолжим вояж в обратную сторону.
Родина встретила пресно. Ничто не радовало.
Аркаша продолжал шпынять за мои «шедевры»: «Улочка в Риеке» – декорасиум, «Стамбул» – хреново. Сам уже ничего не пишет. Режется в домино и читает книжки. Говорит, что совсем разленился, ничего ему не хочется. Конечно, у каждого своя метода. В Казахстане Терёхин уж как налегал на этюды, а картин не создал. Аркаша так не напрягался, а картин – воз.
На первых порах (из-за настроения, что ли?) и с Севастополем что-то не задалось, не заладилось. Куда подевался Александр Грин? А его дух был обязан витать здесь, особливо с тех пор, как Паустовский написал своё «Чёрное море». Для меня пока что Грин остался в Риеке –Гель-Гью, поэтому известие (уже абсолютно точное) о том, что киностудия «Молдова-фильм»  намерена снимать на борту «Крузена» какие-то куски фильма «Рыцарь мечты», фильм по мотивам Грина и о самом Грине, я воспринял скептически. Режиссёр Вадим Дербенёв. Кто такой? Сможет ли он воссоздать удивительный мир фантаста и романтика? Да и мысли наши были на первых порах слишком заняты своими проблемами. Их, проблемы, мы определили для себя двумя формулами: или «грузите апельсины бочками», или «а море шумит и пенится вал, и руки отважных сжимают штурвал».
«А море шумит» выглядело предпочтительней после того как: 1. Курсанты разъехались по домам, а нас не тронули. 2. Приехали новые школяры, а командир Беляк пообещал сделать всё, чтобы мы вернулись в Ригу вместе с «Крузеном». 3. С калининградскими ребятами прибыл их начальник практики и мой старый знакомый по «Меридиану» Миронов, который сразу присоединился к хору наших защитников. 4. Лео показал мне черновик радиограммы, отправленной в базу: «Белокурову копия Беляку Прошу вашего разрешения зачислить в штат Гараева Охлупина ранее работавших должности матросов к-н Шульга».                Мы расправили крылья и взмахнули ими, так как надежда тоже где-то взмахнула своими крыльями, и если она прилетит сюда… В общем, не так уж много надо человеку, чтобы полететь на отросших плоскостях.                В «полёте» меньше всего думалось о Херсонесе, но мы оказались там, можно сказать, волей случая, когда пришли в скверик у почтамта и заняли очередь к летней будке, где выдавались письма «до востребования». Аркаша читал газету, я изнемогал от жары, пялился на тех, кто был близок к цели, и вдруг углядел знакомый затылок с весьма примечательными ушами, которые могли принадлежать только уральцу Вальке Земскову. Он тоже когда-то, однако на законных основаниях, с дипломом в клюве, вылетел из гнезда Павла Петровича Хожателева, а свой кусок хлеба без масла получал в кассе областной студии по телевидению и радиовещанию. Я после морей тоже кинулся на студию за куском хлеба. Там мы и встретились, там и обнюхались. Он покорил меня своей бескорыстной и абсолютной преданностью живописи, которая довела Ван-Гога до самоубийства. А ведь в годах мужик! Не сорокот, но всё-таки старше меня лет на пять-семь. А уж тихий и безответный – на удивление!
Я сделал шажок из очереди и заглянул в его, Валькины, глаза: уши дрогнули, брови поползли к затылку:
– М-иша, т-ты?!!
– Как видишь, – ответил с удовольствием, ибо любая встреча на чужбине с земелей, есть атрибут той приятной неожиданности, которая отпускается нам крохотной дозой взамен недавних огорчений. – А ты, какими судьбами?
– В отпуске я, с сыном, – ответил Валентин. – На Херсонесе работает наша университетская экспедиция. Роется в земле, добывает греческие черепки, а я орнаменты с них срисовываю. Заглянешь к нам? Пятого августа мы уезжаем. Сам-то как попал сюда?
– Прибыли с Аркадием Охлупиным по голубым дорогам, – ответил ему. – Пришли на «Крузенштерне», а стоим в Камышовой бухте. Заглянешь?
Он засмеялся.
– Обязательно! А завтра жду вас на раскопках.
Мы, конечно же, не могли упустить возможности побродить с гидом среди древних камней. Рано утром влезли в битком набитый троллейбус – летнюю муку здешних дорог, ибо ехать пришлось в такой теснотище, что стиснутые тела прилипали друг к другу, а дышать приходилось испарениями чужого и собственного пота. Оплывшие, как свечи, высадились наконец на берегу с единственной мыслью, чтобы нас, как персидскую княжну, какой-нибудь здешний Стенька Разин швырнул в прохладные воды Эвксинского Понта. Роль Стеньки пришлось взять на себя. Освежившись, отправились на поиски земляка-чичероне.
Уральские кроты рылись в земле тут же, справа от входа в заповедник.
Возле обнажённых стен кучковались студенты, а Валентина нашли чуть дальше у каких-то четырёхугольных ям. Он возвращался … с этюдов! И кажется, пребывал в отличнейшем расположении духа. Причина оказалась проста и банальна: «Здесь, в Крыму, моя палитра очистилась от грязи», которую я помнил по совместной работе в студии. Валька и тогда  этюдничал при малейшей возможности, а здесь тем более использовал любую свободную минуту и сетовал лишь на местные запреты и жёсткую цензуру военных властей. Валентин поведал о запретах с меланхолией в голосе и добавил, что ему, мол, хватает и здешних красот. Действительно, в заповедной резервации, если не соваться к Карантинной бухте, можно было рисовать и красить без помех всевидящего ока и всеслышащих ушей всяческих блюстителей военных нравов и особистов. Покой и тишина! Поэтому на веранде домика, в котором обитал Земсков, он предъявил нам груду этюдов и этюдиков (любимого размера Аркаши), сработанных за месяц пребывания на древней земле. Палитра у него и правда очистилась, а некоторые вещи были по-настоящему хороши. Здесьже, на веранде, экспедиционеры собирали из черепков амфоры, чаши и тарелки. Гомон спорящих «экспертов» висел в воздухе, и мы отправились на раскопы, чтобы по-настоящему погрузиться в ту древность, которая обозначается в учебниках и соответствующих трудах, как «до Р.Х.»
Что ж, Херсонес обладал особой аурой, весьма и весьма отличавшейся от города военморов, его гражданских обитателей, отдыхающих и туристов. Это чувствовалось с первых шагов, глотков воздуха, с первых взглядов… ну, хотя бы на мрамор покосившихся колонн,  чьи капители походили на сахарных петушков, облизанных мальчишками. Земля будто бы не только источала флюиды седой старины, она словно являла призраки эллинов, хозяйничавших здесь тысячелетия назад, и прах которых мы теперь попирали ногами. Даже трава пахла и шуршала как-то по особому, но эта её особость, понятное дело, была производным нынешнего состояния, ведь от кружения по древнему городищу уже кружилась голова, а смотринам не было ни конца, ни края. Развалины античного театра, чередовались с каменными колодцами, те с давильнями для винограда, а эти с цистернами для засолки рыбы. А рядом синело море, видевшее Одиссея, «Ифигению в Тавриде», Язона с Орфеем, Овидия. Море, как само время, накатывалось на берег и перебирало осколки керамики, лизало куски красной черепицы. Сунешь руку – выскакивают юркие крабики, потревожишь воду – шустро удирают и прячутся в зелёной тине у осклизлых камней, и тина шевелится, точно волосы Медузы–Горгоны…
О недавнем прошлом напоминали одни лишь латунные гильзы. Даже собор, высившийся среди пыльных трав, собор, в котором крестили князя Владимира, выглядел ровесником Севастополя. А ещё был колокол, возле которого мы прервали экскурсию, изнеможённые донельзя.
Мы приземлились, и Валентин поведал историю позеленевшего бронзового исполина. Во время Крымской компании в середине прошлого века, победители французы вывезли колокол на родину и повесили в звоннице собора Парижской Богоматери. Сюда он вернулся накануне «той германьской».
Огромная чаша колокола висела между двумя четырёхугольными столбами. Я бросил в него камешек, и бронза отозвалась тихим печальным звоном, отдавшим память и эллинам, и тем, кто пришёл им на смену, и поздним пиндосам-рыбакам, а может, и скорее всего, тем, кто погиб на этих берегах, у мыса Херсонес, у мыса Фиолент, ибо хотя и поётся, что «последний моряк Севастополь покинул» в шлюпке, но самые последние, брошенные и… да, преданные, никуда не смогли уйти и тысячами погибали у воды, под обрывами, которые не могли их защитить от пуль и снарядов, сыпавшихся сверху.
С древнего городища «пиндосов», как называл Паустовский здешних потомков эллинов, да с помятой гильзы, которую я выбил ногой из прибрежной гальки, и начался для меня мой Севастополь.

Нельзя стереть прожитые годы, их нельзя собрать, сложить в уголок, оставить там и уйти. Их можно упрятать в глубины памяти и забыть там, но наступит день и воспоминания вернутся. И тогда вам станет ясно, что вы прожили не одну, а две жизни.
                Клиффорд Саймак

Осторожный оптимизм, c которым мы жили все последние дни, наконец оправдал себя, хотя всё больше и больше попахивал протухшим пессимизмом.
В тот день я попросил у Юрия Ивановича взять до вечера «Лоцию Чёрного моря» и, забравшись к себе на палати (так Аркаша называл моё лежбище вознесённое над койкой Князя), принялся знакомиться с ближайшими берегами акватории, которую мы уже почти не надеялись покинуть вместе с «Крузеном».
«К востоку от Севастопольской бухты, – читал я, упершись затылком в переборку, – берег заметно повышается. Вдоль всего южного берега Крыма от мыса Фиолент до порта Феодосия сначала тремя, а затем двумя параллельными хребтами простираются Крымские горы. Южный, самый высокий хребет, носящий название гряды Яйла, обрывается в море почти отвесными скалами. Особенно  примечательны в этом отношении на западе описываемого участка мысы Айя, Ласпи и Айтодор. В некоторых местах (у мыса Сарыч и в вершине Ялтинского залива) горы несколько отступают от берега, и склоны их становятся более пологими».
Дочитав до этого места, я положил книгу на живот и стал обдумывать план кратковременного и узаконенного дезертирства именно на Яйлу. Допустим на мыс Айя (вспомнилась картина «Буря у мыса Айя» кисти Айвазовского?) или Ласпи. Не слишком далеко, хотя… хотя можно податься ещё ближе, на мыс Херсонес или Фиолент.
Додумать план из разряда прожектёрских я не успел, так как в каюту вошёл помпа.
– А где Аркадий Петрович? – спросил он.
– Уехал в город на почту, – ответил Рудушу, садясь и теперь упираясь затылком в подволок. – Он вам очень нужен?
– Хотелось бы видеть вас обоих, – ответил он с лучезарной улыбкой. – Получен из базы конкретный ответ на наш запрос: вы оба восстановлены в должности матросов. Поблагодарите товарища Миронова, который, помня, Миша, ваше боцманство на баркентине «Меридиан», так расписал Белокурову ваши достоинства в качестве наставника молодых моряков, что начальник управления не устоял перед двойным натиском с его и нашей стороны.
– Вот как… Поблагодарю… – промычал я, хотя сердце просило фанфар и песни. – Если статус кво восстановлено, то я, Антон Владиславович, отныне ваш раб по гроб жизни.
– Зачем же «по гроб», уж давайте до Риги.
И ушёл, а я снова открыл Лоцию.
«Дальше к востоку основной хребет Крымских гор отходит к северу от береговой черты»… Плевать, пусть отходит! «…и постепенно понижается, но склоны  гор, расположенных непосредственно на берегу, и здесь обрывисты. Наиболее круто обрываются в море мысы Меганом и Ай-Фока и склоны горы Карадаг, представляющей собой давно потухший вулкан».
Дверь снова хлопнула, – возник Аркаша, встретивший Рудуша у трапа и уже знавший о нашем возвращении к своим боцманам. Он, оказывается, успел поговорить не только с помполитом, но и с помпоучем Буланым.
– Чёртов Гнедой! – раздражённо бросил Аркаша. – Велит снова освободить тот класс на палубе. Значит, снова под трап?
– Радуйся, что велит не за билетами на станцию отправляться, – попробовал я утешить коллегу. – Худшие страхи позади, переживём и этот пустячок. Всё равно, начнутся киносъёмки, будет не до живописи. Говорят, днями снимаемся на Сочи. Якобы киношники назначили «Крузену» рандеву на тамошнем рейде.
– Знаю, – кивнул Аркаша и, забрав Лоцию, полистал её. – Глянем со стороны на «Бурю у берегов Кавказа?
Смотри-ка, и он вспомнил академика морской кисти Ивана!
Обсудить наши планы, открывшиеся при новых обстоятельствах, не успели: на палубе сыграли «парусный аврал», и мы побежали к своим мачтам.
С прибытием свежих рекрутов, такие авралы проигрывались по нескольку раз на день. У салаг рвения хоть отбавляй, но пока они мало что знали, да и умели не слишком много. Рвались в бой и то уже хорошо. В этот раз ставили все паруса. Наша мачта управилась раньше других. Майоров ходил гоголем и сиял, как новенький пятак.Когда после небольшого перекура паруса были убраны, Виктор сказал, что Камышовую бухту покидаем рано утром и напомнил о том, что моё место при отшвартовке на корме. Мог бы не говорить. Я всегда помнил о своём месте в общем строю.
…До Сочи добрались, что называется, прогулочным шагом, созерцая хребёт Яйлы и все мысы, описанные в Лоции. Ласпи не просто мыс. При нём находится Ласпинский залив, а в нём Голубая бухта. Хотя, если уж на то пошло, у Фиолента тоже было на что посмотреть. А на кончике мыса Херсонес белел, как свечка, маяк красавец, ограждённый от моря полукруглым каменным бордюром. Везде хотелось побывать, но прав Прутков. Сколько раз я себе повторял, что нельзя объять необъятное! Да и удастся ли вообще попасть хотя бы на один их этих мысов?!                Шли мы далековато, но маяк и все здешние кручи так понравились, что я вспоминал о них до момента, когда якорь «Крузена», огромный адмиралтейский якорь, отправился с шумом и брызгами, во исполнение долга своего и непреложных обязанностей, на дно черноморское, в аккурат напротив сочинского пляжа.
Бинокли были нарасхват. Наконец и я завладел оптикой. Впечатление – не приведи Господь! Лежбище сивучей выглядит привлекательней, чем груды задниц и животов, сваленные у моря, словно кучи сала, в виде белого, коричневого и пёстрого мусора.
Кажется, я уже перегрелся и становлcя ипохондриком, а то и мизантропом, мелькнула в голове грустная мыслишка, когда возвращал окуляры кому-то из курсантов. А к нам уже мчался катер. Режиссёр Дербенев, прибывший на нём с многочисленной свитой и принятый Директором, попросил следовать в район Адлера, где намечались основные съёмки с участием барка.
Шульга, весь в белом, как папа римский, дал команду «Вира якорь!»
Под полубаком заработал брашпиль, поползла в клюз якорьцепь, а когда стальная рогатина оторвалась от воды, случился «бенц» или «бумс». Или «бамс», если «бамс» звучит элегантнее, но и то, и третье означали одно: брашпиль накрылся! О чём Витька Майоров доложил нам с присущей ему фольклорной грубостью: «Телушка пёрнула, и отвалился хвост!»
И это означало, что лопнула «звёздочка» – литое колесо, эдакий маховик диаметром чуть больше метра. Просветив нас по части случившегося, боцман отправился дальше, бубня под нос: «Та-ам дух протеста не у-гас! Весело рыдая, там бурлит толпа людская». А мы отправились на бак, где Рич и Жора покрикивали на курсантов, что неумело совали вымбовки в гнёзда шпиля.
Яшку выбрали до крамбола кат-талями. Пользуясь тем же  шпилем, а теперь и фиш-талями, подняли его на палубу и закрепили цепями, о чём Рич доложил на мостик. Директор, не задумываясь тотчас протрубил «марш-поход» назад, в Город-герой Севастополь. Киношники, фигурально говоря, валялись в ногах у кепа, бились лбами о палубу, размазывали слёзы, рвали у себя волосья в разных доступных местах и умоляли плысть в Адлер. Шульга был непреклонен, как Билли Бонс, пославший на фиг Чёрного Пса. Он ещё не ведал, что нет больше Директора, исчезнувшего вместе с первым потоком курсантов, а нынешние уже нарекли его Билли Бонсом, с чем я, впрочем, согласиться не мог, хотя и не возражал, услышав новое прозвище капитана. Так вот, Билли Бонс выслушал все киношные причитания , и молвил он, сверкнув очами, ребята, если вы по-прежнему хотите иметь дело со мной и с барком, то должны заткнуться и, во-первых, снимать свою фильму в Севастопольской бухте, во-вторых, договориться с властями о своей деятельности в зоне ответственности ВМФ, в-третьих, заключить договор с Морзаводом на ремонт брашпиля с соответствующей оплатой с вашей стороны и, в-четвёртых, управиться со съёмками, а заводу с ремонтом, не позднее середины сентября: мы уже в цейтноте, а сроки рейсового задания нам никто не отменял.
Вряд ли евойные требования были «с благодарностью приняты». Да, приняты, но со скрежетом зубовным – деваться-то некуда! Тем более, фильм уже запущен, а в Адлере отсняты какие-то куски. Надо продолжать!
Катер умчался к берегу. Никто не сказал взбешенному режиссёру, что человек, взявшийся опекать и воспитывать молодых моряков и не взявший при этом в рейс ни одного фильма для развлечения подопечных, не мог поступить иначе. Увы, в данном случае Билли Бонс был прав, ибо из всех искусств для него важнейшим было искусство навигации при соблюдении всех норм Морского регистра СССР и безопасности мореплавания. Ответственность возобладала над какими-либо меркантильными соображениями, и «Крузенштерн» повернул к берегам Крыма.
Утром следующего дня показались скалы мыса Айя, в обед обогнули Фиолент и Херсонес, но у последнего застряли, так как барку не нашлось места для стоянки, и он был вынужден ползать вдоль него туда и обратно, туда и обратно до распоряжения встать на якорь в пределах видимости Камышовой бухты и бухты Казачьей.
Не знаю, обсуждались ли события «похода» в кубриках и комсоставских каютах. Наверно, обсуждались. В нашей каморке – громко и горячо. Капитана не хаяли – поступил, как моряк, приняв правильное решение. Об этом судили и рядили все, даже Петерс и наложница помпы мясисиая Алма, последней заглянувшая к нам, по прибытии от своего богдыхана. Она, между прочим, вдруг проронила как бы мимоходом (видимо, слышала от Рудуша), что когда-то мыс Херсонес назывался Парфеноном. Общество принялось гадать, почему Парфенон? Он низменный, храмовых нагромаждений никаких. Маяк не считается. Но, видимо, у  греков были на то свои аргументы. Возможно, в древности мыс имел другую конфигурацию и строения, отвечающие этому названию. Может, тогдашние эллины тосковали по оставленной родине. Ведь страдала же Ифигения, да и Геракл не задержался на здешних берегах. Совершил очередной подвиг и рванул восвояси, к подножию Олимпа.
– Чем я хуже Геракла? – спросил Аркадий, укладываясь спать. – Ребята, я уже хочу домой, к жене и к маме.

Когда я думаю о том, что будет завтра,
Я знаю, нонче день прожит зазря,
А коль зазря, то на хрен день вчерашний?
И завтра будет зряшняя заря.
                Коля Клопов

Бывает же так! Проснёшься, а в голове что-то ненужное. К примеру, очередной Колин экспромт, который читался мной даже во сне. К чему бы это? Или сон в руку? Ведь была же какая-то заноза, что вызвала именно его! И вместо того, чтобы подняться, хотя  просып случился за час до общей побудки, я, чтобы добраться до истоков, принялся вспоминать, как там было дальше у Клопова. Вспомнилась, однако, только концовка:

                Чтобы не ждать от недругов ругачки,
                А от друзей заслуженной кары…
                Что ж, уползу к каналу на карачках
                И освежусь духовно у воды,
               
                Коль хватит смелости обдать макушку пеплом,
                Признав себя никчёмным и тупым.
                Да, я не Пушкин, да, я не Есенин,
                А почему? Не умер молодым.

Эх, Коля, Коля, если бы ты умер молодым, ты всё равно не стал бы в один ряд с корифеями от поэзии. Ты остался бы молодым  покойником, маслопупом Клоповым. Похожим  на персонаж солдатской поэмы, однажды прочитанной нам Витей Коркодиновым: «Нет, я не Пушкин, я другой, ещё неведомый избранник, по штатной должности механик, но с поэтической душой». А вирши твои, Коля, проклюнулись в подкорке, потому что они применимы и ко мне. Я тоже не умер молодым, чтобы стать корифеем живописи. Как художник я умер тогда, когда бросил институт и поменял кисть на свайку. И ничего не изменилось, когда я ушёл с морей, а по гроб остался матросом и боцманом, и потому все мои нынешние потуги не стоят ломаного гроша. Сколько истрачено красок за последние дни, и всё впустую! Почему? А потому, Мишка, что живопись – какое слово! – превратилось в хобби.
Накануне был срезан с планшета и отправлен в мусор очередной неудавшийся «этюд». Тогда же я проклял тот день и час, когда решил добиваться «Крузена» с помощью помазков. «А получилось бы иначе?» – спросил я себя. Ответ напрашивался сам собой: «Вряд ли. В Риге полно мариманов, которые…
Которых полно в каждом порту.
Увы, состояние самобичевания продолжалось уже несколько дней, отсюда и Клоповские вирши в виде подсказки, – кем ты был, кем ты стал и что есть у тебя. Оно, гнусное состояние, угнетало, но что я мог поделать! Именно в эти дни помпоуч попёр нас из класса. На выручку мне пришёл старпом. Стал посылать с курсантами старшиной шлюпки. Я снова ощутил себя боцманом и на время  забыл о неудачах на живописной ниве. Теперь, угнездившись на корме вельбота, я с наслаждением выпевал привычные команды своим молодцам: «Пр-ротянуться! Разобрать вёсла! Вёсла… н-наводу! И….р-раз! И….два! Навались, парни!» Напевшись и накричавшись («Легче гресть! Суши вёсла!»), уступал место курсанту и садился загребным. Иной раз добирались до Омеги, где высаживали скоротечный десант. Иногда на пляж уходило несколько шлюпок.Одну как-то привёл главный боцман. Он сразу организовал массовый заплыв через бухту, принял в нём участие и чуть не утонул, не расчитав своих сил и возможностей. Рядом плыли курсанты. Они и доставили Рича на бережок. С тех пор главбоцман больше не садился в шлюпку. На то имелась и другая причина.
Сначала нас посетили чины Морского регистра, а когда их вердикт добрался до Морзавода, на борт поднялись тамошние инженеры и работяги. Эти раскидали брашпиль на железяки и увезли их в цех.Тот, что оказался прорабом, доверительно сообщил, что Москва распорядилась в первую очередь заняться барком, даже в ущерб китобазе «Советская  Украина» и китобойцам. Им, рабочему классу, приказано управиться с нашим железом до  пятого сентября. Рич, конечно, принимал участие во всех встречах, переговорах и процедурах  разборки агрегата.
Однажды утром к борту подошёл катер с киношниками. Они его арендовали в порту. Дербенёв, после переговоров с помпой и  Билли Бонсом, предложил желающим из «привелигерованного сословия» прокатиться до города и пообещал доставить их восвояси в назначенный час. Желающие нашлись. Были среди них и мы с Аркадием.
– А Гараева я попросил бы вернуться на борт! – крикнул помпоуч Буланый, когда катер уже  собирался отвалить.
Пришлось подчиниться. И Рич, стоявший рядом с Гнедым, дал понять ехидной улыбкой, что я на сей момент только матрос, со всеми вытекающими из этого статуса последствиями.. Через десять минут были спущены шлюпки, гребцы заняли места: даёшь соревнование на скорость! В моей шлюпке оказался и Гнедой, пожелавший, как он сказал, лично проверить, с какой это стати старпом «дал волю в обучении курсантов важным морским навыкам постороннему человеку».
Значит, не соревнования, понял я, а экзамен. Проверка Гараева на вшивость.
– Не подкачаем? – спросил я парней, и они обещали не подкачать.
Нет, не зря я гонял их прежде «до потери пульса». Курсачи не посрамили  своего старшину и прошли дистанцию на одном дыхании. Надо сказать, что они чутко реагировали на все нюансы взаимоотношений между членами штатного экипажа и появление в нашей шлюпке помпоуча было ими воспринято правильно. Я нашёл с ними общий язык, – они ответили взаимностью.
Итак, дистанция – четыре круга вокруг барка.
Вельбот Рича сразу отстал. Не потому, что под его стокилограммовой задницей просела корма. Нет, слишком много орал  и, раскачиваясь невпопад, сбивал ритм и темп гребли. А вот Генка Гавалс долго дышал нам в затылок. На третьем круге его команда сдохла, и вперёд вырвался Вадим Громов. Он почти достал нас, но и мы, поднажав,  обштопали его на финише. Не как стоячего, это и ежу понятно, но опередили на полтора или даже два корпуса.
Юрий Иваныч семенил по спардеку и, совсем как на «Меридиане», потирал руки и приговаривал:
  «Молодцы! Гутеньки!» Майоров (я занял в шлюпке его законное место) бегал рядом и ликовал: «Наши караси – лучшие караси в мире!»
– Эй, ты, карась! – крикнул вслед ему Юрий Иваныч. – С завтряшнего дня шлюпка снова в твоём распоряжении! Гараев тебе гребцов подготовил, смотри, не опозорься в следующих гонках!   
Забегая вперёд, скажу, что следующих не было. Дербенёв принялся за фильм, и съёмки превратились в центр, вокруг которого до выхода в обратный путь крутилось всё и вся.                Радость сегодняшней победы мне подпортил Гнедой, захотевший «осуществить руководство» при подъёме шлюпки. Он всё запутал и всем надоел, а мог бы сообразить, что наши шлюпки  поднимаются не лебёдкой с мотором, а примитивно, при помощи тягловой силы. Я чуть не напомнил ему крылатую фразу Сашки Хованского: «У нас кругом автоматика: нажал кнопку – спина мокрая!» Хватило ума промолчать, но чтобы не вмешиваться в руководящий азарт помпоуча, не хватило. Не выдержал бестолковщины! Я чуть ли не оттолкнул его и, дав курсантам ЦУ, сманеврировал бакштагами и посадил шлюпку на кильблоки. Гнедой покраснел, раздулся, как рыба-ёж, и удалился, осерчавший и злой. «Не видать нам теперь ателье на верхней палубе, – грустно констатировал я и продолжал хандрить ещё неделю, когда и проснулся с виршами Клопова на устах, бо все мои попытки наладить с живописью хорошие взамоотношения потерпели крах. А тут ещё и совсем некстати история с Ромарчуком.
Он отправился в город, якобы на почтамт, и набил портфель кучей мореходок и удостоверений. Ждали его с нетерпением, но так и не дождались. Утром, когда все беспартошные растерянно мыкались по барку в ожидании новостей, Рудуша вызвали в портнадзор. Оказывается «почтальон» не только надрался, что называется, в стельку, но и посеял портфель, в том числе, и с удостоверениями самого Билли и докторши Веры Феоктистовой. Самым пикантным, если так можно выразиться, было то, что человек, нашедший потерю, видел как Ромарчук швырнул портфель в палисадник на глазах у этого дяди. Причём, некий субъект, по его словам, в это время подпирал задницей штакетник, уронив бестолковку на грудь. Значит, был вдребоган! Пока дядя натягивал портки, Колька исчез, оставив в цветах неопровержимое доказательство своего пьяного свинства, приведшее дядю в состояние шока. Сам мариман, он знал, чем грозит утеря загранпаспортов их владельцам. Дядя сдал находку в милиию, те позвонили в портнадзор, а эти сообщили на барк и предупредили первого помощника, что если 1-й отдел получит телегу из органов, то всенепременно задробят визу всем, кто доверился «этому проходимцу».
Дальше началось непонятное.
Ромарчук где-то проспался и осознал. Какие пути привели его в ментовку неизвестно. И не только привели. Портфель ему тоже вернули, что совсем непонятно и удивительно! Однако Колька явился в диспетчерчкую порта и позвонил на «Крузен». У диспетчеров сидел наш новый электрик, только что прикативший из Риги. Тем не менее Ромарчук поспортов с ним не передал, а с тем же портфелем снова ушёл на поиски приключений для своей жопы. Вечером, из той же диспетчерской, он попросил прислать за ним шлюпку.
Теперь взъярился Шульга: «Хрен ему в зубы! Ветер шесть баллов!» И стал тут же готовить приказ на списание незадачливого почтальона. Однако утром именно я был послан за ним, и я его доставил на борт, трясясь в ознобе от ненависти и желания тут же начистить чушку.
Одного этого эпихода было достаточно для хандры, а когда их куча, впору взбеситься. Так что вирши Клопова возникли в башке моей многострадальной не на пустом месте. И неспроста.
– Ты чего ворочаешься? – снизу, зевнув, подал голос Аркадий.
– Да так… Приснилась какая-то хреновина, вот и маюсь, – ответил, прыгая с койки.
– Забудь, – ответил Аркаша с новым зевком. – Сегодня причалим…
– Сегодня станем на бочки.
– Всё равно. Встанем ли, сядем, а главное, сегодня Рудуш обещал поездку в город. На почту заглянем, в музей зайдём, и вся твоя хандра испарится на солнышке.
…Поездка действительно состоялась. На берег, кроме нас, отправились «латыш до мозга костей» (второй механик, фамилию которого я так и не узнал), «национальные кадры» – оба Яна, помпа и Алма, державшаяся скромно в присутствии патрона. Князь Изморский тоже был в шлюпке. Последними спустились стармех Шумейко и старпом, оставивший на вахте Славку Белугурова.
Главпочтамт на чужбине – это святое. С него и начали. Я получил 16 рублей от мамы, но письма от подруги, которого я ждал, на сей раз не было. Зато Аркаше пришли письмо и перевод на солидную сумму. Остальные спутники были при деньгах. Они и предложили закатить обедню в «Дарах моря». Я («сняла решительно пиджак наброшенный») от выпивки отказался и навалился на харчо, хотя, врать не буду, тяпнуть, будучи в таком настроении, очень хотелось.
Когда была подана жареная камбала  с гарниром из сухопутной картошки, в кафе появился новый посетитель. «Джеймс Олдридж!» – прошелестело в зале. И ведь нашлись знатоки, узнавшие его! Маститый писатель, прибывший из-за бугра  в курортное подбрюшье страны, вздумал подкрепиться вместе с аборигенами. Правда, это сейчас он забыт, а тогда его читали и почитали. Если нынче и вспоминают порой романиста-коммуниста, то из-за фильма «Последний дюйм», снятому по его одноименному рассказу. В те годы я прочёл его в «Огоньке», а потом осилил и роман «Охотник». Вроде был у него ещё роман «Морской орёл», но я знал о нём понаслышке. Прочесть не довелось.                В кафе он пришёл не один. Жена и «сопровождающие лица» заблокировали в углу английскую знаменитость, отражая все посягательства на автографы и, тем более, на личное общение.
Мои утренние чувствования всё ещё находились при мне. Я уже говорил, сидели занозой. Отсутствие писем их только укрепило, а появление инглиш мэтра и шепоток в зале, показавшийся восторженно-подобстрастным, вызвал добавчную дозу раздражения. Меня будто вилкой пырнули. Поэтому быстро прикончив обед, я покинул застолье и пустился в автономное плавание.
Сначала я брёл куда глаза глядят. Увидев киоск «Союзпечати», вспомнил, что нынче я Крез и купил две газеты – какую-то местную и «Советскую культуру». На Приморском бульваре развернул местную, углядев в ней портрет Олдриджа посреди не слишком пространного интервью с писателем.
Я быстренько пробежал глазами, в общем, обычные вопросы-ответы, но одна фраза всё-таки привлекла внимание. Мэтр, отдавая дань любопытству интервьюера, привёл кусочек текста из какой-то собственной книги: «Самокопание и протухшие рефлексии постоянно приводят тебя к уничижительным оргвыводам, которые, как правило, никогда не были реализованы». Дальше читать не стал. Сразу понял, что мэтр обращается ко мне. Мол, какого чёрта, ноешь и кусишься?! Сам же всё время ссылаешься на Горация, вот и домогайся достижимого, иначе зачем ты оказался на барке!
А ноги уже несли меня к музею Черноморского флота. Не донесли. Метрах в стах от входа они приросли к тротуару и ни туда, ни сюда. Ошибиться я не мог: навстречу мне, опираясь на тросточку, шёл тот, кого я уже не расчитывал когда-нибудь встретить. Да, это был Эскулап, доктор Маркел Ермолаевич, с которым когда-то расстался в Клайпеде, проводив с борта «Кузьмы» на автобус до Калининграда.
Зрение не подвело и деда Маркела. Он тоже узрел и узнал меня с той же дистанции! Радости нашей не было предела, но обниматься не стали. Эдак солидно потрясли длани друг друга, и Эскулап тотчас предложил «где-нибудь посидеть». За этим дело не стало. Летней порой на юге всегда есть где   «посидеть», а то и полежать при желании.
– Вот так встреча! – сказал я, когда мы оккупировали столик у окна в небольшой кафешке.
– Подарок судьбы, Миша. Как твоя картина, которой я любуюсь ежедневно и вспоминаю наше общение на «Грибоедове», а после на «Холмске». Жив ещё «Кузьма»? – спросил, усмехаясь в седые усы.
– Жив курилка, – ответил я, – но уже не дымит углем, а коптит мазутом. Я с него еле удрал. Не отпускал помпа Калинин.
– Ещё бы! Кто бы рисовал ему стенгазеты?
– У меня к ним отвращение на всю жизнь, – признался я со вздохом, – но и сейчас приходится ими заниматься. Я ведь попал сюда на «Крузенштерне», а помпе на учебном судне без стенгазет – зарез!
– Значит, ты на нём? А я приехал чтобы взглянуть на парусник. Раструбили про него и радио, и телевидение. Газеты тоже не обошли вниманием, – и он, развернув такую же газету, что и у меня, ткнул пальцем в фотографию барка.
– Нас только сегодня поставили на бочки возле Новой Голландии.
Эскулап заказал местного вина. Я уже пробовал его возле Херсонеса. «Кислячок», как его называли аборигены, был в самый раз для такой встречи. Не шибал в голову, как водка, а исподволь разогревал душу и настроение. И способствовал задушевной беседе. Официантка принесла два графина, и мы наполнили фужеры.
– Маркел Ермолаевич, а где вы якорь бросили? – спросил я, отхлебнув как следует. – В Клайпеде, по-моему, вы ещё не знали, где вас пристроят друзья.
– Диктую адрес, может, черкнёшь письмишко когда. Симферопольский район, п/о… почтовое отделение значит, Журавлёвка, поселок Партизан.
– Обязательно напишу! – заверил я. – С Урала. Я теперь моряк временного плаванья. Вернёмся в Ригу, и я назад, к жене и детям.
– Надолго здесь? – спросил дед Маркел.
Пришлось рассказать ему о незадаче с брашпилем, о том, что студия «Молдова-фильм» затеяла съёмку фильма «Рыцарь мечты» и теперь всё зависит от киношников и от Морзавода.
Время шло, графины пустели, а когда «кислячок» приказал долго жить, доктор заказал на двоих ещё один графин.
– Богат Севастополь на встречи, – сказал я, когда мы вспомнили Такоради и Конакри, Дакар и Гибралтар, и то как бедствовали на «Кузьме» у Фарер.– У меня даже земляк объявился. Правда уже уехал. Даже попращаться не получилось.
– А из наших встречал кого?
– В Кениге мне больше не довелось побывать, – ответил, не скрывая сожаления, – а с Колей Клоповым изредка переписываемся.
– Так я же с ним незнаком!
– Верно! А он моторист и поэт. Я тут влип в хандру. Ничего не получается с живописью. Так Колины вирши даже приснились нынче, не улучшив, правда, настроения, – признался я. – А вы меня просто спасли! – и тут же поведал о своих невзгодах – кислячок развязал язык.
– Творчество такая штука, что не знаешь, где найдёшь, где потеряешь…
– Вотстину так! – торжественно согласился я. – Арс лонга вита бревис.
Дед Маркел рассмеялся:
– Ещё не забыл мою латынь?
– Иногда вспоминаю.
– Тогда прими ещё одну античную мудрость: аут винцэрэ  аут мори. То бишь, победить или умереть, если вернулся к истокам, о чём я тебе постоянно твердил и на «Грибоедове», и на «Кузьме».
– Помирать мне рановато, есть у нас ещё дома дела
– Вот и хорошо, – согласился он.
В голове уже слегка шумело. Расставаться не хотелось, но я поднялся.
– Маркел Ермолаевич, мне пора на катер. Надо возвращаться на судно.
– Уже? А где катер?
– У Графской.
– Я тебя провожу. Не против? Только прежде запиши мой телефон, – предложил он. – И здешний, у друзей
– Буду рад.
Шли не торопясь. Эскулап не спешил. Друзья, у которых он остановился, вернутся из Балаклавы только вечером. И хотя у него был ключ, что ему делать в пустой квартире? Я тоже не спешил, – время ещё позволяло. Мы постояли у памятника Нахимову, поглазели на круизный лайнер, чья труба торчала над забором морского порта. Вокруг нас туристы щёлкали фотокамерами, нас пихали и толкали. Покинув площадь, задержались и у колонн Графской пристани, а когда спустились на деревянный понтон, дед попрощался со мной: начали подходить наши,с «Крузена». Они пили не кислячок, о нет!
– О ч-чём ты тоскуешь, товарррищ морряк, гаррмонь твоя стонет и плачет! – пропел за моей спиной князь Изморский и, нагнувшись к газете, выпавшей из моих рук, чуть не кувыркнулся с причала. Стармех качнулся к нему и приобнял, но обоих так повело «в сторону моря», что не подхвати я их за поясные ремни, купаться бы им на глазах у туристов.
Да, а где же Аркадий?
Он стоял у колонн и созерцал приближавшийся катер киношников. Ноги его были согнуты в полуприсяде, а возле, касаясь колен головой, сидел на ступеньке «латыш до мозга костей». Помпы и Алмы не было видно, нацкадров тоже. Я вспомнил, что оба Яна ещё на подходе к «Дарам моря» сделали быстрый «отвальчик в город Нальчик» (Лаврентьев, разумеется), дабы не скомпроментировать себя присутствием в обществе, которое, безусловно, надерётся, а им хотя и трезвым, но всё равно соучастникам, придётся краснеть и оправдываться на «разборе полётов», который без сомнения будет иметь место.
Катер неожиданно взял вправо, к территории порта. Вернулся довольно быстро с грудой коробок и ящиков на носу и корме.  Пока добирались, Шумейко совсем расписался, «латыш до мозга костей» прильнул ко мне с жалобой на горькую свою судьбу, Князь дремал, а вот Аркаша, хотя и был на взводе, улыбался и рассказывал мне, как пожимал руку английскому литератору и как тот…
– …был польщён вниманием известного уральского художника, – закончил я за него.
Аркаша обиделся и умолк, а на борту «Крузена» отправился в каюту «латыша», который «до мозга костей» горел желанием добавить ещё по чуть-чуть, так как имел в заначке «чекушку спиртяги».

Живя, умей всё пережить:
Печаль и, радость, и тревогу.
Чего желать? О чём тужить?
День пережит – и слава Богу.
                Фёдор Тютчев

Я был на баке, когда со шлюпки Гавалса заводили на бочку ещё один дуплинь. Рич, само-собой, находился тут же. Пусть не сейчас, но когда-то мы были в добрых приятельских отношениях, так почему бы не расспросить главного дракона о наших видах на будущее?
–  Эти долгогривые, – он кивнул в сторону киношников, снующих у фок-мачты, – обещали уложиться в наши сроки, а вот успеют ли работяги отлить «звёздочку»?
– Думаешь, не успеют?
– Должны вроде бы. Киношники платят им по пятьсот наличными. Ежедневно! За каждый сэкономленный день добавляют ещё полста, за просроченный столько же вычитают.
– Да, бухгалтерия! А что слышно о Марселе? – допытывался я, пользуясь нынешней словоохотливостью Рича.
– Беляк говорит, что заход не отменяется. Конечно, при условии, что всё у нас будет тип-топ. Мол, дни, что потеряем на заход, роли не играют. Лишь бы здесь не застрять. Да, Мишка, Беляк недавно вами иетересовался. Были у него?
– Не приглашал
– А вы без приглашения.
И я поспешил к Аркадию.
Бож-же ж мой, во что превратился спардек! Бедлам. Туда и сюда еле ползают какие-то жёваные-пережёваные бородачи. Ну и рожи! С помойки. Большей частью и всенепременно все – с большого бодуна. Перед фок-мачтой гора софитов, змеятся кабели. С марса второго грота к ноку грота-рея первого протянута толстая леска и, видимо, ассистент Дербенёва пристраивает к неё деревянную птицу с раскинутыми крыльями. Возле мачтовой кофель-планки  мужичок моих лет размешивал в ведре сухую охру. Он как-то уж слишком пристально посмотрел на меня и даже «приценился» к усам. Я тоже исследовал его физиономию самым внимательным образом: в лике маляра действительно проступало что-то знакомое, но выяснять кто да что не стал, спешил поделиться с Аркадием новостью: нами интересуется командир отряда, а коли так, почему бы тотчас не удовлетворить и наш интерес.
Эх, знать бы зачем мы понадобились ему!
КМ поинтересовался нашими успехами на «творческом фронте», заверил ещё раз, что все наши неприятности теперь позади окончательно и безповоротно и что в Марселе получим валюту, «как все», то есть за пятьдесят суток. Я ему не поверил, – слишком велик размах, немыслимый для «тюлькиного флота»,   – но промолчал, а Беляк, не упомянув фамилий сильных мира сего, так и не получивших обещанных картин, попросил «сделать что-нибудь для отряда». Попросил – пообещали, как сделал бы всякий советский человек. Воссияв и пожав наши мужественные руки мужественной командирской дланью, он врчил мне июльский номер газеты «Рыбак Латвии».
– Читай, Гараев, здесь читай.
И я, вслух, чтобы слышал и Аркаша, прочёл небольшую заметку «Кропоткин» идёт в Одессу»:
«Через несколько часов от глубоководного причала Рижского морского порта отойдёт ленинградское парусное судно «Кропоткин», которое зашло в Ригу по пути в Одессу. «Этот дальний рейс,  один из счастливых сюрпризов для практикантов Ленинградского мореходного училища, – рассказывает первый помощник капитана В. Шандарук. – В связи с созданием учебных отрядов судов в каждом бассейне страны, «Кропоткин» передаётся Азово–Черноморскому бассейну. В Одессе мы должны быть 12 сентября, где баркентину ожидают практиканты Херсонского мореходного училища. По пути следования «Кропоткин» зайдёт в английский порт Фальмут, затем возьмёт курс на Гибралтар. Мы также  побываем в Неаполе и Стамбуле. Для нас самый опасный участок пути – переход через Бискайский залив, где господствуют зюйд-весты»…
– Ну, как? – спросил КМ, забирая газету.
– Обыкновенно, – ответил я, снедаемый чёрной завистью к питерским мореходам. – Большому кораблю – большое плавание, маленькому – больше заходов. Что, впрочем, закономерно.
– Вот именно! А вывод? Вывод ты не делаешь? – спросил он, очевидно понимая моё состояние. – Наш барк мог запросто обойтись и без Риеки. Запасов хватало и для более длительного плавания. А «Кропоткин» то же, что и некогда твой «Меридиан». И не тебе ли, Гараев, знать, что его возможности совсем другие.
– Павел Тихонович, – скромненько, но с намёком, ответил ему, – возможности тоже в наших руках, а не в руках божьих. Когда «Меридиан» уходил в Гвинею, мы забивали продуктами все щели, а проблемы возникали только с топливом и водой. И всё-таки заходов и валюты нас лишали при первой возможности. И каждый год урезали. Может, дело в руководстве? «Кропоткину», чтобы до Одессы добраться, достаточно двух стоянок в Гибралтаре и Неаполе. Нет, где-нибудь в Греции. А ему отвалили аж четыре! Главное, Стамбул добавили, а это, считай, на пороге Одессы.
– Ну, не знаю, не знаю. Это, товарищи художники вне моей компетенции. Это решаютТАМ! А мы, а нам… Была договорённость с киностудией, вот и приходилось спешить, а тут ещё казус с брашпилем. И что прикажете делать, если барк уже ждут в Кронштадте? Хоть разорвись!
– Спасибо вам уже за то, что снова сделали нас матросами, – сказал Аркаша.
– Да, – ответил КМ, – хотя и эта малость попортила мне много крови. Так что уж вы, товарищи, расстарайтесь для отряда.
Дав клятвенное заверение, что сделаем всё возможное, коли обещали, мы покинули Беляка. Аркаша ушёл в каюту «на вахту» – с книжкой и в койку, я вернулся на спардек с предчувствием, что Севастополь и вправду богат на встречи. Две были, а тот маляр – не третья ли? Уж больно рожа знакомая. Интересно, что он собирается красить охрой? У него и «дилижанс» приготовлен, а такая кисть годится только для больших поверхностей. И охры он намешал аж три ведра!
– Ты кто? – спросил напрямик, появляясь возле маляра.
– Я-то? Декоратор с «Молдова-фильма», – ответил он, упорно разглядывая меня.
– Кишенёвец, значит? – продолжил я допрос. – Там, конечно, заканчивал и шкоалу републикане де пиктуре? Наверно, ещё при Майко и Петрике?
– Там. При них.
– А Вовку Баскова знаешь?
– Как не знать, – усмехнулся он, – если  вместе учились в «шкоале». Мы были в русской группе.
– Вот чёрт! А я в молдавской!
– Постой… Ты же Мишка Гараев!
– А ты, а ты… Олег Горшенёв!
И предались мы, как это бывает в подобных случаях и при неожиданных встречах через десяток лет, воспоминаниям о днях учёбы и о товарищах наверняка разбросанных по стране.
Нас не связывала дружба. Мы не были даже приятелями, но как меняет всё чужая сторона и память о днях, проведённых в одних стенах, с одними товарищами и педагогами. Олег почти ничего не знал о судьбе своих однокашникав, зато о моих молдаванах вывалил кучу новостей. Так я узнал, что Гришка Коврига тоже работает на киностудии, а Федя Лупашко подвизается на телевидении. Ленка Бонтя искусствовед и кормится при музее.
– Неужели ничего не знаешь о своих? – допытывался я. – Я тебя о Баскове спрашивал
– Ах да! Вовка и Роза Подопригора закончили художественный институт в Минске. Оба преподают в нашем училище. Басков ведёт живопись, а Роза скульптуру. И Колчак с ними. Рисунку учит. Петька Мудрак…
– Про Петьку знаю. Учился же с ним в Суриковском. Как-то ехал в отпуск, заглянул в общагу, в старую ещё, на Трифоновке, а Петроний уже в аспирантуре. Подарил мне книжку Рокуэла Кента «Курс норд бай ост».
– Петька в Кишинёве. Худред в книжном издательстве. Ну, кто ещё из наших? Генка Щербинин учительствует в школе. Живёт рядом со мной, так что видимся часто.
– Я с ним переписывался одно время.
– А из ваших… Мишка Хазан вернулся к себе в Сороки, а Тома… Как-то на улице встретил его на улице, но до разговора дело не дошло. Кивнули друг другу и разошлись. – Он улыбнулся мне. – И разошлись, как в море корабли.
– А ты, значит, плаваешь? – спросил Олег. – Мудрак рассказывал, как ты по тихому слинял из института. Не жалеешь?
– Жалей не жалей, а обратного хода нет. И жалейки не хватит, да и что толку? Только нервы трепать.
Пусть думает, решил я, что после убёга из института я не расстался с морем, живу только им одним и не помышляю о помазках и красках. Поэтому перевёл разговор на то, что происходит сейчас на палубе. В частности, что за пичугу пристраивает там, на рее, этот парень?
– По сценарию, – ответил декоратор, – это якобы душа капитана, которому предстоит умереть и быть похоронену по-морскому обычаю. Его опустят в море, – она и взлетит в поднебесье.
Пока же «душа» не взлетала даже для испытательного полёта, хотя киношник теперь был не один. На рее ему помогали матрос Антошка Скребель и курсант. Птица лениво взмахивала крыльями и, скользнув по леске несколько метров, застревала на «взлётной полосе». Её снимали вниз, мудрили над ней, и всё начиналось сначала. Но капитан пока что здравствовал, поэтому и душа не желала досрочно расставаться с ним, хотя бы для пробы. Она, душа, уходит в полёт сразу, ей примерок не надо.
– У тебя в каюте есть розетка? – спросил Олег. – Мне для этого колера, – он кивнул на вёдра с охрой, – надо клею сварить.
Вести его в каюту не хотелось. Увидит наши причиндалы, мою неудачную мазню и сразу поймёт, что я хотя и не вешаю ему на уши лапшу, но по какой-то причине не хочу говорить о себе.
– Незачем тащить кандейку в самые низа, – вывернулся я. – У нас под палубой тесно и душно. Народу обитает много, а ты навоняешь. В метеорубке есть розетка вот и воткни
– Где это?
– Вот же, рядом. Там сейчас ваша грим-уборная.
Пока он варил клей, я расспрашивал о фильме. Спросил прежде, что он собирается красить охрой и такой мощной кистью, пригодной лишь для больших плоскостей. А самая большая плоскость в театре, это задник на сцене.
– Палубу будем красить, – ответил Олег. – У нас есть эпизод со свадьбой, всю палубу завалят белыми розами. Они должны выделяться, а ваши доски сами почти белые на солнце.
Узнал я, что главного героя Аяна будет играть московский школьник Женя Ушаков, его будущую невесту – костюмерша с их киностудии: «Машка Кушнир красивая кукла, но Дербенёв надеется расшевелить её». Эта парочка будет исполнять по две роли. Мальчик – юного Грина и Аяна, в которого Грин превращается в своих мечтах, когда плывёт на плоту из Вятки до большой реки с большими пароходами. На пароходе и встречает Машку–Диану, которая потом становится Консуэло, невестой Аяна. «Крузенштерн» тоже превратится в «Диану». На роль папаши Грина приглашён знаменитый актёр Симонов. Ему тоже приготовлена вторая роль – боцмана Кристофа. Назвал Олег ещё несколько фамилий. Народный артист Воронов будет лейтенантом Реджем, а роль штурмана Дженнера доверена севастопольцу Карпенко, в прошлом водолазу. Прочие персонажи и статисты – работники киностудии. Некоторым доверено произнести несколько слов, всем остальным – пиратские крики и шумовые эффекты.
– Значит, тот сброд, что валяется под шлюпками, это пираты?
– Они. Наши и московские отпускники со студий. А что им? И отпуск на юге, и заработок.
– Тебе нравится твоя работа? – спросил я, хотя, кажется, догадывался, каким будет ответ, и он действительно оказался таким, как я и предполагал.
– А-ааа… Все мы обыватели и жуём ту корочку, которую сунула судьба-индейка, вместо того,чтобы самой предстать на блюде в жареном виде и с лимоном в заднице. А что делать? Выше омлета не прыгнешь.
– А ты пыгни, – посоветовал я. – Вдруг получится?
Он снял клей с электроплитки и вяло  взглянул на меня:
– А сам пробовал?
– Зачем? Сухая корочка не вкусная, но для здоровья полезна.
– Ещё бы! Она у тебя с морской солью, а в ней столько элементов!
– Не скажи!
– Наш фильм тоже о «прыжках». О том, как Грин-Аян осилил земное притяжение. Знаешь, Мишка, без мечты плохо жить, но с одной мечтой жить нельзя. – Он понёс клей к вёдрам, я поплёлся за ним. Олег поставил клей на кусок брезента, расстеленный на палубе и обернулся ко мне: – Знаю, французы говорят, чтобы лучше прыгнуть надо немного отступить. Пробовал! Но я не Кутузов, да и отступать дальше некуда. Из болота в болото? Ну, что скажешь?
Неужели он думает, что я умнее его, если столько-то лет мерил расстояния милями, а не километрами?! А он всё ждал, поглядывая уже с хитрой усмешкой. Дескать, загнал в тупик?
– Был у меня на одном пароходе занятный собеседник. Любил прибегать к латыни. Он говорил при похожих обстоятельствах… подожди, дай вспомнить…Вот: Аут виам инвэниам аут фациам.
– Что значит…
– Или найду дорогу или проложу её сам. Олег, я на опыте своём убедился, задумал – прыгай без раздумий! Хоть в неизвестность. Хуже не будет, а будет хуже, будешь знать, что не зевал, ковыряя в носу, а что-то делал, что-то предпринимал, трепыхался.                Он уже разлил клей по вёдрам и размешивал колер, похожий на жидкое дерьмо. При моих последних словах, вытер руки ветошью и сказал:
– То же самое говорит мне и Юрка Лактионов
– А это кто такой?
– Наш художник-постановщик.

            Воспоминание тускнеет, уходит, но радость не кончается. Я лежу и улыбаюсь в темноте. Потому что всё равно это было. Пусть не сейчас, но было.
                Понимаете, было!
                Владислав Крапивин

Я лежу и улыбаюсь в темноте. Пять часов назад я вернулся от Командора на электрическом поезде, который экспресс.Устал от поездки, натрудил ноги. Они решили отдохнуть, и я остался в городской квартире. Подруга поехала дальше, на берега Мини-Балтики, чтобы сменить на вахте своего братца, кормившего и поившего нашу «псарню Троекурова», аж трёх собак: старушку Дикарку, возмужавшего балбеса Карламарксу-2 и его сводного брата Бима – наследие старушки, сгоревшей вместе с избой. Любимые внучонки устроили ей огненное погребение. Курили стервецы среди ночи во дворе, полном древесного хлама. Сами смылись, а бабку оставили в избе. Бим осиротел. Доброхоты из родичей бабули предлагали застрелить его или удавить, но мы забрали  пса, тем более он и появился на свет в нашем дворе. Вот подруга и поспешила к нашей придворной свите.
Проводив хозяйку за двери  (Командора навещали вдвоём по случаю семидесятилетия), я наконец рухнул  на ложе и, погрузив спину в уютную ложбину между четырёх пружин, открыл подарок – коллекционное издание тамошнего универа, двухтомник «Избранного» с роскошными иллюстрациями Жени Стерлиговой и массой архивных фотографий, отразивших жизненный путь почтенного юбиляра от пелёнок до славного юбилея. Открыл и сразу сделал открытие: оказывается я не читал его старую сказку «Ковёр-самолёт»! Вот те на! Так, братцы, дело не пойдёт! И я, дыша духами и туманами, адекватными выхлопам коньяков юбилейного банкета, погрузился с головой в сказку о полётах мальчишки во сне и наяву.
«…И с этой секунды начал тихонько звучать голос Дороги.
С чем его сравнить?
Может быть, это похоже на еле слышный звон гитарной струны. Кто-то щиплет её неторопливо (Вилька Гонт?), вспоминает песню (снова Вилька?). Песня грустная, ведь дорога уже кончилась
Но пока звучит очень тихо – и тревога маленькая. И тот, кто услышал голос Дороги впервые, не знает ещё, что звук струны может оборваться, а у горизонта заиграют трубы…»
Или одинокая труба курсанта Чураева, подумал я, труба, певшая когда-то нам, за горизонтом, разливавшая печаль над океаном юго-западнее Азорских островов: «Держись, геолог, крепись, геолог, ты ветру и солнцу брат», – пела труба. Пусть геолог, а не моряк, но солнце и ветер сделали геологов братьями постоянного экипажа «Меридиана» и переменного – курсантов.
Да, струна позвала в Дорогу, а труба лишь продолжила начатое струной. Значит, Дорога не закончилась. Дорога всё ещё продолжается. Она началась в детстве, тропинкой к озеру, к большой уральской реке, тропой с одуванчиками и подорожником обочь её, с «калачиками» (наше мальчишечье название травы, из которой мама, добавляя в отруби, пекла зелёные лепёшки во время войны), лебедой и крапивой. С лебедой суп мы хлебали тогда же, с крапивой, спустя сколько-то лет после неё, я угощался в привокзальном ресторане то ли в Кирове, то ли в Ярославле. Ведь если я подрос, то подросла и тропинка. Она превратилась в новорожденную Дорогу, которой ещё предстояло стать Столбовой и расставить на всём протяжении Верстовые столбы, затем превратиться в бескрайний шлях, на котором вместо столбов появятся маяки, буи и вешки.
«У маленьких кораблей большая служба, – читал я теперь о моделях. – В детях они будят мечты о дальних островах и синих заливах, о штормах и пассатах. Они приносят иногда кусочек моря в такие края, куда не залетал морской ветер. Маленький мальчик возьмёт кораблик, проведёт пальцем по вантам, качнёт лёгонькие реи – и вот он уже не просто мальчик, а будущий штурман».
Да, всё так, «а старым морякам (старперам вроде меня) эти модели дают радость и утешение. Они напоминают о прошлых плаваниях, о славных временах и не дают уснуть морской гордости в старых сердцах». И как тут снова не воскликнуть вместе с Командором: «Это было. Пусть не сейчас, но было. Понимаете, было!»
Я заложил пальцем страницу и взглянул на фрегат, заложенный когда я покинул плавбазу «Ленинская «Искра» и, уволившись из Запрыбпромразведки, вернулся на Урал. Я тогда бездельничал. Ждал, когда меня примут в штат Художественных мастерских. Пока не было места, начал реставрировать модель, предложенную Командором. Она стояла в отряде «Каравелла». Почему на ней случился пожар, мне не ведомо. Мне достался обгоревший корпус без палубы и, само-собой, без мачт и бушприта. Не удалось его завершить. Начались  трудовые будни, стало не до него. Вот и стоит уже много лет, свесив из клюза адмиралтейский якороь, выставив бушприт со стоячим такелажем, и подняв над палубой три своих мачты, из которых только одну, фок-мачту, я успел снабдить реями и оснасткой, правда, без парусов.
Судьба фрегата не только пылиться, но и напоминать о былом, которое вызывает улыбку в темноте. Я уже не закончу его, а везти на Мини-Балтику нет смысла. Стар стал и ленив. Я обогнал Командора на петилетку, однако очень возможно, что он догонит меня (как я обогнал отца уже на 30 лет). Дистанция между нами слишком коротка, конец Дороги близок, а я уже не ходок даже с клюкой. Организм сопротивляется всякому насилию и требует покоя. Сказано кем-то, что умный человек изобрёл колесо, а другой, более умный, изобрёл диван. Командор полюбил свой диван, когда сдал по вахте бразды правления «Каравеллой». Она ушла в плавание с новым экипажем, слегка подправив рекомендованный курс, в связи с веянием времени. Да, новые времена – новые ветры. О них приятно думать на лежанке, друг милый, ибо я тоже стал лежебокой, но с деревенским прононсом. Рад бы в диванный рай, но, увы, здесь вечный бой, покой мне только снится. Городская лежанка тем и хороша, что на ней, говоря красиво и умно, превалируют иные мысли, хотя встревает в них и прежняя тема. Фрегат, к примеру, напоминает о ней, а под ним, в шкафу, о ней же толкуют кораллы, чучела рыб и ракушки. О них Профессор написал книжку «О чём поют ракушки». Вот они и поют, шепчут, бормочут о том, как жили на дне океана до тех пор, пока я не выгреб их из трала. Сегодня в голове превалирует (тьфу, напасть!) и другое: о былом, но недавнем. Я вижу из первого ряда сцену филармонии, на которой встречали юбиляра, вижу барабанщиков «Каравеллы», которые приехали чевствовать отца-основателя отряда, слушаю дробный ритм «марш-похода» и тешу душу тщеславием, так как действо разварачивается на фоне моей картины «Когда-то в Атлантике…», спроецированной на экран за спинами мальчишек в отрядной форме.
Я лежу и улыбаюсь в темноте, не делая попыток уснуть.
Во-первых не уснёшь в чужом городе, в котором тебе принадлежит только квартира. Да, я не оговорился. Город уже не принадлежит мне. Он стал чужим давно, когда мало по малу превращался в пресловутые «каменные джунгли» из бетона и стекла. Многоэтажные нелепые и безвкусные монстры вытоптали остатки того города, который когда-то был моим и остался таким лишь в книгах-альбомах Виталия Воловича и молодого Ефремова. А во-вторых не уснёшь, когда за окном тесно ворочается блеющее стадо авто, заполонившее улицу и дворы и даже тротуары. А моя улыбка была обращена к Командору и его родному городу, сохранившему многое из того, что было дорого в детстве юному Славке. Нынешние новостройки переселились на сторону, за реку, сохраняя по мере сил исторический центр Тюмени. Недаром во время концерта на все лады звучало одно: Тюмень, Тюменщина, Тюменский край. В городе, покинутом Командором ради «Белых столбов родины», не услышишь ничего подобного. Давно написан и редко исполняется «Свердловский вальс» Евгения Родыгина. Других песен нет. И это понятно. Город выживает из своих «джунглей» певцов и писателей, артистов и музыкантов, художников и спортсменов. Он, несмотря на их заслуги, диктует им рыночные условия существования и, значит, непомерные цены за аренду помещений и мизерные за труд Тут уж не до улыбок в темноте. Тут уж впору сдержать матюки и проклятия.
А ещё улыбка моя обращена к Дороге, которая привела к Командору, «Каравелле» и к барабанщиками (им тоже улыбка, букет улыбок!), познакомила с Виталием Бугровым и Сергеем Другалём, с людьми знавшими, как и Командор, толк в фантастике.
«Иногда получается в жизни так неправильно: живут два хороших друга, а потом вдруг один уезжает. Далеко-далеко. А второй остаётся. И обоим грустно.Ведь не так легко найти нового хорошего друга». Да если и найдёшь, он не заменит старого». Всё верно, согласился я, улыбаясь в темноту, ты это написал о мальчишках. У них впереди много времени, чтобы, потеряв старых друзей, найти новых. А нам с тобой уже не отпущено времени на поиски, если б в этом возникла необходимость. Нам осталась только память, для которой не существует разлук, а время уже не имеет значения хотя бы потому, что уже почти не принадлежит нам. Во всяком случае, мне оно уже не принадлежит. Мне принадлежит только Дорога, в начале которой мы встретились, и той Дорогой была палуба «Крузенштерна»…
С Захаром Липшицем, в ту пору вторым помощником капитана учебной шхуны «Кодор», Командор познакомился, если правильны его выкладки в мемуаре «Под созвездием Ориона», в 1969 году. Итак, тридцатилетний писатель привез на Балтику своих питомцев из моряцкого отряда и… нате вам! Состоялась встреча моряка и писателя с морской душою, а дальше, как положено – дружба по сю пору и на веки-вечные.                Выходит, я на два года раньше Захара пожал командорскую длань. Всё так, но почему, скажите на милость, почему не на «Меридиане»?! «Крузен» тоже красивая веха, но там всё бегом, всё на ходу. Не успели снюхаться по-настоящему. На палубе фильму снимают – главное событие для тех, кто занимается тем же в своей студии «FIGA», и мой матросский кочан мыслит работой. Поэтому уральцы сразу затерались промежду живописных пиратов и толпы курсантов.  Нет, господа, нет, говорю я, как ни крути-верти, а лучше бы мы  встретились на славном у\с «Меридиан» во времена моего боцманства на нём! Пусть не в 60-ом, не в 61-ом или 62-ом, пусть в 63-ем хотя бы, когда я осенней порой покидал баркентину. Кто знает, быть может, первая книга Славы называлась бы не «Рейс «ОРИОНА», а «Рейс «МЕРИДИАНА» в настоящем художественно-литературном жанре. Не встретились. И остались при мне лишь голые факты из будней тех дней, которые я воплотил на бумаге не без помощи старикашки Бахуса на закате дней своих, то и дело припадая к очередному «верстовому столбу».
Впрочем, Командор вряд ли согласился бы на такую замену, – никто пути пройдённого у нас не отберёт! Ведь созвездие Ориона занимает важное место не только на небе, но и в творческой биографии В.П. Крапивина. Аминь!
 
А жизнь неумолимо длится –
  Лицом  назад, спиной – вперёд.
                Юрий Седов
      Седов? Наверняка из Питера. А вдруг родственник полярного капитана? Ладно, какая разница. А жизнь действительно идёт лицом назад, спиной вперёд, чтобы не испугаться, увидев завтра. Потому что жизнь идёт спиной назад, а уходит вперёд ногами.
Моряков хоронят в море. Таков обычай, если смерть случилась вдали от берегов. Тело капитана Пэда собирались предать морю и, как принято и как положено, несли ногами вперёд. Торжественно несли и с приличествующей скорбью. Вот только по сценарию берег был где-то рядом, но авторы вряд ли думали об этом. Да и что с них взять, если сам Грин часто грешил неточностями по части морской терминологии. Мы спорили с Аркашей по этому поводу, и он называл меня «сухим педантом». Мол, писатель создавал морской колорит, а то, что к ногам покойника он привязывал «балясину», а не «балластину», значения не имеет. Я понимал, конечно, что Грину эта «игра слов» была до лампочки. Он действительно совал термины для колорита, иногда попадая в цель, иногда пуляя мимо. Главным для него было другое. Он и дорог читателю именно этим «другим», своим неповторимым гриновским «гринизмом», но… Всё равно, доказывал я, русленя – не игрушки. Ими не играют, на них стоят, когда бросают лот, чтобы измерить глубину. Какая разница, спрашивал Аркаша с усмешкой. Большая, отвечал я сердито, потому что нет «тимберсов», тем более под килем. На худой конец есть «тимберовка», она же «кренгование», когда во время отлива судно ложится для ремонта на борт, грубо говоря, на топтимберсы, которыми под палубой заканчиваются шпангоуты деревянного судна.
Мою сторону держал книгочей Князь, Аркашину плотник Жорж, который вообще ничего не читал. Зато мы все вместе смеялись, слушая по спикеру такие объявления: «Всем пиратам немедленно собраться на верхней палубе!» Или: «Пирату Мартынову немедленно сдать японскую саблю!» Или такое: «Если Зарецкий немедленно не вернёт винчестер и кольт, разговор с ним будет иным!»
Фильм, однако, не книга для чтения. В нём всё иначе, и это «иначе» порой приводило в изумление. Одетые весьма живописно пираты слонялись по палубе до тех пор, пока  не началась настоящиая работа. Дербенёв неиствовал, снимая дубль за дублем, а мы постигали тайны киноискусства.
Вот вроде всё готово. Можно начинать, но… тень упала не туда, куда хотелось бы режиссёру. Наконец она оказалась там, где нужно, но в кадре появилась не та, а то и вовсе ненужная верёвка. Убрали, а у актёра, язьви его, забликовал нос – срочно замазать! Замазали, так надо же – прядка волос не так упала на лоб: причесать и заколоть!  Причесали, закололи и – руки светлы, р-руки! Начинают красить руки. По местам, начали! Мать честная, солнце ушло за облако! Ждём-с. Вот и солнышко наконец. Дербенёв, раскорякой, у камеры: «Включить софиты! Поставить отражатели! Да не туда, а сюда!» Снима… Господи, теперь пират стоит слишком низко:  несите подставку! Принесли, воздвигли на неё какого-то бородатого оборванца и… ёлки, моталки, не те складки на блузе, не те! Начинается суета вокруг бедолаги, а там, глядишь, ещё находится новая бодяга. И такая хренотень каждый день, каждый день. Вплоть до вечерней команды: «Товарищи пираты, немедленно сдайте оружие!»
А что до изумления, то с ним я смотрел, как с борта Горшенёв лил вёдрами красную анилиновую краску! Хотелось режиссёру создать некий кровавый эффект? Наверно. А потом Олег красил серого попугая жако гуашью, и сыпал на сырую краску сухой пигмент самых радужных тонов. А ведь хозяйка пернатого просила пощадить птицу! Куда там! Искусство кино требовало жертв, и жертва профанации превратилась под кистью декоратора в некое пёстрое чучело. Попка ворчал и сердился, хотя в остальное время был молчаливым субъектом. Ему предстояло актёрствовать в незамысловатом эпизоде с шарманщиком.  Жако был нелюдим, а по сценарию – общительным, говорливым и пёстрым. Добились только пестроты, и Дербенёв вздыхал: «Когда будем возвращать артиста хозяйке, боюсь, что её хватит кандрашка…»  Правому борту  «Крузена» тоже досталось. Его носовую часть перекрасили грязноватым колером цвета хаки. Прежнее название исчезло и появилось новое: ДИАНА. Под этим именем «Крузен» однажды покинул бочки и отправился в Голубую бухту к мысу Ласпи, где намечались вечерние и ночные съёмки с участием барка.
Когда Олег раскрашивал несчастного попугая, я, понятно, околачивался рядом и сначала не обратил внимания на незнакомого  парня или, скажем, молодого мужчину в форменной куртке неведомого мне образца. Якоря, во всяком случае, на ней присутствовали. Он был не один, Его сопровождало несколько мальчишек тоже в форме с морским оттенком. Красные галстуки… Пионеры? Какой-нибудь морской кружок, решил я. Наверное, судомоделисты.
Рудуш, который появился в этот момент, предложил нам познакомиться.
– Миша, это твои земляки, с Урала, – сказал он и тут же исчез по своим помповским делам.
После обмена рукопожатием, я вспомнил, что уже видел вчера эту компанию. Шустрые пацаны лезли во все щели, всё хотели пощупать, потрогать, покрутить штурвал даже на ванты намеревались  забраться украдкой. Их шуганул то ли Рич, то ли Генка Гавалс. А этот, что сопровождал любознательных тараканов и тоже время от времени одёргивал самых бойких, не расставался со старенькой «Сменой» и снимал, снимал, снимал самые интересные «пиратские» эпизоды. Вечером их на борту уже не было.                – Как вы здесь оказались? – спросил земеля с ноткой, как мне показалось, зависти.                – По знакомству, – ответил с улыбкой. Этот человек располагал к себе, и я выложил всё. Рассказал о Минине и Лео Островском, а значит о наших баркентинах рассказал, о «Тропике» и «Меридиане». Даже Рича упомянул, назвав главного боцмана «старым знакомым».                – А вы-то как оказались в Крыму? Не хлопотно с этим детсадом? – спросил я.
– Это не детсад, – ответил он. – Это морские волки. Пока, конечно, волчата.                Он, в общем, тоже наоткровенничал. Назвался писателем, а так как пишет для детей, то как-то само-собой получилось, что мальчишки и девчонки, что толклись во дворе, организовались в отряд, который назвали «Каравеллой». Чем занимаемся? О, многими вещами. Строим яхты, потому что мы  – не просто МЫ, а морская парусная флотилия. Ходим  в походы по Визовскому озеру, занимаемся журналистикой, пишем заметки для журнала «Пионер», так как отряд является ещё и пресс-центром журнала. А для себя выпускаем стенгазеты и журнал «Синий краб». Помимо всего этого снимаем фильмы, занимаемся фехтованием и фотоделом. Сюда приехали из детского лагеря «Орлёнок». Узнали о приходе в Севастополь знаменитого барка «Крузенштерн» и не могли упустить случая, чтобы не взглянуть на четырёхмачтового красавца. Тут и фильм оказывается снимают, а это уже по нашей части. Сами пишем сценарии, сами строим декорации, сами играем, сами снимаем. Конечно, здесь не самодеятельность, всё по-настоящему. Словом, будет о чём рассказать по возвращении домой.
– Что-то особенно запомнилось? – спросил я.
– Не что, а кто, – ответил Командор. – Оружейник здешний запомнился. На рукаве у него нашивка с ядром и фителем. И сундук его запомнился, набитый саблями, кольтами и штуцерами. Выдавая оружие пиратам, он забирал у них паспорта. Предусмотрительный мужик! Мне кажется, что эти молодцы могли бы запросто пропить оружие.
– Да, пожалуй, – согласился я.
– Мы с ним потом кромсали на палубе ножом арбузы, и он сказал, что этим самым тесаком Ихтиандр… фильм «Человек амфибия» смотрел? этим же тесаком отбивался от акул.
– А как тебе актёры?
– Не понравились. Даже прославленный Симонов. Консуэло – наштукатуренная кукла.Из актёров, на мой взгляд, лучшим был тот, кто играл штурмана Дженнера. Если не читал у Грина рассказ «Пролив бурь», прочти. Он лёг в основу сценария. И автобиография писателя, конечно.
Да, это был Командор. Он уже и тогда, в 29 лет, не только выглядел Командором, он был им, хотя мальчишки запросто обращались к нему по имени, называя Славой, а то и Славиком. Такая у них была субординация, что меня, признаться, удивляло, так как для дылд  курсантов, я всегда был «товарищем матросом» или просто Гараевым, иногда Михал–Ванычем. А этот ещё и писатель! Я о таком и не слышал! Как не слышал о том, что у нас в городе существует журнал «Уральский следопыт». Пардон, знал о журнале. Видел мельком в киосках, когда покупал газеты, но не интересовался им, хотя мой друг Володька Бубенщиков говорил, что сотрудничает со «Следопытом» и довольно часто рисует для него. Впрочем, если вспомнить мои тогдашние интересы! Из писателей я знал одну фамилию – Самсонов. Тот же Бубенщиков назвал её, рассказав почти анекдот. Этот Самсонов будто бы приобрёл в Польше портативный самогонный аппарат, похожий на обычную резиновую грелку. Приходил, допустим, на собрание и устраивался рядом с розеткой. Подключится и ждёт, когда под пиджаком у него зафурычит готовый напиток. Пока идут среди пишущей братии дебаты и прения, он общается со своей музой, и та ему что-то шепчет  на ухо,  греет душу и подсказывает сюжеты.
Пообщавшись, Командор увёл свою команду: съёмки же! А у него фотоаппарат. Хотелось запечатлеть для истории как можно больше, тем более на этот раз с ним не было узкоплёночной кинокамеры «Экран», с которой он в поездках почти никогда не расставался. А коли так получилось, сказал я, он, если понадобится, может потом, при надобности уже на Урале, воспользоваться моими кадрами, отснятыми и в море и здесь, в Севастополе.
Уральцы каравельцы пробыли на барке неделю. Мы виделись мельком. Они приезжали утром вместе с киношниками, а вечером с ними же уезжали на берег. В Голубую бухту отправились уже без них. Я вспомнил о них мельком. Они, наверное, уже на Урале, они у себя, у своих, а нам-то сколько ещё пилить?! Стало тоскливо. Вспомнились письма подруги, её просьбы скорей вернуться к родным пенатам. Эх, протабанил я! Надо было с этим писателем отправить письмо. Нет, письмо по боку. Что письмо! Попросить бы его заглянуть к нам и рассказать моим, как мы здесь… гм, вкалываем, сколько уже сделано, и сколько ещё предстоит сделать. Дьявол, упустил такое! А теперь мили и мили до Марселя, вёрсты и вёрсты до Риги, а там ещё километры, прыжок через Москву и снова километры… А «морской волк» с Урала и его волчата уже на месте. Хорошо бы встретиться с этой компанией после возвращении. А что, может и встретимся, коли земляки! Вдруг им действительно понадобятся кадры моей кинохроники?
                У лоции большие поля. Они сделаны для того, чтобы шкиперы могли записывать наблюдения над огнями маяков, приметами на берегах, туманами и зимними бурями
                Константин Паустовский

Съёмки съёмками, что было, конечно любопытно, хотя и шумно, но мы не забывали и о том, что пройдено половина пути, а сделано пока мало. Во всяком случае, я нажимал, не жалел красок. Белил мне Лаврентьев прислал целую коробку. Теперь можно было не экономить, имея к тому же остатки прежнего запаса. «Нажимать» можно было ещё и потому, что гримёрка снова превратилась в метеорубку и пока принадлежала Аркаше и мне.
Не знаю, оставил ли Паустовский воспоминаний о мысе Ласпи и здешних местах. Мне ничего такого не попадалось, но я уверен, что он бывал здесь. Не потому, что я был в восторге от Голубой бухты, а значит и он не мог пропустить здешних красот. Просто автор «Чёрного моря» наверняка посетил окрестности Севастополя и Балаклавы, а значит, любовался морем с этих живописных скал. И о Грине, верно, он решил написать только на этих берегах. А как иначе? Всё здесь говорит о Грине, всё дышит его прекрасными сказками о людях, которые сами создавали сказку. А мы, читатели и почитатели, в те сказки погружались, погружаемся и будем погружаться с головой, забывая о несказочном мире вокруг нас. И помня, и зная, что был человек, который творил свой мир для того, чтобы сказка сделала жизнь человеческую хоть на капельку лучше. Чтобы та капелька, капнув в душу, помогла бы кому-то, а кого-то, быть может, даже спасла от неверного шага, а то и от того, последнего.
Мы пришли в Ласпинский залив своим ходом, часть пути проделали под парусами. Якоря в бухте не отдавали. Выбирать-то его нечем! Поэтому барк удерживался на месте небольшим буксиром, который прятался под его левым бортом. Он оставался белым и никогда не позировал Дербенёву. А режиссёр крутился на катере вокруг барка и намечал точки для съёмок. По его просьбе паруса не были скатаны на реях, а оставались взятыми на гордени и гитовы – свисали с рей в виде эдаких фестонов. Я специально прокатился вместе с режиссёром и сделал несколько рисунков.
После обеда, когда мы с Аркашей сидели в своём «ателье», к нам заглянул художник-постановщик фильма Юра Лактионов и попросил показать, что мы успели намалевать. Показали. Ему очень понравились Аркашины крохи. Из моих он отметил «Сан-Риоль» (чистая фантазия, навеянная Риекой), «Грот-мачту», написанную с натуры сразу после КВН, посомневавшись, похвалил «Ночь в Эгейском море» и «Босфор. Галата». Я, конечно, расцвёл и, погрузившись в раздумье от неожиданных похвал, не сразу подключился к разговору. Оказывается, Аркаша устроил гостю допрос с пристрастием. Его интересовало, как Юра, закончивший актёрский факультет ГИТИСа, «дошёл до жизни такой» и превратился не только в постановшика, но и в живописца.
– Всё дело случая, – ответил Юра, – хотя я и раньше рисовал «для себя», как многие любители. Однажды купил набор пастели и нашлёпал ею около шестидесяти картинок всякой всячины. А тут ВТО организовало выставку «Актёры – художники». Я принёс свои работы и… В общем, принял участие и был хорошо принят. Это меня и вдохновило! Теперь стал куда серьёзнее относиться к новому занятию, а когда почувствовал, что чего-то достиг, снова отправился в Дом актёра и показался профессионалу. Он одобрил, и я решился на персональную выставку, которая не только имела успех, но принесла и пополнение кошелька. Меценат мой оказался «своим мужиком» – постановщиком фильмов о художниках. Разом купил двенадцать пейзажей! Я спросил его, зачем вам столько?! Оказывается, чтобы сделать сыну «дорогой подарок». С его помощью удалось распродать всё остальное по тридцать–сорок рублей.
– Не жирно, – сказал Аркаша.
– Зато дорога ложка к обеду, – ответил Юра.
– А этот герой, – кивнул Аркаша в мою сторону, – а надо бы сказать, дуралей, бросил Суриковский  институт, ради морской романтики. Плавал, рыбу ловил, на паруснике подвизался боцманом. Но сколько потеряно времени, когда романтика осталась позади!
– Если бы я не удрал из института, ты бы не оказался на «Крузене», – огрызнулся я.
– Ну и не оказался бы. Ничего бы не случилось.
– Это сейчас так говоришь, а ведь на коленях ползал, умолял написать в отряд, чтобы взяли и тебя, Христа ради!
Аркаша проигнорировал мою эскападу. Бровью не повёл. А у Юры спросил, чем же, в основном, он занимается после института.
– Меня распределили в Смоленский театр. Город – квинтэссенция моих желаний1 О, великолепный древний Смоленск! В театре молодой крепкий актёрский костяк. Но я не играю. Занимаюсь декорациями, сочиняю песни с товарищами, ставим спектакли в актёрском кафе «Арлекин». Без театра мне всё равно ничего не нужно. Закончим фильму, сразу вернусь.
Он действительно скучал по театру. Разговорившись, выложил всё, вплоть до содержания пьесы, которую они ставили в кафе.
– А сюда, в бухту, мы зачем пожаловали? – спросил я.
– Ради здешних красот, которые с вашим парусником будут ещё краше, – улыбнулся он.
И действительно, когда при закате мы крутились на катере вокруг барка, зрелище было великолепным. Силуэт «Крузенштерна» на фоне вечерней зари, выглядел настолько монументально, напоминая какую-то пирамиду, что я млел и чуть не стонал от восторга. Он походил на цветную гравюру филигранной чёткостью линий, которые, по мере того как угасал закат, пропадали, сливались в тёмную массу, похожую на кипарис. Это прекрасное дерево я впервые увидел в Риеке.
Наконец были отсняты последние кадры, и «Крузен» пустился в обратный путь.

Севастопольский вальс помнят все моряки,
Разве можно забыть мне вас, золотые деньки!
                одна из любимых песен

Съёмки съёмками, фильм фильмом, но этим наши и мои, в частности, интересы не ограничивались. Ожила и почти стала явью повесть Паустовского «Чёрное море», а потому и Грин, Грин тем более, читался здесь с иными чувствами. В таком настроении, помня «Корабли в Лиссе» и «Бегущую по волнам», я писал с палубы при свете прожектора «Лунную ночь в Севастопольской бухте». Подобный фокус я и Аркаша уде проделали в Риеке. Устроились под тем же прожектором. Луны тогда не было, но и набережная была в двух шагах. Как на витрине. Сверкали лампионы. Словом, «вечерний город весь в электросвете, трамваи ходят марки А и Б, а на прицепе в синеньком берете»… Не было на наших головах какой-либо покрышки, но писали с воодушевлением. Аркаша впервые  употребил большой холст. Оно и понятно – натура! а не «эскизы» для памяти. Жаль, что такая ночь оказалась единственной. Однако днём я старался как можно больше бродить по городу. Да, следить за всеми перепетиями фильма, которые вживую разворачивались на наших глазах, было интересно, но, признаться, я быстро устал от «рабочих моментов». Если Рич меня не притеснял, а он теперь старался загрузить меня тем, этим и снова тем («Тунеядствуешь,Мишка? Вот тебе свайка и…»), помимо просьб Майорова, я при первой возможности удирал в город и уезжал катером либо на Северную сторону, либо на Корабельную. Последнюю я особенно любил за её неповторимость. Уверен, той Корабельной стороны, которая предстала мне в тот год, больше нет нигде. Боюсь, что ныне она и в Севастополе уже не та.
На Северной стороне побывал несколько раз. И каждый раз уходил на Братское кладбище. Помимо старых могил, времён первой обороны Севастополя, здесь были похоронены моряки с линкора «Новороссийск», тайна гибели которого до конца не открыта до сих пор. Я стоял перед бронзовым матросом с опущенным знаменем, читал на постаменте надпись «Родина – сыновьям» и вспоминал матросов (кажется, ехавших в Мурманск, как и я), от которых за Петразоводском когда-то впервые услышал о страшной трагедии в Севастопольской бухте. 
Мои вылазки «на природу»  были прерваны лишь однажды. Дербенёву оставалось снять ещё пяток важных эпизодов, для чего требовалось покинуть стоянку у Морзавода. С грехом пополам добрались до Учкуевского рейда, но капитану показалось, что здешние бочки заякорены слишком близко к берегу, где глубины маловаты для осадки барка. Что ж, вернулись в Северную бухту, в очередной раз поскандалив с погранцами у противолодочных бонов. Зато когда привязались к бочкам, на борт вспорхнула приятная новость: шестерня отлита, большой вал брашпиля отрихтован,осталось довести до ума малый вал и тогда…  Будь здесь Филя Бреус, он бы обязательно вспомнил «Швамбранию», а мы бы услышали его радостный рёв: «Ура, ура, закричали тут швамбраны все! Ура, Ура! и упали, туба–риба–се!» Но и без Фили настроение было приподнятым. С ним я в очередной раз съехал на берег, а на Малаховом кургане повстречал наставника калининградских парней Миронова.
Он и на барке заглядывал ко мне довольно часто, причём каждый раз, по примеру настырного римлянина, не устававшего повторять, что «Карфаген должен быть разрушен», начинал с пожелания или совета «бросай всё, поступай в нашу мореходку и возвращайся на моря». Он де рад будет видеть меня среди своих, пусть заочных, курсантов. Добавлю к случаю, что через несколько лет, когда я уже работал в Запрыбпроразведке, я как-то встретил его в Кениге у кинотеатра «Победа». И снова он начал с того же. Не было только «бросай всё». Уже бросил. «Евгений Васильич, – засмеялся я. – у вас прямо идея фикс. Всё ещё не забыли?» – «Я слишком хорошо помню наши совместные походы на «Меридиане» и думаю, что из тебя, Михаил, получился бы неплохой штурман». – «Боцман ещё куда ни шло, – ответил навигатору, а в штурмана рылом не вышел. Как и в художники».
На Малаховом и расстались. Улизнул от него под каким-то благовидным предлогом. Хотелось побыть одному. Слишком дорого было мне это первое посещение Севастополя. Тем более, что я вошёл в него с моря. Это было даже не знакомство, а лишь беглое ознакомление, когда постепенно, не с первого взгляда, рождается восхищение и чувство любви к городу, «который я видел во сне».
Разве можно забыть самое начало здешней прозрачной осени, когда стручки белой акации, только-только начавшие темнеть, вдруг становятся фиолетовыми, почти чёрными?! Когда на тротуарах появляются первые ядрышки каштанов, а их колючие панцири, похожие на крохотных зелёных ёжиков, начают мелькать среди чуть побуревшей палой листвы? И солнце при этом жгёт по-прежнему немилосердно, и пляжи по-прежнему не пустеют, и по-прежнему синеет море за бульваром, голубеют бухты и дремалют на бочках серые эсминцы, а с Морской стекают к Графской пристани толпы прохожих вперемежку с военморами в белых форменках. Но зажигаются огни у бронзового Нахимова, и кто-то спешит к катерам, идущим в Малый Инкерман, в Голландию или на Северную сторону. В Камышовую или в Херсонес едут троллейбусом или автобусом, а праздные гуляки скрываются в тёмных аллеях Примбуля, где флотские музыканты уже настраивают инструменты и под белой раковиной простенькой сцены тихо рокочет барабан…
Было что-то тревожное в его одиноком рокоте. Оттого, что рядом высился Памятник  Затопленным Кораблям? С макушки колонны скорбно глядел в глубину бухты позеленевший орёл. Взмахнул крыльями, распростёр их над флотской могилой и замер на столетие. А может, тревожило меня тягостное чувство раздвоенности, не покидавшее все последние дни. Похвала Лактионова смягчило его, дало кой-какую надежду на то, что всё, может быть, не так уж плохо, что терпенье и труд всё перетрут? Но имелась раздвоенность и другого рода. Хотелось на какое-то время остаться здесь, застрять в городе, но, в то же время, хотелось поскорее покинуть его, вернуться домой, где заждались «бродягу и артиста». И если я теперь не роптал на Рича, то лишь потому, что он загружал всякой матросской работой. Впрочем, она не была мне в тягость. Я радовался, когда начинал орать оживший Майоров: «Живее, каррраси! Тих-ха, бабы!» Но это – Майоров. Остальные «караси», похоже, намеревались по приходу в Ригу сразу задать лататы с барка.
Нашлось место и для меня у музыкальной раковины. Не хотелось уходить. Матрос-солист исполнял старые, а значит, любимые песни: «Мы вернулись домой в Севастополь родной, и как прежде каштаны цветут и…», потом «холодные волны вздымает лавиной суровое Чёрное море» и даже совсем старую, военных времён, песню, которую я помнил с детства: «Вот выхожу на Приморский бульвар, в сад захожу опустелый, сколько здесь было танцующих пар, сколько здесь песен звенело…» Спохватился, когда вспомнил про катер. Прибежал к Артиллерийской – опоздал! Так и куковал в безнадёге, мурлыча: «Город родной, я по-прежнему твой и не вернуться не мог!»
01 сентября. Когда возвращались с Учкуевки, возле Омеги заякорилась баркентина. Меня аж бросило в жар: неужто «Кропоткин»?! Что-то быстро добрался! Но это была ещё одна «артистка» – Ростовская «Альфа», снимавшаяся в «Алых парусах». Кто-то говорил мне, что после съёмок фильма киношники отдали алые паруса на рубашки команде.
22.00. Бродил у Артиллерийской бухты, сидел у Графской пристани, слушал духовой оркестр на Примбуле, а в 20.00. меня подбросил до «Крузена» шкипер «Викторовки». Была проблема добраться «до дома, до хаты». Я взмолился, и шкип согласился – человек! Потом перечитывал «Бегущую по волнам» (книжку, как и на «Меридиане» бывало, оставили курсанты).Как всегда зацепила фраза: «Рано или поздно, под старость или в расцвете лет, Несбывшееся зовёт  нас, и мы оглядываемся,стараясь понять, откуда прилетел зов. Тогда, очнувшись от своего мира, тягостно спохватываясь и дорожа каждым днём, всматриваемся мы в жизнь, всем существом стараясь разглядеть, не начинает ли сбываться Несбывшееся Не ясен ли его образ? Не нужно ли теперь только протянуть руку, чтобы схватить и удержать его слабо мелькающие черты? Между тем время проходит, и мы плывём мимо высоких туманных берегов Несбывшегося, толкуя о делах дня». Почему я всякий раз застреваю на этом абзаце? Тоже хочется уяснить «сущность и тип своего Несбывшегося»? Возможно.Когда-нибудь оно придёт ко мне или будет маячить в тумане, бередя и убегая, точно призрак? Я чувствую, что оно есть, но не могу дотумкать до его сути. Наверно, это действительно призрак, существующий для вечного непокоя, для стремления постоянно что-то делать, что-то искать. («Бороться и искать, найти и не сдаваться»?)Н-да, хороший девиз для хорошей цели. А у меня всё буднично и мелкотравчато.Хоть книжек не читай: на палубе – Грин, в каюте – Грин, а в башке туман.
Наконец на борт доставили брашпиль!
Не только доставили, но и собирать начали железяку к железяке. Установили станину с литым колесом, подсоеденили шестерёнки «звёздочки» и надвинули его на большой вал. Билли Бонс подавал пример: сначала самолично лез в каждую щель и только мешал гегемонам, потом начал смазывать вал!  Хватал тавот голой лапой, весь перемазался, но глядел орлом. Мол, знай наших, мы не белоручки. Юрий Иваныч посмотрел на него, засмеялся и ушёл.. Как-только соберут, уйдём на внешний рейд, где будем опробовать технику и доводить до ума.                Мы что-то красили в «ателье», когда помпа привёл целую толпу штатских обоего полу и – говнюк! – представил нас, как неких знаменитостей:
– Уральские мастера кисти! Всё могут, всё умеют. Я в восторге!
Мастера кисти оторвали задницы от стульчаков и ответили церемонным поклоном, ожидая, что будет дальше.
– А это, – продолжил Рудуш, – московский архитектор Рыбицкий Евгений Владимирович. Строит здесь по своему проекту здание мореходного училища. Он, – помпа хихикнул, – решил заодно и нас проинспктировать, и мы сказали «Милости просим!»
Уж не знаю, какое впечатление на столичного зодчего произвели наши помарушки, а вот от нашего вояжа он пришёл в восторг. Откуда вы? Из Свердловска? А в Риге будете устраивать выставку? Это спросила его спутница из свиты, а зодчий, уставившись на «мастеров» весьма заинтересованно, ждал ответа. Вряд ли, сказал Аркадий. А в Москве? Вряд ли, ответил я. Нам бы сначала у себя сделать, сказал Аркадий. Отчётную, добавил я. Предварительно обработав весь материал, пояснил Аркадий. Я на сей раз промолчал, а они отсыпали нам ворох пустых вопросов и предложений: у вас кинокамера есть? можно устроить вашу выставку у нас, в Доме архитектора! в Москве бываете? Вопросы прекратил зодчий, предложив свой телефон и адрес. А потом соизволил записать наши позывные – ФИО и прочее. Прощаясь, сказал, глубокомысленно созерцая наши физиономии:
– Неплохо бы сделать вам заказ на несколько пейзажей для нового здания мореходки, а?
Мы благодарно потупились. А когда толпа удалилась, я подумал: «Мечты, мечты, где ваша сладость? А на поверку выйдет гадость – подарок от Несбывшегося».

Но прежде чем уйти в далёкие пути
На берег был отпущен экипаж…
Они спешат туда, где можно без труда
Найти себе и женщин и вина.
                популярная и ныне песенка

Десятого сентября «Крузен» снова оказался на Учкуевском рейде. Рабочий класс окончательно разделался с брашпилем. Барк ушёл дальше, где поглыбже, и здесь были опробованы оба якоря: отдавали, выбирали на разных скоростях, с ленточным стопором и без. Всё. Норма. Вечером экипаж был созван на профсоюзное собрание. Повестка дня – окончание рейса. Отход, доложил обществу Билли Бонс, намечен на пятнадцатое сентября.
– За оставшиеся дни, – изложил он план первоочередных мероприятий, – нужно получить добро моррегистра, окончательно расчитаться с киношниками, а в оставшиеся дни, после тринадцатого, получить продукты, воду, топливо и смыть с бортов все художества, то есть киногрязь. И, конечно, покрасить судно, – грозно (глядя абсолютно по-пиратски) добавил он.
Киношники, узнав, что сочтены их деньки, засуетились с раннего утра, забегали пуще прежнего и снова принялись киноснимать барк с катера. По их просьбе были вздёрнуты все кливера, фок-мачту тоже приобули-приодели до клотика. Прямые паруса находились в тени, а кливера освещены и вздувались ленивыми пузырями. Зато и горели на небе эдаким жёлто-зелёным пятном. Я, тоже оказавшийся на катере – а как же! – таращил глаза и запоминал «на всякий случай» все детали. Красиво светились верхние части вант и фордунов, а ниже весь такелаж заливала тень, белые топы мачт были сейчас оранжевыми, а все тамошние «вировочки» – охристыми… гм, а тени, про тени не забыть! В них некий сложный замес. И надо будет при первой возможности восстановить это состояние.
На Дербенёва, когда работает, когда он в запале, посмотреть – любо-дорого! Чтобы сделать эти многочисленные дубли, нужна одержимость, нужны выносливость и адское терпение. До предела выкладывался мужик! Если б нам и в живописи так, а? Хотелось бы взглянуть на конечный результат  его трудов. Отснять ему осталось немного: сегодня предстояли вечерние и ночные съёмки, а завтра, на ходу, он хочет покончить с неким «таинственным парусником».
Когда возвращались на стоянку, увидели, что «Альфа» перебралась за боны на входе в бухту. Юрий Иваныч сказал, что в бухту её не пускают вояки и предположил, что баркентина пришла встречать «Кропоткина». Очень даже может быть.
Ночь прошла и на борт прибыли представители регистра. Сдали им брашпиль на глубинах 43 и 80 метров. Однако дяденьки нашли какие-то неполадки в машине. Приказано исправить и сделать это немедленно. Стармех сказал, исправим, лишь бы они не начали копать в потрохах глубже.
«Копать глубже» хотелось и мне: время неумолимо двигалось, время торопилось а «как мало сделано для бессмертия». Так когда-то насмешничал надо мной дядюшка. И сейчас я маялся и спешил. Если Аркаша «всё» держал в голове, собираясь вынуть её содержимое в своей мастерской и перенести на холст, я не был уверен, что моя бестолковка сумеет удержать до Урала кучу впечатлений в надлежащем виде. А потому, думал я, надо, худо-бедно, постараться своё «всё» прямо сейчас переносить на бумагу. И, наверное, в третий раз, устроился я близ прожектора и снова принялся малевать луну и подлунный ландшафт. Но в этот раз «лунная рапсодия» не прозвучала. Киношники уже исчезли, а с ними и зрелища, отвлекавшие зрителей от нашей кухни. Только взялся за кисти, как за спиной образовалась толпа. Господи, время почти полночь, а бездельники всё ещё бдят! Доктор здесь, «латыш до мозга костей» туточки, стармех тоже здесь. Топтались позади даже нацкадры, уж не говоря о курсантах. Какая  может быть работа, когда позади шебуршание, топотня и сопенье зрителей!
Что-то я всё-таки намазал и начал сворачивать свои причиндалы. В это время Вадим Громов и пятеро его музыкантов дали мини-концерт прямо за моей спиной. Сначала исполнили «Утомлённое солнце тихо с морем прощалось», а когда появился Гнедой, Вадим и высокий курсант калининградец эдак задушевно повели дуэтом: «Пара гнедых, запряжённых с зарёю, толстых и сытых, но дряхлых на вид»…
Конечно, Буланый знал, что на самом деле он Гнедой. Однако у помпоуча хватило ума не оскорбиться явным намёком и тихо исчезнуть: мол, я не я, и лошадь не моя, но я-то воспринял сей факт с прискорбием: хоть мы с Аркашей и не причастны к концерту, не видать нам больше ателье на верхней палубе! Да и курсантику, когда дойдёт дело до характеристик, ещё аукнется этот романс. Словом уполз я в каюту в пресквернейшем настроении.
И ещё одна ночь осталась за кормой. Проснулся с мыслью, что надо срочно о чём-то вспомнить. Вспомнил! У меня же сегодня день рождения! Тридцать… ладно, стукнуло и стукнуло. Не надо сыпать соль на раны, они ещё кровоточат, ибо старость стала ближе на один год. Но ведь надо как-то отметить это событие. Где и как? А может, не отмечать, зажилить? И аванс, что получен, весьма скуден. Надраться вдвоём нам, конечно, хватит, но эту проблему придётся обсудить с Аркадием.
Обсуждать пришлось не только с ним. Я, правда, ничего не предпринимал, надеясь, что никто не знает об этом, частном так сказать, событии в моей жизни, и помалкивал в тряпочку. Однако во время ужина Славка Белугуров вручил мне длиннющий свиток с поздравлением и пожеланиями от лица экипажа «Крузена». Он же их и зачитал. Публика перестала жевать и похлопала, не шибко утруждая ладони. На этом торжества закончились, но имели продолжение на следующий день, когда Юрий Иваныч предложил посетить ресторан при гостинице «Севастополь» и в кругу лиц, приближенных к новорожденному, устроить мальчишник. И вот в час, предшевствовавший вечеру, компания «мальчишек» убыла из Камышовой бухты, погрузилась в троллейбус и отправилась в город-герой.
Мальчишник начался пристойно. Мы, это Минин, Миронов, Белугуров и Лео Островский, вкупе с Аркашей и мной, оккупировали столик в центре длинного зала, который от входа до буфетной стойки пересекала сквозная кишка авеню, по которому сновали официанты. План Барбаросса успешно развивался во времени и пространстве. Бахус, незримо присоединившийся к тёплой компании, не дремал и подбрасывал уголёк в топку. Мы ещё не плыли, но уже чувствовали присутствие божественного вдохновения, а потому наливали ещё и ещё. Как вдруг из-за авеню, однако всего лишь на расттоянии длины абордажной сабли,  раздался изумлённый возглас:
– Юри-Ваныч! Михал-Ваныч, ау-ууу! Вы ли это?!
Наши головы разом повернулись на возглас и узрели… Петьку Леоненко, то бишь курсанта, бывшего, конечно, курсанта, который пробирался к нашему столу с фужером водяры в потном кулаке. Давно ли этот добродушный увалень покинул борт учебного парусного судна «Меридиан»?! И вот мы чокаемся с китобоем и штурманом дальнего заплыва Петром Леоненко. Да-да, он уже давно здесь. Стоит на Морзаводе и скоро уйдёт снова в южное антарктическое лето «бить китов у кромки льдов, рыбьим жиром себя обеспечивать».
Встреча была тёплой, а стала горячей после нескольких возлияний «по полной программе векапебэ», с ностальгическими нотками воспоминаний о нашей славной баркентине. Петька, ей-богу, чуть не прослезился, услышав, что я храню выцветтший гюйс, забытый им в кубрике после рейса в Африканские воды. И не только твой, сказал я, у меня их три или четыре. Все с пометками на изнанке: номер группы, фамилия. Все стираны в хлорке в доказательство того, что их владельцы не салаги.
– А теперь ты, Петя, уже точно не салага, – сказал Юрий Иваныч, после чего мы снова налили, а потом повторили эх, раз ещё раз, ещё много много раз с хождением от стола к столу, со знакомством и пожиманием рук. Почти по Мелвиллу: «Ты канул в океан, взметнувши к небу брызги, и вместе с ними ввысь, к небесам, прянул столб твоего апофеоза!»
Всё так, да только апофеоз апофеозу рознь.
Я вынырнул из океана внезапно. Без брызг, но с головной болью. И обнаружил, что, как матрос партизан Железняк, сижу под курганом заросшем бурьяном где-то на половине дороги между Севастополем и Камышовой бухтой. В голове полная каша: как я здесь оказался? когда оказался? где остальные и который час ночи? Ясно одно, я один, пустыня внемлет Богу и звезда с звездою говорит. А мне и поговорить не с кем… Н-да, нет никогда порыв благой не вёл к такому краху. Это же сколько мне пилить пёхом до проходной рыбпорта?!
И тут вдалеке вспыхнули фары автомобиля. И мчится он в Камышовую! Дрожащие ноги вынесли меня к обочине. Я и руки не успел поднять, грузовик остановился, а в кузове  – Лео Островский. Он помог взобраться к нему в ящик и первым делом спросил, не посеял ли я мореходку? К счастью, паспорт был при мне. Я спросил радиста, как и чем закончилось наше  суаре, так как из памяти исчезли все детали финала. Лео, увы, не прояснил ситуацию. Пока мы предавались вакханалии дружбы, он закадрил некую даму и отвалил к ней, но помня об отходе сегодняшним днём, вовремя смылся  и подрядил до Камышовой этот случайный грузовичок.
– Миша, глотни пива, – предложил он и сунул мне тёплую бутылку. – Дама снабдила холодным, – как бы извинился он, – но одну я употребил прямо у холодильника, а эта…
Грузовик высадил нас у проходной. Мы шмыгнули мимо вахтера, а после и мимо своего вахтенного моряка и устремились в радиорубку, где освежились спиртом и расстались, чтобы отдать дань мимолетному сну.
Аркаша мирно посапывал в своей постеле, сложив лапки на пузе. Я поспешно вскарабкался в свою. Раздеваться не стал, но сразу канул в океан сна.
– Аркаша, куда я вчера подевался? – спросил у него после пробуждения.
– Ты вышел и пропал. – ответил он. – Мы доели-допили, поискали тебя в ближайших кустиках, погугукали, поаукали да и подались восвояси. Сходи, покажись старпому.
Пошёл, как на плаху, а Юрий Иваныч навстречу. Сам решил проверить, нашёлся ли матрос-художник. Уж кто-кто, а он знал меня, как облупленного.
– Добрался? – спросил он. – С борта ни шагу. Через два часа уходим, а потому будем считать, что вчера не только отметили тебя, но и попрощались с Тавридой.


Рецензии