Последняя двойка. Часть 3

Свету Каракотову, хотя ее фамилия и значилась в списке пятого «Б», вряд ли можно было назвать нашей одноклассницей. Здоровый организм нашего коллектива отторгал от себя это слабое и болезненное существо как инородное тело, да и сама Света никогда не стремилась стать его частью. Когда в редких промежутках между болезнями она появлялась в классе, то предпочитала держаться как можно незаметнее, так что иногда трудно было с уверенностью сказать, присутствовала она сегодня на уроках или нет. Во всём ее облике: в прозрачной коже лица голубыми дорожками вен на висках, в жидких прядках свисающих с ушей волос, выбившихся  из куцего хвостика, в длинной цыплячьей шее с тонкими перепонками кожи у выпирающих ключиц, в худой, нескладной, словно собранной из бракованных деталей фигуре – одним словом во всём – сквозило безнадёжное, непобедимое нездоровье. Единственным украшением невзрачного лица были большие глаза робкого, сильно разведенного водой голубого цвета, обрамленные редкими тонкими ресницами, но Света редко их поднимала – все больше смотрела под ноги, словно стыдясь себя. Никогда я не слышал ее смеха, лишь мечтательная улыбка время от времени растягивала в ниточку бескровные губы. 

Была у Светы еще одна особенность – она панически боялась двоек, могла даже расплакаться прямо у доски, чем доставляла немалое удовольствие скучающим одноклассникам. Когда Свету вызывали отвечать, класс радостно оживлялся в предвкушении развлечения. «Каракатицу, Каракатицу вызвали», – летел от парты к парте возбужденный шепот. Света вздрагивала, втягивала голову в плечи и обреченно ковыляла к доске. Лиловые пятна нездорового румянца проступали на острых скулах, непривычный к работе язык с трудом выговаривал слова; а со всех сторон на нее градом сыпались насмешки, передразниванья, фырканья, глупые подсказки, сбивая бедняжку с мысли. Она была настолько уморительно беспомощна, что даже у сочувствующих вызывала невольную улыбку. Затравленно озираясь, Света отчаянно боролась с собой, пыталась сосредоточиться, но в конце концов умолкала. Учительница пыталась помочь, задавала наводящие вопросы, но несчастная уже не издавала ни звука, лишь большие глаза наполнялись грозящей пролиться влагой. Иногда, к бурному восторгу публики, в Светином горле раздавался писк, и судорожные всхлипы потрясали хилое тельце. Недоумевающая учительница прекращала пытку и из жалости ставила тройку. Сопровождаемая глумливыми аплодисментами, бедолага возвращалась на место. 

Я часто обгонял её по дороге в школу – мы жили в соседних кварталах. Света вышагивала своей птичьей походкой, с подпрыгивающим за спиной неизменным ранцем, и жутко конфузилась на мое мимоходом брошенное «привет». Этим наше общение до сих пор и ограничивалось. 

 

И вот теперь Света Каракотова стояла передо мной. Не поднимая глаз, запинаясь на каждом слове, она еле слышно промямлила: «Разрешите вас пригласить…» 

Я растерялся. Меньше всего можно было ожидать такой выходки от девочки, боящейся даже поздороваться. Любую другую я бы отшил, не задумываясь, но Свету? Ясно было, что только крайняя нужда могла толкнуть ее на такой отчаянный поступок. Звучала музыка, я молчал, Света стояла с опущенными глазами в ожидании приговора, теребя тонкими пальцами складочки платья, а пауза все висела, наливалась тяжестью, как готовая сорваться капля. 

К счастью, подоспела Трубадурочка. Мгновенно оценив ситуацию, она аккуратно оттеснила Свету в сторону, уверенно положила руки мне на плечи, и, глядя прямо в глаза своими затягивающими синими омутами, нежно промурлыкала: 

– Дима уже мне обещал. Правда?

Света вся пошла пятнами, еще ниже опустила голову, но не двинулась с места. Надо было подтвердить слова Трубадурочки и извиниться перед Светой.

– Извини… – робко начал я, и Света подняла на меня свои глазища. 

Что это был за взгляд! Вся боль горького существования ребенка-изгоя, копившаяся годами, глядела на меня. Мне стало не по себе, и я поспешил отвернуться. Трубадурочка улыбалась божественно красиво. 

– Правда? – настойчиво повторила она, скорее утверждая, чем спрашивая. Можно было ничего не отвечать, просто согласно кивнуть.

Как часто я потом вспоминал этот решительный миг, как часто думал, правильно ли поступил, что не кивнул. Почему я не кивнул? Может быть, мне просто не понравилось, что Трубадурочка слишком уверена была в моем ответе? Если бы в ее глазах была хоть капля сомнения, если бы её улыбка была не столь царственно великолепна... Как бы там ни было, но я не кивнул. 

– Извини, Таня, – сказал я, – Света первая меня пригласила.

Еще секунду по инерции Трубадурочка продолжала улыбаться, и только в зрачках быстро мелькали непонимание, удивление, почти испуг. Но вот она осознала смысл моих слов, щеки вспыхнули, темно-синие глаза потемнели еще больше, и на дне их сверкнули грозовые зарницы. Словно обжегшись, она отдернула руки от моих плеч, резко повернулась и, гордо держа спину, отошла, зацепив локтем соперницу и процедив сквозь зубы: «Каракатица!»

Я подхватил качавшуюся в полуобморочном состоянии Свету, крепко сжал ее тонкую холодную кисть. Очнувшись, она вздрогнула и неловко приткнулась к моей груди. После сильного тела Трубадурочки, Света показалась мне связкой костей. Стараясь не делать резких движений, чтобы партнерша не рассыпалась в моих руках, я осторожно повёл. Света старательно смотрела вниз, не упуская случая наступить мне на ногу. 

Несмотря на полную сосредоточенность на танцевательном процессе, краем глаза я заметил мелькнувшее сбоку голубое платье Трубадурочки. Она кружилась в паре со Штырем, улыбаясь ему своей красивейшей улыбкой и о чем-то щебеча.

Горячая волна ударила мне в голову. До сих пор у меня не было ощущения необратимости текущего момента, я думал, что всё смогу объяснить Трубадурочке после танца, и она, конечно, поймет. Ведь я совсем не хотел ее обидеть, просто Свете этот танец был нужнее. Но, похоже, Таня не ждала от меня никаких объяснений. 

Колючий комок застрял в горле. Я едва дождался последних аккордов и выбежал из класса, забыв поблагодарить Свету за доставленное танцем удовольствие. 

 

В раздевалке было тихо и темно, только на полу лежали рваные полосы света. Я прошел между длинных рядов пустых вешалок к окну и прижался к холодному стеклу горящим лбом.

Передо мной в конусе фонарного света резвились снежинки. Они сталкивались на лету, цеплялись друг за друга, образуя пушистые комочки, и снова разлетались в разные стороны, подлетали к самому моему лицу и вдруг испуганно отворачивали, улетая куда-то вбок и вверх. Я смотрел на их игру, не мигая, и снежинки стали расти, вытягивать лучики, сливаться между собой и, наконец, заполнили все окно дрожащей студенистой массой. Я сморгнул, и излишек влаги пробежал по щекам извилистыми дорожками, защекотал под носом. «Первый снег», – скользнула запоздалая мысль и растворилась в благодатном соленом потоке...

Неожиданный шорох за спиной оторвал меня от постыдного для мужчины занятия. Испуганно отерев щеки, я обернулся: сквозь мутную плёнку слёз в темной глубине раздевалки маячил призрачный бледный силуэт.

– Уже уходишь? – промямлил силуэт голосом Светы Каракотовой.

Я с облегчением выдохнул и молча кивнул. 

– Можно, я с тобой? 

Мне было все равно, куда и с кем идти, и я кивнул еще раз.

 

Вечер был сказочный, как на картинах Ван Гога. Радужные одуванчики фонарей выплывали навстречу из густой снеговой кисеи и снова растворялись в ней. Мягкая, ватная тишина, какая бывает только во время снегопада, ласкала утомленный дискотечными децибелами слух, только где-то далеко лениво лаяла собака. Перед лицом шаловливо кружились снежинки, лезли в глаза, садились на нос и щеки и мгновенно таяли, превращаясь в холодные капельки. Черная, голая земля на глазах обрастала белым пухом, под которым исчезали застывшая грязь, мертвая трава, сухие, давно опавшие листья. 

Никогда я еще не видел Свету такой оживленной. Всю дорогу она что-то радостно лепетала – я рассеянно слушал, часто отвечая невпопад. Помню, как Света ни с того ни с сего спросила, люблю ли я пауков. «Какой нормальный человек любит пауков?» – пожал я плечами. Света помолчала, вздохнула: «А я люблю…» – «За что?» – «Потому что их больше никто не любит». Я прикусил язык – надо же было ляпнуть про «нормальных» людей! Получалось, что Света, по моему мнению, ненормальная. Возможно, так оно и было, но обижать девочку все-таки не стоило. 

Возле Светиного подъезда я наскоро попрощался со своей спутницей, словно сбросил с плеч тяжелую ношу, и побежал домой. 

Что ж, пусть этот день был не самым удачным в моей жизни, календарь перевернет страницу, все неприятности и ошибки останутся в прошлом, и я начну жить с белого листа. Ведь завтра начинаются каникулы, я поеду в деревню к бабушке, буду объедаться её фирменными картофельными шаньгами и блинами с клубничным вареньем. За маленьким окошечком вот так же будут кружиться снежинки, а в печке уютно потрескивать дрова, и можно будет лежать до поздней ночи на старом диване, грызть окаменевшие мятные пряники и читать, читать, читать…

 

Я спешил домой, а снег все валил и валил, заботливо укутывая в белое одеяло засыпающую на долгую северную зиму землю…