Последняя двойка. Часть 1

За окном погас фонарь, и ночь черными чернилами залила мою комнату до самого потолка, превратив привычный интерьер в одну огромную репродукцию «Черного квадрата» Малевича. Откуда-то из чернильной глубины звонко зацокал будильник: «пора спать, пора спать, пора спать...»

Но в эту ночь легкокрылый сын Нюкты не спешил заключить меня в свои объятья, и вместо приятных сновидений голову наполнили беспокойные мысли. Мысли эти, словно мотыльки, толклись вокруг одного и того же – завтрашнего «огонька». Нужно было срочно решить дилемму: идти мне на «огонек» или не идти. Одни мысли уговаривали меня пойти, прельщая всякими соблазнами и соблазняя прелестями, но когда я решался ан «пойду», другие мысли тут же напоминали о некоторых обстоятельствах, от которых моя решимость таяла, как снег за шиворотом. Я мысленно махал рукой: «Да гори этот «огонёк» синим пламенем! Не пойду!», и поворачивался на другой бок, демонстрируя, что решение принято бесповоротное. Но назойливые мысли не отставали, то и дело заставляя меня ворочаться с боку на бок…

Однако я, кажется, забегаю вперед. Сначала следовало бы объяснить читателю, что такое этот самый «огонёк», и пролить свет на некоторые обстоятельства, казавшиеся мне тогда столь значительными, что спровоцировали приступ бессонницы. Итак, обо всем по порядку.

 

Началось всё с обычного школьного собрания. 

Раиса Васильевна, учительница математики и классный руководитель нашего пятого «б», сказала:

- Я собрала вас, господа, с тем, чтобы сообщить пренеприятное известие: конец четверти на носу, а успеваемость в классе хромает!

Ну, может, я не совсем точно цитирую, но смысл сказанного был такой. Да даже и не смысл здесь главное, а то, как Раиса Васильевна произнесла эту реплику, с какой неподдельной тревогой прозвучал ее голос. Сам Станиславский закричал бы «верю!» и ужаснулся надвигающейся катастрофе. Но почему-то на класс «пренеприятное известие» произвело впечатление не большее, чем дихлофос на тараканов. Видимо, мы еще не доросли до понимания высокого драматического искусства.

Я все-таки честно приготовился внимать каждому слову классной, а чтобы не скучать, взял ручку и открыл тетрадь на последней странице. Из-под чернильного шарика на разлинованный в клетку листок вылезла старушонка с костылем, призванная изображать, по моему замыслу, хромую успеваемость нашего класса. Согнувшись пополам и вытянув тощую шею, старушка тащила на горбу большой короб, из которого густо торчали колы и двойки.

Интересно, кто выдумал такое слово – «ус-пе-ва-е-мость»? Куда, скажите на милость, нам надо успевать? На каникулы-то мы никак не опоздаем, хоть эта успеваемость захромайся!

Я нарисовал перед самым лицом старушонки (буквально «на носу») финишную ленточку с надписью «конец четверти», полюбовался на рисунок, закрыл тетрадь и огляделся. Мои одноклассники тоже не теряли время даром: кто-то читал, держа на коленях книжку (надо полагать, не из программы внеклассного чтения), кто-то резался с соседом в морской бой, кто-то медленно моргал, поддерживая ладонями норовившую съехать с плеч голову. Раиса Васильевна сидела за своим столом и что-то считала на калькуляторе, подолгу прицеливаясь указательным пальцем перед каждым нажатием клавиши. Ударив несколько раз, Раиса Васильевна метала поверх очков внушительный взгляд и беззвучно шевелила губами.

Я спохватился и включил звук. 

– … три, три, четыре, три, – зазвучал голос Раисы Васильевны. – Касаткина, что ты там увидела за окном? Я для кого это считаю? У тебя средний балл за четверть «три-и-два» (Раиса Васильевна в силу профессии любила точность и не пренебрегала десятыми). Надо подтянуться, Наташа!

Касаткина покивала длинными ресницами и вновь унеслась мечтательным взором в заоконную даль. А я остался слушать.

Цифры всегда действовали на меня завораживающе. Помнится, еще в нежном детсадовском возрасте я любил подойти к старенькой радиоле, покрутить её большую круглую ручку, торопя скрипящую красную стрелочку прочь от жизнерадостных музыкальных всплесков – туда, где сквозь мусор помех пробивался далекий голос, монотонно читавший бесконечные ряды чисел. Отыскав его, я надолго замирал, и остальной мир переставал для меня существовать…

Вот и сейчас ряды цифр со средним арифметическим на конце разбудили во мне азарт игрока. Игра была простая: успеть вычислить в уме среднее арифметическое быстрее учительницы. Конечно, я не стал считать тем громоздким способом, которому нас учили на уроках: сначала складывать числа и потом делить получившуюся сумму на количество слагаемых. У меня была своя методика. В моем воображении каждая цифра имела свой цвет: пятерка была красная, четверка – желтая и так далее; при сложении цифр цвета смешивались, и получался новый, производный от исходных, цвет. Этот цвет и являлся средним арифметическим. Весь этот процесс происходил без каких-либо усилий воли с моей стороны, я видел сразу конечный результат в виде цветового пятна, и мне оставалось лишь перевести полученный оттенок в числовое значение. Правда, такой способ подходил только для небольших расчетов, но сейчас он вполне позволял мне обгонять Раису Васильевну с ее калькулятором. 

- Шишкин, – назвала Раиса Васильевна мою фамилию, и застучала указательным пальцем по клавишам, хотя этого можно было и не делать, - пять-и-ноль. Молодец, Дима!

У меня загорелись уши – за пять лет учебы я так и не привык к похвалам, хотя «пять-и-ноль» была моей обычной оценкой по математике. Скажу по секрету, я мечтал стать знаменитым ученым, чтобы мой портрет висел в каждом классе где-нибудь между Лобачевским и Софьей Ковалевской, и чтобы учителя, рассказывая детям мою биографию, с восхищением говорили: «Вы только представьте, за десять лет учебы Дмитрий Константинович не получил по математике ни одной четверки!» 

Раиса Васильевна ударила последний раз по клавише, захлопнула журнал и устало откинулась на спинку стула, вытирая пот с очков. Класс радостно зашуршал в предчувствии скорого освобождения. Но классная никуда не спешила. Вернув очки на место, она спокойно дожидалась, когда все тридцать пар глаз нетерпеливо обратятся на нее. А потом сказала (попробую процитировать поточнее):
- Господа, нам предстоит нелегкое испытание. Но я глубоко убеждена, что вместе мы преодолеем все трудности, и поэтому, после успешного окончания четверти, я предлагаю всем нашим дружным классом отметить это событие и провести…
По мере того, как Раиса Васильевна говорила, шум в классе затихал, и к концу последней фразы достиг абсолютного исторического минимума. Вот тут то, после эффектной паузы, и прозвучало это роковое слово:

– …ОГОНЁК! – сказала Раиса Васильевна.

Не буду описывать последовавшую реакцию. Наверно, я один не вопил «ура!», а просто улыбался. Но я вообще воплю редко, так что меня можно не считать…



«Объявление!
Такого-то числа в 17.00 в кабинете математики состоится вечер отдыха, посвященный успешному окончанию первой четверти.
ПРОГРАММА:
1. Праздничный концерт.
2. Чаепитие.
3. Дискотека.
Вход только для учеников 5 «б» класса, не имеющих «хвостов»!»

Я специально привожу этот текст объявления, которое мне поручили написать как главному редактору стенгазеты, чтобы стало понятно, что «огонёк» - это обыкновенный вечер отдыха. Впрочем, для нас, пятиклашек, он не был таким уж обыкновенным. Из детских утренников мы уже выросли, а на школьные дискотеки для старших классов нас еще не пускали, поэтому «огонек» стал чуть ли не единственной возможностью приобщиться к «взрослой» жизни.

Как видно из объявления, программа «огонька» состояла из трех пунктов, по ним и развернулась подготовка. Чай и всё, что к нему полагается, взяли на себя родители. Девчонки готовили концертную часть, на переменках тихо шушукались в своем кружке. Мужское население класса, призванное технически обеспечить танцевальную часть, вело менее организованную, но гораздо более шумную подготовительную кампанию: громко, до хрипоты, спорило о достоинствах катушечников и кассетников (причем пристрастия диспутантов напрямую зависели от того, какой моделью «мафона» они обладали), выбирало репертуар для дискотеки, авторитетно сыпало названиями зарубежных групп, ни о чём мне не говорившими, но звучавшими таинственно-притягательно: «АББА», «Бони Эм», «Баккара», «Арабески»... Поскольку у меня дома имелся лишь допотопный ламповый «Айдас» с полным архивом записей «Песен года» в придачу, я при таких разговорах чувствовал себя неандертальцем, случайно попавшим на слёт передовиков-кроманьонцев, и благоразумно предпочитал не высовываться. 

Раиса Васильевна оказалась не только хорошей актрисой, но и психологом, и к концу четверти даже закоренелые пофигисты правдами-неправдами исправили свои «бананы» и «параши» – ведь неуспевающим «огонёк» не светил. Иногда (немыслимое дело!) меня просили помочь разобраться с какой-нибудь неподатливой задачкой, и я помогал, считая это своей лептой в общую копилку подготовки к празднику. 

Правда Гусь, мой сосед сзади, решил прибегнуть к моей помощи прямо на контрольной, и стал толкать меня в спину, требуя списать. Это было нечестно. Все знали, что я никогда никому не подсказываю и не даю списывать, с первого класса, с того самого дня, когда учительница назвала это «медвежьей услугой» своим товарищам. К сожалению, «товарищи» придерживались альтернативной точки зрения, но, даже глотая слезы и смывая кровь с лица после очередной дискуссии по этому вопросу, я оставался незыблем в своем убеждении. Устоял я и на этот раз.

– Ну, Шишкарик, пожалеешь, – злобно прошипел Гусь и напоследок посильнее ткнул меня кулаком в спину.

Он все-таки содрал контрольку у кого-то другого и благополучно получил свой трояк, что, однако, судя по зловещему выражению Гусиной физиономии, не облегчало моей участи. Впрочем, не перспектива мести Гуся была причиной мучившей меня накануне «огонька» бессонницы. Гораздо больше я переживал из-за джинсов.

 

Дело в том, что мне недавно купили джинсы, настоящие «техасы» с металлическими заклепками, кожаным лейблом и тройными боковыми швами. Откуда мама взяла деньги, которых вечно не хватало, и по какому блату достала этот дефицит, история умалчивает. Доподлинно известно только, что в целомудренном ассортименте товаров народного потребления, представленном магазинами нашего провинциального городка, данный атрибут загнивающего Запада не значился.

Джинсы сразили меня наповал. Нет, к шмоткам я был равнодушен, меня убила их цена: сто рублей! Для сравнения, в моей копилке на тот момент было три рубля восемнадцать копеек, и я считал это вполне приличным капиталом. Джинсы просто не вписывались в мою шкалу ценностей, или, точнее, моя шкала не могла вместить джинсы. 

Чтобы хоть как-то уложить в голове цену джинсов, я измерил её в более привычных единицах. Извините за сухую арифметику, но не могу удержаться, чтобы не привести этот, без преувеличения, исторический расчёт. 

Итак, у меня получилось, что цена джинсов (100 руб.) равна:
открываем скобку, в скобках:
30 коп. (бутылка лимонада «Буратино»)
минус 20 коп. (пустая бутылка, которую можно сдать)
плюс 11 коп. (молочное мороженое в бумажном стаканчике)
плюс 8 коп. (сахарный коржик)
плюс 1 коп. (для копилки)
итого 30 коп.
закрываем скобку (это получились расходы за один день)
и умножаем на 333 дня (почти целый год)
Получается 99 руб. 90 коп. (даже 10 коп. осталось!)

Произведя эту несложную калькуляцию и сглотнув слюну, я почувствовал себя ограбленным. Брюки, даже с фирменным лейблом, по моему мнению, столько стоить не могли. Я даже представил себе, как выхожу в этих джинсах на улицу, а прохожие насмешливо ухмыляются и показывают на меня пальцем – мол, видали пижона в штанах за сто рублей? 

Но мама сказала, чтобы я надел обновку на «огонёк», и никаких «но». 

 

Но больше джинсов, больше угроз Гуся, больше всего остального, меня беспокоила последняя часть «огонька» – танцы. Как-то так получилось, что к своим почти двенадцати годам я не выучился танцевать. Самой сложной хореографической композицией в моей жизни был хоровод вокруг ёлки. А ведь на «огоньке» ожидались «медленные» танцы, одна мысль о которых вызывала у меня слабость в коленках. 

И почему меня не отдали в свое время в хореографический кружок вместо художественной школы? Я, конечно, люблю рисовать, но какая от этого практическая польза? Вечно выпускать эти дурацкие стенгазеты? А ведь владей я парой-тройкой па, то мог бы запросто пригласить саму… хотя нет, Таню Купцову я приглашать не стал бы, даже если бы танцевал, как Рудольф Нуриев.

Купцова Таня была первой девчонкой класса. Она появилась в нашем пятом «б» совсем недавно, в середине сентября, – приехала с родителями из Кисловодска, – и сразу стала центром притяжения, вокруг которого закружилась вся школьная жизнь. Эта девочка как будто пропиталась южным солнечным светом и теперь щедро излучала его всему миру. Таня напоминала мне принцессу из мультфильма «Бременские музыканты», и я про себя назвал её Трубадурочкой. Она и вправду держалась по-королевски, как должное принимая обожание окружающих. Даже учителя необычно щедро ставили ей пятерки, а мужская половина класса была поголовно влюблена в «новенькую». За исключением, конечно, меня. Но я вообще вряд ли способен влюбиться, так что меня можно не считать.

Пытаясь разгадать секрет Таниного обаяния, я изучил её внешность придирчивым взглядом художника и отметил несоответствие отдельных черт античным канонам красоты: спинка носа несколько выгнута, нижняя губа шире нижней, а линия подбородка чересчур выступает вперёд – но должен был признать, что в совокупности эти черты складывались в довольно гармоничную композицию, в которой самым замечательным были тёмно-синие с золотыми вкраплениями, как осенние лужицы в солнечный день, глаза.

Вот из-за этих глаз со мной со мной произошел один непонятный случай, который я не могу вспоминать без стыда. В самом начале, заразившись общим настроением, я попытался засвидетельствовать королеве класса и свои верноподданнические чувства. Случайно узнав, что Трубадурочка любит лошадей, я перерыл дома старые журналы, обошел все киоски «Союзпечати» и книжные магазины в городе, и собрал-таки неплохую коллекцию вырезок, открыток и календариков с изображениями этих благородных животных. Я представлял, как с учтивым поклоном вручу свой подарок Трубадурочке, как она ответит мне благосклонной улыбкой и поблагодарит, а я отвечу ей с благородным достоинством: «Да не за что, пустяки»… 

Да, мечтать у меня всегда получалось хорошо! На деле же всё вышло ужасно глупо. Пухлый конверт с коллекцией уже лежал у меня в сумке, но я никак не мог его отдать – возле Трубадурочки всё время вился кто-нибудь из её свиты, а свидетели в моих фантазиях предусмотрены не были. Пришлось набраться терпения. Судьба благоволила мне, и на большой перемене, когда, бросив свою королеву, приближенные ломанулись в столовку, Трубадурочка оказалась одна. Я нащупал в сумке конверт, решительно встал, но в этот момент Таня взглянула на меня, по своему обыкновению, прямо в глаза, и я словно оступился, провалился в эти тёмно-синие омуты с золотыми блестками. Чувствуя, как уплывает пол из-под ног, я схватился за парту и осторожно опустился на своё место. Если бы в этот момент Трубадурочка заговорила, я бы, наверно, умер. Но она ничего не сказала, только насмешливо улыбнулась (или мне показалось?) и вышла из класса. 

Я долго приходил в себя, прислушиваясь к тому, как прыгает в груди теннисный мячик. Не мысля повторить попытку, я написал на конверте с коллекцией имя адресата, поймал первоклашку, проинструктировал, и тот великолепно справился с ролью курьера. Удивление на Танином лице послужило мне некоторым утешением за несбывшиеся фантазии.

С той поры я старался держаться от Трубадурочки на почтительном расстоянии, особенно опасаясь встречаться с ней взглядом, и только иногда, в моменты задумчивости, моя рука сама рисовала в тетради легко узнаваемый профиль, после чего листок приходилось выдирать и переписывать страницу заново…

 

Вот, в общем-то, каковы были те обстоятельства, вокруг которых бестолковыми мотыльками толклись мои мысли в ночь накануне «огонька». Уже во втором часу я, совсем обессилев, окончательно решился пойти, дав себе слово только посмотреть концерт, попить чай, а когда начнутся танцы, потихоньку улизнуть домой. А чтобы не особо светить новыми джинсами, надеть связанный мамой на вырост свитер, которым можно будет прикрыть лейбл и заклепки. 

Если бы я знал, какие роковые последствия будет иметь это, казалось бы, тщательно обдуманное решение! 

Но я не знал, и поэтому с наслаждением отдался наконец-то наступившему ничегонедуманью. За окном далеко-далеко загудел орган, ему отозвался шаманский бубен, к ним присоединилась волынка и еще какие-то экзотические инструменты; звуки всё приближались, накатывались широкой волной, сливаясь в странную мелодию, и хоть раньше я не слышал ничего подобного, но сразу догадался, что это и есть та самая «зарубежная» музыка. Я подошел к окну. Посреди школьного двора пылал огромный костёр, вокруг которого в каком-то диком матиссовском танце кружились маленькие голые фигурки. Вглядевшись в их искаженные восторгом лица, я узнал своих одноклассников – они швыряли в костер тетради и учебники, и те корёжились в языках пламени…

«Так вот ты какой, «огонёк»!» – успел подумать я и растворился в общем хороводе.