Фашист

 Картина художника Вячеслава Курсеева г. Саратов               

Старый  дом  тяжело просыпался по утрам, натужно кашляя входными дверями  и скрипя половицами продавленных полов.  Он был когда-то построен пленными немцами, красиво и добротно, но без ремонта быстро одряхлел и перестал отличаться от людей, которые там жили.  Правда, у него были высокие потолки,  крепкий фундамент и толстенные брёвна в балках и перекрытиях. Так что, если б нашёлся  кто с руками, то он стал бы  здоровым и молодым, в отличие от его обитателей.

Каждое утро в доме начиналось одинаково.  Первым,  в любую погоду, появлялся во дворе дед Иван, занимая своё обычное место на тёплой трубе, которая выходила из котельной. И, как только его тощий зад её касался, к нему  моментально слетались все дворовые птицы.  Сизые и белые голуби с крыши котельной и шустрые воробьи с огромных пирамидальных тополей окружали деда трепещущим кольцом, облепляя ему  колени, голову, плечи, и  двор сразу становился  похожим на пьяццо где-нибудь в Венеции или Риме.  А он, довольный, бросал им корм.

Деду было девяносто шесть, он был невероятно худой, и, уже давно стал частью обстановки двора, потому что сидел, вернее спал, на трубе весь день. Лишь иногда он обводил  потухшим взглядом окрестности, и тащился в подвальчик-магазин, чтобы купить мороженое.  А больше есть он ничего не мог.

Ровно через час на крыльцо дома выползала  Васильевна, чья скрюченная спина, всклокоченные седые волосы, невидящий  один глаз и пронзительный взор другого, а также клюшка с закруглённым концом, делали её похожей на ведьму.

Дом ждал, когда они начнут здороваться.

- У-у-у, фашист! – плевала Васильевна в сторону деда, подтаскивая больную ногу  до скамейки возле дома, с кряхтением усаживаясь на её край и демонстративно отворачиваясь.

Старик вздрагивал, услышав знакомый голос, выцветшие глаза широко распахивались, и в них мелькали, забытые  всеми, искорки  молодого задора.

- А, это ты, а я-то думал кто порядочный. Никак не уймёшься, старая профура?

-Да ты свечку не держал, это не я профура, а это ты фашист недорезанный  и старый козёл!
 – не оставалась в долгу Васильевна.

«Ну, что ж,- подумал дом,- утро началось как обычно. И это хорошая примета.»

Ещё через час к деду Ивану присоединялся  дед  Серёга, а рядом с Васильевной присаживалась оппозиция в лице  соседок, которых она постоянно  науськивала.

Всё было, как и обычно, как в любой другой  из двадцати двух тысяч дней, которые они прожили все вместе.

«Эх, люди, люди,- ничто вас не меняет»,- вздохнул дом, припомнив тот день, когда молодой, но потрёпанный жизнью  Иван,  получил  квартиру.

Это был первый тёплый  день  девятой послевоенной весны.  Высокий, но очень худой  мужчина с мохнатыми чёрными бровями поставил на  порог  фанерный чемодан с металлическими уголками, и протянул руку жене,  помогая войти на крыльцо с ребёнком.
Их сразу же обступила детвора, а из каждого окна выглядывали женские лица.

Шу-шу-шу,- зашуршали мыши по углам, шу-шу-шу,- зашептались соседи.

Но через день случилась страшная беда, и о них забыли.
 
Так получилось, что дед Серёга, в те времена не нюхавший пороха молодой парнишка,  вернулся из тюрьмы, куда попал по ложному доносу. Тюрьма стояла тут же, недалеко от хлебозавода, и  после амнистии в одних и тех же домах оказались жертвы и палачи, а часто и доносчики.

Был майский вечер, опьяняющий свежестью  первых клейких листочков и молодой   травы,  которая, как веснушками лицо,  покрылась жёлтыми головками одуванчиков.

По дороге к дому шёл Гришка, семейный мужик много старше Серёги  и нёс на коромысле воду.  Увернувшись от мяча и стайки ребятишек, играющих  в лапту, он уже успел поставить  полные вёдра на крыльцо, стараясь не расплескать, как вдруг прогремел  выстрел…. Затем другой….

И это было последнее, что он услышал в своей жизни, а последнее что увидел, было искажённое ненавистью знакомое лицо.

- Это тебе, за Катю, - прозвучало после первого выстрела.

- А это за меня…. и всех других, которых ты замучил,… раздалось после второго.

Когда сбежались соседи и народ со всей улицы, Гришка уже лежал навзничь на ступенях, по которым ползла к  его ногам лужа тёмной крови, вытекающая из-под виска.  А рядом стоял Серёга, с опущенной вниз  охотничьей  двустволкой, бледный и спокойный.

Примчалась милиция, его скрутили, хоть он и не сопротивлялся, и увели.

Шу-шу-шу -  шуршали мыши по углам.

Шу-шу-шу - неделю шептались соседи, стараясь, чтобы дети не подслушивали.   Но дом-то всё слышал и знал. Он видел:

Как хоронили Гришку и за гробом никто не шёл….

Как горько рыдала Катя, невеста Сергея и законная жена Гришки….

Как выли их родители….

Все тайно жалели Гришку, серьёзного и степенного мужика и осуждали Сергея.

«Вот тут бы и промолчать Ивану", подумал дом. "Кто его, новенького жильца, мнение спрашивал? Так нет, он негромко сказал ":

- Молодец, Серёга. Отомстил за всех нас.

Одна из баб в это время что-то вещала, и, услышав такие слова, так и осталась с открытым ртом. Но через пару минут спохватилась:

- А ты, что, рази тоже сидел?

«И опять бы ему промолчать", подумал дом. "Так нет, он ещё зачем-то стал рассказывать».

- Я окончил военное училище в сорок первом и только два месяца как был женат.  Началась война,  и я,неопытный лейтенант сразу попал в самое пекло. Слыхали, небось, про Мясной бор, где окружили армию Власова. Не буду рассказывать, сколько там сгинуло в болотах, от обстрелов и  голода. Но только тех, кто выжил, взяли в плен. Так я попал в концлагерь.  Поскольку я отказался служить немцам, меня угнали вглубь Германии. До конца войны мне пришлось сменить ещё несколько лагерей, прежде чем нас освободили американцы.  И ведь уговаривали они меня остаться в Европе. А я заладил: «домой, домой…!» Вот таким макаром, я оказался опять в лагерях, но уже у себя, на родине.

- И долго ты там был?- пытала дотошная Васильевна.

-Да от звонка до звонка. И надо сказать, что мне здесь было хуже, чем в Германии.

« А вот это и вовсе не следовало говорить»,- подумал дом и начал скрипеть дверью. Но Иван не обратил на эту подсказку  никакого внимания. И совершенно напрасно.

- Это чем тебе там плохо-то было?- не унималась Васильевна.

- Там был враг,  а тут свои, хуже зверей... подлее, чем они, ещё те мерзавцы!  Эх, пойду выпью за здоровье Серёги!  Жена, налей!

« А вот это дело», одобрил дом.

И опять бы всё сошло с рук Ивану, не прояви он лишнего любопытства. Проходя однажды мимо клуба, где работала Васильевна, он, заинтересовавшись красивой музыкой, заглянул в окна, где увидел непристойную  картину. Ему бы сразу бежать, а он замешкался и встретился глазами... с Васильевной, которой в этот момент было не до него.

Уже много позже он узнал, что раскидистые, большущие оленьи рога, висевшие у неё в прихожей, были притчей во языцех в доме, улице, городе. И что иногда тихий и смирный её супруг впадал в ярость и с топором гонялся за ней по квартире, отчего однажды она упала и сломала ногу. Та неправильно срослась, оставив её инвалидом.  Но, это было потом.

А тогда он, как и обычно, вечером вышел во двор, присев за столик возле  скамейки, где уже в клубах сизого дыма, сидели мужики, потягивая «жигулёвское» и стуча костяшками домино.  И только он раскрыл рот, чтобы крикнуть: «рыба!»,
как вдруг над его ухом громко и с ненавистью прозвучало: «Фашист!».

Даже дом вздрогнул от этого голоса, а мужики так и застыли с поднятыми костяшками.

- Кто фашист? Я?- удивился Иван.

- Не я же, гнида…,- парировала Васильевна.

Тут уж не выдержал Иван.

- Убью, профура,- бледнея, заявил он, добираясь руками до тонкой шеи.

Дом, аж затрясло. Если бы мог, он точно закричал.

Но мужики,  вспомнив недавнее смертоубийство,  вцепились в руки и плечи и  оттащили его. А то недалеко до греха.

И с той поры началась война, которая велась на всех фронтах, пока Васильевна  не охромела, а затем постарела и стала реже появляться во дворе.  Но ещё часто, как  приблудный пёс, тявкала на Ивана  со своего порога.

                -------

Пока дом предавался воспоминаниям, пошёл мелкий дождик  и компания распалась. Соседки ушли ставить тазы под протекающую крышу, Васильевна, напоследок махнув кулаком и сделав фигу, скрылась за  дверьми, а дед Серёга пошёл за водкой, потому что он был моложе деда Ивана и ещё употреблял.

Во дворе остался лишь дед Иван, который твёрдо решил дожить до дня рождения.  Он вновь  заснул на трубе котельной, под козырьком её крыши.

И глядя на эту идиллию,  задремал вместе с ним дом, который тоже был очень стар…..


Рецензии
Очень своеобразный рассказ с несколькими талантливыми абзацами о явлениях природы и о мыслящем доме. Абсолютно оригинально.

Жарикова Эмма Семёновна   10.03.2018 01:52     Заявить о нарушении
Спасибо, Эмма.))

Мэри Стар   10.03.2018 05:10   Заявить о нарушении
На это произведение написано 20 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.