4. Бешеная метель

У меня перехватило дыхание и побежали мурашки по всей правой стороне тела, начиная снизу. Почему по правой – я не знал, но этому была тайная причина. Её я узнал много позже.
Знакомо ли вам подобное раздвоение чувств, которое тогда испытывал я? Я выходил на улицу или отдалялся от Хаски хотя бы на три шага и ощущал себя тем, кем я был всегда – Алексеем Дроздовым, бабником и карточным шулером по жизни. Но стоило мне приблизиться к ней, как тотчас возникал некий ступор, нервный паралич, иногда переходящий в реальный физический спазм в районе диафрагмы. Я терял волю, как кот из мульта при виде колбасы.

- Нет, это другое. Ты любишь печёную дичь?
- Дичь??
- Ну да, дичь. Зайца я приготовлю. А ты что подумал?
Она стояла совсем близко, в расстёгнутом полушубке, и я видел очертания её груди…. Её дыхание обжигало. Две, или три секунды прошло, пока я соображал, или скорее не соображал. А в четвёртую секунду она оказалась уже у очага и насаживала тушку на вертел. Чью тушку она там насаживала на вертел?
Я отыскал посуду в одном из сундуков - она была чистая. Но всё же не мешало её протереть снегом. Хлеб, всякая снедь, соль, сахар, чай – всё это мы привезли с собой. В нартах Хаски нашлась даже посудина со спиртом, в этих краях он был как хлеб.

В доме прогрелось…
- Лёша, а ты молодец, - сказала она, взглянув на протёртую посуду, - теперь садись и  вращай вертел. Только не останавливайся, ладно? Подгорает мясо.
Она скинула полушубок и осталась в кожаных штанах и свитере. Подняв руки вверх, сняла свитер…Хаска двигалась по комнате плавно, словно была родом из семейства кошачьих. Бедра совершали волнообразные движения, изящные руки делали пассы, на первый взгляд лишние, но они словно шли изнутри, из непонятной мне Хаскиной северной природы. Они были гармоничны и совершенны.
Она вдруг остановилась и посмотрела на меня, как смотрят женщины всех времён и народов на мужчин, когда…
- Не-ет, Лёша. Крути вертел!
Хаска смотрела, наклонив голову, так как это делают собаки.
 
…Я падал с огромной высоты.
Внутри, в середине груди пылал горн, раскалённая труба. Пламя гудело, готовое вырваться наружу, но что-то мешало, и от этого незавершённого действия наступало ощущение приближающейся смерти. Перед глазами плыли стены домика, лицо Хаски, стол, очаг, сияющий оранжевым светом. Дверь открылась от порыва ветра, и в комнату ворвался снежный сугроб. Тысячи игл впились в моё тело, кости потеряли прочность, они выворачивались из суставов, гнулись, покрывались трещинами.
Всё померкло.
Я увидел мчащуюся собачью упряжку, она летела прямо на меня. Оскалившиеся пасти изрыгали клубы дыма, обледенелые полозья крушили рёбра, руки…
Из угла, в котором стояли лыжи и шесты, вышел Кумалин. Он криво улыбался ртом, уже тронутым тленом – левая щека прогнила и сочилась гноем. Он явно хотел что-то сказать мне, но лишь шевелил остатками губ, звука не было. Пошатнувшись, он стал падать на подоконник и превратился в огромного серого зайца без головы.
Зайцы заполнили всю комнату, одни прыгали на стены, другие медленно передвигались, волоча за собой кровавые  внутренности. Их были сотни.
Внезапно в раскрытую дверь вбежал Лидо, и с ним Анэ и Айки. Они принялись рвать зверьков на куски, злобно рыча. Они без устали убивали зайцев, и их становилось всё меньше и меньше…

Я открыл глаза.
Над головой простиралось синее небо, наполовину закрытое качающимися резными листьями пальмы. Светило жаркое солнце, слышалось шипение набегавших на берег волн. По вискам заструился пот, и я понял что если прямо сейчас не искупаюсь – то умру от этой адской жары.

- Искупаешься, только завтра, - Хаска стояла рядом с топчаном, на котором лежал я. Подушка пахла не то соломой, не то свежескошенным сеном. На самом деле запах шёл из кружки, которую держала девушка.
- Пей, Лёша. Утром я согрею воду. Твоя болезнь нам не нужна совсем.
Я глотнул пряный настой. Тепло разлилось по чуткому телу.
- Я долго болел?
- Два дня. Я думала, что не выживешь. Очень у тебя температура была.
Я был накрыт двумя шкурами, вероятно оленьими. Одежды никакой.
- Я хочу встать.
- Вставай и иди к огню. Завернись в шкуру, я не буду смотреть, - Хаска отвернулась и вышла за простенок.
Я так и сделал.
У очага было чертовски уютно. Я сел на шкуру, расстеленную вместо ковра, и стал пить мелкими глотками Хаскин травяной настой. Он действительно прибавлял сил.
В дальнем углу стоял карабин, а у входа я заметил мокрые следы.
- Ты уходила?
- Сегодня уходила, когда тебе стало лучше. Чернобурку добыла, крестовку мало совсем.
- Здесь есть чернобурки?
- Нет. Песец есть. Я так говорю – чернобурка.

Мы сидели за столом и ели того самого зайца. Хаска выбросила его в стылый коридор а потом разогрела, положив прямо на угли. От печного пепла мясо приобрело солоноватый пряный вкус. Через полчаса она ушла в тундру, а я рискнул выйти на свежий воздух.
Снег перед домом был изрезан следами от полозьев, а на высоком шесте болталась связка шкур необыкновенной красоты. Мех серо-серебристого цвета переливался на солнце. Я видел чернобурок и голубых песцов, но такого окраса не встречал ни разу. Интересно, сколько это может стоить на рынках Европы? Я насчитал шесть штук, и если Хаска добудет сегодня ещё столько же, то на небольшую шубку без базара хватит.

Весь короткий световой день я поддерживал огонь в очаге, а к ночи разразилась метель. Я выпил настой и не заметил, как уснул прямо на шкуре перед очагом…

Меня разбудила Хаска.
Она стояла на коленях и протягивала мне кружку с настоем. Огонь в очаге жарко горел, по стенам прыгали сполохи.
- Выпей, это даст тебе силы.
Я отхлебнул из кружки. Вкус оказался другой – сладковатый и хмельной.
На Инке было платье, настоящее вечернее платье, чёрное, с бриллиантовой пылью. Как же я мог отвыкнуть от вида изысканных женщин в этой тундре…
А сейчас она была именно такой – изысканной. Тонкие плечи с легкой мимолётной линией мускулов под смуглой кожей, полушария грудей в вырезе платья, осиная талия, мягко перетянутая вшитым пояском.
От выпитого сознание очистилось, очертания предметов стали чёткими и яркими. Я почувствовал прилив сил, непривычно резкий и неуправляемый.
Она рывком сняла платье, моя рубашка плохо сопротивлялась её горячим рукам, я помогал ей. Через мгновение мы сплелись в одно целое. Мы плавились перед огнём, кровеносная система стала одной на двоих. Мне казалось, что всё происходит не со мной,  это было нереально и от этого становилось страшно. И это чувство меня – в ней было не таким, как с другими женщинами. Иным. Я ощутил какой-то непрерывный нервно-сладкий тягучий оргазм.
Хаска извивалась и стонала на шкуре, а я покрывал поцелуями её груди, плечи, шею, лицо…
Усталости во мне не было и намёка, и я снова и снова повторял с Хаской это волшебное действо…. Она раскрывалась навстречу мне, как утренний цветок.

Дрова нужно было подбрасывать и это отвлекало. За окном начиналась настоящая пляска дьявола. «Пляска святого Витта» - подумал я. Ветер поднялся такой, что наш маленький домик заходил ходуном. В трубе гулял то ли смерч, то ли буран, временами он не давал дыму уходить из очага.
- Это Тэн-Гри выпустил своих соломенных псов, - сказала Хаска.
Она лежала поперёк меня, головой на моей груди.
- Кто такой Тэн-Гри?
- Дух Великой Дэт. Он всегда приходит, когда Хаска любит. Не бойся.
Она повернула голову, и наши губы слились в поцелуе.

Метель бушевала три дня.
Собаки спали в сарае, и мы кормили их, очищая от снега двери. Остальное свободное от сна и приёма пищи время уходило на нашу любовь. Хаска поила меня этим новым отваром от простуды, и мы продолжали – на шкуре, на кровати, на столе, на полу. Я не знал, откуда в меня приходили силы, но один лишь вид её обнаженного тела или даже мысль о нём заставлял моё сердце биться с такой амплитудой, что удары слышала и она. Я обнимал её, она их чувствовала, смеялась и говорила:
- Лёша, больно…
Такое иногда бывает, но не всегда, и не у каждого. И, наверное, не больше одного раза в жизни. 
Я почти ничего не ел, зато она набрасывалась на еду, как зверь. Я смотрел, как она это делает, голая, и только одна мысль сверлила мой мозг.

К концу третьего дня буря стала стихать, и появились волки. Они выли на краю поля, но не решались подойти к зимовью. Ночью исчезла Анэ и Хаска, взяв карабин, пошла её искать вместе с Лидо. Она крикнула с порога:
- Я вернусь скоро.
И ушла в снежную круговерть.
Я закрыл за ней дверь, и мгновенно острая боль пронзила позвоночник так, что меня буквально переломило пополам. Чтобы не потерять равновесие, я схватился за стул и с грохотом опрокинул его на пол. Подняться не было сил, меня стошнило горьким желудочным соком, дикий спазм охватил желудок. В глаза ударило яркое солнце.
Я потерял сознание.

Через час или больше я открыл глаза. Комната наполнялась едким дымом, шкура на полу горела. Я ползком двинулся к двери, остановив дыхание – в коридорчике были вёдра с водой. Глотнув свежего воздуха, я поднялся, цепляясь за косяк, схватил ведро и открыл затворившуюся в комнату дверь – в лицо мне ударили языки пламени. Как мог, размахнувшись, я выплеснул ведро в огонь и вернулся за вторым ведром. Его там не оказалось. Тогда я открыл дверь наружу и морозный воздух ворвался в домик. Сорвав старый ватник, висящий на вешалке в коридоре, я выбежал.
Над крышей уже поднимался пар,  окно светилось жёлтым светом. Я подумал, что моих сил точно не хватит потушить пожар, и у закопченной трубы тотчас взвились языки пламени… 

Я долго ждал Хаску, но она не вернулась.
Утром я устроился у пепелища, собрав кое-какое уцелевшее тряпьё. До сарайчика с собаками огонь не добрался – помогло то, что ветер дул в сторону дома от сарая. К концу дня я достал консервы из нарт, кое-как накормил собак и наелся сам, хотя желания не было совсем. Я подумал, что пока есть пища, то будут жить собаки. А вместе с ними и я. На ночь я лёг вместе с ними. Словно чувствуя, что от них требуется, они улеглись вокруг. Можно было запрячь нарты, но накануне Хаска перенесла всю сбрую в домик, она исходила из каких-то своих практических соображений. Я думал, что можно было сделать в такой ситуации, но не находил ответа.

Через два дня, когда пепелище уже занесло снегом, меня нашли охотники из Волочанки. Они вызвали вертолёт, погрузили меня и сами отправились на поиски Хаски. Уже в Туксане, определив моё состояние как сильное переохлаждение и частичное обморожение, врач отправил меня прямиком самолётом в Норильск.
Провалявшись на больничной койке без малого месяц, я вернулся в Туксан, где меня уже разыскивал следователь, но Хаски там не было. Другие охотники ничего не слышали о ней,  а напарники лишь сокрушённо качали головами.
Только один старый эвенк Василий, хорошо знавший здешние дела, сказал:
- Не горюй, парень. Хаска не умирает. Жди до весны – вернётся.


*
Я прожил две недели в Туксане, и когда закончился контракт, уехал в Москву. Прошло время, появилась работа, а с ней и прежние заботы, и всё покатилось по колее. Привычный круг общения и интересов возобновился, старые друзья никуда не исчезали. Они были здесь, рядом, словно ничего не изменилось.
Кроме одного.

Хаска.

Теперь я всё время думал о ней.

*
Продолжить - http://www.proza.ru/2011/07/22/64
 


Рецензии
Мне один автор рассказывал,что бывает такое, когда нужно принять решение - накормить собак. Убить одну из них - полоснув по горлу ножом и быстро разделать на части - отдать остальным. Иначе собаки съедят его.
Не каждый сможет.Он - умеет...Почему-то вспомнилось.

Елена Рубинина   16.09.2013 20:48     Заявить о нарушении
У Эйснера я читал такие истории. Правда, тунгусы на собаках не ездят, предпочитают оленей.

Плохой Танцор   16.09.2013 21:11   Заявить о нарушении
На это произведение написано 12 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.