Последняя двойка. Часть 5

Я шагал из школы домой. В воздухе уже вовсю пахло весной: тающим снегом, набухшей от влаги древесной корой, жирной черной землей на проталинах. На мне были резиновые сапоги, поэтому я с удовольствием пёр прямо по лужам, распугивая резвившихся в них солнечных зайчиков. В руке у меня был бублик, купленный в школьном буфете, от которого я периодически откусывал.

В одном из узких переулочков мне встретилась большая бездомная собака, вся в грязных сосульках свалявшейся шерсти. Заметив бублик в моей руке, она униженно пригнула к земле голову и с немой мольбой заглянула мне в глаза, одновременно косясь и на бублик. Перед таким красноречивым взглядом устоять было невозможно, и я щедро отломил от бублика и бросил кусок псине. Огромные челюсти клацнули только раз, не совершив ни одного жевательного движения, и кусок исчез в пасти, попав, очевидно, прямиком в желудок. Глаза зверюги воодушевленно заблестели. 

Слегка опешив, я отломил еще кусочек, повторивший судьбу предыдущего. Тогда я решил, что этого довольно, и направился дальше, осторожно обойдя собаку. Но та не собиралась так просто расставаться с остатками бублика, который она уже, видимо, считала своим, и последовала за мной. Я попробовал отогнать непрошенную сопровождающую, но моё кышканье произвело на неё нулевое впечатление. Похоже, что ощущение пищи в организме только разожгло собачий голод и придало наглости. Она уже не просила, а требовала. Скрепя сердце, я кинул этой вымогательнице о четырех лапах последний кусок, который она мгновенно сожрала. Я полагал, что теперь собака отвяжется, но не тут-то было. Видя, что я ничего больше не даю, она стала угрожающе рычать и пытаться ухватить меня зубами за ногу.

Я не на шутку испугался. Псина была не маленькая, а проулок, по которому я шел, был безлюдный. К тому же я с ужасом обнаружил, что это место мне незнакомо. Торопясь выбраться на оживленную улицу, я ускорил шаг, потом побежал. Частое собачье дыхание и топот когтистых лап за спиной не отставали. Проулочек все сужался, забор справа и слева становился все выше, и лучи солнца уже не проникали в эту холодную и сырую щель. 

Вдруг дорогу мне преградила глухая стена. Я резко повернулся, и тотчас же грязные лапы ударили мне в грудь, и собачья морда оказалась у самого моего лица. Большие влажные глаза смотрели на меня, не мигая. В ужасе я ударил невесть откуда оказавшимся в моей руке ножом в мохнатую шею. Взгляд собаки погрустнел. Я остервенело продолжал наносить удар за ударом, стараясь отделить голову от туловища. На собачьих глазах навернулись и задрожали слезы. Тяжело вздохнув, она сказала: «За что ты меня так, Дима?»

Я заорал и проснулся… 

 

Все утро я был под гнетущим впечатлением сна, но в школе за повседневными делами о нем позабыл. 

После большой перемены был урок моей любимой математики, и я пребывал в том расслабленно-благодушном состоянии, которое в здоровом организме сопровождает процесс переваривания пищи. К тому же в окно светило солнышко, растекаясь золотыми параллелограммами по партам, и даже Таня Купцова сегодня глядела вполне приветливо. Короче, жизнь была прекрасна и удивительна, и только слегка портила картинку плававшая у доски Света Каракотова. 

Света запнулась в самом начале решения – не могла вспомнить необходимую формулу. Она то и дело озиралась на класс и что-то писала на доске, но каракули эти напоминали бред душевнобольного. Своей нелепостью они портили то светлое и прекрасное чувство гармонии мира, которое владело моей душой. А Света все карябала и карябала, громоздя ошибку на ошибке. И я не выдержал. Улучив момент, когда Светин блуждающий взгляд на секунду задержался на мне, я подсказал ей правильную формулу. С минуту Света недоверчиво пялилась на меня, словно боясь поверить свалившемуся на неё счастью, потом засияла радостно глазищами, решительно стерла свои творческие изыскания и быстро начала писать на доске новое решение, периодически оглядываясь на меня и ища одобрения. Я благосклонно кивал. В мире вновь восторжествовали красота и справедливость. Все-таки я был немного виноват перед Светой и теперь радовался, что смог оказать ей небольшую услугу. 

Вскоре результат был посчитан, Свете оставалось только получить заслуженную пятерку. Но Раиса Васильевна, мельком взглянув на доску, заявила: 

– Ну что, Каракотова, опять всё неправильно! 

В первую секунду мне показалось, что я ослышался. Всё неправильно?! Не может быть! Раиса Васильевна, наверно, сама ошиблась! Я лихорадочно стал вглядываться в написанное. Цифры и знаки, словно издеваясь, плясали на доске. Я зажмурился, сосчитал до трех и снова открыл глаза. 

От увиденного меня бросило в жар. Передо мной было абсолютно неверное решение! 

Это было так очевидно, как если бы у Раисы Васильевны выросли ослиные уши. Не заметить ошибку было невозможно. Я с трудом пытался осмыслить тот невероятный факт, что еще минуту назад, как в кривом зеркале, видел совершенно другую задачу. 

Может, я сплю, и это лишь кошмарный сон? Неужели это я, неизменный призер школьных и городских математических олимпиад, я, играючи распутывавший хитросплетения самых сложных формул, находивший решение до того как учительница успевала дочитать условие, ошибся на такой чепухе? Неужели должна погибнуть безупречная репутация будущего корифея мировой математической науки, кирпичик к кирпичику воздвигаемая мною долгие годы учебы? 

О, коварная жизнь! Как больно ты порой щелкаешь по носу выскочек, уверовавших в свою непогрешимость, потерявших бдительность в своей самоуверенности! Один непродуманный ход – и блестящая партия проиграна, один неточный удар резца – и шедевр рассыпается на мелкие осколки.

И опять здесь замешана Света Каракотова! Как же так получается, что я второй раз наступаю на одни и те же грабли? Что за роковой ореол окружает эту девочку? 

Вот она стоит у доски, пораженная моим мнимым коварством, с застывшим ужасом в глазах, словно увидела горгону Медузу. И невдомек ей, страдалице, что она единственный человек на земле, кто знает о моем конфузе, что в ее власти скрыть или предать огласке этот позорный факт моей биографии. Ах, если бы она промолчала! Я бы всю оставшуюся жизнь решал для нее домашние задания! Но как дать знать? Нет, даже если бы это было возможно, Света не согласится. Она же панически боится двоек, а Раиса Васильевна терпеть не может подсказки. И как только Света вспомнит об этом, она спасется от двойки, а я погибну. Одна маленькая двойка на одной чаше весов и вся моя судьба – на другой. 

А тем временем Раиса Васильевна недоумевала: она указала ученице на ошибку, продиктовала нужную формулу, а та и ухом не ведет, стоит столбом и не пытается даже проглотить разжеванные и положенные ей в рот знания. Очень странно и не похоже на Свету: девочка всегда сильно переживает из-за двоек, а тут – полная апатия.

Скорее интуитивно, наудачу, она сказала:

– Ну что с тобой сегодня происходит, Света? Я же видела, ты начинала мыслить в верном направлении. Скажи, пожалуйста, откуда ты взяла эту формулу? Тебе кто-то подсказал? 

Света издала горестный всхлип и отрицательно замотала головой. Но Раиса Васильевна уже поняла, что напала на верный след. 

– Всё понятно. Так кто же тебе подсказал? 

Света метнула на меня умоляющий взгляд, но я отвел глаза. Выдавать разрешение на собственную казнь я не собирался. Пусть берет ответственность на себя, уже не маленькая. Мне вдруг вспомнилось, как в далеком детстве я нечаянно разбил в детском саду чашку. Тогда меня великодушно заложили друзья, избавив от необходимости признаваться самому.

– Света, я жду. Мы не продолжим урок, пока ты не скажешь. 

Света то бледнела, то покрывалась лиловыми пятнами, но продолжала молчать. 

Наткнувшись на неожиданное сопротивление, Раиса Васильевна решила сменить тактику. Мягким, немного грустным голосом она заговорила, обращаясь ко всему классу.

– Поймите меня правильно, мне совсем не хочется ставить вам двойки. Да и липовые отличники мне тоже не нужны. Мне важно, чтобы вы научились думать самостоятельно. И пусть у тебя, Света, сегодня что-то не получилось, мы бы вместе с тобой разобрались. Тем более, что ты была на верном пути. Но нашелся умник (в этом месте голос Раисы Васильевны зазвенел негодованием), который влез со своей подсказкой, и ты ему поверила, и сразу перестала думать. А сейчас он сидит и радуется, что из-за него человек получает двойку. 

Каждое слово учительницы обдавало жаром. Я ощущал себя грешником в аду, которого черти варят на медленном огне. Мне казалось, что Раиса Васильевна прекрасно знает, кто подсказал, но специально не называет имя, смакуя мои мучения. Если бы я осмелился поднять глаза, то узнал бы, что Раиса Васильевна даже ни разу не взглянула в мою сторону. Зато увидел бы, с какой отчаянной надеждой смотрит на меня Света.

– Если у этого человека есть остатки совести, пусть он сейчас встанет и признается, – сказала Раиса Васильевна и подбросила в огонь дровишек.

Из-под крышки котла, в котором я варился, вырвалось облако горячего пара и заклубилось по классу. Стены, ряды парт, ученики за партами – всё стало медленно исчезать в густом тумане. 

Да что же это, парилка вам здесь, что ли?! Надо лечь на пол, там прохладнее… Я начал потихоньку сползать со стула.

– …Чистякова…

Еле слышно, как шелест листвы под дуновением ветерка, донесся до меня чей-то голос. Я напряг слух и зрение. Из тумана медленно проступил ангельский лик с огромными светло-голубыми глазами. 

– Что ты сказала, Света? – повернулась к ангелу Раиса Васильевна.

– Мне подсказала Чистякова, – еще раз, отчетливее, повторил ангел.

Мне показалось, что я схожу с ума. Как Чистякова? Это же я подсказал! 

Наташка Чистякова прямо подскочила на месте. Она сидела со Светой за одной партой, всегда помогала ей по мере своих троечных сил, случалось, и подсказывала, так что Светино признание выглядело весьма правдоподобно. Раиса Васильевна устало вздохнула.

– Садись, Каракотова, три. И больше не слушай подсказок. А тебе, Чистякова, за подсказку, да еще неправильную, два. 

– Раиса Вениаминовна, я не подсказывала! – голос Наташи дрожал от возмущения.

– Сядь, Чистякова. И ты, Света, тоже садись, что стоишь?

– Я не заслужила три, поставьте мне два.

Какая-то отчаянная решимость была в голосе Светы, и жутковатая загадочная улыбка играла на её мертвенно-бледных губах. Раиса Васильевна изумленно покачала головой. 

– Ты меня сегодня удивляешь, Света. Ну, хорошо, пусть будет по-твоему.

Света, все также загадочно улыбаясь, сияя огромными глазами, победоносно проковыляла мимо меня на свое место. Наверно, впервые никто не хихикал ей вслед. Но даже если бы кто-то и посмел, то вряд ли бы Света  услышала – она была на той высоте, куда не долетают земные оскорбления, равно как и похвалы. 

А что же я? А меня уже не было. Не было того умного, честного и очень правильного мальчика по имени Дима Шишкин, которого я знал. От него осталась только оболочка, наполненная непонятным бульоном. Может быть, когда-нибудь из этого бульона снова выйдет что-нибудь человеческое. А пока оболочка без человека внутри не могла встать и сказать то, что следовало.

 

Позади что-то с глухим стуком упало. Я оглянулся.

 

На полу, в проходе между партами, лежала Света Каракотова.



(продолжение следует)