Последняя двойка. Часть 2

Напрасно я надеялся, что джинсы не привлекут к себе внимания. Привлекли. Пришлось задирать свитер, демонстрировать лейбл, «флажок», заклепки.

– Хипповые джины…

– Где прибарахлился?

– Трущиеся?

Я не имел понятия, трущиеся они или нет, но ответа от меня не очень-то и ждали. Джинсы были вполне самодостаточны, на них были устремлены восхищенные взгляды, к ним тянулись любопытные руки, а я лишь исполнял роль манекенщика. Мне даже казалось, что джинсы немного стыдятся своего бездарного хозяина и с удовольствием променяли бы меня на любого из толпящихся вокруг истинных ценителей прекрасного. 

Выручил меня подошедший Олег Москвин, слывший докой по шмоткам, потому что его папа работал в горкоме. Москвин смерил мой прикид скептическим взглядом, пощупал ткань.

– Не «фирмА»! - вынес он приговор, делая почему-то ударение на последний слог.

Мне это обстоятельство показалось особенно обидным, и я неожиданно для себя заступился за свои «техасы».

– А ты почём знаешь? 

– Смотри сюда: ткань грубая – хоть в угол ставь, цвет слишком тёмный, не индиго, и… они сколько весят?

– Не знаю, не взвешивал… – растерялся я.

Москвин усмехнулся:

– За сколько брал, говорю?

Сгорая от стыда, я честно назвал их непомерную, по моему понятию, цену. Но реакция оказалась противоположной.

– За рубль? Ну, всё понятно, это польское фуфло, штатовские минимум трёшку стоят! – снисходительно разъяснил Москвин. 

Я потерял дар речи. «Трёшка» – это же триста рублей на мажорском жаргоне! У меня родители вдвоем за месяц столько не зарабатывают! 

Народ разошелся, потеряв интерес к моим, оказавшимся «нефирмОвыми», джинсам. Те сразу как-то сникли, виновато повисли на поясе. Странное дело, но свергнутые со своего звездного пьедестала, они стали мне ближе, и я решил, что это вполне пригодная для ношения вещь.


Я опускаю для краткости концертную часть и чаепитие. Все было замечательно: девчонки оказались настоящими артистками, а кулинарные шедевры наших мам растаяли в один миг. Отягощенный впечатлениями, я не ушел домой сразу после чаепития, как планировал. Во-первых, нужно было помочь вынести в коридор лишние парты, расставить вдоль стен стулья. А во-вторых, вокруг царила такая весёлая атмосфера, что я, потеряв бдительность и побуждаемый любопытством, остался, забравшись в дальний угол, чтобы оттуда спокойно наблюдать за происходящим. 

Диск-жокей Лёша Маломин заправил магнитную ленту между роликами, постучал пальцем по микрофону и торжественно объявил дискотеку открытой. Щелкнула клавиша, закрутились бобины, колонки зашипели и вдруг оглушительно грохнули. Мощные акустические волны захлестнули тесное пространство класса и, отразившись от вздрогнувших стен, подхватили стоящие по периметру человеческие фигурки и вынесли на танцплощадку, заставив судорожно трепыхаться под извергающиеся из динамиков разнузданные ритмы. Со стороны казалось, что это сумасшедший кукловод дергает связку марионеток, заставляя их выделывать немыслимые коленца и принимать самые неестественные позы. Я с трудом удерживался на своем месте, вцепившись руками в сиденье. В черепной коробке не осталось ни одной мысли, словно их смыло потоком децибелов; внутренности жалобно трепетали, в глазах рябило от мигания раскрашенных чернилами лампочек самодельной цветомузыки, и в один прекрасный момент я с некоторым удивлением обнаружил себя конвульсивно дрыгающим всеми четырьмя конечностями.

Не знаю, выдержал бы мой рассудок, продлись это звуковое светопреставление лишних десять минут. К счастью, заиграла медленная композиция, приглашая всех перевести дух и объединиться в пары. Танцплощадка на минуту опустела: девчонки отошли к одной стенке, парни к другой. Я притаился в своем уголке, продолжая наблюдать за разворачивающимся передо мной действом, в котором было много странного. Почему, например, Оля Клименко, отличница и активистка, всегда такая серьезная и строгая, вдруг расплылась до ушей, когда к ней подошел важный, как никогда, серый троечник Саша Чучин, и пригласил на танец? О чём, скажите на милость, лучший шахматист класса Витёк Бабанский может шептать на ушко хихикающей Катеньке Пальниковой, которая вряд ли отличит короля от ферзя, но зато надела туфельки на каблуках? И в чём вообще заключается удовольствие для танцующих от этих циклично повторяемых ими нехитрых осесимметричных движений? Мне казалось, что я наблюдаю какой-то мистический ритуал, в смысл которого меня не посвятили. Стало грустно от осознания собственной непричастности к происходящему, и явно пора было уходить…

 

– Дима, ты почему не танцуешь? 

Словно голубой шелковый вихрь налетел на меня, закружил, подхватил и, не обращая внимания на мои протестующие междометия, потащил в толпу танцующих. Танька Купцова! Трубадурочка! Не давая опомниться, развернулась ко мне лицом, положила теплые руки на мои плечи – я механически положил на ее талию свои внезапно вспотевшие ладони. Первые секунды нашего танца я не соображал ничего, не слышал музыки, не ощущал даже своего тела, только два теплых крылышка на своих плечах. 

Наверно, так чувствует себя парашютист в своем первом прыжке, когда сначала долго стоит на краю бездны, не решаясь сделать последний шаг, но от дружеского толчка в спину с криком ужаса летит в пустоту, и тут над его головой раскрывается спасительный купол. Ужас сменяется восторгом, и слезы радости заливают лицо.

Нечто подобное почувствовал и я, когда вдруг осознал случившееся: я танцую с Трубадурочкой! Эта мысль вспыхнула передо мной ярче огней цветомузыки. Она была так невероятна, что я несколько раз повторил её про себя, привыкая, сначала с вопросительной, потом с утвердительной и, наконец, с восклицательной интонацией. Одновременно со способностью мыслить включились и органы чувств, и я осторожно прислушался к своим ощущениям. Под моими руками, отделяемое лишь тонким шелком платья, упруго двигалось Танино тело. Её пахнущие летним лугом волосы были у самого лица, и я, замирая от собственной смелости, незаметно прикоснулся к ним щекой. Щекотно! Окончательно расхрабрившись, я шевельнул мизинцем. Здорово! Чтобы еще сделать? Может, завести разговор? О чем? Я же не знаю, о чем принято говорить во время танца! Как бы не показаться дураком, уж лучше помолчать… 

Но Трубадурочка сама вдруг заговорила:

– Дима, давно хочу сказать тебе спасибо!

От удивления я даже забыл, что надо избегать Таниного взгляда, и уставился на неё.

– За что? 

– За конверт, который ты мне через Славика передал, – лукаво улыбнулась Таня.

Я покраснел.

– Я и не знал, что его Славик зовут…

– Зато я узнала, – в зрачках Трубадурочки прыгали озорные искорки. 

Все-таки я не привык, чтобы её глаза были так близко, и голова начала легонько кружиться…

 

Какой хороший вечер сегодня… зарубежная музыка такая красивая, почему я раньше ее не слышал… одноклассники, оказывается, вполне симпатичные люди, весёлые такие… а я умею танцевать, ничего сложного… и даже могу смотреть в глаза Трубадурочке… в них глубина неба, но я больше не боюсь упасть и разбиться, и летаю, летаю… 

 

Приземление было жестким.

После очередного танца с Трубадурочкой кто-то сзади цепко стиснул мою руку повыше локтя. Я недоуменно оглянулся. Гусь! Первую секунду мне показалось, что он приветливо улыбается, и я улыбнулся ему в ответ.

–Ну что, Шишкарик, доплясался? Пойдем, выйдем! – в голосе Гуся звучало незамаскированное торжество.

– Зачем? – глупо поинтересовался я.

Гусь осклабился: 

– Поговорить надо!

Сердце тоскливо сжалось. Ух, не люблю я эти «разговоры»! Но делать нечего, надо идти. Главное не подавать вида, что чего-то боишься. Могут простить неумение драться, но трусость не прощается никогда.

– Руку-то отпусти, не убегу.

Гусь поколебался, но руку отпустил. Мы вышли в коридор.

– Ну? – повернулся я к Гусю.

– Топай-топай, – и он слегка подтолкнул меня в спину.

Мы куда-то пошли: я впереди, Гусь важно вышагивал сзади. Похоже, он воображал себя конвоиром, ведущим в тюрьму преступника. Мне лишь оставалось заложить руки за спину. Кино, да и только! В конце коридора был туалет, как оказалось, конечная цель нашего маршрута. Тут Гусь снова схватил меня за руку и гостеприимно распахнул дверь, из-за которой доносилось сипловатые голоса. 

– Вот, Штырь, доставил в целости и сохранности, – бодро доложил он и протолкнул меня внутрь.

Густое облако сигаретного дыма качалось под утыканным горелыми спичками потолком. Сразу перехватило дыхание, едко защипало глаза, комок тошноты подкатил к горлу. Вдоль стен, покрытых татуировками нецензурных слов и поясняющих иллюстраций, стояли и сидели на корточках несколько борковских. Их вожак, Серёга Штыренков, восседал на подоконнике. 

– Проходи, Димон. Не ссы, бить не будем, – насмешливо обратился он ко мне, и добавил со значением: – Пока.

Его друзья заржали.

Штырь благодушно усмехнулся, протянул мне сигарету:

– Закуривай.

Я помотал головой:

– Спасибо, не курю.

Гусь позади гоготнул:

– Он здоровье бережет!

Штырь изучающе прищурился на меня желтыми волчьими глазами. От этого взгляда уверенного в своей силе хищника противно заныло в животе, ноги ослабли в коленных сгибах. Штырь не спеша затянулся, пустил мне в лицо струйку дыма, сквозь зубы стрельнул слюной на и без того заплеванный пол.

– Бережешь здоровье, говоришь? Ну-ну, береги, оно тебе скоро может понадобиться.

Штырь снова выпустил колечко дыма, проследил за ним взглядом, дожидаясь, пока оно растает. Вдруг резким движением выбросил вперед левую руку, сгреб в кулак мой свитер у ворота, притянул, дохнул в лицо табачным перегаром.

– Еще раз пригласишь на танец Купчиху – всю жизнь на таблетки работать будешь!

Вокруг опять заржали. Штырь не смеялся, продолжая крепко держать меня за ворот и буравя колючим взглядом. От его кулака тошнотворно пахло продымленной кожей.

– Ты меня понял?

Глаза Штыря вгрызались в меня, парализуя волю, лишая способности к сопротивлению. Я задыхался от туалетного смрада, было до слез жалко трещавший свитер – мама так долго его вязала! Чтобы избавиться от скручивающих ворот тисков, я кивнул. 

Штырь презрительно улыбнулся и медленно разжал руку. 

– Молодец! Люблю понятливых. Иди, танцуй дальше – с другими. Гусь, пропусти его!

Я повернулся и сделал пару шагов к выходу. Стоявший в дверном проеме Гусь с сожалением посторонился.

– Стой! – вдруг скомандовал Штырь.

Гусь тут же загородил проход на манер шлагбаума. Я остановился, не оборачиваясь.

– И ещё. Если она тебя сама пригласит, ты откажешься.

Физически ощущая презрительные взгляды между лопаток, я вышел.

 

Скорей на свежий воздух, где нет этого отвратительного туалетного запаха, которым я, кажется, пропитался насквозь. Какая все-таки гадость, этот запах! Гадость, мерзость, пакость! Какая гадость, что я струсил! Почему я не сказал Штырю, что мне плевать на его угрозы, что я буду танцевать с Трубадурочкой, сколько захочу, или сколько она захочет! Испугался, что он меня ударит, я упаду на пол, прямо на их плевки, испачкаю мамин свитер, дорогие джинсы … Трус!

Запоздалое раскаяние горячим обручем давило голову, было трудно дышать, как будто рука Штыря всё еще держала меня за ворот. Не одеваясь, я выскочил на школьное крыльцо.

Уже стемнело, и желтый свет фонарей жидкими пятнами расплывался по мерзлой земле, облизывая застывшие комья грязи, подкрашивал охрой клубящееся сизой мутью низкое небо, в которое, словно умоляя о чем-то, протягивали кривые ветки голые скелеты тополей. Ветер метался меж стволов, гоняя по земле стайки сухих листьев. Я с наслаждением подставил горящее лицо под холодные порывы, и долго стоял так, глядя в пустоту. 

Постепенно от свежего воздуха жар в голове рассеялся, и я постарался обдумать создавшееся положение. Надо было решить, что делать дальше. Разумнее всего было бы плюнуть на всё и потихоньку слинять с «огонька», тем более, что еще час назад я так и хотел сделать. Весь мой жизненный опыт подсказывал такой выход. Но сейчас что-то мешало мне. Наверно, я слишком много сегодня смотрел в глаза Трубадурочке…

 

Вот говорят: жизнь театр, а люди в нем актеры. Неправда! По крайней мере, для моего частного случая этот тезис не подходит: я всегда был в театре жизни не актером, а зрителем. Впервые я понял, что не рожден для подмостков, ещё в яслях, куда меня, восьми месяцев от роду, отнесла мама, и где в первый же день какой-то сопливый карапуз пребольно цапнул меня за руку, которой я потянулся к замусоленному зайцу. Это поразило меня, но скоро я понял, что за право играть игрушками нужно кусаться и драться. Зубов я еще не имел, поэтому счел благоразумным отползти в сторонку и оттуда тихонько наблюдать за мышиной возней своих товарищей. Со временем я привык к своему положению зрителя, оно мне даже стало нравиться, и я надолго остался в уголке за кулисами, с безопасного расстояния наблюдая за кипящими на сцене жизни страстями, и просидел там вплоть до того самого момента, когда Таня Купцова схватила меня за руку и выволокла из моего убежища на середину танцплощадки. И вот теперь я стоял под лучами рампы, растерянный, как забывший слова актер-недоучка. На роль героя, как выяснилось в туалете, я не тянул, амплуа труса меня по понятным причинам не привлекало, для импровизации по ситуации не хватало таланта. Одно я знал точно – нельзя уйти со сцены, не сделав хотя бы шаг. Что бы я сейчас ни решил, как бы ни поступил – это становилось моей ролью. Путь в привычное закулисье лежал через аплодисменты или улюлюканье зрительного зала. 

 

…Изрядно продрогнув, я вернулся в класс. Меня поразила прозошедшая за время моего отсутствия перемена. Всё здесь на вид было по-прежнему: так же празднично мигали разноцветные огоньки, оглушительно хрипели динамики, дергались под ритмы зажигательного диско человеческие фигурки. Но эта жизнерадостная атмосфера, которой я с удовольствием дышал еще полчаса назад, теперь вызывала отвращение, разгоряченные лица одноклассников казались уродливыми. Трубадурочка танцевала вместе со всеми, такая же раскрасневшаяся и веселая. 

Это меня неприятно кольнуло. Я предполагал застать Таню если не в слезах, то хотя бы в волнении по поводу моего внезапного исчезновения, а она, видимо, его даже не заметила. Зато моё возвращение явно поджидал кое-кто другой. Едва я зашел в класс, как откуда ни возьмись рядом с Трубадурочкой нарисовался Гусь и, вытягивая и без того длинную шею, что-то зашептал ей на ухо с паскудной улыбочкой, кивая в мою сторону. Я не слышал его слов, но по лицу Трубадурочки угадывал всё, что он говорил. Вот она нахмурилась, поискала глазами, увидела меня, взглянула испытующе, но я не отвел глаз, и она улыбнулась. От этой красивейшей в мире улыбки я сразу воспрянул духом – так солнечный луч после ненастья радует промокшего и озябшего путника. Трубадурочка повернулась к Гусю и что-то резко ему ответила. Тот пожал плечами и растворился в воздухе, через секунду материализовавшись возле ведущего дискотеку Лёхи Маломина. 

– Внимание! А сейчас белый танец – дамы приглашают кавалеров! – торжественно объявил Лёха и нажал клавишу.

Зазвучала музыка. Это была незнакомая мелодия, но мне показалась, будто я слышал ее когда-то, очень-очень давно, и вот теперь вспоминал. Каждый новый аккорд ложился на свое, уже заранее приготовленное для него место. Музыка вливалась прямо в сердцевинку души, вымывая оттуда своим теплыми волнами все случайное, наносное и наполняя чем то очень важным, чему я не знал названия… А потом к музыке присоединился голос певца. Нет, я неправильно выразился, голос не присоединился к музыке – он завладел ею уверенно и нежно, и она полностью подчинилась его власти, как краска подчиняется кисти в руке художника. «Эт си тю нэкзистэ па…» – пел густой, бархатистый, как угольный карандаш, голос, и от этих непонятных слов неизвестного певца по коже бежали мурашки, и переполнявшая грудь теплая волна проступала на глазах. 

Мне вдруг стало наплевать на Штыря и всю его борковскую кодлу. Я посмотрел на Трубадурочку – она уже ждала моего взгляда – и слегка кивнул. Таня решительно тряхнула головой, откидывая назад локоны, и двинулась в мою сторону.

На нас устремились со всех сторон любопытные взгляды, но я этого не замечал. Я не видел ни кривой улыбки Гуся, ни прищуренных глаз Штыря. Была только идущая ко мне стройная фигурка в голубом платье, со светящимся ореолом разлетающихся волос. Мое сердце радостно стучало в такт ее шагов, сливаясь с ритмом прекрасной мелодии…

 

И в этот момент, подойдя откуда-то сбоку, передо мной возникла Каракотова Света.