И. С. Бах. История одного прозрения

         ИОГАНН СЕБАСТЬЯН БАХ -
       ИСТОРИЯ ОДНОГО ПРОЗРЕНИЯ.

(новелла)

Автор: Павел Пряжников
При участии  Игоря Ветрова и Игоря Брусенцева
Дата написания: 2010 – 2011 г.

«Музыка Баха – это беседа вечной гармонии с самой собой, она подобна Божественной мысли перед сотворением мира» 
 Иоганн Вольфганг фон Гёте.


Глава первая. Сон Баха. Крещение.

История эта произошла ранним субботним утром, 18 июля  1750 года,  в  «маленьком Париже» Германии, как тогда называли Лейпциг.  В школе Святого Фомы  - Томасшулле, стоящей рядом с бывшим монастырём певчих монахов-августинцев  - Томаскирхе, у себя в кабинете спал старый кантор, которого мы сегодня знаем, как великого музыканта и композитора Иоганна Себастьяна Баха. Окна были плотно закрыты и занавешены шторами, свечи погашены. В комнате царил полумрак, стоял устойчивый запах табака, лекарств и старости. На глазах у Баха была повязка из темной ткани, которую он носил уже четвёртый месяц после двух неудачных операций по удалению катаракты. Он был слеп, и теперь всё реже поднимался в свою спальню, что была этажом выше в левом крыле школы, отведённой ему ректором  под квартиру. Полулежа в кресле слепой и дряхлеющий Бах, вновь видел картины из сна, которые не мог разгадать уже несколько лет. Но в это утро к привычным уже персонажам добавился зловещий незнакомец, хотя начало сна не предвещало его появления. Как обычно Бах видел церковь святого Георгия в Эйзенахе – городе своего детства,  и себя совсем еще младенцем на руках у матери Марии Элизабет. Рядом стоял его отец – Амброзиус, который, поглаживая свои усы, периодически подмигивал приятелям - леснику  Иоганну Георгу Коху и музыканту  из  города  Готы,  Себастьяну Нагелю. Они были крёстными его младшего сына, которого он назвал Иоганн Себастьян. В кирхе звучал орган, за которым сидел дядя Себастьяна, Иоганн Кристоф. Пастор читал Евангелие, шёл обычный обряд крещения. Во сне Баху ясно виделось, что за спиной пастора стояли, а скорее парили два светлых ангела, которые называли себя именами Анн-Мари и Маэстро. И хотя в кирхе не было ни дуновения, хитоны ангелов постоянно струились, будто на ветру.

Анн-Мари заглядывала за плечо пастору и любовалась малышом. Для ангела она выглядела слишком возбуждённой и задавала вопросы своему спутнику.
 - Почему Он избрал именно его?
Маэстро улыбался ей и отвечал.
 - Не стоит праздные вопросы задавать.… Постигнуть замысел Творца не в наших силах. Тебе ли не знать об этом?..
Анн-Мари качала головой.
 - Постигнуть невозможно, но пытаться…
Маэстро смотрел на неё очень внимательно и строго произносил.
 - Тебе смиренья не хватает, Анн-Мари…
Она вздыхала. 
 - А всё влиянье женского начала...
Маэстро продолжал так же серьёзно.
 - Сегодня марта двадцать первый день! Все ангелы на небе веселятся, День Сотворенья Мира, празднуя, а мы с тобою здесь... Весомая причина, несомненно, на то была...
 - А я о чём?.. - отвечала Анн-Мари, - ты должен бы, Маэстро, хорами дирижировать на небе, а сам крестить младенца помогаешь, который даже первородством не отмечен, один из Бахов, каковых не счесть. И, почему, тебе не интересно?!..
Пастор окроплял голову младенца святой водой и торжественно произносил:
 - Во Имя Отца и Сына и Святого Духа, нарекаю тебя именем Иоганн Себастьян Бах!
Об этом тут же делали запись в огромной толстой книге лютеранской общины города Эйзенаха. Маэстро извлекал из складок хитона свирель и начинал играть. Анн-Мари смотрела на младенца и произносила изумлённо.
 - Он слышит!!! Один из всех земных существ... Он, в самом деле, слышит, гармонию Небес внимает!!!..
Маэстро заканчивал играть, но музыка свирели звучать не переставала.
 - Вот и ответ на твой вопрос... Я говорил,  тебе смиренья не хватает...
В это время в кирхе появлялся необыкновенной красоты человек, в  белоснежном камзоле. Он уверенно шёл, не касаясь каменных плит прямо по центру и лицо, и фигура его выражали какую-то необычайную силу и свет. Все, кто участвовал в крещении, не могли видеть его, но Анн-Мари и Маэстро почтительно кланялись. Он подходил к младенцу и целовал его в лоб. Обряд крещения заканчивался. Пастор торжественно оглашал  появление нового члена общины. Родители и крестные уносили ребёнка. Пастор отходил вглубь кирхи. Необыкновенный человек и ангелы оставались втроём. Анн-Мари с почтением обращалась к нему и указывала на младенца.
 - Счастливый мальчик! Одарён сверх меры, хвала Творцу... Какой подарок людям возможность слышать Музыку такой, какой она звучала изначально!..
Человек  кивал.
 - Не просто слышать, но и понимать язык Небесной Музыки он станет. Он изъясняться научится на нём и людям передаст свою науку…
Маэстро, убирал  свирель в складки хитона, говоря с сомнением. 
 - Провидеть  в музыке язык Небес? Я думал, это смертным не под силу…
Человек в белом камзоле подбадривал его.
 - Поэтому вы здесь. Ты наделишь его усердием своим, а Анн-Мари одарит вдохновеньем. И с нашей помощью он сможет, постичь язык Небес предельно совершенный. Вот цель его рождения.

И вдруг спокойное, торжественное течение сна Баха нарушилось.  По кирхе пронесся сильный поток ветра, как будто распахнулись все окна и двери. Языки пламени свечей беспокойно вздрогнули и погасли. Кирха погрузилась в полумрак. Из самого темного дальнего угла не спеша и вальяжно вышел мужчина в черном роскошном костюме.  Поигрывая позолоченной тростью,  он направился к человеку в белом, и каждый его шаг отдавался гулким эхом под сводами храма. Приблизившись, он холодным взглядом оценил  Анн-Мари и Маэстро и вопросительно посмотрел на человека в белом. Тот жестом велел ангелам оставить их наедине, они поклонились и исчезли, словно растаяли в воздухе. Мужчина с тростью сверкнул глазами и, улыбаясь, произнес.
 - Похоже, Джоэл, вы забыли обо мне...
Джоэл остался спокойным. 
 - Нет, Люцифер, Я не забыл.
 - И всё же я напомню, что этот человек, как остальные свободной волей наделён, а значит, распоряжаться будет сам своею жизнью и своею смертью. Дозволено его мне искушать?..
Джоэл кивнул:  - Дозволено.
 - Благодарю, покорно. Поверьте, постараюсь, что есть сил...
 - Он справится с тобой.
 - Возможно, но природа человека слабее и ничтожнее моей.
 - И, всё же, поражения ты терпел. Здесь, в этом городе...  Люцифер нервно погладил свою трость.
 - Обязан, согласиться... Презренный городишко Эйзенах... По твоему же наущенью Мартин Лютер, здесь рушил заведённые порядки, учил молиться на понятном языке. Зачем?! Меня смешили  молитвы тех, кто по латыни не знает и двух слов. Как попугаи, смысл не понимая, они твердили тексты наизусть, коверкая акцентом всё святое... Ну, стали эти люди понимать слова священников... И много изменилось?! Они по-прежнему двуногие скоты и, так же, как и прежде, далеки от совершенства... Теперь ещё бредовее идея – дать людям Музыку в предельном совершенстве? Язык Небес! Прямую речь Творца! Не слишком щедро для людского стада?!
Джоэл открыто улыбнулся: - Он любит их...
Люцифер тоже ответил ему улыбкой, которая скорее напоминала оскал.
 - И я люблю по-своему конечно. И Бах мне этот, чрезвычайно интересен...
 - И Мартин Лютер тоже интересен был, но ты не смог похитить его душу… 
Люцифер поправил застежки на своем камзоле.
 - Я сделал выводы, теперь не промахнусь...
 - Прощай, ловец заблудших душ...
 - Ой, не надейся, Джоэл! До свиданья... И помни, договор… 
Люцифер резко развернулся и ушел туда, откуда он так внезапно появился. Джоэл посмотрел ему вслед. Свечи в кирхе сами собой вспыхнули. Вновь стало светло…
Бах поворочался в кресле, принял удобное положение и продолжил смотреть сон.


Глава вторая.  Искушение первое.

Теперь он видел свой кабинет и себя в этом кабинете, в красивом камзоле, в парике, с любимой глиняной трубкой. Он стоял посреди кабинета и с интересом разглядывал странного незнакомца. Незнакомец сидел за клавесином Баха в накидке пастора, его лицо было скрыто капюшоном, покрывающим на голову. Перед ним стояли ноты, горела свеча, незнакомец играл последнюю фугу Баха - «Когда мы в тяжёлой беде». Заметив, что за ним наблюдают, он обратился к Баху, продолжая играть. 
- Великолепно, Себастьян! Твое творенье заметно выделяется среди других тобою созданных. Неподражаемо и уникально в своем роде. Вся музыка проникнута не болью, не страданьем, а я сказал бы даже... просветленьем!..
Бах приблизился, не скрывая удивления: - Вы так находите?..
Пастор внимательно посмотрел в ноты. 
 - Да, в самом деле, удалось тебе услышать и достоверно воссоздать гармонию звучанья сфер небесных. Вот только запись не твоей рукой… 
Бах вздохнул:  - Я слеп, увы.  Писать мне помогает мой зять – Кристоф. Дела идут не слишком хорошо с тех пор, как я лишился зрения... Позвольте! О чём я говорю, ведь вас я вижу?! Случилось чудо!
Пастор прекратил играть, но звучание музыки продолжилось.
 - Никаких чудес! Ты видишь, потому что - это сон… - он повернулся к Себастьяну,  но лицо его невозможно было разглядеть под капюшоном. Однако Бах уловил в пасторе, какие-то знакомые черты.
 - Лицо мне ваше, будто бы знакомо... но, где встречались, вспомнить не могу.
Пастор встал из-за клавесина и заговорил мягким, дружелюбным тоном. 
 - Естественно... Ты был ещё младенцем... Я в Эйзенахе пастором служил и при крещении твоём присутствовал, конечно... Возможно, память детская мой образ с той поры и сохранила...
Бах обрадовался этому сообщению.
 - Вы были при крещении моём? Как ваше имя?..
Пастор сделал несколько шагов по кабинету, как будто разглядывая обстановку. 
 - Можешь называть меня, отец Люцилий…
Бах спросил, – не знал ли пастор его отца? - на что тот ответил.
 - Ты прав, я знаю твоего Отца. И знаю, что в душе ты на Него таишь обиду, которая уж больше полувека тебя томит и разъедает сердце. Готов ли исповедаться, сын мой? Я с радостью приму твоё признанье. Доверься мне, излей свою печаль, а я тебя наставлю на путь, что к исцелению ведёт… Я здесь для этого...
Бах с недоверием посмотрел на пастора.
 - Скажите честно, вас жена моя прийти просила?
 - С чего ты взял?!
 - Она давно твердит, что мне пора покаяться в грехах и причаститься, тогда, возможно, и недуг отступит.
 - Наивна твоя Анхен. Должно быть, думает, что слепота твоя  есть наказание за грехи?
 - Конечно... Вы считаете иначе, святой отец?.. 
Люцилий ухмыльнулся: - Я много знаю о грехах людских!  И о твоих грехах я знаю тоже!  И знаю, что не все  они твои.  Не хочешь же ты, друг, себе присвоить грехи, которых ты не совершал?! Не ты был первым, кто сорвал когда-то плод с дерева познания добра и зла…
Бах жестом пригласил отца Люцилия присесть в кресло рядом.
 - Не понимаю? Это как? Я, что, безгрешен?.. 
Люцилий присел, стараясь не открывать полностью лица.
 - Да... Может быть и так…
 - А как же мой недуг? За что мне послано такое испытание? 
 - С чего ты взял, что Он его послал?  По-твоему, у Бога нет других забот?
 - Так почему я болен?..
Люцилий положил Себастьяну руку на плечо.
 - Я тебе отвечу. Здоровый человек не понимает блаженства здравия. Одна болезнь дарует человеку возможность радоваться жизни.
 - Какая чушь! Я не заметил радости в страданье.
 - Я говорил другое  - «боль, познав, возможно оценить дары здоровья!» Когда ты видел всё, ценил ли ты глаза, ты  был ли счастлив, открывая их и видя на столе любимую  фарфоровую трубку и всё вокруг себя?! Нет, не был!!! Но сейчас, во сне, ты счастлив снова видеть…
 - Мне жаль, что это сон, но, я, конечно, счастлив, что снова вижу...
 - А что бы ты отдал за то, чтобы прозренье было наяву?
 - Ну и вопрос?! Страдая так, как я, отдал бы всё, что есть  за радость снова видеть Божий мир... Но, к сожаленью, это невозможно.
 - Кто так решил?
 - Так говорят врачи...
 - И ты им веришь?! А кто как не врачи глаза тебе сгубили? Едва ли стоит доверять таким врачам…
 - Вы знаете других?
 - Я много чего знаю, и знаю, что могу тебе помочь...
 - Вы тоже лечите, святой отец?!
 - Лечу, лечу. Хотя не врач, не чародей, да и не пастор... Люцилий внезапно встал с кресла, скинул с себя накидку пастора и оказался в роскошном костюме Люцифера. Бах невольно вздрогнул и вдавился в спинку кресла.
 - Я правильно вас понял? Вы не пастор?..
 - Ну, да. По положенью своему, я много выше пастора любого...
 - Так кто же вы тогда... на самом деле? Как вас зовут?!
Люцифер сделал круг по кабинету, как будто наслаждаясь произведенным эффектом, и произнёс торжественную зловещую речь.
 - Мне имя -  Легион! Я - Повелитель страхов из царства Сожалений и Страданий. Ещё Лукавый демон, Враг людского рода. Князь тишины, Дух отрицанья, Чёрный ангел... Как вам привычней? Я - Люцифер, князь Мира!.. После этого он широко раскинул руки в стороны, как будто желая объять весь мир. Бах испуганно отпрянул назад и начал поспешно крестится.
 - Изыди, Сатана! Святыми Небесами тебя я заклинаю, изыди! Прочь от меня! Уйди!
Люцифер, продолжая стоять с раскинутыми руками, презрительно хмыкнул.
 - Не помогло?
Бах не ответил, молча, тяжело дыша, он схватил с бюро чернильницу и сжал её в кулаке, как оружие. Люцифер громко захохотал и хохот эхом разнесся по кабинету.
 - Что у тебя в руке, наивное создание?.. Решил меня чернильницей сразить? Поверь, не лучшая затея... Ведь я могу испепелить тебя за дерзость...
Бах продолжал сжимать чернильницу.
 - Ты лжёшь, лукавый демон, ты не можешь взять жизнь мою. Жизнь Богом мне дана и только Он решит, когда покину я пределы эти... Земляк мой, Мартин Лютер, уже изгнал тебя однажды чернильницей...
Бах, что есть силы, бросил чернильницу. Люцифер небрежно увернулся, чернильница попала в дверь. Люцифер повернулся к двери, подошел к ней не спеша и начал разглядывать чернильные пятна.
 - Однако Мартин Лютер чернил своих водой не разбавлял, как ты. Он не был нищим! За ревностную службу Богу он награду получил - он стал святым! А в чём твоя награда за труды?! Ты мог бы обменять свой дар на деньги, на власть и славу, на почёт и роскошь! Евангелистом пятым мог бы стать! Воистину велик, а в чём твоя награда?!
Бах закричал.
 - Я Богу буду до конца служить, и Он решит, как наградить меня за верность.
 - Тебя Он бросит на съеденье псам, и приберет к рукам Своим твоё величье...
 - Тебе не убедить меня, Лукавый. Ведь если есть величие во мне, то не моё оно, а Божье...
 - И много нажил, с Божьей помощью добра? Прибегнем к математике простой, имущество описано, не так ли?..  Люцифер достал опись и начал читать.
 - Семь клавесинов и три скрипки, три альта, виолончелей пара, лютня и спинет, помимо этого полсотни книг священных. Всего на сумму... чуть больше тысячи? И в этом списке нет ни одного произведения, написанного Бахом! Труд всей жизни, тысячу творений прекрасных не оценили люди ни во что... Ты жизнь свою растратил ради Бога, с любовью Богу в жертву ты принёс родителей и первую жену, своих детей, своих друзей, себя, всю  музыку, которую ты создал, и Он твои старанья оценил... Ты нищ и слеп! По-твоему, всё это справедливо? Идём со мной, и я верну тебе и зренье, и заслуженную славу! Твои потомки до скончания века нужды не будут знать! Идём со мной!!!.. 
Люцифер протянул руку Баху, который стоял в замешательстве.
 - А какова цена? Что ты возьмёшь с меня как плату за услугу?
 - Контракт стандартный. Много тысяч лет условия одни и те же… я душу получаю после смерти - твоей, а ты при жизни всё, чего захочешь... Мне, помнится, ты сон хотел продлить и к боли никогда не возвращаться...
 - Хотел, но только не такой ценой.
 - А кто мне говорил - «страдая так, как я, отдал бы все что есть, за радость видеть…» Так было сказано?
 - Да. Так. Но я не ведал, с кем говорю...
 - Теперь ты  знаешь. Ну! Решай!
 - Что я могу решать! Да, будет Воля Божья...
 - Надеешься на Бога?
 - Да, надеюсь.
 - И напрасно. Ведь Он тебя оставил... И с чем? В кромешной тьме, с повязкой на глазах.
 - Ты врёшь, лукавый! Я тебе не верю!
 - Зачем мне врать? Все факты на лицо! Сон этот кончится, и ты опять вернёшься туда, где боль и мрак... Туда, где я хозяин полновластный... Туда, где Бога нет!
 - И, всё же я надеюсь, страданья, как Чистилище принять, чтобы потом...
 - А будет ли «потом»? Я расскажу тебе сейчас, что дальше будет.…
Тут Люцифер перешёл на зловещий шепот.
 - Я время и страдания твои продлю настолько, что невыносимой мукой вся жизнь тебе покажется... Ты проклянёшь тот день, когда родился и этим самым Бога проклянёшь. Во мраке слепоты своей блуждая, не находя покоя и участья, от боли будешь выть как дикий зверь! Твоя жена, устав от нищеты и утомительной заботы о калеке, в сердцах всё чаще станет говорить: «Скорей бы это кончилось…», - потом любовь её остынет неизбежно, обида за погубленную жизнь возникнет в ней и жажда изменений... Ты святостью своей грешить её заставишь... От Бога оттолкнёшь ко мне. А я, поверь, смогу её утешить, найду любовника достойного, сведу их вместе и тебя заставлю об этом знать. Беспомощен и жалок будешь ты, и будешь умолять о смерти, но не придет она. Ну, как тебе такая будущность?!.. 
Подавленный и растерянный Бах возвратился в своё кресло. Люцифер сменил тон на добродушно-снисходительный.
 - Молчишь?! Ответить нечего?! Ну, посиди, подумай... О Боге, о жене, и о себе...
Он достал другой свиток, развернул его, не сводя лукавых глаз с Себастьяна. Вдруг на колокольне зазвонил колокол. Князь тьмы вздрогнул, на мгновенье застыл, затем пришел в себя, смачно плюнул и посмотрел наверх.
 - Тьфу!.. Ну, как всегда. Опять мне времени не дали!.. Быстро убрав свиток, он направился к двери.
 - Да, вот ещё, чуть не забыл сказать... Твой труд последний, что ты диктовал... Там есть ошибка, но её исправить ты сам не сможешь...
 - Почему?!
 - Ты слеп!
Вновь ударил колокол. Люцифер исчез. Наступил полный мрак. Бах испугано начал молится, завершая молитву словами из Евангелия: «Отче! О, если бы Ты благоволил пронесть чашу сию мимо меня! Впрочем, не моя воля, но Твоя да будет!». Аминь.

Глава третья. Пробуждение.

Бах спал в своем кабинете. Надо сказать, что кабинет его в последнее время был в довольно  запущенном состоянии, впрочем, как и остальные дела. На прислугу денег не было. То, что успевали делать домашние, они делали, но у них тоже было много забот. Окна, плотно занавешенные шторами, не пропускали солнечный свет. Да в нём и не нуждался беспомощный слепой старик, более того его раздражали и свет и звуки жизни доносившиеся с улицы. Он хотел слышать только одно – музыку, которая не переставала звучать в его душе. И желал закончить свой десятилетний труд - последний сборник контрапунктов. Записывать ноты он уже не мог, ему помогал зять и любимый ученик  Кристоф Альтникколь. Он поселился с женой в квартире Баха, и приходил к нему, когда был свободен от своей работы.  Тогда у Баха хоть немного поднималось настроение. Они работали в кабинете – Бах в своём кресле с голландской курительной трубкой и повязкой на глазах. Слева от кресла был столик. На столике стояли пузырьки с лекарствами, табакерка, колокольчик для вызова. Справа у окна бюро. Там обычно сидел Кристоф, записывая гусиным пером на плотных нотных листах бумаги то, что диктовал ему Бах. Рядом с бюро стоял клавесин. Бах давно уже не подходил к нему, изредка только просил Кристофа играть тот или иной музыкальный фрагмент. Но это было субботнее утро, и Кристоф мог появиться только после окончания службы в церкви, где он работал помощником капельмейстера.
Бах проснулся от звука колокола на башне Томаскирхе, который возвещал о начале утренней службы. Он был очень раздражён сегодняшним сном, который произвёл на него тягостное впечатление и сразу же начал ворчать. К своим шестидесяти пяти годам он стал очень ворчлив. 
 - Что это было? Кошмар какой-то! Сон или не сон? Да, Странный сон... Голова болит... Нет... Глупость, Господи, какая глупость!.. Где моё лекарство?..  Потянулся рукой к столику с лекарствами. Опрокинул пузырёк и одернул руку: - Ну, вот опять! Проклятье... Эй, Анхен!.. Кто-нибудь!  Не слышат... Кристоф! А, ну да… Регина! Лизхен!!! Где колокольчик?..
Он попытался найти колокольчик на столе, это удалось ему не сразу. Наконец, когда колокольчик оказался в его руке Себастьян неистово в него зазвонил.
 - Услышит кто-нибудь?.. Говорил, надо нанять прислугу. Не могу же я всех мучить по пустякам... Впрочем, нанимать её не на что. Деньги водятся у здоровых и молодых. А я уже «старый парик», как говорит мой сын – Вильгельм Фридеман... Первенец. Самый талантливый. «Вот сын мой возлюбленный, в нём мое благоволение»...  Музыку чувствует, как  я... Божественный музыкант. Но скверный характер, искушаем дурными привычками. Вином увлекается. Беда.
 
Дверь в кабинет Себастьяна раскрылась и на пороге появилась женщина в одежде, очень похожей на ту, которую носили служанки. Она неслышно прошла по кабинету, и, не обращая внимания, на ворчание Баха стала приводить в порядок комнату. Поправила чуть покосившийся парик на деревянном «болване», выровняла стопку нотной бумаги. Перо, лежащее на конторке, возвратила в вазочку для перьев.
 - Ну, где вы там?!! Не слышат. Один, как в склепе. Никому я не нужен. Что будет, когда меня не станет? Всё ради них... Трудился, бунтовал, согласился,  на операцию, тоже ради них... Четвёртый месяц, никаких улучшений...  Анхен  плачет, я чувствую. После смерти маленького Иоганна Себастьяна, нашего внука – она разучилась смеяться. А куда подевалось её сопрано, которое сводило меня с ума, вселяло радость и надежду. Да, мало что у неё осталось, разве только любовь ко мне и нашим детям. Жизнь её не назовешь доброй. Столько надежд и столько разочарований. Прости Господи, всё в твоей власти! Но, что же это было? Сон или не сон?..
Женщина прекратила уборку и ответила  с французским акцентом: - Вы спали.
Бах насторожился, но потом махнул рукой – показалось. Он опять было схватил колокольчик. Но остановил руку, прислушался. И понял, что в кабинете есть кто-то ещё.
 - Кто здесь? Отвечайте, я чувствую ваше дыхание…  Женщина ответила.
 - Вы напрасно звоните. Все ушли на службу. Если вам что-то нужно, скажите мне...
Бах от неожиданности вздрогнул и выронил колокольчик из рук.
 - Кто вы? Раньше я вас здесь не видел, хотя правильнее в моём положении говорить – не слышал. Почему вы здесь?!..
Женщина спокойно подняла колокольчик с пола и поставила его на столик.
 - Что же вы молчите? Или я разговариваю сам с собой? Соблаговолите объяснить, кто вы и зачем пришли? С добрым утром, в конце концов, вы мне скажете?!
 - С добрым утром, месье кантор!
 - Это что ещё за новости? С каких пор в моем кабинете, в школе Святого Фомы в восемь часов утра появляются французские фрау?
 - Я не фрау, месье кантор.
 - А кто вы?
 - Я, можно сказать, мадемуазель.
 - Час от часу не легче.
 - По-вашему –  фрейлейн.
 - Превосходно, фрейлейн. Но я хочу знать, что вы здесь делаете?
 - Мне надо навести порядок… перед Его приходом…
 - Перед приходом? Чьим?..  Я не жду гостей! Мне нужно, чтоб меня оставили в покое!
Женщина не спеша направилась к бюро, вынула сгоревшую свечу и заменила её новой.
 - Куда вы? На бюро лежат мои бумаги... Не трогайте там ничего! Что вы творите?!
 - Зажигаю свечи.
 - Зачем? Мне свет не нужен... Ни тот ни этот... Всё что у меня осталось – это музыка.… А вы мне мешаете... работать.  Уйдите.
Женщина, не слушая Себастьяна, зажгла свечи.
 - Я не могу... Я здесь должна прибраться, месье кантор... Всё надо приготовить…
Бах от перенапряжения стал усиленно потирать виски.
 - Подождите... Ничего не понимаю... Так вы служанка?.. Новая служанка? Майн Гот, Анхен наняла служанку! Как же я не догадался! Ну, да! Старая была болтлива, мешала мне работать, я её выгнал. И вот, жена новую наняла, да еще какую... Француженку, из которой слова не вытянешь. А я, древний башмак, чуть не вышел из себя. Анхен не может без сюрпризов. А говорила, что нам служанки  не по средствам...
 - Меня прислал Отец, и плата мне не нужна.
 - Вам плата не нужна?! Да вы просто ангел…
 - Вы правы. Я ангел - все так говорят…
Женщина взяла тряпку, подошла к двери и стала тереть тряпкой её поверхность.  Послышался неприятный скрип.
 - Что вы там делаете? Этот ужасный звук мне причиняет боль...
 - Простите, я всего лишь пытаюсь оттереть следы чернил с двери…
Бах насторожился:  - Следы чернил?!
 - Ну, да… Чернильница валяется у двери, а чернила забрызгали всю дверь… 
Бах от удивления, приподнялся в кресле.
 - Но это не возможно!!!
 - Почему же? Поверьте, так и есть.
 - Легко сказать «поверьте»… Есть нечто, во что поверить нелегко... Может, я сплю, а вы призрак, продолженье сна?
 - Вся жизнь может быть, продолжением сна, а сон продолжением жизни.
 - С каких пор служанки философствуют? Как звать вас?
- Анн-Мари…
Бах начал что-то смутно припоминать.
 - Анн-Мари? Я где то слышал это имя. Анн-Мари?
 - Да, я Анн-Мари.
 - Нет, мне, наверное, показалось. Вы кто – француженка? Мне говорили, что французы очень скупы. Но я не думал, что они и в именах экономят буквы. Как полностью звучит ваше имя? Вот мою благочестивую жену зовут – Анна Магдалена Бах. Дочь зовут – Элизабет Юлиана Фредерика Бах. Как красиво! Мы, немцы, любим, услаждать себе слух. Как будто произносишь имена ангелов. А мне вас как величать? Мой ангел?
 - Когда-то меня называли Мариам. Потом Жанна. А сейчас можно просто Анн-Мари.
 - Прекрасно... Вы говорили, вас послал отец…  Он, что меня знает?
 - Кто вас не знает? Вы великий музыкант и человек…
 - Ха, ха! С чего вы взяли?
 - Отец сказал.
 - Вы верите ему?
 - Всецело.
 - Забавно... Что он  ещё сказал?
- Сказал, что как Его дети мы все нуждаемся в родительском утешенье - «когда в беде тяжёлой мы…».
 - Что? Как вы сказали? Когда в беде тяжёлой мы?! Но так я назвал свою последнюю фугу. Не знаю, сплю я или нет, но наяву такие совпаденья бывают редко, значит, я вижу сон… 
 - А не проще принять всё, как есть, не разделяя на сон и явь.
 - Нет не проще. Вот недавно приходил ко мне пастор и предлагал раскаяться, так я его прогнал.
 - Прогнали пастора? Зачем?
 - Была причина. Впрочем, не расстраивайтесь – это было во сне… Ну, как там дверь, вы её оттёрли?
 - Почти.
- Если бы я мог также оттереть все пятна своей жизни. Но как?! Как я могу из прошлого вернуть людей, которые ушли навсегда?! Как я могу сегодня изменить суть слов, когда-то сказанных? Как я могу, лишённый зренья, раскаянье доказать делами?! Без этого Господь мне не поверит... и не простит.      
 - Поверит... если вы искренне раскаетесь и сами поверите. Примите и беспомощность свою, и страдания свои как благо - как очищенье. Как исполнение закона воздаяния. Тогда Господь простит вас, поверит вам, и даст всё, чего вы хотите. Даст здесь и сейчас.
 - Здесь и сейчас!.. Голос у вас как у юной девушки, а рассуждаете как ключница-старуха при храме уж слишком мудро... Впрочем, простите...
 - Ваши слова принимаю как похвалу.
- Послушайте, вот я почти закончил диктовать свой последний труд. Как бы мне хотелось прозреть и самому исполнить на органе то, что записано... Взглянуть на жену, обнять детей... Но главное не это... Если бы я мог получить  ответ, зачем я здесь? Исполнил ли я все предначертанья, что Бог определил мне?
 - А если бы получили?
 - Ну, тогда спокойно, с сознанием того, что я исполнил своё предназначенье в этом мире, смиренно я мог бы к Богу отойти... избавившись от боли, от страха... Я, представьте, верю, что покаяние - ничто без искупленья, а искупленье невозможно для меня. Прошлое вернуть никто не в силах… один лишь…
 - Создатель?
 - А, кто я для него?!
 
В дверь кабинета громко постучали. Бах и Анн-Мари повернулись в сторону двери.
 - Кристоф – мой зять! Наконец-то… Бах, пытаясь подняться, вскочил с кресла, едва не опрокинув столик. Снова раздался стук.
  - Да, входи ты! Входи, наконец! Я тебя устал ждать. Работать нужно... Фрейлейн, как вас...
 - Анн-Мари…
 - Да, Анн-Мари, я помню, откройте дверь, пусть войдёт…



Глава четвёртая. Искушение второе.

Анн-Мари направилась к дверям, но не успела дойти, как двери распахнулись. В проёме появился импозантный незнакомец, который с порога разразился арией из популярной итальянской оперы и легкой подпрыгивающей походкой буквально влетел в кабинет. Он производил впечатление заезжего итальянского гастролёра-певца. В руках у него был походный кожаный чемоданчик, которым он небрежно помахивал.  Незнакомец огляделся, одарил присутствующих белоснежной улыбкой и заговорил с итальянским акцентом.
 - Buona mattino. Доброе утро, сеньорита! Доброе утро, дорогой сеньор Себастьян. Как Вы себя чувствуете? Почему не идете встречать старого приятеля? Или старость лишила вас памяти?
Бах от неожиданности закашлялся.
 - Что это, фрейлейн Жанна?.. Кто это?..
Незнакомца вопрос Себастьяна нисколько не смутил, он поставил на пол чемоданчик, заходил по кабинету, как хозяин и захлопал в ладоши.
 - О, что я вижу! Мой дорогой друг погрузился в уныние!.. Заперся в склепе, как отшельник и считает дни своей угасающей жизни?.. Mi piace! Мне нравится!.. А где его природная веселость, где ирония, жажда любви и счастья? Где всё это? О, белла Донна! Что это за пузырьки на столе?.. 
Он подошел к столику с лекарствами Баха. Начал перебирать склянки, пытаясь видимо определить на глаз их содержимое. Анн-Мари вынуждена была предупредить его.
 - Это лекарства, герр кантора…
Незнакомец захохотал.
 - Лекарства?
 - Да,  лекарства.
 - Ты глотаешь эту гадость? И они тебе помогают?..
Баху возмутил этот тон.
 - Как вам сказать... А вообще-то прекратите так со мной разговаривать – я вас не знаю!
 - Себастьян! Эти пузырьки не могут помочь, они только вредят. Надо выбросить их... Сеньорита, помогите мне, пожалуйста... Prego, сеньорита! Tutto e' bene quel che finisce bene - всё хорошо, что хорошо кончается!..
Баха окончательно вывела из себя наглость незнакомца, и он перешел в наступление.
 - Не смейте у меня хозяйничать. Я вас не знаю, я вас сюда не звал... Кто? Кто вы такой? Говорите, что давний приятель, но я слеп.… А по голосу не узнаю. Почему вы врываетесь сюда без приглашенья?
 - Ты позвал меня!
 - Я звал не вас! Пожалуйста, уходите…
 - И не подумаю! Я четыре дня к тебе добирался, возница пьян, дорогу развезло, она превратилась в  стиральную доску. Дождь. Жуть. Но я всё перенёс, лишь бы тебя повидать. И что я слышу?! Убирайтесь? Обидно, Себастьян! Ты писал мне письма, звал в гости... Наверное, я долго собирался, но это не причина выгонять меня за порог. Ты хоть узнай, кто навестил тебя. Ты что, всё позабыл?
 - Что я позабыл? Не понимаю! Ну, сегодня и утро. Сначала служанка-француженка, философ в юбке, потом друг итальянец.
 - Si, Si! Да, да! «Chi trova un amico, trova un tesoro» - кто нашёл друга, нашёл сокровище!
 - Пожалуй, этот тоже не в себе. И все хозяйничают у меня в кабинете... А самое удивительное, что из домашних никого нет... Что случилось? Где я? Впрочем, я начинаю догадываться, есть такие мошенники, которые втираются в доверие к больным людям, особенно к слепым. Забирают все сбережения и исчезают. Берите, берите всё что найдёте, парик, трубку, лекарства, свечные огарки. Ноты только оставьте, всё равно ничего в них не смыслите.
 - Значит, не узнаёшь… Va bene. Изволь, я  представлю доказательство...
Незнакомец стремительно сел за клавесин и лихо исполнил короткую импровизацию, чем привел Себастьяна в изумление. Бах удивленно воскликнул.
 - Майн Гот! Бог мой! Георг... Георг Эрдман – друг детства! Ты ли это? Друг мой, как же давно мы с тобой не виделись? Как давно мы с тобой потерялись! Представляете, фрейлейн Жанна – это мой друг! Я узнал его! У него особая манера игры на клавесине. Из-за лени он недостаточно развил большие пальцы на обеих руках, и звук приобретает  нервный оттенок. Как же я не узнал Георга!.. Мы учились с ним в Люнебурге. А ты, я вижу, большие пальцы так и не развил, - Бах рассмеялся, как ребенок.
 - Позволь мне обнять тебя, дружище Георг.
 - Si, Si! Ты абсолютно прав!.. - ответил Эрдман: - Я счастлив, что рассмешил тебя… Что пальцы, Себастьян! Дело не в пальцах … Ты ещё тогда был виртуозом, когда мы пели в хоре школы святого Михаэля в Люнебурге, а я - не виртуоз!!!..
Он подошел к Баху, обнял его, ласково похлопал по плечам. Растроганный Бах обратился к Анн-Мари.
 - Дорогая фрейлейн Жанна! Простите мне мой тон... И пожалуйста, распорядитесь, чтобы накрыли стол, пусть принесут всё, что есть в доме, а если чего-то не хватает – смело занимайте у соседей.  И позовите всех домашних. Ко мне приехал друг, и  мы устроим королевский пир. В последнее время у меня было так мало радости, что сегодня позволено закатить пир на весь Лейпциг!
Эрдман открыл свой чемоданчик и извлек из него бутылочку вина.
 - Ты, в самом деле, забыл, Себастьян! Я – Эрдман, у меня всё всегда с собой. Вот прекрасное итальянское вино. Подайте нам бокалы, сеньорита!.. 
Анн-Мари кивнула головой и ушла, с подозрением оглядываясь на Эрдмана. Себастьян растроганно покачал головой.
 - Не думал, что нам доведётся ещё раз увидеться. Столько лет прошло… Ты помнишь, как мы проказничали в школе?
В это время Эрдман откупорил бутылку вина.
 - Как такое забудешь!!! Кстати, мы не только проказничали, но и немало денежек зарабатывали  в хоре певчих…
 - В  «Меттен-хоре»?  Да,  по 12 крейцеров с венчаний. За год выходило больше четырнадцати талеров! Неплохо для школяров?
Эрдман достал из чемоданчика два звякнувших серебряных бокала. Бах услышал звук и спросил у Эрдмана.
 - Зачем ты отослал прислугу?
Эрдман разлил вино по бокалам.
 - К чему ей наша болтовня про бесшабашную юность?
 - А почему ты вдруг стал говорить по-итальянски? Ты же был резидентом российского двора в Данциге. Ты оставил службу?
Эрдман чуть замешкался, но быстро нашёлся.
 - Себастьян, я же дипломат! А у дипломатов, работа кочевая - сегодня Данциг, завтра Ватикан. Как говорится – «Tutte le strade portano a Roma» - все дороги ведут в Рим… Он вложил бокал с вином в руку Баха, чокнулся и друзья выпили.
 - И каково в Италии? Я никогда там не был, а так хотелось посетить страну великих «муз» при жизни.
 - Так, что тебе мешает?! Посети! Тебя там знают, как величайшего на свете органиста, боготворят! Италия сумеет оценить твоё величие, как музыканта…
 - Что мне мешает? Я слеп, как видишь… 
Бах отставил свой бокал на столик.
 - Чушь! Прекрасно, что ты слеп! Мы обратим твой минус в плюс. Представь афишу: «НЕЗРЯЧИЙ ВИРТУОЗ»… Да на такое зрелище приедут со всей Италии! Милан, Неаполь, Рим, вот размах!!! Тут пахнет не четырнадцатью талерами, а целым состоянием… Правда,  как композитор ты там не в почёте.
 - Я не в почёте там как композитор? Наверное, потому, что не пишу опер и другую увеселительную музыку?
 - Не в этом дело. Понимаешь... Вот взять хотя бы твой псалом "Tilge, H;chster, meine S;nden"… В Германии, возможно, не знают, что его написал блистательный Джованни Перголези, а ты лишь обработал тему... В Неаполе, не прощают такого. Там  "Stabat Mater" Перголези  почти, что гимн для каждого католика, который  хоть что-нибудь смыслит в духовной музыке...
-  Помилуй, Георг, какое преступление я совершил? Я часто перерабатываю музыку итальянских, французских и английских композиторов. И в каждую переработку я вкладываю своё, не я один так поступаю…
Эрдман начал посмеиваться.
 - Да, ты не  первый... Адам был первым, когда взял то, что ему не принадлежало.
Бах насторожился.
 - Сегодня я уже это слышал…  «Когда похитил яблоко»… Так он сказал…
 - О чём ты? Кто сказал?
 - Не обращай внимания... Дурацкий сон больного старика…
 - Давай-ка, выпьем и разбавим твою печаль, прекрасным итальянским вином…
Эрдман вновь вложил бокал в руку Баха и поднял свой. 
 - За нашу дружбу!  Со мною, друг, сбываются мечты! Ты ведь поедешь со мной в Италию? Давай! За исполнение  желаний!  О чём же ты мечтаешь? Расскажи…
Бах после выпитого вина, слегка расслабился и откинулся на спинку кресла
 - О чём слепой мечтает?! Хочу прозреть,  увидеть жену, детей.…  А, главное, хочу закончить последнюю фугу. Она мне не даёт покоя ни днем, ни ночью.
 - Я помню, что ты плохо видел с детства. Почему?
 - У старшего брата была нотная тетрадь, с произведениями известных композиторов…  Он запрещал мне прикасаться к ней, чтоб я до срока не развратил музыкальный вкус. Но я выкрал из шкафа тетрадь, и потом ночами ноту за нотой переписывал... Шесть месяцев при лунном свете! Брат застал меня за этим занятием и отобрал ноты…
 - Ну, вот зрение испортил, а нот не получил?
 - Получил... После смерти брата. 
 - А заповедь - не укради?
 - Это не воровство, Георг! Я музыку любил... Жажда знаний толкнула меня на невинный обман.
 - Ты всегда любил музыку превыше прочих благ... А мог бы стать юристом, или дипломатом, как я. Сделать карьеру. Я ведь предлагал тебе поступать со мной в университет. Нет, ты предпочел бродить по деревням, настраивая в старых кирхах органы, и тискать сельских девушек на чердаках.
 - А что? На органном чердаке любая девушка замечательна. Это будоражит фантазию и весьма способствует творчеству…
Эрдман и Бах захохотали над удачной шуткой.
 - И этот человек пишет музыку на библейские темы! Да, кстати, что за фугу ты мечтаешь завершить? Позволь взглянуть?
 - Там на конторке ноты, можешь посмотреть.
Эрдман взял ноты с бюро и подошел к клавесину. Простучал, глядя в ноты мелодию последней фуги.
 - Сдаётся мне, я это уже слышал лет двадцать назад. Или я ошибаюсь? Что это? Ты перерабатываешь свои фуги?
 - Я польщён, что ты так хорошо знаком с моим творчеством! А я считал, что ты остыл к музыке.
 - Но не к твоей… Фуги, мессы, хоралы  - а для кого ты всё это пишешь? Кому ты служишь, Себастьян? Начальству - продажным церковникам, жирным бюргерам, лакеям и мелким лавочникам, которые приходят в кирху по воскресеньям, чтоб отмолить свои грешки и откупиться мелким подаяньем?!..
Бах стал серьезным.
 - Я знаю, кому служу. И ты знаешь. И если Ему угодно, чтоб я писал для всех этих людей, я - буду для них писать. И для черни, и для королей…
Эрдман замахал руками.
 - Ой! К чему так высокопарно? Ты не в кирхе и не на проповеди, Себастьян. Нас никто не слышит. А ведь ты мог служить сильным мира сего – царям и королям. Такой великий музыкант достоин, стоять возле их трона. Быть обласканным их милостями. А не влачить жалкое существование в дыре под названием школа святого Фомы. Где твоё свободолюбие? Ведь ты  не можешь  даже выехать из города без разрешения бургомистра, господина Штиглица, и должен обязательно играть на всех похоронах!
 - Тебе и это известно?
 - Известно, запомнил наизусть… «Виноват здоровый воздух Лейпцига, в том, что покойников здесь маловато, поэтому мне, живому, жить не на что». Ты сам мне все это описал.…
Тут Эрдман из кармана своего камзола достал письмо:
 - Вот оно!.. Твоё письмо… - и похрустел свитком перед ухом Баха.
 - Ты – не творец, а как бы сказать  помягче, ты - раб. И это правда…
Эрдман вновь протянул Баху бокал. Бах с грустью произнес.
 - Я  служу, Георг, - это моя служебная обязанность. А что касается похорон, то я всё реже бываю на них.
 - Выпьем, Себастьян. Послушай. Ты знаешь мои связи – одно твоё слово, и я представлю тебя европейским дворам. Ты будешь писать светскую музыку: оперы, симфонии, концерты. Ах, если бы ты слышал – какие сейчас в Италии даются  оперы! Бери пример с Генделя. Везде привечаем, везде любим. Получает приличные гонорары! Живёт в свое удовольствие. Не будь упрямцем. Брось рутину, которая зовётся духовной музыкой. Как творить, осознавая, что твою музыку, может быть, никто не услышит, ну, разве что «дух святой»?! Как можно творить в пустоту?  Всё, дорогой Себастьян, хватит творить для черни в приходах – пора блистать в свете, писать для истинных ценителей твоего таланта. Поедем со мной в Италию, давай собирайся! Я подведу тебя к тронам королей. Ты будешь купаться в золоте. Вспомни, как мы мечтали, стать богатыми… Как желали счастья для своих близких, для себя. Ведь невозможно всю жизнь прозябать в нищете. Тем более, сейчас, когда жить нам осталось совсем недолго.
 - Ты прав, у нас осталось мало времени! Я хочу успеть!
 - Вот, вот! Успеть...
Эрдман взял обе руки Баха в свои, и как бы заглядывая в его глаза сквозь повязку, очень доверительно произнес.
 - Поехали, мой друг. И зрение мы вылечим. Я покажу тебя лучшим врачам. И слава у нас будет, и почёт, и богатство.
 - Да, зрение вернуть очень хочется. Но мне надо успеть закончить последнюю фугу.
 - Да Бог с ней с фугой! Кому она нужна? Кстати, в этой фуге я узрел одну ошибку...
Бах напрягся при словах об ошибке в фуге.
 - Какую ошибку?
 - Ну, там в конце.
 - Но я её ещё не завершил.
 - Какая разница!..
Бах твердо отстранил руки Эрдмана.
 - Я не поеду.
 
В дверях появилась Анн-Мари с подносом. За её спиной стоял человек в светлом плаще с тростью.
 - Герр кантор, я принесла бокалы и немного овечьего сыра к вину. Позвольте?
 - Благодарю вас, Анн-Мари. Но мы уже обо всём переговорили, и пить нам больше не хочется. Прощай, Георг, не забывай, что я по-прежнему придворный композитор короля польского и курфюрста саксонского.

Эрдман заметил за спиной Анн-Мари человека в светлом плаще и мгновенно тон его речи стал жёстким.
 - Я помню! Но и тебе полезно вспомнить, что  российский посол в Дрездене, барон  Кайзерлинг по моему ходатайству лично хлопотал перед курфюрстом о присвоении тебе  этого звания, о котором ты сейчас с такой гордостью говоришь... Молчишь?.. А кто мне писал жалобные письма?.. Напомнить?..
Эрдман достал ещё одно письмо.
 - Изволь… - и, ёрничая, продолжил цитировать: - «Эта служба далеко не столь ценна, как мне её описали... Я вынужден жить в постоянных огорчениях, преследованиях и зависти».
 - Я помню это письмо: оно было написано другу в минуту душевной слабости. Но сейчас со мною говорит не друг.
 - А кто?
 - Кто-то другой. В обличье друга. И я уже догадываюсь кто... Оставь меня... Не искушай напрасно... 
 - Подумай! От чего ты отказываешься... Бери пример с Генделя, он не отказывался…
Бах сидел молча, будто бы этого не слышал. Тогда Анн-Мари пришла ему на помощь.
 - Аудиенция закончена, сеньор!
 - Что вы сказали?
 - Герр кантор утомлён беседой... Ему надо отдохнуть…

Взгляд Эрдмана стал тяжёлым, он с нескрываемой ненавистью посмотрел на Анн-Мари, а затем повернул голову в сторону человека в светлом плаще. Человек медленно подошел к Эрдману и произнес.
 - Ты  проиграл ещё одно сраженье…
Эрдман презрительно фыркнул.
 - Но не войну! Я ещё вернусь...
Он взял свои вещи и направился к выходу. У дверей он остановился, постоял немного, как бы думая, что ещё сказать. Затем неожиданно подпрыгнул на одной ноге, запел итальянскую арию и гордо вышел вон.


Глава пятая. Прозрение.

Человек в светлом плаще неспешно прошел по кабинету, подошел к клавесину, погладил инструмент ладонью, затем сел в кресло недалеко от Баха и твёрдым голосом сказал.
 - Здесь слишком мало света, Анн-Мари! Откройте шторы…
Анн-Мари подошла к окну и раскрыла шторы. Бах отреагировал на это очень резко.
 - Что такое?! Закройте шторы. Похоже, сегодня здесь распоряжаются все кроме меня? Что за нелепость?! С самого утра такое ощущенье, что проснулся не дома, а на проходном дворе! Оставьте, наконец, меня в покое! Кто тут отдает приказы? Кто вы такой?! Ещё один «старый» приятель?
 - Пожалуй, можно сказать, что мы с тобой, давным-давно, знакомы… Я – Джоэл!
 - Извините, я не помню, чтобы мы с вами пили на брудершафт... И говорите со мной учтиво... Как вас зовут? Джоэл? Вы что, не немец?
 - В далёкой древности евреи меня звали Йоэль.
 - Евреи? Йоэль? Не понимаю! 
 - Для них это означало «Яхве».
 - Что?.. Яхве?.. Господь?..
 - Я не возражал. Как назовёшь, так и будет.
 - Фрейлейн, он что? Умалишенный? Вы есть... Господь?
 - Конечно, нет. Я тот, кто исполняет Его волю.
 - Мы все исполняем Его волю! Я тоже исполняю! Но я не являюсь в субботу утром в дом к людям и не заявляю: -  «Здравствуйте, меня зовут Яхве»!..
Анн-Мари и Джоэл засмеялись. Джоэл произнес.
 - А ты хотел бы?
 - Что хотел? Прийти к людям в субботу, рано утром, со своим клавесином и сказать им: «Вы ещё не в кирхе? Не на проповеди? Тогда я иду к вам. Здравствуйте, просыпайтесь, я вам сейчас исполню свою хоральную прелюдию».
 - Ну, вот ты и ожил. Видишь, Анн-Мари, я узнаю прежнего Себастьяна…
Анн-Мари улыбаясь, попыталась успокоить Баха.
 - Да. У вас потрясающее чувство юмора, месье кантор. Я так живо представила себе эту картину и глаза тех, к кому вы пришли. И добрых прихожан, которые втаскивают в дом ваш любимый музыкальный инструмент.
 - Вот, вот – глаза… Я бы не прошел и двух кварталов… Джоэл нарочито удивленно спросил, разглядывая Баха.
 - Почему?
 - Вы, что, не видите – я слеп!
 - А ты хочешь видеть?
 - Да, я хочу! Хочу! Хочу! Этот шотландский пёс, этот эскулап, проходимец огрёб кругленькую сумму. Сказал, всё будет хорошо, сэр! И я вообще ослеп после его «виртуозных» операций…
Джоэл обратился к Анн-Мари.
 - Кто это?.. 
Она тут же ответила.
 - Врач... окулист - Тейлор…
Тут Бах потерял терпение и вскочил с кресла.
 - Светило медицины - шарлатан. Я перенёс две тяжелейшие операции. И вот – результат! Знаете, что я скажу? Я, Иоганн Себастьян Бах, зарёкся когда-либо обращаться к врачам. Более того, я считаю, что этим прохиндеям незачем жить на белом свете. Всю свою жизнь я и моё семейство страдаем от врачей. Сначала мама… Врачи ничем не помогли несчастной, они даже не смогли облегчить ей предсмертные страдания. Она умирала в муках, я до сих пор слышу её стоны. Вслед за матерью, врачи отправили на тот свет моего отца, оставив четырёх детей сиротами. Но и этого им показалось мало... Они не оставили в покое мое семейство. Сначала умерла моя первая жена, Марийхен... Слава Богу, я этого не видел. Из семерых рожденных с нею детей у меня на руках остались четверо, остальные тоже умерли. Вторая, Анхен, родила  мне тринадцать детей, но выжили лишь шестеро. Было время, когда каждый год в моём доме были похороны. А смерть моего внука? Его назвали в честь меня – Иоганн Себастьян... Бедное дитя!
Джоэл всё это время терпеливо слушал распалившегося не на шутку Баха и вдруг задал неожиданный вопрос.
 - А когда ты понял, что зрение стало ухудшаться?..
Бах не ожидал такого вопроса, поэтому, он, сначала, смутился, но потом вновь раздражение стало набирать обороты.
 - Что?.. Когда?.. Что понял?.. А... Когда мне было 9 лет... Когда мама умерла... Я так горевал... меня не могли успокоить!.. Я видеть никого не хотел. Убегал, прятался и плакал. Отец даже меня побил... Не сильно, но мне было очень обидно. А потом, он привёл в дом другую женщину... Молодую!.. И я возненавидел его за это! Конечно, ей было наплевать на нас, на детей. Через полгода, после смерти мамы отец умер, и мы остались одни, с мачехой! И что она сделала? Разумеется, выставила нас из дома. Отправила меня и моего брата Якоба, в Ордруф, к старшему брату Иоганну Кристофу, который служил там органистом. А мою любимую первую скрипку продала.
Джоэл опять с тем же добродушием и терпением продолжил.
 - И любимую скрипку продала...
 - Да!.. А её подарил мне отец в пять лет... А она продала!.. Сказала, нужны деньги нам на дорогу!
 - И с тех пор ты плохо видишь...
 - Да нет! Тогда я ещё видел нормально. Но когда ночами стал переписывать ноты старшего брата тайком, зрение стало портиться!..
Джоэл с еле скрываемой иронией смотрел на Баха.
 - Ноты? Тайком?
 - Брат запретил мне. А я не послушался. Вытащил у него из шкафа ноты и переписывал при лунном свете, шесть месяцев.
 - Вот это подвиг. Шесть месяцев... Ночами... И что, великая музыка была?
 - Вы зря иронизируете. В те времена это были очень модные композиторы. Но брат считал, что они испортят мне вкус и поэтому безжалостно отобрал тетрадь - плод кропотливого труда. Я страшно горевал.
 - И выплакал глаза? Так, что перестал всё видеть?..
Здесь Бах взорвался окончательно, ему надоела ирония Джоэл, у него даже чуть не слетела повязка с глаз.
 - Нет, не выплакал! А вот когда умерла моя первая жена Мария Барбара, мне казалось, что я слепну от горя! Мне не довелось её даже похоронить, поскольку я находился за границей, в Карлсбаде. А потом несчастья посыпались, как из рога изобилия. И с каждой бедой, с каждым несчастьем, глаза мои видели всё хуже и хуже. Я постепенно слеп и слеп. Но окончательно лишился зрения из-за двух последних операций. И теперь я хочу спросить – за что? За что Господь уготовил мне такую судьбу? Чем я прогневил Его? Пережил нищету и унижения! Смерть жены,  одиннадцати детей и внука! В чём провинился я перед Ним? Я, человек верующий и всю свою жизнь служащий только Ему? Есть ли смысл в таких страданиях? Или все они тщетны? «Из праха взят, в прах и возвратишься…»  -  Так, что ли?.. 
После этого Бах опустошенный упал в кресло, тяжело дыша. Анн-Мари подала ему воды, которую он залпом выпил. Она поправила ему повязку на глазах и платком вытерла  капли пота со лба. А Джоэл продолжил.
 - Отличная речь... Вдохновенная... Много фактов... Прекрасное знание предмета. Ты всегда и во всём был  отличником. И правильно поставленные вопросы - за что? Почему?.. А ты точно хочешь знать ответ?..
Джоэл аккуратно присел рядом с Бахом и начал медленно говорить.
 - Послушай, Себастьян, ты скорбишь из-за событий, которые называешь трагическими? Ты сожалеешь, что пережил их?..
Бах молчал, только было слышно его тяжелое дыхание.
 - Ты не видишь в них ничего хорошего?..
Бах неуверенно всхлипнул.
 - Ты прав. Они для тебя -  трагедия, раз ты их так воспринимаешь. И за ними не видишь никакого блага для себя? Не видишь. Тоже, правда. Ты, в самом деле, слеп. А то, что ты слеп – это правда?..
Бах отодвинулся от Джоэл.
 - Так вот что я тебе скажу: в каждом из этих событий,  которые ты сейчас так ярко описал, есть свой смысл. И именно этот смысл раскрывает план Создателя в отношении тебя. План Того, кому, как ты сам сказал, ты служишь всю жизнь…
Бах набрался смелости, чтобы возразить:
 - Так Он хотел, чтобы я страдал и терял близких мне людей? Таков был Его замысел?..
Себастьян обратился к стоящей рядом Анн-Мари.
 -  Анн-Мари, вы здесь самая разумная - о чём он говорит? Какое благо я должен увидеть?! Может мне еще сплясать от радости?..
Она подала ему руку.
 - Всему свой срок, герр кантор, придёт время - спляшете… Бах нервно отдернул руку.
 - Хватит этих нелепых шуток! Я прошу вас! Хватит! Вы же взрослые люди, а ведёте себя...
 - Как мы себя ведём?..
Бах попытался найти нужное слово, но у него никак не получилось, наконец он с трудом выдавил его из себя.
  - Несерьёзно…
Джоэл вздохнул.
 - Нет, Себастьян – всё как раз очень серьёзно. Я тоже хочу задать тебе вопрос:  Доколе?!
 - Что доколе?
 - До каких пор и сколько это будет продолжаться?
 - Что продолжаться?
 - Слёзы, жалобы, сокрушения... Если ты хочешь прозреть, надо покаяться.
  - В чём?
  - В том, что за каждым событием своей жизни, которое ты оплакиваешь, ты не разглядел блага, дарованного тебе Творцом.  Искренне раскаяться в том, что был, слеп, не видя проявлений любви и милости к тебе.
Анн-Мари вновь взяла за руку Баха.
  - Вы сокрушаетесь, что рано лишились родителей, но кем бы вы стали, если бы росли возле них? Разве  смогли бы развить свои таланты возле мамы, которая души в вас не чаяла и старалась оградить от всего?  А для того, чтобы вы их развивали, Создатель послал вам наставников и помощников. Ту добрую женщину, которую вы называли, злой мачехой, и вашего старшего брата, который был строг с вами, и привил вам дисциплину и вкус. И ваших учителей, покровителей и начальников, к которым вы относились с пренебрежением, не выказывая должного почтения…
Бах уже не убирал своей руки, но на словах всё же пытался сопротивляться.
  - Не выказывал, потому что немногие его заслуживали…
Джоэл встал со своего места, его тон стал строже, но в нём не было агрессии.
 - А как может помочь тебе Тот, кого ты не хочешь слушаться? Он посылает тебе дары, а ты их отвергаешь. И как ты можешь уповать на Него? И разве ты не заметил, что сам повторил всё, от чего страдал и что осуждал.
 - Как повторил?..
Джоэл ходил по кабинету и вкладывал каждую фразу в Себастьяна, так как говорит отец с сыном, если хочет достучаться до его сердца и разума.
 - Ты был недоволен отцом, когда он привел в дом мачеху, а сам привёл в дом молодую жену к своим детям, когда овдовел. Ты обижался на брата, а сам поступал ещё строже по отношению к своим ученикам. Ненавидел и критиковал начальников, а они учили тебя смирению. Сокрушаешься об уходе близких, забывая, что они ушли на небеса по воле Того, кто их создал. Живешь, думая, что ты одинок, что ты брошен.  Но, правда в том, Себастьян, что  ты всегда был, любим и никогда не был брошен Истинным Отцом - твоим Создателем. Если ты до сих пор не понял этого, то я уполномочен сообщить тебе об этом. Мне продолжать?
Бах долго молчал, это молчание длилось, наверное, вечность, затем он негромко всхлипнул несколько раз как маленький мальчик, и заплакал.
 - Нет! Не надо!  Я всё понял. Господи, как я был слеп, Господи...
Джоэл и Анн-Мари терпеливо ждали, когда окончатся эти светлые слезы раскаянья. И вот плач Баха, наконец, прекратился. Джоэл посмотрел на Анн-Мари.
 - Анн-Мари, как ты считаешь – искреннее раскаяние должно быть вознаграждено?..
Анн-Мари радостно кивнула. И чуть-чуть помедлив, Джоэл произнес фразу, которую так часто произносят врачи:
  - Снимите повязку.
Анн-Мари осторожно сняла с Баха повязку. Глаза его были закрыты. Он не решился их открыть, поэтому Джоэл убедил его ничего не бояться и сделать это.
 - Смелее, Себастьян! Открой глаза! Ты видишь!

Бах медленно с большим трудом начал приоткрывать дрожащие веки, наконец, ему удалось это сделать. Он вздрогнул, будто пораженный электрическим током охнул и сразу же закрыл глаза руками. Затем постепенно он убрал руки от глаз, посмотрел прямо перед собой, продолжая моргать от напряжения, и воскликнул.
 - Йоэль, Ты прав! Я вижу! Я вижу, Йоэль!!! Господи, благодарю тебя!!!


Глава шестая. Обретение скрипки.

Через некоторое время прозревший Бах стоял у раскрытого окна своего кабинета. От болезни не осталось и следа. Он был одет в праздничный халат, посасывал любимую глиняную трубку и с удовольствием наблюдал за тем, что происходит на улице.  Оттуда доносился детский смех, крики мелких торговцев и мелодия скрипки бродячего музыканта. Бах был погружен в воспоминания детства. Теперь картины детства представали перед ним ярким, радостным калейдоскопом, в котором было больше счастья, нежели разочарований.
В кабинет вошла Анн-Мари, за нею следом  человек с футляром  в руках.
 - Герр кантор, вы просили позвать уличного музыканта. Я привела его…
Бах оторвался от воспоминаний, поздоровался с вошедшим музыкантом.
 - Да, я хотел послушать  скрипку... Что-то необъяснимое взволновало меня, как только я услышал вашу игру. Вы позволите взглянуть на скрипку? И скажите, как вас зовут?
 - Прохожие зовут меня Маэстро. «Как назовёте, так и будет», - ответил мужчина. Бах на секунду задумался:
 - Да, так и будет.  Маэстро. Ну, что ж коллега. А я…
 - А вы Бах.
 - Да, вы правы... - удивился Бах.
Маэстро вытащил скрипку из футляра и тут Бах совершенно потерял дар речи. Он сделал два шага назад, так как будто испугался чего то, потом застыл, потянулся руками к скрипке и выдохнул.
 - Боже мой! Скрипка!.. Это же моя скрипка! Откуда она у вас?..
Маэстро передал скрипку Баху. Бах дрожащими руками взял её, начал ощупывать, трогать струны, растерянно и нелепо улыбаясь.
 - Царапина, скол на деке... Мне было девять лет, когда я хотел разбить эту скрипку, чтобы мачеха не смогла её продать…  Как она к вам попала?
 - Я сохранил её для вас. Вы рады?
 - Да, я счастлив. Я был уверен, что больше никогда её не увижу. Какое чудо, что она нашлась. Сегодня необычный день!.. Или я вижу сон... Я сплю? Ущипните меня...
Анн-Мари подошла и легонько ущипнула Себастьяна.
 - Что вы делаете, фрейлейн? Так откуда она у вас, вы говорите? А  впрочем, я догадался! Анн-Мари, я прав? Я много лет видел один и тот же сон. Вы были там, там был Джоэл,  и вас Маэстро я узнал? Но скрипка, значит, вы были и там? И что, видели, как я рыдал? И сейчас вы со мной! Да... Моя мачеха оказалась доброй женщиной. Да пребудет с ней  милость Господа!..
Маэстро подошел к конторке и стал рассматривать ноты. Бах растроганно продолжал бормотать, разглядывая скрипку.
 - Простите эти слёзы старику, трудно их сдержать, когда внезапно обретаешь потерянную вещь…
 - Потерянную вещь?!.. - откликнулся Маэстро, - «Как назовете, так и будет». Но этот мир устроен Творцом так, чтоб люди ничего не теряли, а только приобретали. Он не создавал его для потерь и сожалений…
Бах хмыкнул, отложил скрипку и повернулся к Маэстро.
 - Что вы там делаете?
 - Наслаждаюсь вашей гениальностью... Контрапунктами! - ответил тот, продолжая листать ноты.
 - Ну, и как вы их находите?
 - Они совершенны... Но...
 - Что еще за «но»?.. 
Маэстро успокоил Баха легким жестом.
 - Герр кантор, вы не указали в этом сборнике состав исполнителей. Думай что хочешь. Я ценю ваш юмор, вы задали хороший ребус для знатоков контрапункта, который они могут разгадывать не одну сотню лет. Но мне-то вы можете сказать?
 - А как вы думаете?.. - заинтересовался Бах.
 - Вы создали безупречную музыку, герр кантор… Это музыка неземных сфер – она вне мелодии и тональности. И даже вне инструментов. Я наблюдал, что по мере того, как вы её творили, в ней становилось всё меньше человеческого, и всё больше божественного. А знаете, Творец никогда бы не был Творцом, если бы не обладал особым качеством?
 - Милостью?.. - спросил Бах.
 - Да, конечно! И главное - завершенностью…
 - Что вы хотите сказать? Я должен указать, для каких  инструментов это написано?
 - Я хочу сказать, что труд, над которым вы работали более десяти лет, и который считаете,  своим духовным завещанием до сих пор не имеет названия. Значит, он не завершён.
 - В самом деле, вот уже десять лет я размышляю о полифонии. Мой труд, по сути, итог моих размышлений о ней.
 - Ну и как мы назовем это ваше дитя? Дитя не может быть без имени!..
 - Вы правы. «Как назовёте, так и будет»...  Давайте так назовем…  Кунстфюге.
 - Кунстфюге? Искусная фуга?
 - Нет. «Искусство фуги».

Маэстро посмотрел на Анн-Мари, и они зааплодировали Баху.  «Браво!..» - воскликнул Маэстро. Бах немного засмущался, но потом справился с собой и предложил Маэстро и Анн-Мари послушать в его исполнении несколько фуг из сборника. Они с радостью согласились. Бах сел за клавесин. Лицо его светилось, глаза горели. Казалось, он помолодел лет на двадцать. Себастьян давно не касался клавесина, но пальцы его мгновенно ожили, и полилась музыка, наполненная такой жизнью и смыслом, будто за инструментом сидел не простой смертный, а сам Создатель. Он играл вдохновенно фугу за фугой, а в перерывах обращался к ангелам, и непременно получал их восторженные отклики. Давно он так не радовался жизни. Он рассказывал Анн-Мари и Маэстро о контрапунктах и полифонии взахлеб, как мальчишка, который рассказывает о необычных приключениях, произошедших с ним. Ему даже на миг показалось, что он вернулся в своё детство. Что сейчас раскроется дверь кабинета и войдёт его отец или мама. И пока он играл, дверь кабинета действительно вдруг неслышно распахнулась, и в неё сначала осторожно заглянул, а затем вошел богато и со вкусом одетый пожилой человек.


Глава седьмая. Искушение третье.

Человек посмотрел на весёлую компанию своими острыми бегающими глазками и трескучим голосом произнес.
 - Могу я видеть блистательного господина Баха?!.. Бах пригласил его войти:
 - Можете. Что вам угодно? Кто вы?
 - Я – Люцер! У меня к вам дело, герр кантор… Нам желательно поговорить наедине…
Маэстро вместе с Анн-Мари переглянулись  и вышли, не желая мешать деловой беседе. Когда дверь за ними закрылась, Люцер из-за спины извлек папку с бумагами. Глядя в бумаги, он продолжил говорить.
 - Знаком ли вам почтенный господин Циммерман? Он владел кофейней на Катериненштрассе, напротив дома бургомистра…
Бах подтвердил это знакомство.
 - Конечно… Я частенько бывал  в кофейне у Циммермана. В своё время, я учредил там клуб «Музыкальная коллегия», слыхали? И возглавлял его... Дружище Циммерман при жизни всегда был добр ко мне и помогал деньгами...
Голос Люцера стал более уверенным.
 - Да, он был так добр, что ссужал деньгами не только вас, но и ваших сыновей... И был так добр, что долговые расписки ваших сыновей продал мне. Я пришёл, чтоб получить задолженность по векселям.
 - Каких сыновей? У меня их много... 
Люцер аккуратно извлек из папки вексель и показал его Баху.
 - Иоганн Готфрид Бернхарт Бах. Вот его вексель…
Бах удивился.
 - Но он умер 11 лет назад!
 - А долг остался. И вот еще один...
Люцер также аккуратно достал следующую бумагу.
 - Вильгельм Фридеман Бах. Узнаёте подпись? 
 - Да, узнаю. Это его рука. И какова общая задолженность?
 - С учётом всех процентов, вы должны мне пять сотен талеров.
 - Пять сотен? Это очень большая сумма, господин Люцер! Я таковой сейчас не располагаю...
 - Ну что же, завтра я буду вынужден предать ваш долг огласке... Представляете, какие пойдут по Лейпцигу разговоры... Позор, который придётся пережить вам лично, и всему семейству Бахов… Я не хотел так с вами поступать, но не имею другого выхода!.. 
Люцер развернулся по направлению к выходу, всем своим видом показывая, что собирается уходить. Бах решил остановить его.
 - Постойте. Погодите. Сейчас я распоряжусь, и, если мы с женой сможем набрать необходимую сумму, вы её получите. Присядьте…
Люцер присел в кресло, а Бах позвонил в колокольчик.
 - Анхен!.. Анна Магдалена!..
Люцер не без удовольствия искоса наблюдал за Себастьяном, разглаживая векселя. В кабинет вошла Анн-Мари. Бах попросил скорее позвать жену, Анну Магдалену. Анн-Мари ответила, что жена занята детьми и может она сама может быть, чем-нибудь полезна. Но Бах был непреклонен, он явно нервничал.
 - Вы могли бы пойти к Анхен - пусть соберёт все деньги, что есть в доме и принесёт сюда…
 - Что-то случилось?
 - Мне нужно расплатиться по долгам с этим господином.
 - По вашим?
 - Нет, не по моим.
 - Тогда, с какой стати, он требует, чтобы платили вы?!
 - Да, это не мой долг! А моих сыновей! Но для меня это вопрос чести. Чести моей семьи!..
Люцер проскрипел своим голосом  Анн-Мари.
 - Вы, фрейлейн, не из этих мест... Вам, я вижу, безразлично, что завтра скажут люди о достопочтенном семействе Бахов. А в этих краях общественное мнение имеет большой вес. Молва жестока! Не правда ли, герр кантор?  Что вы молчите? Скажите ей…
 - Анн-Мари, он прав. Я не хочу, чтобы в округе в очередной раз склоняли моё имя в связи с недостойным и распутным поведением моих сыновей.
 - Достопочтенный  господин Бах. Вас можно поздравить с новым творением?
 - О чём это вы, Анн-Мари?
 - Вы сотворили себе кумира, герр кантор. И собираетесь принести ему жертву. Вы готовы бросить в топку общественного мнения последние деньги вашей семьи? Разве это правильно?
 - А что делать?
 - Оставьте вашим гениальным сыновьям шанс самим оплачивать свои долги. Излишней опекой вы всегда оказывали им медвежью услугу. Вы хотите оказать её и сейчас?..
Люцер вновь вмешался в разговор.
 - Вы, конечно, меня извините, но мы не в кирхе на проповеди. Дело касается денег, мадам, и моральные сентенции здесь, по меньшей мере, неуместны. А вам, господин Бах, надо решить – вы будете платить по векселям или нет! Впрочем, я знаю - платить вам нечем. Имущество описано и денег нет!..
Бах попытался возразить, но Люцер остановил его.
 - Я знаю. У вас нет денег, но есть ваш талант... И я готов в счёт уплаты долга принять кое-какие ваши произведения…
Бах поинтересовался, какие именно. Оказалось, что Люцера интересуют произведения из последнего периода.
 - Последнее что, я написал, это церковные мотеты, если вас устроит?
 - А сборник фуг?
 - Каких фуг? У меня их много.
 - Ну, этих, которые вы пишете последние лет десять.
 - Что это за сборник?..
Люцер ненадолго задумался.
 - Ах, чёрт, забыл, ну как его. Сборник контрапунктов... Чёрт! «Искусство фуги»!.. 
Бах застыл, некоторое время, разглядывая Люцера, затем встал со своего места и перешел на другой стул, подальше от него. После этого он обратился к Анн-Мари.
 - Фрейлейн, проводите, пожалуйста, господина Люцера за пределы этого дома. Люцер возмутился.
 - Как? Вы гоните меня? А долг? А векселя?
 - Взыщите с тех, кто вам должен. Я не стану платить за то, чего не делал. Ты сам выдал себя, лукавый! Ни один смертный не мог знать названия этого сборника – я назвал его полчаса назад. Изыди!

Появился Джоэл, за ним Маэстро, который держал в руках что-то в виде кофра с костюмом. Джоэл подошел к Баху.
 - Браво, Себастьян!..
Люцер недовольно сверкнул глазами.
 - Значит, сговорились. Хорошо!.. Ты об этом горько пожалеешь. Я выставлю прошение долговому судье и придам дело, огласке…
Анн-Мари указала ему на дверь.
 - Месье, вас просили удалиться...

И тут Люцер начал кричать своим пронзительным скрипучим голосом, порой срываясь на фальцет.
 - Я уйду, но он должен знать, что его ждёт... Ты, Себастьян, сам скоро покинешь этот мир. Твоя жена закончит свои дни в доме призрения для бедных. Дети твои, для которых ты всего лишь «Старый парик», позаботятся о продолжении твоего рода так, что он вымрет через сто лет. Тебя забудут, и, даже могилу обнаружат случайно, когда через неё пройдёт дорога.  Вот и всё! Какая скука! О тебе нечего будет писать драматургам. И даже главный труд, который ты называешь своим духовным завещанием, никому не будет нужен, его просто выбросят на помойку. А впрочем, там ему и место. Творец не принимает несовершенные труды. Тем более – там в последней фуге есть ошибка, которую уже не исправить. Я еще вернусь… - резко хлопнув папкой с векселями, он развернулся и ушел.
 
Джоэл проводил его взглядом, затем повернулся к Анн-Мари, Баху и Маэстро, и добродушно произнес.
 - Когда он всё успевает?..
Анн-Мари невольно хихикнула. Маэстро передал кофр с костюмом Анн-Мари.
 - Репертуар один и тот же. Опять постарался нагнать страху…
Анн-Мари приняла кофр у Маэстро.
 - Как всегда, испортит людям настроение и уйдёт. Герр кантор, не надо слушать «дьявольских» наветов и чужого мнения.


Глава восьмая. «Пред троном твоим предстаю!»

Бах подошел к конторке, взял рукопись и стал внимательно просматривать её.
 - Я пытаюсь сейчас понять, о чём он говорил... Что за ошибка? Я трудился десять лет. И всё напрасно?..
Джоэл успокоил его.
 - Себастьян, ты не совершал ошибок.
 - Но как же, сегодня пастор, Эрдман, господин Люцер – все они говорили об ошибке в моей последней фуге.
 - Все, кого ты перечислил, – одно лицо. Ты, что, не понял?
 - Люцифер?
 - Есть у него и такое имя. Имён много, но суть одна. Он постарался, чтобы люди поверили в своё несовершенство. Это  он нашёптывает им - «Ты не способен, ты слаб, ты ошибся». Но истина в том, что человек неотделим от того, кто сотворил его. Творец совершенен и не может ошибаться. Вот истина, но люди утратили её.
 - А причём тут моя фуга?
 - Пойми, Себастьян, сам не ведая того, ты воплотил в ней истинную идею единства разноголосого человечества с их Создателем, где незаменим и уникален каждый голос! Замысел дьявола разрушить целостность – уничтожить единство многоголосого хора. Его усилия ты испытал сегодня на себе. Искушения пастора, Эрдмана, Люцера – лишь  небольшая часть его арсенала. Ты выдержал испытания и доказал преданность Творцу. Кто преодолеет  страх и окажется от ложного пути, навязанного лукавым, – тот будет признан в веках.  Поэтому мы здесь...
Бах догадался о сути происходящего.  Он понял, что его ждет и смиренно принял это. Обращаясь к Джоэл, он задал ему вопрос.
 - Настало время?..
Джоэл подтвердил:
 - Да. Пришло твоё время…
Себастьян посмотрел на Джоэл, Анн-Мари и Маэстро.
 - Я ожидал этой минуты всю жизнь, но мне, как, ни странно, нечего сказать... Хотя нет – я скажу. Я ни о чём не сожалею. Я любил и был любим. Я принимаю смерть, как неизбежность.
 - Это не смерть, Себастьян, и не конец – это начало нового пути... - ответил Джоэл, - это - путь в вечность... Страх смерти обкрадывает людей – они не знают, что жизнь бесконечна, красива, и цена её безмерна...
 - Вы готовите меня к Божьему суду?
Джоэл, Анн-Мари и Маэстро улыбнулись.
 - Себастьян, здесь нет судей! Мы пришли исполнить волю. А Его воля - это милость.
 - Могу я спросить? Что будет с моими творениями, моим именем, моей семьей?
 - А, ты вот о чём... Да, Люцифер сказал правду, но это ещё не Истина... Однако - «всякая, правда, должна исполниться». Это - результат действия закона воздаяния, когда каждый получает то, что сеет. Пока не ослабнет то, что ты отправлял в этот мир: твои мысли, твои страхи, осуждения и неправедные дела. И пусть тебя это не пугает. Это нормально, когда исполняется закон, который установлен Создателем от Начала. А потом Истина возьмёт своё. И ты будешь оживать всякий раз, когда будут восхищаться музыкой, которая проистекла в мир через тебя. Ты будешь жить, пока живо это восхищение. Вот награда Творца.
Анн-Мари посмотрела на Джоэл.
 - Готово, господин!..
Джоэл обратился к Баху.
 - Пора, Себастьян…
Внезапно Бах бросился к конторке, чуть не опрокинув стоящую рядом Анн-Мари.
 - Одну минуту... Кое-что я всё-таки исправлю!..
Он взял  перо, зачеркнул старое название на партитуре последней фуги  и написал новое. Отдал партитуру Анн-Мари, она Маэстро, тот передал Джоэл.
 - Я поменял старое название... «Когда мы в тяжёлой беде» - не верно! Верно, будет: «Пред троном твоим предстаю»!.. После этого он облегченно вздохнул.
 - Господи, как легко!

Джоэл протянул Баху белую накидку. Бах снял свой халат и с помощью Анн-Мари надел накидку поверх ночной рубашки.
 - В добрый путь, герр кантор!.. - сказала Анн-Мари, поправляя ему ворот рубашки.
- До скорой встречи, коллега! Не забудьте свою скрипку!.. - произнес Маэстро, передавая скрипку Себастьяну.
Ангелы мгновенно преобразились и уже стояли в сверкающих одеждах.  Джоэл поцеловал Баха в лоб и торжественно провозгласил.
 - Осанна Иоганну Себастьяну Баху!

Зазвучала величественная «Осанна» из мессы Си-минор. Через несколько мгновений Бах уже шел по уходящей за горизонт дороге среди подсолнухов. В небе плыли белоснежные облака, напоминающие диковинных невиданной красы животных.

Вернувшись после утренней службы из храма, жена Баха - Анна Магдалена вошла в кабинет мужа и обнаружила его в кресле без повязки на глазах. Он смотрел широко открытыми застывшими глазами куда-то вверх и чему-то улыбался, сжимая в руках старую скрипку.


Эпилог
28 июля 1750 года на шестьдесят шестом году жизни Иоганн Себастьян Бах кротко и спокойно почил. Мастерская гробовщика Мюллера доставила дубовый гроб. Заказан был катафалк, предусмотрены подробности ритуала погребения по стародавним обычаям Томасшуле. Отпевание и погребение состоялось 31 июля, на церковном кладбище. Торжественные похороны вызовут огромное стечение народа из разных мест. Баха похоронят вблизи церкви св. Фомы, в которой он прослужил 27 лет. Однако позже по территории кладбища проложат дорогу и могила затеряется. Лишь в 1894 году его останки случайно будут найдены во время строительных работ, тогда и состоится перезахоронение.
Смерть Баха останется почти не замеченной музыкальной общественностью.  Сложной окажется и судьба его наследия. При жизни Бах пользовался известностью. Однако после смерти композитора имя и музыка Баха будут преданы забвению. О нём забудут  почти на три четверти века. Подлинный интерес к его творчеству возникнет лишь в 1820-е годы, начало чему положит исполнение в 1829 году в Берлине «Страстей по Матфею» организованное Ф. Мендельсоном-Бартольди. Лишь через сто лет после смерти будет создано «Баховское общество». Через полвека напишут первую биографию. Почти через век поставят первый памятник в Лейпциге на деньги того же Ф. Мендельсона-Бартольди.
Бах не оставил завещания,  поэтому третья часть его наследства достанется его вдове, остальные две трети – девяти его детям. В описи его имущества  музыкальные инструменты оценят  всего в  371 талер 16 крейцеров. Полная стоимость всего наследства составит 1122 талера 16 крейцеров, что не представляло собой сколько-нибудь значительного состояния.
 Его рукописи и ноты будут поделены между старшими  сыновьями - Карлом Филиппом Эммануилом и Вильгельмом Фридеманом.   К.Ф. Эммануил продаст или передаст свою часть рукописей отца в Берлинскую королевскую библиотеку. А Вильгельм Фридеман  попросту выбросит печатные пластины "Искусства Фуги" и разбазарит остальные рукописи Баха. Сыновья Баха были детьми своего века и потому никогда не понимали своего отца. Только из сыновнего уважения они смотрели на него снизу вверх, называя меж собой «старым париком» и великим упрямцем.
Через 100 лет вымрет прямая мужская ветвь рода  И.С.Баха. Что касается вдовы Анны Магдалены, то она, после ухода Баха,  получит полугодовое жалование мужа и  переживёт его на десять лет, закончив свои дни в доме призрения для бедных  в Лейпциге на Хайнштрассе. По иронии судьбы, именно в этом доме семья Баха жила первый год пребывания в Лейпциге, т.к. служебная квартира была занята вдовой предыдущего кантора, а этот дом принадлежал церкви, в которой служил Бах. Позже, этот дом превратят в приют для бедных.
Но, несмотря на всё это Бах получил свою награду. Истина взяла своё. Его имя стало известно всему миру и весь мир до сегодняшнего дня восхищается музыкой, которая проистекла через него. И имя и душа его оживают каждый раз, как только рождается это восхищение. Восхищение человеком, чей гений и талант позволили нам услышать великую «музыку Небес».
МОСКВА 2011 ©.

 



 


Рецензии