Специальный уполномоченный Трофилов

Специальный уполномоченный Трофилов.

5 часов 30 минут.
Раннее утро.
Сентябрь. Над городом Вятка, шел первый снег.
Он падала прямо из черного неба, появляясь в свете редких, брызжущих тусклым светом фонарей.
На железнодорожный вокзал прибыл литерный поезд из Москвы.
Паровоз, выпустив пар, жалобно взвизгнул, гремя проржавевшими буферами, остановился.
Встречающих было мало и народ, сразу посыпавшийся из поезда что яблоки, растекался по привокзальным улочкам и закоулочкам.

На грязный, усыпанный шелухой от семечек и раскисший от тающего снега перрон, шагнул человек.
Высокого роста, с неестественно длинными руками, он одиноко возвышался над вокзальной сутолокой. Редкие волосы на большой, круглой голове. Лицо человека было вытянуто вниз, а огромные глаза с припущенными краями и большими мешками под ними, делали его похожим на покойного царя Николая, к тому времени, уже почившего мученически.
Шинель на нем расстегнута, яловые сапоги огромного размера не чищены.
Пахло от прибывшего плохо – не хорошо пахло.
Шапки на нем не было, равно, как и вещей никаких у прибывшего не оказалось.

Широко расставляя ноги, как моряк на шаткой палубе и беспощадно давя ореховую скорлупу под ногами, он порывисто двигался, по перрону в сторону здания вокзала.
Навстречу ему вышли двое – оба форменные. Один был поменьше, он то и вскинул руку к козырьку:
- Вы спец?
- Мы, а то кто же. – Неприятно повисая над чекистами, прогудел спец.
- Мы за вами. Прошу к машине.
Форменные, не дождавшись ответа, развернулись на месте, и бодро взяли в сторону мотора, юрко обходя лужи.
Мужик в шинели, взмахивая руками и выпучив глаза, громыхая сапожищами, припустил за ними, безбожно сипя:
- Та куды ж понесло-то вас? Ой хосподи, не поспеваю я…
У машины, отдышавшись, он протянул огроменные лапища к тому, что был поменьше:
- Имя то хоть у тебя есть? Куды несесься как скаженный?
- В рабочее время я старший следователь при НКВД по особо важным делам. Имя будет после двадцати часов.
Форменные держались холодно, явно брезгуя общением. Второй, что был повыше, демонстративно отвернулся, сложив руки на груди.
Мужик в расстегнутой шинели, с околышами цвета НКВД, как будто не замечал этого и лип к ним. При этом, ноги его, постоянно находились в движении, словно он вот-вот пустится в пляс, а нижняя губа мелко тряслась.
- Слышь, следователь, мне б душу отвесть с утра…тяжело-то как. Оно вить с утра то… Нечто не спонимаите? Стоите как стуканы…
- Да понимаем. Предупредили. – Старший следователь заставил мужика выдержать на себе долгий, полный презрения взгляд, прежде чем достал из-под переднего сидения бутыль с мутной жидкостью.
Он протянул ее, держа двумя пальцами за горлышко, предварительно отвернувшись.

Мужик, взял бутыль и выдернув большими желтыми зубами бумажную пробку, надолго приложился, задрав голову вверх. Затем сгреб с крыши автомобиля снег – сунул его в рот:
- Так-то оно лучше. Так-то оно по-людски. Оно ведь что, душа-то если требует… оно ведь вона что.
И, задрав голову, выплескал себе в рот оставшееся. Бутылка звонко полетела в сторону. Мужик вытер рот рукавом шинели и шумно выдохнул в морозный воздух сивушным перегаром:
- Ну, следователь… вези меня. – И он полез на заднее сиденье, просунув внутрь сначала голову и руки, а затем оставшуюся часть.

Опьянев, он ворочался на заднем сидении, с трудом пристраивая ноги и голову:
- А ты следователь, на меня так не смотри, что пьян. Значит так оно надо. На меня вона партия смотрит и сам товарищ Ежов, и ничего… А ежели я тебе такой плохой, так садили бы меня в литерный из Москвы? Выходит что нужен я вам… А ты на меня как на вошь… скважина ты худая, а не следователь!
В машине стало жарко от огромного мужичьего тела. Воздуха не хватало – стекла запотели. Разгоряченный самогоном спец, источал острый запах немытого тела, а с его лба крупными каплями падал пот.
Уполномоченный при НКВД и следователь, жались лицами к щелям в дверях автомобиля, сквозь которые задувал утренний воздух.

В областном управлении НКВД, ухая сапогами по устланным дорогими коврами коридорам шарахался он от кабинета к кабинету, держа перед собой в коричневых узловатых пальцах, жиденькие бумажки.
- Слышь, милай, ты мне на командировочный-то печать приспособь…ага… и вот тута напиши, что на три денечка я к вам…
- Это вам в ноль пятый, на первый этаж – там печать…
Побегав по коридорам и поставив все печати и подписи, спец безошибочно взял курс на задний двор - знал куда идти. Чуял.
Там, затерявшись в кустах сирени, сквозь которые была натянута цепкая колючка, он без труда угадал калитку.
Возле калитки, спец остановился, и, проведя ладонями по лицу, словно умываясь, распрямил плечи.
Здесь начиналась его территория.
И он стукнул в калитку сапогом.

Калитку открыл часовой, лет сорока, с бородой:
- Документ.
Спец протянул командировочный. Часовой, переложив винтовку с примкнутым штыком в левую руку, морща лоб, выдавливал по слогам:
- 13 отдел при энкавэдэ…генерал-майор Руднев…спец Трофилов…сего года…удостоверено… - Дочитав, часовой поднял глаза:
- Проходите…

В глухом коридоре, с выщербленными кирпичными стенами и кафелем пола,  вдоль стены шесть камер.
Камеры тесные, без лавок, можно только стоять – для сидящего места не хватит, ноги упрутся в решетку – место только для одного.
В коридоре только стол. У стола его уже ждали трое.
Один, затянутый в кожу ремней, как оловянный солдатик, со старомодным пенсне на носу – видимо начальник. Он, безбожно скрипя кожей новых сапог, повернулся к Трофилову, который шатаясь, наплывал из темноты коридора:
- Вы, из тринадцатого?
- Мы. – Трофилов был уже рядом, шинель висела на руке.
Стало видно провисшую, как худой мешок матню грязных штанов.
Мужик остановился, бесстрашно и открыто, как ребенок, глядя в глаза генералу, начальнику областного НКВД.
- Как там Максим Николаевич? – Генерал спросил о начальнике.
- Лечатся они, на водах, в Германии. Камни у них...
- Понятно. – Генерал, решив для себя, что дальнейший расспрос не имеет смысла, взял со стола бумаги и протянул их спецу:
- Вот ознакомьтесь. Двести осужденных, с лета уже дожидаются приведения приговора в исполнение. Очередь уже, камеры переполнены! А завтра еще и этап из Твери ждем, там порядка полутора сотни дел на пересмотр, скорее всего все под «вышку»! Враги народа, провокаторы, шпионы! Грязи по горло, а они на водах лечатся! Сколько времени понадобиться?
- Дык... Двести душ... Оно, что... вода нужна, лебедка... есть ли? Сколько человек на подхвате? – Вопросом ответил спец.
Генерал повернул голову в сторону стоящего рядом офицера, тот сделал шаг вперед:
- Вода вон там, в углу, шланг сейчас принесут. Лебедки нет, в окне установили наклонные, на баграх трое. У вас в распоряжении шесть человек. Если понадобиться еще что, телефон на столе – два одиннадцать, это номер дежурного.
- Ну… коли так… до обеда управлюсь.
- Хорошо. – Генерал сделал жест и на столе появились два нагана  и пачки патронов. – Как закончите, помощник отвезет вас на вокзал. Чтобы здесь ни на минуту не задерживался. Ясно?
- А кудыть мне?! Опять в поезд будь он неладен!?
- В поезд! И на воды! В германию! – Уже уходя сказал генерал, злобно блеснув стеклами пенсне из темноты коридора.

За столом остался помощник.
Шестеро конвойных чекистов, в застегнутых под горло гимнастерках стояли окаменев в коридоре у камер - боялись дышать. Все чего-то ждали. Никто не знал что делать.
Спец Трофилов, припадая на ногу, прошелся по коридору на полусогнутых, потирая огромные сухие ладони.
Вот он остановился. Повернул свое вытянутое лицо и просипел в людей:
- Заводить по одному, чтобы не глазели. Завел его в камеру! В камере лицом к стене поставил! Руки наружу, в браслеты, чтобы не дергались! Опосля, водой сразу ополаскивай, чтобы не скользить! И сразу к салазкам на багры!
Он подбежал к окну и высунувшись туда проорал:
- Эй на баграх! Не мешкать здесь! Живее шевелиться!
Потом пересек коридор, повис над столом и громко прошептал:
- Слыш, милай, а водка-то есть что ли? Ты давай, патроны то заряжай… не моргай.
- Да есть вроде… - То ли о водке, то ли о патронах ответил офицер.
- Дык налей, смотреть на нее что ли?
В стакан полилась прохладная жидкость. Трофилов хватанул стакан одним махом, потянул воздух из рукава и крякнув гаркнул на стоящих у стен:
- Давай!

Голову вниз! Смотреть вперед!
К стене! Руки назад!
Первые шестеро стояли в тесных камерах. Руки снаружи, скованы железом.
Трофилов, вместе с помощником, прошлись вдоль камер.
Помощник держал бумаги, руки его тряслись, он мелко заикался:
- Сейчас т-то эт-то зачем?
- Надо! Протокол есть протокол! А ты что думал, приговор привести в исполнение,как муху прихлопнуть? Не-ет брат, тут порядок нужон! – Трофилов наслаждался человеческой слабостью – тянул время.

Первая камера.
- Марьенк-ко Н-надежда В-васильевна… з-заговор с целью… статья 58 ч-часть…
Тах!  - Сухо ударил выстрел.
Женщина провисла, слегка перекосившись.
Помощник, выпустив бумаги, отскочил в сторону, ошарашено глядя на Трофилова. Конвойные вздрогнули от громкого выстрела.
Зазвенев, повисла тишина.
В цокольное окно с улицы перепугано, толкая друг друга заглядывали люди.
Первый выстрел всегда такой – неожиданный.
У офицера приоткрылся рот. Конвойные, будто не ожидав, завороженно смотрели на мертвое тело, которое остро вывернув локти, полустояло в камере. Началось.

Трофилов схватил помощника за плечо:
- Ты не робей бродяга! Это и есть ведь ваша работа… изнанка так сказать…
Снаружи-то оно приятней? Понимаю!
Спец подтащил офицера ко второй камере:
- Читай!
Человек в камере пытался повернуть голову, чтобы рассмотреть стоящих по другую сторону решетки.
- Майор инженерных в-войск, с-статья 58… с-саботаж…
Тах! – Волосы майора подпрыгнули, сбоку над ухом выросла огромная кровяная шишка, майор повис.
Спец тащил офицера дальше:
- Ишь трясет-то тебя как! Сейчас пройдет… Ты не робей трудяга! Оно ведь волю народа исполняем! Волю партии! Веришь партии?! А?!
- Верю! – Офицер вращал глазами как молодая лошадь.
- А раз веришь партии, так читай!!
В коридоре уже пахло порохом и кровью. Вода из шланга хлестала по кафелю и стенам. В желобе, пробитом вдоль камер, потекла бурая вода.
У третьей камеры, офицер замороженно таращился в текст, не в силах сосредоточиться.
Трофилов тряхнул его, почти оторвав от пола:
- Ну что ты, полномоченный?! Или усомнился?! - Глаза Трофилова как гнилой желток, плавали в мути, пронизаной красными нитями.
В ушах офицера шумело от выстрелов. Но Трофилов орал сквозь шум:
- А коли веришь, партии так читай!
- Остапов… П-павел…с-слесарь…
Тах! – Слесарь провис, тарабаня как кролик, ногой по полу. Кровь текла из носа и рта.
- Читай свою бумагу уполномоченный! – Громыхал спец, левой рукой держа офицера за воротник гимнастерки и таская за собой как щенка, правой сжимая наган.  – Читай!
Тах! Тах! Тах! – гремели выстрелы. Коридор наполнялся дымом.
Люди вскрыли камеры и потащили других людей к салазкам. На браслеты полили водой. Камеры омывались.
Багры, безжалостно цепляя людей за что попало, тащили их вверх, к машинам.
Веди! – Кричал спец.

Арестованные вдыхали запах пороха и пусто крутили головами.
Никто не пытался вырваться. Кто-то громко молился, некоторые плакали и просили о пощаде.
Трофилов стоял посреди коридора, широко расставив ноги он чесал себя.

Камеры, гарь пороха, голоса, выстрелы…
Спец, шел вдоль камер, просовывая руку, он стрелял.
Работал умело – стрелял в мозжечок.
Помощник сидел за столом, окунув лицо в растопыренные пальцы.
Дело шло. Приговор приводился в исполнение. Конвой работал четко, как механизм. Трофилов, тяжело пьянея куражился.
Теперь, последнего введенного, чтобы не возиться с камерой и наручниками, спец стрелял сразу – в коридоре, как только за ним закрывалась дверь и шел вдоль камер.
Люди, осознав происходящее, сатанели и бились. Крик тонул в коридорах, построенных со стенами в полтора метра толщиной и чугунными дверями.
В вынужденных перерывах, спеца шатало по коридору, он хватал перед собой воздух ручищами и приседал:
- А нас то помню, при интервенции еще, с товарищем Спиридоновым… ух враги… всех побили… три дни я бежал по снегу… Ох мать!!
Потом, он начал рвать перед собой невидимую ткань, кривлялся и кричал:
- Давай касатик! Читай бумагу!!
Офицер, хлобыстнув водки, совал по каморам револьвера патроны и швырял заряженные наганы на стол перед собой, и вместе с тихим писком лились из него страшные ругательства, а изо рта, с правой, потерявшей чувствительность стороны - текла на стол едкая, прозрачная слюна.
В пороховом угаре мотало от стены к стене спеца Трофилова. Он взмахивал руками и крутил головой, растрепанный и страшный он дергался:
- Давай касатики! Веди врагов народа! Воробьев белых постреляем! Читай бумагу опер!!
Поднимаясь в подвале в полный рост, голова спеца пропадала в дыму порохового тумана. Оттуда он гудел, матерясь и святотатствуя.
Вот он вынырнул из темноты коридора - раздрызганый и бледный. Повис над столом и прошипел как огромная змея, прямо в лицо офицеру:
- Налива-ай ми-илый!
Офицер, трясущейся рукой, пытался налить, голова его шаталась, как у ребенка. А Трофилов, видя это делал какие-то знаки руками в воздухе... Но вот он на полусогнутых, быстро и тихо, как конокрад, обошел стол и вдруг вырвал офицера из-за стола - легко, как ребенка и распрямился полностью во весь свой рост. Уполномоченный взбрыкивал ногами, еле касаясь носками сопог пола. Таская его перед собой по коридору, как большое, набитое соломой чучело, спец орал, срываясь в фольцет:
- Оно ведь что?! Человечика-то... в протокол впихачил и все! Потом еще бумажку приспособил в дельце!! А потом?! Потом-то что?! Думал ли ты?! А?! А потом Трофилов вам как паскуда худая?! Так что ли?! Стреляй Трофилов! Огонь по врагам народа!
Офицер безжизненно болтался запрокинув голову затылком на спину.
- Ну что! Офицерик! Партии-то хоть веришь? Не слышу! - Трофилов кричал в уже заплеваное лицо офицера. - А в бога?! В бога ты скважина худая веришь?! А кому больше?! И, Трофилов, вдруг схватил офицера за голову руками и начал поднимать вверх, прямо в пороховой угар. Офицер задыхался, вцепившись в руки спеца, давил из себя хриплое. - Верю...
Трофилов подтащил его к столу и вбил в стул:
- А коли веришь - заряжай!
А сам взял бутылку и отвернувшись на долго присосался к ней, вдыхая через нос. Тут же, отойдя в сторону, расстегнув ширинку, долго и шумно стегал струей по полу и стене.

Ждали.
От камеры метнулась по коридору к столу быстрая тень.
Тах! – Молодой конвойный, еще мальчишка, не выдержав, схватив со стола Наган, сунув ствол в рот, застрелился.
- Ах ты тварь! Паскуда!  - Орал спец:  – Ишь чего удумал! Сука! А ты чего сидишь?! Куда смотришь?! - Он подбежал к офицеру.
Офицера шумно рвало на пол. Он утирал испачканый рот рукавом и его снова переламывало.
Конвойные замерли. Трофилов вынул из рук застрелившегося револьвер.
- Ишь ты, прямо благородие. Помню в интервенцию, офицерики стрелялись... хлоп, и все...
 
Кисло-соленый запах крови тревожил желудок, некоторые громко икали.
Вода не справлялась и следы человеческого кала, отравляли спертый воздух подвала.
Спец кричал:
- Ну что смотреть-то?! В сторону его! И давай следующих!
Конвойного оттащили по мокрому полу в угол. Там, прислонив к стене его  оставили.

Опять гремели выстрелы.
Вот вырвался у конвойного человек, вжался в стену камеры. Решетка за ним сразу захлопнулась.
В камере, лицом к смерти, человек в церковной сутане, с крестом поверх одежды – не снял.
Трофилов подошел шатаясь к решетке:
- А я на исповедь значица пошел… а он мне говорит, что мол проклинаю тебя анафтема… кубыть оно рази справедливо это?
- И я тебя проклинаю бес!
Спец поднял руку для выстрела. Дьячок, закрылся как от яркого света и полилось спокойное и тихое:
- Господи милостевый...
Тах! – Одна рука бессильно повисла. И сразу второй выстрел – прямо в ухо.
- Эй, конвойный! Если по два выстрела на душу, так у нас патронов не хватит, штыками колоть будите! Смотри внимательней!

Потом вдруг все стихло.
Один из выстрелов оказался последним.
Шумела вода, омывая кафель. Облака пороховой гари, движимые сквозняком, плавно переливались по коридору. Люди остановились. Среди зловонья и смерти они стояли. Проржавевшие механизмы государственой власти, провернувшись остановились.
Мертвый конвойный, полусидел с открытыми глазами. Офицер пусто таращился в стену.
Трофилов, как брошеный ребенок, бродил о коридору шаркая промокшими, разбухшими сапожищами, низко опустив голову, громко отхаркивал и плевал на пол. Он заглядывал в камеры и лица конвойных... искал под столом еще водки... двиагал засовы на камерах.
Держа в руке заряженый наган, он в сотый раз искал в себе силы, чтобы выйти из этого подвала, в который он спустился молодым бойцом революции... Казалось Трофилову, что выход только один, через скользкие салазки...
Но ломая крылья в капканах жизни, душа Трофилова, прорывалась к свету...
Такой она была создана.

*********************************************

В ранние, наполненные прохладой осенние сумерки, из здания областного НКВД, вышел человек.
Он вышел в свежий, прозрачный воздух таежной осени - слегка прихваченый неокрепшим морозцем. Он вышел в полное безветрие.
Шел он не ровно. Останавливался и ругался в голос на редких прохожих.
От него пахло порохом и кровью. Он шел без шапки. Очень часто он приседал, взмахивая руками и бормотал бессвязанные фразы.
У железнодорожного вокзала, он долго и остервенело дрался с комендантским патрулем, из трех человек - молотил их кулачищами в мах, как скомарох на ярмарке.
Сопровождающие, шедшие за Трофиловым, стояли в стороне наблюдая за дракой:
- Повезет, так вояки его сейчас пристрелят…
Взяв пьяного под штыки и успокоив, офицер патруля - без фуражки и с синяком под глазом, выудил из его карманов документы и распоряжение на литерный  поезд до Москвы:
- Так. Тринадцатый отдел… спец… - Офицер вернул документы. – Катись-ка ты мил человек…
Потом, повернувшись к патрулю, что-то сказал, отчего солдаты революции, мелко перекрестившись, поспешили покинуть площадь.

В привокзальном кабаке, с низкими закопченными потолками, в свете свечных огарков, металась по стене тень – это ломаясь в пьяной пляске, спец бухал сапожищами об пол.
- Ах ты мать моя мать!
Носок наружу – бах! И носок во внутрь – бах!
 - Ох ты ж мать ты, моя мать! – Трофилов, уперев руки в боки, выбрасывал перед собой колени.
Потом, обпившись дешевым, кислым вином, Трофилов орал в сумерки сентябрьского вечера, широко разевая большой беззубый рот:
- Рази за энто вот воевали?! Э-эй, мазурики! Слышите ли?!
Устав от выпивки и наоравшись, он бросил на скользкий, замызганный  стол свою большую голову. И было ему жалко себя, и плакал он громко – выл в пьяном угаре, царапая доски желтыми ногтями.
Потом, страшно посмотрели сквозь муть кабацкую, пропитые бельма его глаз:
- Как же тяжело жить...

Старики, сидевшие в полутьме кабацкой, тихо закусывая, судачили меж собой:
- Ишь, допекло как служивого. Оно и впрямь… служба-то у них не сахар…


Рецензии
Здравствуйте!

Очень сильно и впечатляюще написано!
Одно вызывает сомнение: Отношение к палачу коллег по НКВД.

Спасибо Автору!

С уважением

Юрий Фукс   09.04.2017 13:33     Заявить о нарушении
То что люди они нужные - факт. Но отношение всегда было таким. Это байки диссидентские что чекисты были палачами. Чекисты в большей степени были жертвами режима, первыми принимали все удары.

Нерыдай   09.04.2017 16:10   Заявить о нарушении
На это произведение написано 45 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.