Спасение москвы

СПАСЕНИЕ МОСКВЫ.

Несмотря на огромное количество исторических и мемуарных книг, написанных о событиях тех страшных месяцев 1941 года, многое по-прежнему остается загадочным и непонятным. В первую очередь непонятно, почему стоявшие уже на самых подступах к Москве и имевшие огромный перевес в живой силе и технике фашисты так и не смогли взять город. Ни героизм советских солдат и офицеров, ни ставшая притчей «гениальность» Георгия Жукова, ни свежие сибирские полки ответа на этот вопрос не дают - слишком велико было превосходство врага, и слишком значительны были потери Красной армии, лишившейся в первые месяцы войны большинства лучших частей. Даже суровый мороз, на который так любят ссылаться историки, ничего не объясняет - ведь он в равной степени сказывался на боеспособности как немецкого, так и советского вооружения. Вот и получается, что ранней зимой 1941-го года под Москвой произошло чудо. Самое настоящее чудо, о котором в учебниках и энциклопедиях продажная наукообразная рать интеллектагенции и по сей день предпочитает не говорить…
Неласковое осеннее солнце ярко горело в бледной синеве московских небес страшного сорок первого года. Зияющая рана в нашей обороне под Орлом пропускала сквозь свои рваные, всё расширяющиеся края лязгающую траками иноземную силу.
Полковник Голованов был вызван к Сталину. Поскрёбышев кивнул и безшумно отворил дверь кабинета. Сталин был один. Он сидел за столом, на котором стояла уже остывшая еда. Бледное лицо его выражало такую душевную боль, что Голованов внутренне содрогнулся. Верховный взглянул на вошедшего и глухим голосом произнёс: «У нас большое горе. Противник окружил шестнадцать наших дивизий… Что будем делать?»
Голованов понимал, командир авиадивизии в таких случаях не советчик Верховному Главнокомандующему. Но скрываемая ото всех душевная боль Сталина требовала хоть какого-то выхода. Её просто необходимо было разделить с близким по духу человеком. Голованов почувствовал, что он взял часть боли Сталина, и тому стало немного легче.
В дверь постучали. Вошёл маршал Шапошников. Начались доклады. Нужно было действовать – создавать заново фронт на Можайской линии обороны из скудных местных резервов и подходящих с Дальнего Востока войск. Решением Государственного Комитета Обороны, принятым в ночь на 5 октября, эта линия была избрана главным рубежом сопротивления войск Западного фронта.
За какие-то две недели Вермахтом были взяты в окружение восемь наших армий. Более 600 тысяч красноармейцев со всем вооружением и техникой оказались зажаты немецкими танковыми дивизиями и накрыты бомбовыми и артиллерийскими ударами. С огромным трудом созданный Ржевско-Вяземский оборонительный рубеж погибал, всё ещё сковывая значительные силы врага. Но дорога немцам на Москву уже была открыта – наших войск перед ними практически не было. Тогда, чтобы войти в столицу, немцам было достаточно двух – трёх маршевых бросков. Однако этого не произошло. Почему?
Документально Московская битва началась 6 сентября 1941 года, когда Гитлер подписал директиву №35 о начале операции «Тайфун». Назвали ее немцы так, потому что были абсолютно уверены в том, что им удастся быстро окружить и взять столицу Советского Союза, а после этого и вообще завершить всю военную кампанию на Восточном фронте. Расчет никак нельзя назвать необоснованным или безпочвенным, так как для подобных радужных надежд у Гитлера действительно были все основания. Ведь к этому моменту регулярные части СССР были сильно обескровлены. Много солдат попало в окружение и было пленено, были захвачены Прибалтика, Белоруссия и почти вся Украина, блокирован Ленинград. Страна потеряла около 40% всей своей промышленности, армии не хватало не только современной техники, но и простых винтовок. В бой пошли новобранцы, подготовка которых явно оставляла желать лучшего.
Даже Жуков, участвовавший практически во всех главных сражениях Великой Отечественной войны в качестве «заградотряда в армейских штабах», не случайно называл Московскую битву самой тяжёлой и важной. С ним соглашались и настоящие прославленные полководцы - Василевский, Рокоссовский, Конев. Поразительно, что грамотные и опытные немецкие генералы после поражения под Москвой вдруг почувствовали неизбежность конца. Откуда вдруг такое единодушие у таких разных людей – непримиримых антиподов? Ведь значительная часть немецких войск смогла избежать окружения и плена, да и отбросили-то их от Москвы в среднем всего на сто с небольшим километров. При этом резервы Германии, на стороне которой сражалась практически вся Европа, трудно было считать подорванными, а военная промышленность, включавшая в себя чуть ли не весь западноевропейский потенциал, поддержанный  скрытой помощью Англии и США, вообще не ощутила на себе никаких последствий, а наоборот, продолжала набирать темп. И, тем не менее, поражение немцев под Москвой действительно было началом конца. Объяснить всеобщее осознание этого факта можно только его полной неожиданностью и чудесностью - причем для всех участников и с обеих сторон. По земной логике немцы должны были победить, но они потерпели страшное, уже сакральное поражение.
Именно в этот момент фашистам стало понятно, что войну им не выиграть ни при каких условиях, потому что ведут они ее не только с частями Красной армии, но и с такой древней силою, противопоставить которой они не смогут абсолютно ничего. Сатанизм третьего рейха повергался народом – богоносцем, во главе которого теперь стоял прямой потомок русских царей – дарованный Всевышним Стальной Иосиф.

Судьба потомков священника Петра Космодемьянского известна всей России: его внукам посмертно присвоено звание Героев Советского Союза. О трагической судьбе своих детей рассказала их мать Любовь Тимофеевна Космодемьянская в книге «Повесть о Зое и Шуре».
Отцом Зои и Шуры, героически погибших за освобождение Родины от фашизма, был старший сын священника Анатолий Космодемьянский. Как и отец, он учился в Тамбовской Духовной семинарии...
 В 1933 году тридцати трех лет от роду внезапно умирает Анатолий Петрович Космодемьянский. Беды не оставляют эту семью в покое. Осенью 1940 года тяжело, менингитом, заболела Зоя. После выздоровления, в октябре 1941 года, эта девочка добровольцем ушла защищать свое Отечество и погибла 29 ноября 1941 года. Добровольцем ушел на фронт и Александр Космодемьянский и пал смертью храбрых в боях за освобождение Кенигсберга в апреле 1945 года. Имена внуков сельского священника Петра Иоанновича Космодемьянского, Героев Советского Союза Зои и Александра Космодемьянских, стали легендарными.
В память великого подвига в центре Тамбова в 1947 году был установлен памятник Зое Космодемьянской, а в 1957 году памятник Зое Космодемьянской был установлен в Дорохове.
В память 50-летия Победы в 1995 году памятник Зое Космодемьянской был установлен в тамбовском селе Осиновые Гаи, где за пять лет до ее рождения погиб ее дед – священник Петр Иоаннович Космодемьянский, не пожелавший отречься от своей веры... Когда внуки Космодемьянского появились на свет, метрические книги уже были изъяты из Знаменской церкви и переданы волостным совдепам. Теперь уже нельзя узнать, крестил ли сын священника своих детей, ставших легендарными героями страны. Памятника деду героев в селе Осиновые Гаи нет, но возле Знаменской церкви у могилы священника Петра Иоанновича Космодемьянского каждый приходящий испытывает чувство светлой радости и благодати...
27 января 1942 г. на первой странице газеты «Правда» была напечатана статья с непритязательным названием «Таня». О подвиге юной партизанки, буквально растерзанной фашистами и варварски казненной, заговорила страна. Да что там страна — мир. Очерк был издан в виде брошюры на русском и английском языках. 17-летняя девушка, под пытками не выдавшая своих, кричала во время казни не «Спасите!» и не «Проклинаю», а «Мне не страшно умирать. Это счастье — умереть за свой народ. Нас двести миллионов, всех не перевешаете. Боритесь, не бойтесь! С нами Сталин! Сталин придет!» Юная москвичка стойко приняла смерть потому, что верила: возмездие настигнет мучителей, справедливость восторжествует, ибо есть Сталин.
 Сталин пришел в подмосковную деревню Петрищево и пришел в Берлин. Он не мог не прийти потому, что Зоя, Родина и Сталин были единым целым.
Из воспоминаний полковника в отставке, одного из начальников разведывательно-диверсионной части № 8470; 9903 Афанасия Мегеры:
«В период битвы за Москву в/ч № 8470; 9903 подготовила и направила в тыл противника около 50 боевых групп и отрядов. Всего за сентябрь 1941-го - февраль 1942-го ими было совершено 89 проникновений в тыл противника. Уничтожено 3500 немецких солдат и офицеров, 36 предателей, цистерн с горючим -13, танков -14.
Диверсантов отбирали среди молодежи. Командиру диверсионно-разведывательного отдела Западного фронта майору Артуру Спрогису нужны были молодые девушки и ребята, которые бы не вызывали у немцев подозрений. 3 - 5 дней шла боевая учеба, и - в бой.
Из воспоминаний Артура Карловича Спрогиса в послевоенные годы: "Нам следовало набрать две тысячи добровольцев, а к кинотеатру "Колизей" (теперь в этом помещении театр "Современник") пришли три тысячи. Зоя была слишком юной, хрупкой и... красивой. Представьте: появляется такая в населённом пункте, занятом врагами. Естественно, у немцев сразу проснётся интерес. В наши планы такое не входит. Но Зоя оказалась настойчивой - она осталась на ночь возле нашего кабинета. Твёрдо мне заявляет: "Хочу воевать за Родину". Вздохнул я и зачислил Космодемьянскую...".
Зоя Космодемьянская прибыла в часть 1 ноября, а в ночь на 4-е перешла линию фронта в составе группы из 12 человек.
Все документы и рапорта в части писались со слов командиров и комсомольцев штатным писарем в тетради в клеточку:
«Вам надлежит воспрепятствовать подвозу боеприпасов, горючего, продовольствия и живой силы путем взрыва и поджога мостов, минирования дорог, устройства засад в районе дороги Шаховская - Княжьи Горы... Задача считается выполненной если будет:
а) уничтожение 5 - 7 автомашин и мотоциклов;
б) уничтожение 2 - 3 мостов;
в) сжигание 1 - 2 склада с горючим и боеприпасами;
г) уничтожение 15 - 20 офицеров».
Вот какую инициативу проявила Зоя в своём первом походе. В лесу, под деревьями, вблизи большой дороги, по которой то и дело в сторону Москвы мчались немецкие мотоциклы, валялся проржавевший металлический трос. Зоя предложила его протянуть поперёк дороги. Вскоре в темноте на него наткнулся вражеский мотоциклист. Девчонки подбежали к нему, свалили на землю, придушили, забрали с собой его полевую сумку. Уже после возвращения в Москву узнали от начальника майора Спрогиса о том, что в сумке у гитлеровца были ценные карты и планы предстоящих немецких боевых действий на подступах к столице.
Из доклада бойца диверсионной группы Зоричевой:
«Hесколько дней двигались вперед, разбрасывая колючки, ребята ходили минировать большак. Продукты подходили к концу, остатки сухарей стали горькими от неосторожного обращения с толом. В группе появились больные (Зоя простыла, у нее заболели уши), и командир принял решение возвращаться. Hо Зоя заявила, что, несмотря ни на что, мы должны были еще лучше выполнить задание. Hа базу вернулись 11 ноября».
Из воспоминаний офицера части:
«Вещевые мешки у девушек весили 10 - 12 кг, у ребят более 16 кг. И это не считая стрелкового вооружения, общий вес которого колебался от 6 - 7 кг у девушек и до 16 кг у ребят. Учили их отдыхать на рассвете и днем, по возможности, под хвойными деревьями, чтобы меньше вымокнуть при снегопаде. Боец должен был вытоптать углубление в снегу, застелить еловым лапником и ложиться на 2 - 3 часа спать. Просыпались они от холода. За сутки проходили до 20 км».
Кроме поджога жилищ, в которых располагались наступавшие на Москву фашисты, нужно было ещё уничтожить в деревне Петрищево и аппаратуру германской армейской радиоразведки, умело замаскированной в этой глухомани. Об этом факте в советские времена вообще умалчивалось. Нам почему-то не сообщали, что нацистские асы-радиоперехватчики в наушниках в Петрищеве круглосуточно умело прослушивали наши армейские штабы, глушили переговоры советских командиров с войсками.
Сталин готовил в те дни наше знаменитое контрнаступление под Москвой. Он настоятельно требовал от Главного Разведывательного управления хотя бы на какое-то время вывести из строя этот германский армейский радиоцентр. С этой задачей умело справилась наша национальная героиня Зоя Космодемьянская! Она же спалила дотла и армейскую конюшню врага, в которой на момент пожара в стойле были на привязи 17 боевых коней, которых оккупанты доставили аж из самой Германии, запас фуража для лошадей и большое количество оружия.
Все лесные дороги контролировались немцами. Деревни, где располагались фашисты, усиленно охранялись. 25 ноября в разведку ушли и не возвратились Лидия Булгина и Клавдия Милорадова. Проворов и Крайнов решили объединиться в одну группу. В ней оказалось всего восемь человек. В районе деревни Усатково объединенная группа вновь наткнулась на засаду немцев. Отбиваясь от фашистов, разведчики ушли в лес. Проворов решил прервать выполнение задания и возвратиться на базу за линию фронта. К нему присоединились Лебедева, Щербаков, Кирюхин и Обуховская. После минутного прощания они исчезли среди густых зимних елей.
Борис Крайнов решил остаться в тылу противника и выполнить боевую задачу, поставленную Спрогисом. С командиром группы остались Зоя Космодемьянская и Василий Клубков.
После длительного перехода разведчики решили немного отдохнуть и изучить обстановку. Крайнов, Клубков и Космодемьянская попытались определить, где именно могут находиться немецкие часовые. До рассвета оставалось еще часа четыре.
Для того чтобы поджечь дома, в которых ночевали немцы, нужно было незаметно к ним подобраться и забросать бутылками с зажигательной смесью. Затем поджечь боевую технику фашистов. Никто из разведчиков, даже Крайнов, не знал, что приказ, в соответствии с которым специальные разведгруппы должны были заниматься поджогом уцелевших деревенских домов, в которых обосновывались фашисты, был подписан И. В. Сталиным. Для защиты Москвы приходилось использовать все средства...
Примерно в 2 часа ночи Крайнов распределил участки деревни, для каждого из бойцов уточнил задачи, еще раз напомнил, что и как делать, где группа должна собраться после выполнения задания. Напомнил, в каком направлении необходимо двигаться к своим, если возникнут непредвиденные обстоятельства. Пожелав всем удачи, командир разведгруппы приказал начать операцию.
Первые дома в деревне, где стояли две или три немецкие автомашины, должен был поджечь Крайнов. Разведчики полагали, что именно в этих домах находится штаб немецкого гарнизона. Зое предстояло поджечь дома на южной окраине деревни. В северной части должен был действовать Клубков.
Первыми загорелись дома в секторе Крайнова. В это время Зоя только приблизилась к деревенскому дому. Находившиеся в нем фашисты еще спали. Рядом с домом стояли грузовая автомашина и мотоцикл.
Девушка вытащила из сумки бутылку с горючей смесью, подожгла ее и бросила в двери дома. Пламя охватило крыльцо. Затем вспыхнули сосновые стены. Другой бутылкой Зоя подожгла автомашину, третьей - еще один дом. Все. Ее задание выполнено. Дома пылают. Девушка бросилась к лесу, где должна была встретиться с Крайновым и Клубковым...
Протокол допроса Клубкова Василия Андреевича От 11 - 12 марта 1942 г.
- Уточните обстоятельства, при которых вы попали в плен?
- 21 ноября 1941 г. я в составе группы разведчиков, красноармейца Крайнова Бориса и Космодемьянской Зои, получил задание от майора Спрогиса отправиться в дер. Пепелище и поджечь квартиры, в которых расквартирован немецкий гарнизон. Получив инструктаж, оружие «Hаган», горючую жидкость, мы в ночь на 22 ноября перешли линию фронта и в течение четырех суток пробирались к намеченному объекту. Примерно в 2 - 3 часа ночи 27 ноября мы распределили между собой участки деревни, ушли выполнять задание. Когда я подходил к зданиям, которые обязан был поджечь, то видел, что участки Космодемьянской и Крайнова загорелись.
Подойдя к дому, я разбил бутылку с «КС» и бросил ее, но она не загорелась. В это время я увидел невдалеке от себя двух немецких часовых и, проявив трусость, убежал в лес, расположенный в метрах 300 от деревни. Как я только прибежал в лес, на меня навалились два немецких солдата, отобрали у меня наган с патронами, сумки с пятью бутылками ««КС»» и сумку с продзапасами, среди которых также был литр водки. Часа в 3 - 4 утра эти солдаты привели меня в штаб немецкой части, расположенной в дер. Пепелище, и сдали немецкому офицеру.
- Почему вы не оказали немцам сопротивления?
- Меня схватили внезапно, и я не успел оказать сопротивления.
- Какие показания вы дали офицеру немецкой армии?
- Как меня только сдали офицеру, он наставил на меня револьвер и потребовал, чтобы я выдал, кто вместе со мной прибыл поджигать деревню. Я при этом проявил трусость и рассказал офицеру, что нас всего пришло трое, назвав имена Крайнова и Космодемьянской. Офицер отдал на немецком языке какое-то приказание немецким солдатам, они быстро вышли из дома и через несколько минут привели Зою Космодемьянскую. Задержали ли они Крайнова, я не знаю.
- Какие еще показания вы дали офицеру до тех пор, пока привели Космодемьянскую?
- Я показал офицеру, что я послан разведотделом Запфронта. Рассказал, что наша часть насчитывает 400 разведчиков и что она готовит и перебрасывает в тыл к немцам диверсионные группы по 5 - 10 человек. После этого в помещение ввели Зою Космодемьянскую.
- Вы присутствовали при допросе Космодемьянской?
- Да, присутствовал.
- Что спрашивал офицер у Космодемьянской и какие она дала показания?
- Офицер у нее спросил, как она поджигала деревню. Она ответила, что она деревню не поджигала. После этого офицер начал избивать Зою и требовал показаний, но она дать таковые категорически отказалась.
- К вам офицер обращался за помощью в получении признаний от Космодемьянской?
- Да, офицер у меня спросил, она ли это и что мне известно о ней. Я в ее присутствии показал офицеру, что это действительно Космодемьянская Зоя, которая вместе со мной прибыла в деревню для выполнения диверсионных актов, и что она подожгла южную окраину деревни. Космодемьянская после этого на вопросы офицера не отвечала. Видя, что Зоя молчит, несколько офицеров раздели ее догола и в течение 2 - 3 часов сильно избивали ее резиновыми палками, добиваясь показаний. Космодемьянская заявила офицерам: «Убейте меня, я вам ничего не расскажу». После чего ее увели, и я ее больше не видел.
- Вас разве не учили в разведотделе Запфронта, что в случае если вы попадете к немцам, то не должны выдавать соучастников своей группы, а также кто вы и кто вас сюда послал?
- Hас учили этому.
- Почему вы выдали Космодемьянскую?
- Как я уже показывал выше, офицер пригрозил мне пистолетом, я боялся, чтобы не быть расстрелянным.
- Как дальше с вами поступили немцы?
- После того как Космодемьянскую увели, офицер заявил мне: «А теперь будете работать в пользу немецкой разведки. Все равно вы своей Родине изменили. Мы вас подучим и пошлем в тыл советских войск». Hа предложение офицера работать в пользу немецкой разведки я изъявил желание.
Далее Клубков рассказывает, как он учился в немецкой диверсионной школе. Как его перебрасывали в феврале 42-го года в тыл к русским. Как его «раскололи» в родном разведотделе. Допрос длился 7 часов. С 22 до 5 утра. Вел его следователь HКВД Западного фронта лейтенант госбезопасности Сушко. Его подпись стоит на последней, 11-й странице. Конечно, в то время одного допроса было достаточно, чтобы расстрелять. Hо в штабе фронта хотели знать правду о судьбе Зои.
Из воспоминаний Павла Проворова (командир группы, в которую вошла Зоя):
«Каждому выдали по три бутылки с зажигательной смесью «КС» и сухой паек. Парням выдали по бутылке водки. Кое-кто взял две, это не запрещалось: ночью лес буквально трещал от мороза.
По дороге резали линии связи, ставили мины на дорогах. Удалось поджечь несколько домов в деревнях Яшино и Болдино. Шли по лесу 4 суток. Костров не разжигали, грелись химическими грелками. Hа рассвете 27 ноября группы заминировали дороги к деревне Яшино и забросали гранатами крайние избы с немцами. Завязался бой. По ребятам били с пулемета...»
Из рапорта Бориса Крайнова (боец группы Проворова):
«28 ноября дошли до Петрищева и зажгли 4 дома, но на место сбора Клубков и Космодемьянская не явились. Ждал до утра».
 Больше месяца тело Зои провисело на площади - фашисты не разрешали его снимать. В ночь под Новый год пьяные солдаты искололи мертвую партизанку штыками. Зная, что от Москвы вот-вот придется отступать, подполковник Рюдерер распорядился замести следы расправы, и вечером 1 января виселицу все-таки спилили. А уже 12 января 1942 года в Петрищево вошла одна из частей 108-й стрелковой дивизии РККА.
Писатель Лидов пешком идет в Можайск — собирать материал для очередного репортажа. Разговорившись со случайным попутчиком, старым дедом, шедшим за Красной Армией, он услышал невероятную историю. Не верилось, что это быль, но дед клялся, что видел все собственными глазами, и повторял: «Ее вешали, а она речь говорила». Дело было в селе Петрищеве. И Лидов немедленно отправляется туда пешком — 20 с лишним километров. Он увидел ремни из воловьей кожи, которыми били ту, что называла себя Таней. На широких полосах клеймо «Сделано в Германии». Записаны рассказы очевидцев. О последних двух днях жизни девушки Лидов узнал все. Не знал он только ее настоящего имени. Лидов мчится в Москву. Берет разрешение вскрыть место захоронения партизанки. И опять — Петрищево. Ее фотографируют. Позже, в августе 43-го, появляется очередная запись в блокноте: «Есть много ее портретов. Все они хороши, когда на них смотришь. Но когда я закрываю глаза, вижу ее именно такой — на снегу у разрытой могилы».
 На следующий день после того, как эта фотография появилась в газетах, пришли ее школьные друзья: «Мы знаем ее. Это наша Зоя. Зоя Анатольевна Космодемьянская». Месяц спустя был опубликован второй очерк Лидова «Кто была Таня?». Когда взятого в плен одного из германских садистов спросили, зачем он носил в своей сумке страшные фотографии казни, он ответил: "Не успел послать своей невесте в Германию". Эти фотоснимки - а знающие люди говорят, что их 13, - не все опубликованы в печати или находятся в музейных экспозициях. Только пять из них общеизвестны. Остальные хранятся в секретных фондах. Они настолько страшны, что даже матери девушки-героя, ныне покойной, так и не были показаны. Хозяйка избы, в которой пытали героиню, рассказала, что четыре гитлеровца, раздев догола девушку, опрокинули её на скамейку и одновременно пороли ремнями и резиновыми дубинками.
Четыре раза раскапывалась могила нашей героини. И пять раз закапывали Космодемьянскую вновь. Это было связано с тем, что дважды она захоранивалась за деревенской околицей, а затем её останки переносились сначала в центр восстановленного после войны Петрищева, а потом в последний раз, после кремации, на правительственное Новодевичье кладбище в Москве.

Когда-то её любили дети советской страны
Русскую героиню той великой войны.
Когда-то на танковой стали, верность стране родной
Храня, танкисты писали: "За Зою!", идя на бой.

Когда-то великий Сталин мог такое сказать:
"Немцев, что Зою пытали, в плен живыми не брать!"
Когда-то сыны и дочери своей любимой страны
По зову сердец за Зою, за Родину в битву шли!

     Люди советские, нас через годы Зоя на бой зовёт:
     "Боритесь, не бойтесь, нас двести миллионов, -
     Сталин придёт!"

Чего-же она свершила, чего-ж добилась она?
Себя стране посвятила, когда позвала страна.
Когда бедою-ненастьем пришёл 41-й год,
Слова её были: "Счастье... за свой умереть народ!"

Когда под ногти вонзали ей иглы и тело жгли,
Когда босиком выгоняли на снег и на смерть вели,
Она ни в чём не призналась, она врагу не сдалась,
Стерпела всё, не сломалась и гордо встретила казнь.

    Голосом звонким смелая девушка нас на подвиг зовёт:
    "Боритесь, не бойтесь, всех не перевешают,     Сталин придёт!"

Русская великомученица, Космодемьянская,
Жизнь твою молодую оборвала петля.
А сегодня, куражась над твоею святой
Памятью, демокрады жгут её клеветой.

И в забытьё выталкивая светлое имя твоё,
Снова тебя пытает нынешнее ворьё,
И вслед за казнью петлёю и казнью клеветой
Казнью забвения травят образ нетленный твой.

     Но снова честных и стойких на подвиг Зоя зовёт:
     "Бейтесь с врагом, боритесь, не бойтесь,      Сталин придёт!"

     Люди советские, нас через годы Зоя на бой зовёт:
     "Боритесь, не бойтесь, за нами Родина      Сталин придёт!"
В конце ноября 1941 года А.Спрогис потерял не только Зою Космодемьянскую, но и вторую разведчицу - Веру Волошину.
Вера и Зоя познакомились в конце октября 1941 года. Когда Зоя прибыла в школу Спрогиса, койки девушек оказались рядом. Зоя искренне восхищалась Верой Волошиной, которая уже несколько раз побывала в тылу противника, успешно выполняя разведывательно-диверсионные задания. Вера всячески старалась помочь новой подруге освоиться с условиями жизни на фронте, овладеть личным оружием. Она понимала, что настанет время, когда им придется идти в тыл к фашистам в составе одной разведгруппы. Так и случилось 21 ноября 1941 года.
Обе они писали домой короткие письма, пытаясь успокоить родителей.
17 ноября Зоя сообщала своей матери Любови Тимофеевне:
"Дорогая мама!
Как ты сейчас живешь, как себя чувствуешь, не больна ли? Мама, если есть возможность, напиши хоть несколько строк. Вернусь с задания, так приеду навестить домой..."
В этом письме, чтобы не беспокоить мать, Зоя не сообщает о том, что 3 ноября в составе группы из 12 человек уже побывала в тылу у фашистов. Командовал группой Михаил Соколов. В группу входили опытные разведчики Иосиф Шумский, заместитель Соколова, и другие.
Боевое крещение Зоя проходила в районе населенных пунктов Шаховская и Княжьи Горы, захваченных фашистами. Группа минировала дороги, уничтожала отдельные машины с живой силой противника. Группе ставилась задача по уничтожению складов с боеприпасами, горючим и продовольствием.
В разведзадании, как всегда, имелся особый пункт. Задание считалось выполненным, если группа уничтожила 5-7 автомашин и мотоциклов; разрушила 2-3 моста; сожгла 1-2 склада с горючим и ликвидировала до 15-20 офицеров и солдат противника. В тот раз задание полностью выполнить не удалось, но и то, что успели сделать разведчики в тылу противника, прибавило немцам хлопот.
Когда в ноябре сорок первого Зоя Космодемьянская действовала в районе деревни Петрищево, где, по данным разведки, находился штаб немецкой части, Вера Волошина выполняла задание вместе с бойцами второй подгруппы в районе деревни Головково.
Что там случилось с Верой Волошиной, было достоверно установлено лишь в середине 1994 года.
Когда началась война, Вера Волошина вместе с другими студентами принимала участие в строительстве оборонительных сооружений вокруг Москвы. Об этом она и писала своей матери Клавдии Лукьяновне и родственникам, которые проживали в Кемерове:
"Дорогие!
Вы, наверное, в последнее время очень беспокоились обо мне. Я ездила по специальному заданию, как и все комсомольцы Москвы. Мы строили укрепления.
Сейчас, когда идешь по Москве и видишь лозунг: "Что ты сделал для фронта? ", то чувствуешь удовлетворение от того, что что-то сделал...
18.VIII. 41 г."
Вскоре Вера попала в военную разведку, прошла специальную подготовку и стала выполнять задания за линией фронта.
В начале ноября 1941-го после возвращения с очередного боевого задания, группа получила возможность несколько дней передохнуть. В эти дни Вера написала домой очередное письмо.
"Дорогие мои!
Я жива - здорова, пожалуйста, будьте спокойны. Денег не высылайте.
Я вернулась с первого задания из тыла противника, теперь неделю отдыхаю...
Мамочка, если можно где-нибудь достать валенки, рукавички (те у меня порвались), если не трудно, пошлите, а то мне будет очень холодно в наших необъятных лесах. Если от кого получите письмо, - отвечайте, я всем дала ваш адрес.
В Москве все спокойно, она крепко охраняется, я сегодня туда поеду.
Мамочка, пожалуйста, поменьше думайте обо мне, со мной ничего не случится, я же родилась в рубашке, буду жить сто лет...
12.XI.41 г."
19 ноября Вера пишет еще одн
о письмо родным в Кемерово. Оно оказалось последним...
"Мои милые!
Я все еще отдыхаю. Дня через два пойду. Писем от меня долго не будет, вы не беспокойтесь...
У нас наступила настоящая зима. О валенках не беспокойтесь, я их получу, так что мне будет тепло. Денег не высылайте.
Мамочка, вы меньше обо мне думайте.
Как у вас с продуктами? Как вы живете? Пишите чаще.
Не беспокойтесь!
Крепко целую всех.
Вера.
19.XI. 41 г."
Через два дня Вера Волошина была в тылу у немцев...
У деревни Головково группа наших разведчиков попала в засаду. Отстреливаясь, разведчики стали отходить к лесу. Вера Волошина оказалась несколько ближе к немцам и прикрывала огнем из автомата отход группы. Раненная в плечо, она отстреливалась до последнего выстрела...
В феврале 1942 года Клавдия Лукьяновна Волошина, мама Веры, получила с фронта письмо, в котором сообщалось, что "Волошина Вера Даниловна пропала без вести при выполнении боевого задания в тылу врага".
Только в восьмидесятые годы судьба Веры прояснилась. Раскрыть тайну ее гибели помогли писатель Георгий Фролов, студенты Московского университета потребительской кооперации, работники института полковник запаса Николай Анохин, бывший военный штурман, директор музея этого учебного заведения Антонина Булгакова. Они нашли свидетелей последнего боя Веры Волошиной с фашистами, место ее казни...

В конце ноября 1941 года на рассвете женщины деревни Головково пробирались лесом к совхозному полю, где искали оставшуюся свеклу и картофель. И вдруг на одинокой старой иве они увидели повешенную девушку. На теле болтались клочки изорванного белья. На простреленном плече ледяным швом застыла кровь. На теле и оголенных плечах были видны многочисленные кровоподтеки от ударов прикладами и сапогами. Имени девушки в деревне никто не знал...
В середине декабря 1941 года немцы отступили. И только тогда жители деревни смогли снять девушку с дерева и похоронить в братской могиле в селе Крюково. С тех пор прошло много лет. Однажды в деревню приехал писатель Георгий Фролов. Он привез фотографии, по которым жители деревни опознали девушку, повешенную немцами в лесу в ноябре 1941 года. Это была разведчица Вера Волошина. Нет, она не пропала без вести. Она была казнена фашистами. Спасая товарищей, Вера пожертвовала собой...
...30 ноября 1941 года немецкий солдат Вильгельм Эльман послал из одной подмосковной деревни своей девушке письмо, в котором жаловался на судьбу: "Моя любимая Цылла. Это странное письмо никакая почта никуда не доставит, и я решил отправить его со своим раненым земляком, ты его знаешь - это Фриц Заубер. Мы вместе лежали в полковом лазарете, и теперь я возвращаюсь в строй, а он едет на родину. Пишу письмо в крестьянской хате, все мои товарищи спят, а я несу службу. На улице страшный холод, русская зима вступила в свои права, немецкие солдаты очень плохо одеты, мы носим в этот ужасный мороз пилотки, и все обмундирование у нас летнее. Каждый день приносит нам большие жертвы. Мы теряем наших братьев, а конца войны не видно и, наверное, не видеть мне его. Я не знаю, что со мной будет завтра, я уже потерял все надежды возвратиться домой и остаться в живых. Я думаю, что каждый немецкий солдат найдет себе здесь могилу. Эти снежные бури и необъятные поля, занесенные снегом, наводят на меня смертельный ужас. Русских победить невозможно..."


Можайское направление было одним из важнейших и в прошлом. В свое время но этому пути стремилась к Москве захватническая наполеоновская армия. Теперь, в октябре 1941 г., здесь изо дня в день, с часу на час нарастала угроза прорыва вражеских войск. Противостояли же им весьма немногочисленные силы, сражавшиеся в полосе обороны Можайского укрепленного района и теперь вошедшие в состав формирующейся 5-й армии. “По пути к месту формирования 5-й армии,— вспоминает генерал армии Д. Д. Лелюшенко, назначенный тогда се командующим,— 10 октября я заехал к начальнику Генерального штаба Б. М. Шапошникову, чтобы ознакомиться с обстановкой и поставленными перед армией задачами...
— Ваша задача, — сказал маршал Шапошников, — в кратчайший срок сформировать 5-ю армию. В ее состав прибыли пока только два полка 32-й стрелковой дивизии с Дальнего Востока. В ваше распоряжение передаются 18-я и 19-я бригады, отходящие с боями от Вязьмы, и прибывающие из Владимира 20-я и 22-я танковые бригады и четыре противотанковых артиллерийских полка. Еще четыре дивизии должны подойти в ближайшие пять — семь дней. Этими силами вы должны, опираясь на Можайский укрепленный район (где работы еще продолжаются), прочно удерживать оборону в полосе между Волоколамском и Малоярославецким шоссе и не допустить продвижения врага на Москву”.
Таким образом, кроме 32-й стрелковой дивизии, в состав 5-й армии предназначались еще четыре. Это были 110, 133, 312 и 316-я дивизии. Однако в связи с осложнением обстановки почти все они вскоре были направлены на другие участки фронта. 110, 312 и 316-я стрелковые дивизии были переданы соответственно 3, 43 и 16-й армиям. Из состава 133-й стрелковой дивизии в 5-ю армию прибыл только один стрелковый полк. Однако обстановка требовала, чтобы создаваемое управление 5-й армии 12 октября было выдвинуто на можайское направление.
Здесь следует сказать, что командование армии уже имело немалый боевой опыт. Храбрый и талантливый военачальник Герой Советского Союза генерал-майор Д. Д. Лелюшенко начал войну нa Северо-Западном фронте, где он командовал дивизией. Потом возглавляемый им особый стрелковый корпус вел тяжелые бои с превосходящими силами противника в районе Орла. Членом Военного совета 5-й армии стал П. Ф. Иванов — кадровый политработник, начавший службу в Красной Армии еще в 1927 г. Он успешно окончил Военно-политическую академию имени В. И. Ленина. К началу войны служил в 16-м стрелковом корпусе, дислоцировавшемся в Литве. Награжден одним из первых, за участие в боях на границе 26 июня 1941 г. орденом Красного Знамени.
Штаб армии возглавил В. А. Глуздовский — опытный штабной офицер. До назначения в 5-ю армию был заместителем начальника штаба особого стрелкового корпуса. Военкомом штаба 5-й армии был назначай полковой комиссар Г. А. Толокольников, который имел большой опыт партийно-политической работы в войсках. Участник гражданской войны, он обладал очень ценным качеством — умел расположить к себе людей. Г. А. Толокольников сразу же завоевал авторитет в штабе.
Теперь им предстояло применить свой опыт для организации стойкой обороны на можайском направлении. Но командование армии располагало крайне малочисленными силами, да к тому же и фортификационные работы не были закончены. В Можайском укрепленном районе были полностью готовы лишь дзоты и проволочные заграждения. Работы же по дотам были выполнены всего на 47%, причем даже готовые доты еще не были вооружены, по противотанковым рвам — на 70%, по эскарпам — на 45%.
Трудящиеся Москвы, Московской и соседних областей, особенно женщины, строившие Можайскую линию обороны, сделали все, что было в человеческих силах. Забывая про сон, еду и опасность, они рыли противотанковые рвы, сооружали блиндажи и огневые точки, ставили заграждения, нередко эти работы производились в то время, когда фашистские самолеты сбрасывали на район строительства бомбы, с бреющего полета стреляли из пулеметов и пушек. Советские патриоты построили сотни дотов и дзотов, самоотверженно трудясь во имя свободы и независимости Родины, во имя разгрома фашистских захватчиков.
Эта цель вдохновляла и весь личный состав формируемых и тут же вступавших в бой частей 5-й армии. Офицеры штаба без сна и отдыха упорно работали, собирая силы, чтобы преградить врагу путь на Москву. Одни принимали прибывающие части и выводили их в места сосредоточения, в исходные районы, а то и прямо на передний край обороны. Другие сопровождали вплоть до огневых позиций транспорты с боеприпасами, в которых везде была острая нужда, третьи держали связь с уже сражавшимися частями. Кроме того, офицеры штаба принимали людей, выходивших на широком фронте из окружения под Вязьмой, формировали из них маршевые роты и команды, направляли для пополнения в сражавшиеся части.
При всем том штабу, который и сам еще формировался, нужно было беспрерывно следить за боевыми действиями, анализировать обстановку и немедленно принимать контрмеры по отражению атак противника и укреплению обороны. Казалось, никаких сил не хватит на все то, что требовалось делать. Но горячее желание отразить натиск врага и спасти Москву удесятерило силы ее защитников.
Основной силой армии в данный момент являлась 32-я Краснознаменная Дальневосточная стрелковая дивизия — одно из старейших соединений Красной Армии. 113-й полк этой прославленной дивизии был создан в ноябре 1917 г. из рабочих Выборгской стороны революционного Петрограда. Он бил Колчака, освобождал Новониколаевск (Новосибирск) от белых, участвовал в подавлении кронштадтского мятежа. Ветераны дивизии по-прежнему любовно называли его рабочим полком. Героический путь прошел и другой полк — 17-й. Основателями его были гомельские и стародубские партизаны. Он тоже громил Колчака, но особенно отличился на Западном фронте: за массовый героизм бойцов и командиров был награжден орденом Красного Знамени.
Самым молодым в дивизии был 322-й полк, но и он уже участвовал в боях у оз. Хасан.
В сражениях у Хасана прославилась вся дивизия, ставшая Краснознаменной. 1700 ее бойцов и командиров были награждены орденами и медалями. А капитан М. С. Бочкарев, лейтенант В. П. Винокуров, механик-водитель С. Н. Рассоха, красноармеец Е. С. Чуйков стали Героями Советского Союза. Все они в суровые дни 1941 г. находились в рядах дивизии.
Ко всему этому добавим, что перед отправкой на фронт в дивизии насчитывалось 570 членов и 308 кандидатов в члены партии, 4313 комсомольцев. В пути с Дальнего Востока еще 622 человека подали заявления о приеме в партию, 440 — в комсомол. И уже перед боем на Можайском рубеже партийные организации дивизии получили еще 219 заявлений. 13 октября 1941 г. было знаменательным для 133-го легко-артиллерийского полка, ставшего в этот день целиком партийно-комсомольским.
Нужно ли говорить, какой высокий боевой дух владел всем личным составом дивизии!
Кроме двух полков этой дивизии — 17-го и 113-го (322-й прибыл позднее), в полосе обороны Можайского укрепленного района находились в то время лишь 230-й учебный запасный полк двухбатальонного состава, батальон 27-го запасного полка и батальон курсантов Московского военно-политического училища имени В. И. Ленина. Оперативно они были подчинены командиру 32-й стрелковой дивизии полковнику В. И. Полосухину.
Генерал Лелюшенко с целью усиления обороны 32-й стрелковой дивизии расположил вдоль Можайского шоссе у населенного пункта Аксакове 19-ю и на автостраде Минск — Москва 18-ю танковые бригады. Обе дороги были прикрыты минными полями и заграждениями. Кроме того, на танкоопасном направлении командующий армией поставил в боевые порядки 32-й стрелковой дивизии три противотанковых артиллерийских полка —121, 367 и 421-й. Реактивную артиллерию расположил на огневых позициях в районе Псарево — Кукарино — Сивково, планируя использовать ее для удара по скоплениям войск противника. Разведка на довольно широком фронте была возложена на 36-й мотоциклетный полк.
В своем резерве командарм оставил 20-ю танковую бригаду и 209-й противотанковый артиллерийский полк, расположив их в районе перекрестка дорог восточнее Артемки.
При таком незначительном количестве войск у 5-й армии, естественно, не было возможности создать необходимые тактические плотности на 45-километровом фронте. Эта трудность усугублялась еще и тем, что фланги армии были открыты. Разрыв между ее фронтом и Волоколамским укрепленным районом достигал 13 км, Малоярославецким — 22 км. Эти промежутки командование армии прикрывало справа отрядом особого кавалерийского полка, слева — небольшими подвижными истребительными отрядами. Их сил было явно недостаточно. Более значительными резервами тогда не располагало ни армейское, ни фронтовое командование.
Но несмотря на свою малочисленность и огромное превосходство сил противника, воины 5-й армии были преисполнены решимости не пропустить его к Москве. Они поклялись отстоять столицу любимой Родины. И клятву свою сдержали.
Раннее утро 13 октября хмуро осветило широкую равнину с раскинувшимися на ней осенними полями и лесами, с притихшими, настороженными деревушками. С запада па восток ее пересекли две магистрали — железнодорожная и автомобильная, тоже пустынные в этот час. Но вдруг послышался гул, сначала отдаленный, нотой все ближе, и вот уже стали видны идущие по автостраде танки с черными крестами.
Таким было в то утро знаменитое Бородинское поле, вновь, как более века с четвертью назад, полное тревожного ожидания битвы.
Накануне воины 5-й армии, занявшие оборону в полосе Можайского укрепленного района, поклялись на Бородинском поле, что не пропустят врага к Москве. Командир 32-й стрелковой дивизии полковник В. И. Полосухин, стоя у памятника Кутузову, откуда он вместе с офицерами своего штаба наблюдал выход частей на рубеж обороны, взволнованно сказал:
— Священное место. На этом место нельзя плохо драться с врагами. На атом историческом месте мы должны драться с фашистами так, чтобы вся наша страна знала потом не только Бородино 1812 г., но также и Бородино 1941 г.
В тот день, обходя войска, он заглянул в Бородинский военно-исторический музеи и в книге отзывов, в графе о цели приезда, написал: “Приехал Бородинское поле защищать”.
И вот настал час битвы.
Командующий 4-й танковой группой генерал Гёппнер меньше всего ожидал встретить отпор на Бородинском поле. После захвата Уваровки и Хващевки он решил без промедления двинуть моторизованную дивизию СС “Райх” на Можайск. Его расчеты овладеть этим городом с ходу основывались, видимо, на уверенности, что впереди больше нет советских войск. Пожалуй, только тем и можно объяснить поведение передового отряда этой дивизии, появившегося ранним утром 13 октября на автостраде Минск — Москва невдалеке от дер. Ельня: танки противника шли по два в ряд, и над их люками были видны головы танкистов.
Теперь этому можно не удивляться, так как уже достаточно хорошо известно, что именно в те дни враг уверовал в близость своей победы. “...Наступление фюрера разгромило Красную Армию,— было объявлено в начале октября 1941 г. в Берлине,— исход предрешен...”.
Но это, конечно, не имело ничего общего с действительностью, как и показали дальнейшие события. Советские воины твердо решили защитить Москву, если понадобится, ценою своей жизни.
Такую клятву дал и личный состав боевого охранения 2-го батальона 17-го стрелкового полка. Усиленное взводом противотанковых пушек, оно только что оседлало автостраду в узком месте на подступах к Ельне и с ходу приготовилось как следует встретить врага.
В осеннем парке городском
Вальсирует листва берез,
А мы лежим перед броском -
Нас листопад почти занес,
Занес скамейки и столы,
Занес пруда бесшумный плес,
Занес холодные стволы
И бревна пулеметных гнезд.
А на затвор легла роса,
И грезится веселый май,
И хочется закрыть глаза,
Но ты глаза не закрывай.
Не закрывай - кричат грачи, -
Там сквозь березовый конвой
Ползет лавина саранчи
На город за твоей спиной !
И ахнет роща, накренясь,
Сорвутся птицы в черный дым,
Сержант лицом уткнется в грязь,
А он таким был молодым!
И руки обжигает ствол -
Ну сколько можно лить свинец?
Взвод ни на пядь не отошел,
И вот он, вот уже конец!
Развозят пушки на тросах,
Все говорят: вставай, вставай ...
И хочется закрыть глаза,
Но ты глаза не закрывай.
Не закрывай кричат грачи,
Ты слышишь, потерпи, родной ...
И над тобой стоят врачи,
И кто-то говорит: "Живой !"
Первый выстрел по головному фашистскому танку сделал из своего орудия расчет в составе сержанта Д. П. Харинцева, В. П. Кравцова и И. С. Забелина. Стальная громадина с черным крестом вздрогнула и, заскрежетав гусеницами, замерла. Через мгновение она уже пылала. Почти тотчас же загорелся второй танк, а вслед за ним и третий, окончательно загородив собой в дефиле дорогу напиравшим сзади танкам.
Придя в себя от неожиданности, гитлеровцы открыли бешеный огонь по отважным воинам боевого охранения. В атаку на них пошла мотопехота. Но натиск был отбит, и .мотопехота отступила, оставив у горящих танков множество убитых.
Враг численностью и вооружением превосходил наше боевое охранение, поэтому в конце концов танкам противника удалось достичь траншей 2-го батальона 17-го стрелкового полка, Неся большие потери, гитлеровцы прорвали его оборону. Но вскоре дерзкой контратакой батальона под командованием храброго и решительного командира капитана П. И. Романова были отброшены.
Противник, однако, не примирился с этим. В тот день он дважды атаковал батальон капитана П. И. Романова. Но неизменно откатывался, оставляя на ноле боя десятки трупов и подбитые танки.
Потерпев неудачу у дер, Ельня, командование дивизии “Райх” перенесло свои удары на соседние участки обороны. Враг двинулся на Логиново (1 км севернее Ельни), где он намеревался захватить переправы через Москву-реку у Аксаново. Одновременно он нанес удар на Юдинки (южнее Ельни), в стык 17-го стрелкового полка и батальона курсантов Московского военно-политического училища имени В. И. Ленина, стремясь здесь обойти 32-ю стрелковую дивизию и снова, уже у нее в тылу, вырваться на автостраду Минск — Москва.
Бой разгорелся по всему фронту. Отважно и умело действовал нa левом фланге дивизии батальон курсантов. Будучи поддержан артиллерийским огнем, он дружной контратакой отбросил противника. На правом же фланге 32-й стрелковой дивизии ее 113-й стрелковый полк еще не успел полностью занять оборону на своем участке, чем и воспользовались фашисты. Прорвавшись на этом участке, они устремились на Аксаново.
В этот опасный момент стремительно и смело действовали части 19-й танковой бригады полковника С. А. Калиховича. Совместной контратакой с доблестной 9-й стрелковой ротой 113-го стрелкового полка они отбросили врага к населенному пункту Беззубово. Положение на участке обороны этого полка было восстановлено.
Получив отпор на флангах войск 5-й армии, противник усилил удары с воздуха. Во второй половине дня 13 октября его авиация бомбардировала Фомкино, Бородино, Татарино, Ельню и Юдинки. Во всех этих населенных пунктах запылали пожары. Тем временем вражеские танки и мотопехота атаковали Фомкино, расположенное в четырех километрах севернее Ельни. Целью этого удара было разобщить войска армии, а затем уничтожить ее по частям.
Но и на этот раз противник успеха не имел. Так закончился первый день боев рождавшейся вновь 5-й армии с немецко-фашистскими войсками. Когда густые сумерки опустились на землю, генерал-майор Д. Д. Лелюшенко доложил командующему Западным фронтом генералу армии Г. К. Жукову, что все атаки врага отбиты с большими для него потерями.
Тревожной была ночь на 14 октября. Пользуясь ненастьем, вражеское командование подтягивало силы для нового удара. Всю ночь на фронте армии не прекращался бой, Разведка противника стремилась проникнуть в наш тыл. Активизировались и наши разведывательные и поисковые группы, а также действовавшие в расположении врага истребительные отряды.
Вскоре стало ясно, что гитлеровцы, готовясь к новому наступлению, сосредоточивали основные силы против 17-го стрелкового полка. Это предвещало опасность прорыва противника вдоль автострады. И потому всю ночь, не смыкая глаз, командование и штабы армии, ее соединений н частей стягивали к переднему краю силы и средства, прибывавшие из резерва Западного фронта, готовили их к новым тяжелым боям.
Утро 14 октября началось с ударов вражеской авиации по переднему краю от Бол. Гаретово до Карженя. Особенно интенсивной бомбардировке и одновременно мощному огневому налету артиллерии, длившемуся целый час, подвергся участок 17-го стрелкового полка.
Вслед за тем 2-й батальон этого полка был атакован полком пехоты с танками. На этот раз основной удар пришелся по 4-й роте. Казалось, враг решил смести ее с лица земли. По рота стойко удерживала свои позиции. Тогда противник, пытаясь обойти батальон с юга, атаковал па участке Юдинки — Каржень. Но здесь его удары были отбиты батальоном курсантов Московского военно-политического училища имени В. И. Ленина.
Потерпев неудачу, фашистское командование, однако, продолжало одну за другой атаки на стыке 2-го батальона и батальона курсантов. Вводя в бой свежие силы, противник, наконец, сумел здесь прорваться. Ему удалось проникнуть в стык того же 2-го батальона с 1-м, оборонявшимся севернее автострады Минск — Москва.
Теперь 2-й батальон был зажат с трех сторон в полукольцо. Казалось, у него не осталось ни малейшей возможности не только удержать свои позиции, но и избежать окружения. Но мужество, героизм советских воинов оказались сильнее вражеских танков. Когда гитлеровцы, увидев тяжелое положение 2-го батальона, выслали к его командиру капитану П. И. Романову парламентера с предложением сдаться, советский офицер гордо ответил: “Хасановцы в плен не сдаются”. И добавил: “А вы забудьте думать о Москве и поскорее уходите отсюда! Иначе мы вас всех уничтожим”.
Перепуганный парламентер бросился наутек, а Романов обратился к солдатам и командирам батальона с речью, которая передавалась по цепочке и состояла всего лишь из нескольких слов: “Товарищи, выполним свой долг перед Родиной!” И воины 2-го батальона во главе со своим отважным командиром-коммунистом, находясь во вражеском кольце, стойко отбивали не прекращавшиеся ни днем, ни ночью атаки врага. В этих боях капитан Романов был ранен, но остался в строю и продолжал руководить обороной своего доблестного батальона.
Одновременно с окружением 2-го батальона противник прорвал оборону 1-го батальона и ринулся в направлении Утицы. Положение 17-го стрелкового полка становилось критическим. Только 1-я рота его 1-го батальона оставалась на пути врага. Представлялось невероятным, чтобы она сумела сдержать натиск многократно превосходящих сил гитлеровцев. Но именно этот подвиг она и совершила.
В то время в 1-й роте находились комиссар полка батальонный комиссар П. Н, Михайлов и начальник штаба капитан Б. К. Плаксин. Они сражались плечом к плечу с воинами роты. И глядя на них, в атаку поднимались все. кто только мог держаться на ногах. Но вот на позицию 1-й роты обрушился еще более мощный шквал огня, а вслед за тем на нее вновь двинулись танки врага с пехотой.
Противостоять им, казалось, уже не было сил. Но нет, нашлась такая сила! То была могучая всепобеждающая моральная сила советского солдата. Рота не дрогнула. Сражались даже тяжелораненые. И когда натиск врага начал ослабевать, батальонный комиссар П. Н. Михайлов бросил клич:
— Коммунисты, за мной!
И взмахнув автоматом, первый ринулся в контратаку. За ним бросились вперед капитан В. К. Плаксин, командир роты старший лейтенант Николай Баруткин, политрук Ефим Гречишин, комсорг Алексей Евсеев, а затем и вся рота.
Бой был неравный, и рота понесла большие потери, но позиции свои не сдала.
После того как была отбита и эта атака врага, гитлеровцы направили свои усилия на узкий участок фронта между Можайской дорогой и автострадой Минск — Москва. Там занимал оборону 3-й батальон 17-го стрелкового полка. На него и обрушился очередной удар. Он был нанесен, как и прежде, превосходящими силами танков и мотопехоты при поддержке авиации, непрерывно бомбившей боевые порядки оборонявшихся. Подразделения батальона сразу же понесли большие потери. А к концу боя в полковой противотанковой батарее у первого орудия остался только командир расчета сержант Д. П. Харинцев, из второго вел огонь командир батареи старший лейтенант В. К. Полибин. С ними был политрук А. И. Сазонов, управлявший огнем. Полибин и Харинцев подбили шесть вражеских танков. Но фашистам все же удалось пробить брешь в обороне батальона, В нее и устремились танки и мотопехота.
Ворвавшись таким образом в глубину обороны 32-й стрелковой дивизии, гитлеровцы нарушили здесь связь и управление. Вскоре они окружили командный пункт 17-го стрелкового полка, где находилось полковое знамя. Последовал ожесточенный бой, в котором смертью храбрых пали почти все защитники знамени. В живых остался лишь сержант А. Жданов. Он продолжал вести огонь по наседавшим фашистам, но и его силы были на исходе.
В эти минуты к месту прорыва прибыли комиссар дивизии Г. М, Мартынов и заместитель начальника политотдела С. В. Ярцев. Во главе небольшой группы бойцов они пробились на командный пункт, где к ним присоединился сержант А. Жданов. После короткого боя в окружении смельчаки улучили удобный момент и начали прорываться на соединение с главными силами дивизии. Каждый шаг навстречу своим брался с бою. Горсточка отважных воинов вырвалась из вражеского кольца, отстояв знамя полка.
Наращивая силы, враг шаг за шагом, ценою огромных потерь продвигался вперед. К середине дня он овладел населенными пунктами Утица и Артемки. Оттуда противник угрожал прорывом на наблюдательный пункт полковника В. И. Полосухина, находившийся на высоте в треугольнике исторических мест — Батареи Раевского, Шевардино и Багратионовых флешей.
Но к тому времени одна за другой стали подходить части, прибывавшие эшелонами на Можайск и сразу же выдвигавшиеся на фронт.
Первым подошел отдельный разведывательный батальон (ОРБ) под командованием майора Н, А. Корепанова. Полковник В. И. Полосухин без промедления направил его в бой, поставив задачу выбить противника из Артемки. Батальон, поддержанный всей артиллерией дивизии, с ходу ударил по врагу, выбросил его из этого населенного пункта и закрепился на высотах западнее Артемки.
Вскоре к нему присоединился отряд, сформированный командиром дивизии из остатков своего резерва. Командиром этого отряда был назначен майор В.П. Воробьев, комиссаром — секретарь партийной комиссии дивизии батальонный комиссар К. А. Ефимов.
Необходимо было парировать удар противника через Утицы. С этой целью полковник Полосухин выдвинул туда только что прибывший со ст. Можайск 3-й стрелковый батальон 322-го стрелкового полка. Ему было приказано выбить врага из Утицы и прочно прикрыть это направление. Батальон с честью выполнил поставленную задачу: неожиданным ударом с севера овладел селом, уничтожив часть гитлеровцев, а остальных обратив в бегство.
Почти одновременно с прибытием задержавшихся в пути частей 32-й стрелковой дивизии стали подходить направленные из резерва фронта в распоряжение командарма артиллерийские противотанковые полки. Первые два сразу же были переданы полковнику Полосухину, который направил их на усиление 3-го стрелкового батальона 322-го стрелкового полка, ОРБ майора Корепанова и отряда майора Воробьева.
Благодаря этому они смогли тотчас же совместно ударить по противнику, опрокинуть его и уже в сумерки отбросить к Рогачеву и Ельне. Вслед за тем части майоров Корепанова и Воробьева двинулись на выручку батальона капитана Романова, сражавшегося в окружении на автостраде у Ельни.
К вечеру со станции выгрузки подошел и 2-й стрелковый батальон 322-го стрелкового полка, возглавляемый капитаном Б. А. Щербаковым. По приказу комдива он был выведен прямо с марша в район Доронино, что в 4,5 км северо-западное Утицы. Там батальон капитана Щербакова был усилен дивизионом артиллерии и получил задачу: ночной атакой с севера ударить во фланг прорвавшемуся вражескому мотополку, отбросить его за р. Ельню и овладеть Рогачевом.
Проведя тщательную разведку противника, капитан Щербаков вывел свой батальон и артиллерию на исходный рубеж для атаки. Это были западная опушка леса и перелески севернее Рогачева. Отсюда в ту же ночь батальон нанес внезапный удар по врагу, засевшему в Рогачеве, выбил его из этого городка, Противник отступил, понеся значительные потери в людях и боевой технике. В частности, он оставил в Рогачеве 21 подбитый танк.
Фашистские войска, собравшись с силами, могли попытаться выйти в тыл 2-му батальону. Поэтому по приказу комдива капитан Щербаков, прикрыв Рогачев боевым охранением, отвел свои подразделения на вышеупомянутую западную опушку леса, но уже восточнее городка, в полутора километрах от него.
За ночь выпал обильный снег. Он прикрыл следы жестоких боев. Но ненадолго. Как только забрезжил рассвет, вновь ожило Бородинское поле, по всему фронту армии заполыхал артиллерийский и минометный огонь, задрожала земля под тяжестью массы наступавших танков, воздух наполнился зловещим гулом фашистских самолетов.
На этот раз враг наносил основной удар в направлении Утицы. В полосе между железной дорогой и автострадой Минск — Москва двинулись его главные силы, в составе которых были 5-я и 10-я танковые дивизии. Им противостояло несравненно меньше сил — батальоны майора Корепанова и капитана Щербакова, отряд майора Воробьева и остатки 18-й танковой бригады полковника А. С. Дружинина. Советские воины сражались самоотверженно, героически. Они защищали каждую пядь родной земли. И хотя их было мало, а враг наступал массой танков с пехотой, поддерживаемой крупными силами артиллерии и авиации, все же ему лишь ценой больших потерь удалось подавить их сопротивление.
Тяжелый урон понес он и после своего выхода непосредственно к огневым позициям артиллерии 32-й стрелковой дивизии. Здесь в единоборство с десятками танков врага в числе других вступила батарея лейтенанта Н. П. Свешникова. Расчет сержанта К. А. Попова первыми выстрелами прямой наводкой подбил два танка. Самоотверженно сражался наводчик Д. С. Терентьев.
Даже когда его тяжело ранило в глаз, он не отходил от орудия, пока не упал, потеряв сознание. Тогда на его место встал сержант Попов. Он тут же в упор расстрелял еще два танка.
Но героизм наших воинов не мог сломить громадного численного превосходства противника. Защитники Бородинского поля о упорными боями начали отходить: батальон капитана Щербакова — к железной дороге, на Шевардино и на станцию Бородино, а отряд майора Воробьева вместе с разведывательным батальоном — к Артемкам. Бой здесь продолжались весь день. Артемки, например, три раза переходили из рук в руки, но в конце концов остались за батальоном майора Корепанова и отрядом майора Воробьева.
Таким образом, к исходу 15 октября противник, не добившись решительного успеха, все же вклинился в оборону 32-й стрелковой дивизии. Угроза прорыва врага к Можайску и на автостраду становилась все более реальной.
Во время боев вечером 15 октября танкам и мотопехоте врага удалось было прорваться даже к командно-наблюдательному пункту армии, расположенному на Бородинском поле, севернее дер. Артемки. Находившийся там командарм направил все усилия на то, чтобы остановить противника или хотя бы задержать его продвижение. С этой целью он ввел в бой на Бородинском поле, а также на автостраде, где враг вновь усилил нашим, только что подошедшие из резерва фронта части. Это были отряд пограничников, два артиллерийских противотанковых полка, дивизион “катюш”, огнеметная рота и стрелковый батальон 133-го сводного стрелкового полка, прибывший но железной дороге из-под Калинина.
В момент прорыва противника командарм немедленно организовал из находившихся с ним офицеров и охраны боевой отряд во главе с подполковником С. Н. Переверткиным для прикрытия командно-наблюдательного пункта.
В последовавшем за этим бою генерал Д. Д. Лелюшенко был ранен, но продолжал руководить войсками до тех пор, пока не вынужден был убыть в госпиталь в г. Пушкино.
В командование 5-й армией вступил генерал-майор артиллерии, впоследствии Маршал Советского Союза Леонид Александрович Говоров, бывший перед этим командующим артиллерией фронта. Уже через несколько часов генерал Говоров выехал в район Артемки, на наиболее угрожаемое направление.
В течение ночи на 16 октября немецко-фашистское командование подтянуло к фронту обороны 32-й стрелковой дивизии части 9-го армейского корпуса. Наутро они были вместе с силами 40-го моторизованного корпуса брошены в наступление против войск 5-й армии и левого фланга 16-й армии. Цель удара была прежняя — во что бы то ни стало прорваться к Москве.
В полосе 5-й армии самые ожесточенные бои развернулись на участке Шевардино — ст. Бородино, а затем и на Бородинском поле. Здесь противник, массированно применяя танки, намеревался двумя ударами — на Псарево, Криушино, а также на Бородино, Горки — пробиться к Можайску и к автостраде, расчленить здесь силы армии и этим парализовать ее сопротивление. Одновременно враг частью сил продолжал наступление на Гаретово, Бели, Перещаново, обороняемые 113-м стрелковым полком, и — вдоль автомагистрали — на Артемки.
На Бородинском поле напряжение боя также с каждой минутой нарастало. Противник нес большие потери, но шаг за шагом продвигался вперед. Чтобы остановить здесь рвавшегося к Можайску врага, полковник В. И. Полосухин ввел в бой на участке 322-го, стрелкового полка свой последний резерв — стрелковый батальон. Получив такое подкрепление, полк под командованием майора Г. С. Наумова внезапно контратаковал противника, и враг, не выдержав удара, откатился за железную дорогу. Воспользовавшись этой короткой паузой, командир дивизии вывел из боя в свой резерв основательно поредевший батальон капитана Щербакова.
Но пауза была короткой. Собрав в кулак 285-й пехотный полк и усилив его 60 танками, противник снова перешел в наступление.
В результате многочасового ожесточенного боя гитлеровцы овладели железной дорогой и от; Бородино. Тут же они стали наступать на Семеновское, нанося удар по левому флангу 322-го стрелкового полка. Враг подходил к тому месту, где в 1812 г. стояла батарея Раевского, а теперь занимал огневые позиции артиллерийский дивизион капитана В. А. Зеленова из состава 133-го легко-артиллерийского полка.
Совсем рядом находился наблюдательный пункт, с которого продолжал руководить боем командир дивизии В. И. Полосухин. На помощь сражавшемуся 322-му стрелковому полку он вновь бросил .батальон капитана В. А. Щербакова, немного пополненный за счет воинов, вырвавшихся из окружения. Этот батальон во главе со своим храбрым командиром с такой силой ж яростью ринулся в штыковую контратаку на эсэсовский батальон, что тут же опрокинул и погнал его к Шевардино. Затем эсэсовцы были выбиты и из этого населенного пункта, а их остатки отброшены за реку у Доронино.
В этом бою замечательный подвиг совершил дивизион капитана Зеленова; О его героизме можно судить по действиям одной из батарей дивизиона. Командовал ею старший лейтенант Н. П. Нечаев. Бесстрашные артиллеристы противостояли танкам наступавшего противника, уничтожая их огнем прямой наводки.
Особую доблесть и отвагу проявил расчет сержанта Алексея Русских. Из своего орудия он подбил пять танков. Но вот смертельно ранен командир расчета, .Вслед за ним вражеский огонь сразил заряжающего и подносчиков. У орудия остался лишь наводчик комсомолец Федор Чихман. Действуя за весь расчет, отважный артиллерист поджег три танка. Тогда на него пошел еще один фашистский танк. Но Чихман и с ним вступил в единоборство. Тут осколком снаряда Федору оторвало правую руку. Собрав последние силы, боец левой рукой заложил снаряд в орудие и выстрелил. Танк, покачнувшись, замер на месте.
Отважно сражался весь дивизион. Его орудийные расчеты вели меткий уничтожающий огонь до последнего снаряда.
За Артемки, как и накануне, самоотверженно сражались воины отряда майора Воробьева и разведывательного батальона майора Корепанова. Их поддерживали танкисты полковника Дружинина, а также введенной в тот день в бой 20-й танковой бригады полковника Г. П. Антонова. Танков у них было мало, и потому трудно было ожидать, что они окажут существенную помощь в бою с врагом.
Однако отважные танкисты нашли способы эффективной борьбы и даже при таких условиях сыграли важную роль в этом бою. Искусно маскируясь и действуя как подвижные огневые точки и из засад, наши танки маневрировали на поле боя, вели губительный огонь но мотопехоте и танковым десантам гитлеровцев и уничтожили немало фашистских танков. Основная же тяжесть борьбы с танками врага легла на артиллерийские подразделения, приданные отряду майора Воробьева.
Наибольшего напряжения достиг бой на участке разведывательного батальона. Здесь дело доходило до рукопашной. В середине дня противник прорвался к Артемкам, и тогда В. П, Воробьев и Н. А. Корепанов повели своих воинов в контратаку. В тот момент, когда командир разведывательного батальона держал в руке готовую к броску гранату, в нее попала вражеская пуля. Граната взорвалась и оторвала у майора Корепанова кисть руки. Мужественный командир разведчиков продолжал сражаться, пока не потерял сознание.
В этом бою гитлеровцы снова были отброшены от дер. Артемки.
В отряд майора Воробьева прибыл генерал Л. А. Говоров, здесь находились также начальник штаба 32-й стрелковой дивизии полковник А. Н. Васильев и комиссар дивизии полковой комиссар Г. М. Мартынов. Выслушав их доклады и ознакомившись с обстановкой в районе Артемки, командарм счел необходимым направить подкрепление сражавшимся здесь частям. Тут же он усилил отряд майора Воробьева батальоном 133-го сводного стрелкового полка и гвардейским минометным дивизионом. Им, а также 18-й и 20-й танковым бригадам было приказано выполнять ранее поставленную задачу: стойко оборонять автостраду — главную дорогу на Москву.
Во второй половине 16 октября в этом районе, как и на всем Бородинском поле, танки и пехота противника вновь бешено атаковали. Они упорно пытались прорвать оборону 5-й армии. И то, что она преграждала им путь па самом кратчайшем направлении к Москве, делало их атаки все более яростными.
Ненадолго утихнув, бой возобновился с еще большей силой утром 17 октября. Рассвет этого дня затуманился по всему фронту армии пороховым дымом. Опять задрожала земля от грохота рвущихся снарядов, мин, авиабомб. Правофланговые части 32-й стрелковой дивизии, взаимодействуя на Можайской дороге и у Гаретово с 19-й танковой бригадой полковника С. А. Калиховича, несмотря на свою малочисленность, героически отражали натиск гитлеровских захватчиков, не допуская их прорыва к Можайску с северо-запада.
Ожесточенное сражение развернулось и на Бородинском поле. Перейдя в наступление на участке батальона капитана В. А. Щербакова, гитлеровцы с остервенением штурмовали его передний край у Шевардино. Но и теперь, когда этот батальон был ослаблен потерями в предшествующих боях, он вместе с артиллеристами батареи старшего лейтенанта Н. П. Нечаева с прежней стойкостью удерживал свои позиции. Все атаки противника были отбиты. И только к исходу дня по приказу командования батальон капитана Щербакова и артиллеристы отошли к населенному пункту Семеновское.
Здесь, отражая яростные атаки врага, стоял насмерть героический дивизион В. А. Зеленова. “Ни шагу назад!” — поклялись артиллеристы. И они свято выполнили свою клятву. Дважды дивизион отбрасывал наседавшего врага. Но и артиллеристов в строю оставалось все меньше. Вот стал к орудию сам капитан Зеленов. И вновь атака фашистов была отбита. Однако при этом был смертельно ранен командир дивизиона. Последние его слова были: “Ни шагу назад, товарищи!”
Его тут же заменил у орудия комсомолец ездовой Петр Кучерявый. Выполняя наказ своего командира, он, будучи шесть раз ранен в этом бою, сражался до последнего снаряда.
17 октября резко осложнилась обстановка на стыках с соседними армиями. Было отмечено движение колонн танков и машин немцев через Поречье на Бородино — в обход северного фланга, а также на Тропарево и Верею — в обход южного фланга 5-Й армии,
Чтобы обезопасить армию от прорыва, неприятеля с севера, генерал Л. А. Говоров прикрыл ее правый фланг в районе Новинки — Клементьево танковым батальоном и ротой автоматчиков 19-й танковой бригады,, а свой резерв — 36-й мотоциклетный полк подполковника Т. И. Танасчишина сосредоточил в лесу у дер. Отяново, чтобы использовать его в случае прорыва с юга или о севера. Штаб армии в ночь на 18 октября он перевел из Можайска в Пушкино.
В битве за Бородино решающим был день 18 октября,
На этот раз немецко-фашистское командование решило во что бы то ни стало осуществить свою цель — окружить и уничтожить защитников Бородинского поля. Для этого оно еще накануне подтянуло сюда свежие дивизии 9-го армейского корпуса, которые совместно с дивизиями 40-го моторизованного корпуса и перешли в наступление с утра 18 октября. Они нанесли удары с запада, из района южнее Романцево, по 113-му стрелковому полку —на Логиново и с. Бородино и с юга, из района ст. Бородино, на Новую Деревню — в стык 322-го и 17-го стрелковых полков.
Но далеко не сразу удалось гитлеровцам достичь здесь успеха. Комдив В. И. Полосухин решительно и успешно контратаковал силами 113-го и 322-го стрелковых подков части противника, прорвавшиеся .к Логинову и Новой Деревне. Враг был выбит из этих населенных пунктов и понес большой урон.
Тогда противник, обладавший значительным превосходством сил и средств, сконцентрировал их на узком участке и повторным ударом по 322-му стрелковому полку прорвал его оборону. Овладев Кукарином, он отрезал от основных сил дивизии батальон 17-го стрелкового, полка, а также отряд майора Воробьева и отдельный разведывательный батальон, защищавшие вместе с остатками 18-й и 20-й танковых бригад автостраду Минск — Москва в районе Артемки, Бол. Соколове, Новосурино, Лыткино, Борисово.
Учитывая сложность создавшейся обстановки, генерал Говоров приказал полковнику Полосухину удерживать оборону 113-м стрелковым полком на прежнем участке, а остальные силы дивизии, находящиеся севернее железной дороги и на Бородинском поле, отвести на рубеж Маслово, Блазново, Тихоново, Тетерино. Там они должны были закрепиться, с тем чтобы не допустить выхода противника на северный берег Москвы-реки.
Но положение на фронте 32-й стрелковой дивизии вскоре еще более ухудшилось. Гитлеровцы после овладения Кукарином дополнительно ввели в бой свежие силы мотопехоты и танков и 19 октября овладели Можайском. В связи с этим командарм приказал отвести на северный берег Москвы-реки все части дивизии.
Много суток без сна и отдыха, а иногда и без пищи воины 32-й стрелковой дивизии вели тяжелые оборонительные бои на можайском направлении в районе Бородино с многократно превосходящими силами танков и пехоты врага. Советские войска сражались упорно, не жалея сил и самой жизни. Многие солдаты, сержанты, командиры и политработники удостоились правительственных наград.
В ночь на 19 октября 32-я стрелковая дивизия совместно с 18-й и 20-и танковыми бригадами, выполняя приказ, заняла оборону на рубеже Гаретово, Аксаново, Тихоново, Тетерино. Одновременно батальон ее 17-го стрелкового полка, отряд майора В. П. Воробьева, разведывательный батальон и приданные им подразделения пехоты и артиллерии, а также курсантов с тяжелыми боями отошли: вдоль автострады за р. Мжут. Они заняли оборону по ее восточному берегу южнее Можайска, на линии Колычево, Язево, Лыткино. Перекресток дорог южнее Можайска удерживали автоматчики и 5 танков 18-й танковой бригады.
Да, наши войска отступали. С невыразимой болью смотрели советские воины на оставленное ими поле битвы, но в каждом жила великая вера в то, что настанут, непременно настанут лучшие дни. И потому, покидая вместе с частями прикрытия Бородинское поле, полковник В. И. Полосухин на стене Бородинского музея мелом, большими буквами написал от имени воинов всей армии: “Мы уходим, но мы еще сюда вернемся”.
Для упреждения выхода противника на старое Можайско-Московекое шоссе, а также на железную дорогу генерал Л. А. Говоров бросил под Можайск все, чем располагал в тот момент,— артиллерийские, инженерные части и прибывшие подразделения 22-й танковой бригады. Этими силами оп оседлал шоссе восточное города, железнодорожную линию и дороги на Пушкино и Денисово.
Южнее, между Борисовом и Вереей, заняли оборону отошедшие за р. Протву части 50-й и 222-й стрелковых дивизий. Верея к этому времени была уже захвачена частями 7-го армейского корпуса противника. Вслед за тем и в Борисово ворвались фашистские пехота и танки. Это были разведывательный и пехотный батальоны из состава 7-й танковой дивизии.
Генерал Л. А. Говоров в тот момент находился на перекрестке автострады Минск — Москва и шоссе Можайск — Верея. Оттуда он вместе с членом Военного совета армии П. Ф. Ивановым наблюдал бой отряда майора В. П. Воробьева. Получив донесение о захвате гитлеровцами Борисова, командарм увидел в этом угрозу их выхода на автостраду с юга. С целью ее предотвращения он решил уничтожить прорвавшиеся в Борисово вражеские батальоны силами армейского резерва в составе 36-го мотоциклетного полка Т. И. Танасчишина и 2—3 танками из состава 18-й танковой бригады. Находившийся неподалеку подполковник Танасчишин был тотчас же вызван к командарму, который и поставил ему указанную выше задачу.
Решение командарма было весьма своевременным. Ибо действительно вражеские части, захватившие Борисово, и прибывшее к ним подкрепление сразу же двинулись оттуда на Коровино и Лыткино. Стремясь прорваться к автостраде с этом стороны, они явно рассчитывали на то, что не встретят здесь сильного сопротивления, застанут обороняющихся врасплох. Но этот расчет не оправдался.
Вот как описаны в истории 36-го мотоциклетного полка события, связанные с выполнением поставленной командармом задачи: “18. X. 41 г. в 17. 40 полк получил боевом приказ немедленно сняться с обороны и выбить противника численностью до полка из Борисова. В 19. 00 полк стремительным налетом охватил противника с флангов, а небольшой группе (2 танка Т-28 и 5 бронемашин) была поставлена задача прорваться через деревню и захватить мост через р. Протву, отрезав путь отступлению немцев в Заречье. Бой продолжался 2,5—3 часа.
Враг оказывал упорное сопротивление, но был разгромлен. На поле боя немцы оставили более 100 трупов, 79 мотоциклов, 23 автомашины (из них 2 штабные), 8 противотанковых орудий, 30 пулеметов и много другого оружия. Были освобождены 150 военнопленных. Наши потери: 4 убитых, 9 раненых, 1 танк сгорел, 2 бронемашины подбиты. В этом бою погиб смертью героя начальник штаба полка ст. лейтенант Георгий Андреевич Голощапов. Когда его танк был подбит и загорелся, он оставил танк и вместе с экипажем с возгласом “За Родину! Бей фашистов!” бросился на врага.
За доблесть и мужество, проявленные в этом и предыдущих боях на Можайской линии обороны, полк подполковника Танасчишина 8 января 1942 г. получил наименование 1-го гвардейского мотоциклетного, а 140 его воинов были награждены орденами и медалями. Член Военного совета 5-й армии бригадный комиссар II. Ф. Иванов непосредственно на поле боя в районе Кубинки вручил прославленному полку гвардейское знамя. Принимая его, воины дали клятву с честью оправдать звание гвардейцев.
Вместе с подошедшими подразделениями 17-го стрелкового полка мотоциклетный полк удерживал Борисово до 20 октября.
План отхода армий Западного фронта с можайского оборонительного рубежа.
1. В случае невозможности сдержать наступление противника на Можайском оборонительном рубеже армии фронта, оказывая арьергардами сопротивление наступающему противнику, отходят главными силами, в первую очередь основной массой артиллерии, на подготавливаемый рубеж обороны по линии Новозавидовский, Клин, Истринское водохранилище, Истра, Жаворонки, Красная Пахра, Серпухов, Алексин. Отход прикрывается всей авиацией.
2. До устройства частей армии на основном оборонительном рубеже организовать и вести бой сильными арьергардами, насыщенными средствами ПТО, с наличием в каждой армии подвижных частей для нанесения контрударов накоротке, задержать противника возможно продолжительное время на промежуточном рубеже Козлово, Гологузово, Елгозино, Новопетровское, Колюбакино, Наро-Фоминск, Тарутино, Черная Грязь, р. Протва.
3. Армии отходят в своих разгранлиниях, кроме 16-й и 5-й; разгранлиния между ними устанавливается - Загорск, Икша, Поварово, Тарханово, все пункты включительно для 16-й армии.
4. Тылы армий отводятся на восток в своих границах, кроме 5-й и 33-й армий, тылы которых отводятся по путям обязательно вне Москвы и Московского узла, т.е. тылы 5-й армии отводятся по путям сев. Химки, Мытищи, а 33-й армии - юж. Переделкино, Люберцы. Ни одна повозка и машина не должны быть направлены и пропущены через Москву и Московский узел. Для этого 5-й и 33-й армиям установить твердое и своевременное регулирование на случай отхода и определить пути движения транспортов, тыловых учреждений и войск. Ненужные тыловые учреждения оттянуть заблаговременно.
5. Войска 5-й армии в случае неуспешного боя на основном рубеже Истра, Павловская Слобода, Жаворонки должны отходить не на укрепленный обвод вокруг Москвы, а на северо-восток, сев. Химки, и левым флангом - на части 33-й армии юж. Переделкино, Люберцы, с выводом этих частей в армейский резерв, в обход Московского УР с юго-востока и востока в районе Пушкино.
6. Исходя из этого базирование 5-й армии должно быть на ст. Пушкино, а 33-й армии на ст. Раменское. Базирование 16, 43-й и 49-й армий должно производиться на станции снабжения в пределах своих разгранлиний.
7. Для обеспечения планомерного отхода частей армии в узлах путей Новопетровское, Кубинка, Наро-Фоминск, Воробьи иметь заранее организованную ПТО артполками ПТО, дабы исключить возможность прорыва в тыл танков противника. Заранее частью сил армий занять основной рубеж обороны заблаговременно на важнейших направлениях как пехотными частями, так и особенно артиллерией и дивизионами РС. В 16-й армии заблаговременно поставить на рубеж остатки 126 сд в районе Клин и Троицкое; в 5-й армии -18 сд в районе Истра и Павловская Слобода; в 33-й армии -110 или 113 сд в районе Давыдково и "Красная Пахра; в 43-й армии -53 сд в районе западнее Подольск и Лопасня.
8. Управление армиями со стороны фронта. в период отхода организовать с узла связи НКО в Москве, одновременно готовить узел связи и расположение штаба фронта в районе Орехово-Зуево или Ликино, Дулево.
КОМАНДУЮЩИЙ ВОЙСКАМИ ЗАПФРОНТА
ГЕНЕРАЛ АРМИИ
ЖУКОВ ЧЛЕН ВОЕННОГО СОВЕТА ЗАПФРОНТА
БУЛГАНИН
НАЧАЛЬНИК ШТАБА ЗАПФРОНТА ГЕНЕРАЛ-ЛЕЙТЕНАНТ СОКОЛОВСКИЙ
ЦАМО, ф. 208, оп. 2511, д. 1048, л. 55-57. Подлинник.

Как известно, к сентябрю 1941 г. была создана мощная Можайская линия обороны, на которую выдвигались из резерва Ставки шесть стрелковых дивизий, шесть танковых бригад, более 10 артиллерийских полков.

На первую линию обороны выехал Сталин. Она проходила по линии Серпухов, Солнечногорск, Звенигород. Там-то и побывал Сталин. Вспоминает В. Туков: “Сталин осмотрел первый пояс Можайской линии обороны. Передвигались на 8-цилиндровом “Форде” по проселочным дорогам. В некоторых деревнях ребятишки первыми узнали Сталина, бегали по улицам и кричали: “Ура! К нам товарищ Сталин приехал!”. Целый день мы мотались по лесам и узким дорожкам в зарослях.
К вечеру Сталин от Звенигорода быстро покрыл 60 км до Москвы. Его шофер А. Кривченков, как говорят, с ветерком доставил Сталина в Москву на дачу Кунцево.
Вспоминает известный поэт Н. Старшинов: “Наша 21-я армия Крылова от Калуги шла на левый берег реки Угры в район Юхново. Там сосредотачивались 19, 20, 21, 22-я армии. Это был район Западной Двины и Днестра. Ждали мы Сталина, расчистили площадку, поставили на поляне стол. Эти армии включались в состав Западного фронта. Верховный решил своими глазами посмотреть на экипировку и боевитость красноармейцев. Кроме этого, детально с командующими армиями обсудить план операции. Согласно приказу Сталина армии сосредотачивались на упомянутых рубежах к 10 июля 1941 г., что и было выполнено. Сталин в сопровождении охраны и командующих беседовал долго, рассматривая топографическую карту района военных действий”. Такую поездку подтверждают прикрепленные Сталина В. Туков, И. Хрусталев, Н. Кирилин.
Тяжелая и мрачная картина была в Москве в октябре и ноябре 1941 г. Столица кипела. Появились в городе дезертиры и провокаторы. Как установлено, председателю исполкома Моссовета В. П. Пронину несколько раз звонил провокатор и требовал вместе с аппаратом покинуть Москву. Это была наглость. Василий Прохорович каждый раз посылал провокатора с “трехэтажной припаркой”. Тот бросал трубку, а на второй день звонил другой провокатор с теми же угрозами. Конечно, заново получал провокатор русскую оплеуху. Тогда было не до корректности и использовался весь русский арсенал отборной словесности.
Где был Сталин? Немецкая пропаганда убеждала в эфире, что Сталин покинул Москву. Писатель П. Проскурин в романе “Имя твое” тоже занялся фантазией. Проскурин написал, что Сталин 2 часа ходил по платформе Рогожско-Симоновского тупика в раздумье, а потом возвратился в Москву. Это ложь, которую Проскурин пытался выдать за правду. По инициативе Л. Берия, Г. Маленкова, Л. Кагановича спецпоезд для Сталина был приготовлен за Абельмановской заставой. В ожидании Сталина у спецпоезда дежурили сотрудники личной охраны Сталина П. Лозгачев, В. Туков, В. Круташев, Н. Кирилин, П. Шитоха, А. Белехов.
Сталин к спецпоезду не приехал ни в октябре, ни в ноябре. Кроме этого, на аэродроме Чкалова стояли с 16-го октября 4 Дугласа. Один из них под управлением летчика В. Грачева предназначался для Сталина. Охрану самолетов несли мои подчиненные, автоматчики Ю. Корольков, А. Сусанин, А. Жуков. Сталин на аэродроме не появлялся. Петр Проскурин путает. За Рогожской заставой стояли 4 спецпоезда, приготовленные Берией для эвакуации аппарата НКВД. Сталин работал в Кремле. В бомбоубежище у дверей кабинета Сталина стоял на посту С. Кашеваров и другие сотрудники девятки.
Кремль охранялся слабо. Работали одни Спасские ворота, в то время как Берия снял с Калининского фронта 13-й погранотряд для охраны здания НКВД и 4 спецпоездов. В первых числах октября 1941 г. Сталин и Булганин в сопровождении В. Румянцева, В. Тукова, И. Хрусталева, А. Ракова ночью ездили на Малоярославскую и Волоколамскую линию обороны, осматривая в отдельных местах ее укрепленность. Без ведома Сталина Л. Берия заминировал дачу Сталина в Кунцеве.
Сталин приехал туда 16 октября в 23 часа и приказал коменданту И. Орлову вызвать саперов и немедленно ее разминировать. Работал Сталин с 16 на 17 октября в маленьком домике. Утром поехали по улицам Москвы. Конечно, беспорядки в столице, организованные Берией и Щербаковым, были повсюду. Тащили, вернее растаскивали, муку, мясо. Некоторые, обвешавшись колбасой, спешили в неведомые края. Из воспоминаний секретаря МГК и МК ВКП(б) Г. Попова:
“Нас срочно вызвал Берия. С порога он, заикаясь, нам сказал: “В Одинцове немецкие танки”. Я только что приехал оттуда. Никаких немецких танков там не видел”.
Из воспоминания члена МГК и МК ВКП(б) Ильи Новикова:
“В ночь с 15 на 16-е октября 1941 г. Берия вызвал всех секретарей райкомов партии и заявил: “Связь с фронтом прервана. Утром раздайте все продукты из магазинов населению. .Оставьте по 500 человек актива в районе для защиты Москвы”. По существу, с этого и начались беспорядки в Москве. Где был Сталин? Говорили, что на Калининском фронте. Утром Сталин появился в Кремле и навел порядок”.

В 20-х числах октября Сталин в сопровождении В. Тукова, И. Хрусталева, Н. Кирилина выехал на Волоколамское шоссе в 16-ю армию Рокоссовского. Ночью лично наблюдал побатарейно за залпами БМ-13 (“катюш”). Вспоминает В. Туков:
“Основная машина застряла на опушке леса в грязи. Сталина усадили в 8-цилиндровый Форд и сделали бросок на шоссе. Затем при помощи танка вытащили на шоссе Паккард. Сталин пересел в него, и взяли утром курс на Москву. После нас сразу налетела немецкая авиация для удара по БМ-13, но их уже не было там на позиции.
В середине ноября 1941 г. Сталин выехал в полевой госпиталь на Волоколамское шоссе в село Ленино-Лупиха, где провел с ранеными бойцами обстоятельную беседу о боевитости немецкого офицера и солдат в Подмосковье”. Раненые просили Верховного громить немцев под Москвой. Сталин пообещал выполнить их пожелания”.
Во второй половине ноября 1941 г. Сталин в сопровождении Н. Кирилина, И. Хрусталева, В. Тукова, В. Румянцева выехал в 316-ю дивизию И. В. Панфилова, которая располагалась на Волоколамском шоссе в районе деревни Гусенево. Сталин и Ворошилов на снежной равнине, среди артиллерии ознакомились по топографической карте с обстановкой и дали необходимые указания. 18 нояобря там же погиб командир дивизии Панфилов.
С июля 1941 г. Сталин часто появлялся по утрам, после налетов вражеской авиации и осматривал разрушения. Так он появлялся на Калужской пл., Смоленской пл., Земляном валу, ул. Горького, в районе станций Барыбино, Михнево на Юго-Западном направлении. Вспоминает Н. Кирилин: “17 октября 1941 г. в 24 часа Сталин лично проверил посты патрулей на Бородинском мосту. Патруль от неожиданности растерялся, но наутро я повез от Сталина пакет, и меня уже на мосту проверили, как говорят, по всем наличным документам. Речь шла о тщательном допуске людей, машин в расположение центра столицы. Характерно то, что Сталин везде останавливался, выходил из машины и разговаривал с народом”.
Из воспоминаний сотрудника личной охраны Сталина из девятки В. Круташева: “17 октября 1941 г. Сталин ехал по Можайскому шоссе с дачи. Шел небольшой снег. Все шоссе было заполонено народом. Кто шел от Москвы, кто к Москве. В этой массе народа я заметил, как женщина тащила на санках свой скарб. Наверху ее багажа сидели двое детей. Это было печальное зрелище. Сталин смотрел из машины в окно на это шествие, которое двигалось по шоссе Бог знает куда. Всем было ясно, что надо железной рукой наводить порядок не только в Москве, под Москвой, но и во всей стране”.
19 октября 1941 г. появилось известное в истории постановление ГКО. Очень быстро был наведен порядок в Москве и стране. 6 ноября 1941 г. Сталин выступил в метро им. Маяковского по случаю 24-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции. Он вскрыл просчеты в войне и наметил конкретные предложения по устранению этих промахов. Затем состоялся концерт с участием И. Козловского, М. Михайлова и других коллективов из армейских ансамблей.
Где находился Г. К. Жуков и как, под каким ракурсом его нужно рассматривать в период битвы за Москву? Из воспоминаний сотрудника для особых поручений Жукова майора Н. Казьмина: “В первый день войны Жуков по указанию Сталина вылетел в Киев, для выяснения обстоятельств, сложившихся на Киевском фронте. Затем Жуков в трудное для города на Неве время выехал в Ленинград. Но гвоздь всего дела была Москва, к ней стремился Гитлер. Он почему-то ошибочно считал, что с падением Москвы будет закончена молниеносная война. Но это было не так, поскольку поднялся весь священный Союз народов против агрессора. В трудное время обороны Москвы Сталин позвонил Жукову в штаб фронта в Перхушково. Между ними состоялся разговор. Сталин требовал: ни одного шага назад. Жуков ответил: “Отступление только через мой труп”. Но когда немцы подошли к деревне Крюково на Ленинградском шоссе и Жуков оказался полуокруженным, его нервы начали сдавать. Из воспоминаний бывшего командующего МВО генерал-полковника П. Артемьева: “Когда нависла угроза над Москвой все мы не были уверены в успехе наших войск. Тут и Жуков не выдержал. Он позвонил Сталину и попросил разрешения перевести свой штаб из Перхушкова на Белорусский вокзал. Сталин ответил: “Если вы попятитесь до Белорусского вокзала, я займу ваше место”. Больше уже Жуков ничего не просил у Верховного. Из воспоминаний генерала В. Румянцева: “Мы с полковником А. Головановым находились у Сталина в кабинете. В это время позвонил комиссар ВВС Западного фронта Степанов. Между ними состоялся такой разговор:
Степанов: “Товарищ Сталин, разрешите штаб ВВС Западного фронта перевести за восточную окраину Москвы?”.
Сталин: “Товарищ Степанов, а у вас есть лопаты?”. Степанов: “Какие нужны лопаты?” Сталин: “Все равно, какие найдутся”.
Степанов: “Найдем штук сто”.
Сталин: “Вот что, товарищ Степанов. Дайте каждому вашему товарищу по лопате в руки и пусть они начинают копать себе братскую могилу. Вы пойдете на Запад изгонять врага с нашей земли, а я останусь в Москве и буду руководить фронтами боевых действий”.

Уже послы живут в тылу глубоком,
Уже в Москве наркомов не видать,
И панцерные армии фон Бока
На Химки продолжают наступать.

Решают в штабе Западного фронта -
Поставить штаб восточнее Москвы,
И солнце раной русского народа
Горит среди осенней синевы ...

Уже в Москве ответственные лица
Не понимают только одного:
Когда же Сам уедет из столицы -
Но как спросить об этом Самого?

Да, как спросить? Вопрос предельно важен,
Такой, что не отложишь на потом:
- Когда отправить полк охраны Вашей
На Куйбышев? Состав уже готов.

Дрожали стекла в грохоте воздушном,
Сверкало в Александровском саду ...
Сказал спокойно: - Если будет нужно,
Я этот полк в атаку поведу.

ПОСТАНОВЛЕНИЕ
ГОСУДАРСТВЕННОГО КОМИТЕТА ОБОРОНЫ
№ 813 от 19 октября 1941 г.
Сим объявляется, что оборона столицы на рубежах, отстоящих на 100 - 120 километров западнее Москвы, поручена командующему Западным фронтом генералу армии т. Жукову, а на начальника гарнизона г. Москвы генерал-лейтенанта т. Артемьева возложена оборона Москвы на ее подступах.
В целях тылового обеспечения обороны Москвы и укрепления тыла войск, защищающих Москву, а также в целях пресечения подрывной деятельности шпионов, диверсантов и других агентов немецкого фашизма Государственный Комитет Обороны постановил:
1. Ввести с 20 октября 1941 г. в городе Москве и прилегающих к городу районах осадное положение.
2. Воспретить всякое уличное движение как отдельных лиц, так и транспортов с 12 часов ночи до 5 часов утра, за исключением транспортов и лиц, имеющих специальные пропуска от коменданта г. Москвы, причем в случае объявления воздушной тревоги передвижение населения и транспортов должно происходить согласно правилам, утвержденным московской противовоздушной обороной и опубликованным в печати.
3. Охрану строжайшего порядка в городе и в пригородных районах возложить на коменданта города Москвы генерал-майора т. Синилова, для чего в распоряжение коменданта предоставить войска внутренней охраны НКВД, милицию и добровольческие рабочие отряды.
4. Нарушителей порядка немедля привлекать к ответственности с передачей суду военного трибунала, а провокаторов, шпионов и прочих агентов врага, призывающих к нарушению порядка, расстреливать на месте.
Государственный Комитет Обороны призывает всех трудящихся столицы соблюдать порядок и спокойствие и оказывать Красной Армии, обороняющей Москву, всякое содействие.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ГОСУДАРСТВЕННОГО
КОМИТЕТА ОБОРОНЫ
И.СТАЛИН
Москва, Кремль
19 октября 1941 г.
РЦХИДНИ, ф. 646, оп. 1, д. 12, л. 167-168. Подлинник.

20 октября вновь резко ухудшилась обстановка на правом фланге 5-й армии. Общий фронт двух армий был окончательно разорван.
В тот же день передовые части 40-го моторизованного корпуса подошли к Рузе. Оттуда они теперь угрожали с севера правому флангу 5-й армии. Поэтому генерал Л. А. Говоров немедленно отдал полковнику В. И. Полосухину приказ отвести части дивизии на новый рубеж — Новинки, Клементьево, Ратчино, Тихоново.
Противник стремился помешать этому. Немецко-фашистское командование решило окружить в треугольнике Аксаково — Можайск — Вандово все находившиеся севернее Можайска войска 5-й армии и уничтожить их. Оно считало этот замысел вполне осуществимым. Ведь в то время как левофланговая дивизия 40-го моторизованного корпуса прорвалась к Рузе, к его участку подошли и дивизии 9-го армейского корпуса. Таким образом, сил у врага было более чем достаточно для выполнения своего плана.
И, тем не менее, он был сорван. К 31 октября противник выдохся и был остановлен. Войска 5-й армии к тому времени обороняли широкую полосу. 144-я стрелковая дивизия заняла рубеж р. Малая Истра — Локотня, 50-я прикрыла Тучково, 82-я закрепилась в восточной части Дорохово и удерживала Хомяки, 32-я была передислоцирована на левый фланг армии и заняла оборону на участке Аксаково — Маурино (южнее автострады, по восточному берегу Нарских прудов и р. Нары).
Таким образом, план немецко-фашистского командования по окружению и уничтожению войск 5-й армии провалился не только на бородинско-можайском плацдарме, но и в районе дороховско-тучковского узла обороны. Гитлеровские войска и на этот раз не смогли здесь прорваться к Москве. Причем их темп наступления был еще меньше: за 10 дней они продвинулись вдоль автострады Минск — Москва всего лишь на 25 км.
Вечером 1 ноября командующий Западным фронтом был вызван в Ставку. Только что Василевский доложил о положении на фронтах. Члены Ставки поднялись со своих мест. Верховный остановился рядом с Жуковым и предложил ему остаться. Он обратился к Жукову с неожиданным вопросом:
— Политбюро ЦК предлагает провести по случаю 24-й годовщины Великого Октября не только торжественное заседание, но и военный парад на Красной площади. Как вы думаете, товарищ Жуков, развитие событий на фронте позволит нам осуществить это важное политическое мероприятие?
Жуков ответил:
— Я уверен, товарищ Сталин, что до праздников противник не отважится начать новое наступление на Москву. До половины его дивизий утратили боеготовность по причине больших потерь. Но группа армий «Центр» производит перегруппировку и накапливание сил.
— Командующему Московским военным округом уже отданы соответствующие распоряжения. Ближе к празднику обяжем принять необходимые меры предосторожности авиационных командиров всех степеней, — сказал Сталин.
— А кто будет командовать парадом?
— Командовать парадом мы поручим генералу Артемьеву, а примет парад маршал Буденный.
— Ясно,— согласился командующий Западным фронтом.
 Подготовка к торжественному собранию и военному параду в честь 24-й годовщины Великого Октября велась скрытно.
2 ноября 1941 года в ожесточенном воздушном бою лейтенант Лискоженко израсходовал весь боекомплект. Неприятельские самолеты наседали. Тогда винтом своего самолета лейтенант обрубил хвостовое оперение фашистского « мессершмитта». Гитлеровский стервятник, войдя в глубокое пикирование, врезался в землю. Во время таранного удара Лискоженко был ранен в голову и все же продолжал вести бой. Из-за поврежденного винта самолет трясся, словно в лихорадке. Казалось, что он вот-вот развалится. Лискоженко снова пошел на таран и вогнал в землю еще один самолет неприятеля. Два тарана в одном бою! На сильно поврежденной машине, идя со снижением, Лискоженко все - же перетянул линию фронта и произвел вынужденную посадку. Когда машина замерла, потерял сознание и летчик. Местные жители отвезли пилота в госпиталь. Врачи сделали все возможное, но так и не удалось спасти ему жизнь. За высокую доблесть в бою лейтенанту Лискоженко посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза.
3 ноября в Кремль были приглашены командующий ВВС Жигарев, командующий ПВО Москвы Громадин и командующий ВВС Московской зоны обороны Сбытов. Каждый из них получил от Верховного конкретные указания о действиях вверенных им войск в предпраздничный период. Как и предполагалось, 6 ноября с наступлением сумерек авиация противника предприняла попытки прорваться к Москве и нанести бомбовый удар. Но практически все они были успешно отражены. Соединения 2-го воздушного флота фельдмаршала Кессельринга понесли ощутимые потери. Слаженно сработали зенитчики и истребителиыяычя.
28 октября 1941 г. в 16 часов на ГАБТ была сброшена полутонная авиабомба, которая развалила фасадную стену 10, 11, 12-го подъездов, образовав громадную брешь.
Через несколько дней Сталин осмотрел разрушения ГАБТа и решил, видимо, приступить к ремонту. Действительно, вскоре приступили к работе строители и живописцы. В один из дней приехал с фронта корреспондент газеты “Правда” М. Калашников и запечатлел разрушения.
Вот почему совместное торжественное заседание Моссовета и общественных организаций города проводилось не в помещении ГАБТа СССР, а в вестибюле станции метро «Маяковская». Руководители страны доехали из Кремля на автомашинах до Белорусского вокзала и там спустились в метро. Спецпоезд, нарушив привычное направление следования от станции «Белорусская», доставил их к правой стороне платформы станции «Маяковская». К левой стороне платформы прибыл спецпоезд с участниками заседания. Один из вагонов этого поезда стал временно артистической.
В девятом часу вечера спокойным голосом начал свой доклад Сталин. Радио разнесло его слова по всей стране. Их слушали и фронтовики, где имелась для этого возможность. Он обосновал несостоятельность гитлеровского плана «молниеносной войны» и выразил твердую уверенность в нашей окончательной победе над врагом.
Доклад Сталина оказался созвучным патриотической статье в «Правде» командующего 16-й армией Рокоссовского и члена Военного совета Лобачева: «Врагу в Москве не бывать! Враг будет разбит! Победа будет за нами!»
После доклада состоялся праздничный концерт. Его программа в ретроспективе отражала героические страницы истории нашей Родины. Для участия в нем в тот же день специальным рейсом из Куйбышева в Москву прилетели замечательные певцы Михайлов и Козловский. Арией «Страха не страшусь, смерти не боюсь, лягу за святую Русь!» из оперы Глинки «Иван Сусанин» концерт открыл Михайлов. Затем, дуэтом с Козловским, они исполнили народную Песню «Яр Хмель», популярный романс «Пловец». Козловский спел еще арию герцога из оперы Верди «Риголетто» и трижды арию Ионтека из оперы Монюшко «Галька». В заключение концерта прославленный Краснознаменный ансамбль песни и пляски Красной Армии исполнил несколько известных песен Новикова и «Священную войну» Александрова.
 Концерт закончился в одиннадцатом часу. Председатель ГКО пригласил в правительственный поезд членов Политбюро ЦК, секретарей МК и МГК партии, маршала Буденного и генерал-лейтенанта Артемьева. Здесь-то большинство из них и услышало впервые о том, что 7 ноября на Красной площади состоится традиционный парад войск Московского гарнизона. Командиры частей, принимающие участие в параде, получили указания на предмет предстоящих действий за семь часов до построения и движения в центр Москвы.
 В ночь под 7 ноября улицы столицы припорошило свежим снегом. Утром подул холодный ветер. Но поднятые по тревоге войска к назначенному времени заняли исходные позиции от Москворецкого моста до Исторического музея. Необычно многолюдными для осажденного города оказались гостевые трибуны. Но вот Красная площадь взорвалась громом аплодисментов — на трибуне Мавзолея В.И. Ленина появились руководители партии и государства, видные военачальники. Тут же Кремлевские куранты гулко пробили восемь раз. Торжество началось. Генерал-лейтенант Артемьев командует парадом, маршал Буденный его принимает. Оба — на красавцах конях.
 Вступительный ритуал был закончен. Теперь в центре внимания — председатель ГКО, Верховный Главнокомандующий Сталин.

Прочти нам священник псалом боевой, и силою, данною свыше,
Благослови нас на битву со тьмой, чтоб каждый молился и слышал,
Как дышит под толщею снега глухарь, как плещются в мрежах уловы,
Как в колокол благовествует звонарь, и мы для присяги готовы.
Мы ведаем сроки и правим мечи, и  в чистых младенческих лицах
Провидим победу в кромешной ночи и смерти никто не боится.
Весь мир поднимается за сатаной на Русь для последней облавы,
Но верим, что Царь поведёт нас на бой с оружием чести и славы.
Прочти нам священник псалом боевой, и силою, данною Богом,
Благослови нас на битву со тьмой державным пророческим слогом!
РЕЧЬ НА ПАРАДЕ КРАСНОЙ АРМИИ 7 ноября 1941 года на Красной площади в Москве.
Товарищи красноармейцы и краснофлотцы, командиры и политработники, рабочие и работницы, колхозники и колхозницы, работники интеллигентного труда, братья и сестры в тылу нашего врага, временно попавшие под иго немецких разбойников, наши славные партизаны и партизанки, разрушающие тылы немецких захватчиков! От имени Советского правительства и нашей большевистской партии приветствую вас и поздравляю с 24-й годовщиной Великой Октябрьской социалистической революции.
Товарищи! В тяжёлых условиях приходится праздновать сегодня 24-ю годовщину Октябрьской революции.
Вероломное нападение немецких разбойников и навязанная нам война создали угрозу для нашей страны. Мы потеряли временно ряд областей, враг очутился у ворот Ленинграда и Москвы. Враг рассчитывал на то, что после первого же удара наша армия будет рассеяна, наша страна будет поставлена на колени. Но враг жестоко просчитался. Несмотря на временные неуспехи, наша армия и наш флот геройски отбивают атаки врага на протяжении всего фронта, нанося ему тяжёлый урон, а наша страна, - вся наша страна, - организовалась в единый боевой лагерь, чтобы вместе с нашей армией и нашим флотом осуществить разгром немецких захватчиков.
Бывали дни, когда наша страна находилась в ещё более тяжёлом положении. Вспомните 1918 год, когда мы праздновали первую годовщину Октябрьской революции. Три четверти нашей страны находились тогда в руках иностранных интервентов. Украина, Кавказ, Средняя Азия, Урал, Сибирь, Дальний Восток были временно потеряны нами. У нас не было союзников, у нас не было Красной Армии, - мы её только начали создавать,-нехватало хлеба, нехватало вооружения, нехватало обмундирования. 14 государств наседали тогда на нашу страну. Но мы не унывали, не падали духом. В огне войны организовали тогда мы Красную Армию и превратили нашу страну в военный лагерь. Дух великого Ленина вдохновлял нас тогда на войну против интервентов. И что же? Мы разбили интервентов, вернули все потерянные территории и добились победы.
Теперь положение нашей страны куда лучше, чем 23 года назад. Наша страна во много раз богаче теперь и промышленностью, и продовольствием, и сырьём, чем 23 года назад. У нас есть теперь союзники, держащие вместе с нами единый фронт против немецких захватчиков. Мы имеем теперь сочувствие и поддержку всех народов Европы, попавших под иго гитлеровской тирании. Мы имеем теперь замечательную армию и замечательный флот, грудью отстаивающие свободу и независимость нашей Родины. У нас нет серьёзной нехватки ни в продовольствии, ни в вооружении, ни в обмундировании. Вся наша страна, все народы нашей страны подпирают нашу армию, наш флот, помогая им разбить захватнические орды немецких фашистов. Наши людские резервы неисчерпаемы. Дух великого Ленина и его победоносное знамя вдохновляют нас теперь на Отечественную войну так же, как 23 года назад.
Разве можно сомневаться в том, что мы можем и должны победить немецких захватчиков?
Враг не так силен, как изображают его некоторые перепуганные интеллигентики.Не так страшен чорт, как его малюют. Кто может отрицать, что . наша Красная Армия не раз обращала в паническое бегство хвалёные немецкие войска? Если судить не по хвастливым заявлениям немецких пропагандистов, а по действительному положению Германии, нетрудно будет понять, что немецко-фашистские захватчики стоят перед катастрофой. В Германии теперь царят голод и обнищание, за 4 месяца войны Германия потеряла 4 с половиной миллиона солдат, Германия истекает кровью, её людские резервы иссякают, дух возмущения овладевает не только народами Европы, подпавшими под иго немецких захватчиков, но и самим германским народом, который не видит конца войны. Немецкие захватчики напрягают последние силы. Нет сомнения, что Германия не может выдержать долго такого напряжения. Ещё несколько месяцев, ещё полгода, может быть годик, - и гитлеровская Германия должна лопнуть под тяжестью своих преступлений.
Товарищи красноармейцы и краснофлотцы, командиры и политработники, партизаны и партизанки! На вас смотрит весь мир, как на силу, способную уничтожить грабительские полчища немецких захватчиков. На вас смотрят порабощенные народы Европы, подпавшие под иго немецких захватчиков, как на своих освободителей. Великая освободительная миссия выпала на вашу долю. Будьте же достойными этой миссии! Война, которую вы ведёте, есть война освободительная, война справедливая. Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков- Александра Невского, Димитрия Донского, Кузьмы Минина, Димитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова! Пусть осенит вао победоносное знамя великого Ленина!
За полный разгром немецких захватчиков!
Смерть немецким оккупантам! Да здравствует наша славная Родина, её свобода, её независимость!
Под знаменем Ленина-вперёд к победе!
Сталин И.В. О Великой Отечественной войне Советского Союза. 5 изд. М.: Политическая литература, 1947. - 208с.
Громогласное «Ура!» волнами перекатывается по Красной площади. Под грохот артиллерийского салюта на Красную площадь вступают прямоугольники батальонов. Мимо Мавзолея проходят курсанты Московского артиллерийского училища, моряки, ополченцы. Их сменяют кавалерийские эскадроны, пулеметные тачанки, зенитные установки. Завершают парад танковые части. Поднимая снежные ворохи, на Западный фронт направляется сто шестьдесят боевых машин — танкеток, легких, средних и тяжелых танков 31-й и 33-й танковых бригад полковников Кравченко и Чухина.
Все люди увидели, что немцы не в силах помешать нам провести военный парад в нескольких десятках километров от передовой. У людей появилась НАДЕЖДА, и это было главное, чего ждала вся страна в эту страшную пору лихолетья.
Напряжение боев в полосе Западного фронта с каждым днем нарастало. 18 ноября стало одновременно и радостным и трагичным для 316-й стрелковой дивизии. За упорство и героизм ее воинов решением Ставки она была преобразована в 8-ю гвардейскую. Но в этот же день дивизия лишилась своего боевого командира. Генерал-майор Панфилов был смертельно ранен осколком мины. Так 16-я армия потеряла одного из самых уважаемых своих военачальников.
19,20 и 21 ноября продолжалось ожесточенное сражение по всему Западному фронту. Но особенно драматично развивались события на его флангах. Теснимая превосходящими силами врага, 16-я армия Рокоссовского отошла к Истринскому водохранилищу, заняв оборону по его западному берегу. В оперативном смысле это было отнюдь не лучшее решение. Командарм 16-й, обсудив на Военном совете ситуацию, обратился к Жукову с предложением ночью скрытно отойти на восточный берег водохранилища и там создать более прочный рубеж обороны. Но командующий Западным фронтом не внял доводам генерала Рокоссовского. Он приказал стоять насмерть на занимаемом рубеже, чтобы не нарушать взаимодействия с 5-й армией генерала Говорова.По правде говоря, Жуков не руководил, а бегал и материл командующих армиями и генералов, выполняя свою главную задачу - заградотряда в штабной среде, заставлял шатавшийся генералитет стоять насмерть. А кто же тогда вникал в обстановку, кто руководил войсками его фронта? Рокоссовский проясняет этот вопрос так:
"Спустя несколько дней после одного из бурных разговоров с командующим фронтом я ночью вернулся с истринской позиции, где шел жаркий бой. Дежурный доложил, что командарма вызывает к ВЧ Сталин.
Противник в то время потеснил опять наши части. Незначительно потеснил, но все же... Словом, идя к аппарату, я представлял, под впечатлением разговора с Жуковым, какие же громы ожидают меня сейчас. Во всяком случае, приготовился к худшему. Взял трубку и доложил о себе. В ответ услышал спокойный, ровный голос Верховного Главнокомандующего. Он спросил, какая сейчас обстановка на истринском рубеже. Докладывая об этом, я сразу же пытался сказать о намеченных мерах противодействия. Но Сталин мягко остановил, сказав, что о моих мероприятиях говорить не надо. Тем подчеркивалось доверие к командарму. В заключение разговора Сталин спросил, тяжело ли нам. Получив утвердительный ответ, он с пониманием сказал:
- Прошу продержаться еще некоторое время, мы вам поможем...
Нужно ли добавлять, что такое внимание Верховного Главнокомандующего означало очень многое для тех, кому оно уделялось. А теплый, отеческий тон подбадривал, укреплял уверенность. Не говорю уже, что к утру прибыла в армию и обещанная помощь - полк "катюш", два противотанковых полка, четыре роты с противотанковыми ружьями и три батальона танков. Да еще Сталин прислал свыше двух тысяч москвичей на пополнение. А нам тогда даже самое небольшое пополнение было до крайности необходимо".
Как видите, армиями Западного фронта вынужден был командовать через голову Жукова лично Сталин, прекрасно понимая, однако, необходимость зубодробительного скуловорота в виде генерала армии, стоящего на должности командующего фронтом.
К исходу 23 ноября обстановка в полосе обороны 16-й армии накалилась до предела. Серией ударов противнику удалось захватить Клин и Солнечногорск. Командарм 16-й направил в район Клина своего заместителя, Захарова, с задачей не пропустить врага к Дмитрову. Сходную задачу в районе Солнечногорска решал генерал-майор Ревякин.
 Когда члены Политбюро ЦК, ГКО и Ставки заняли свои привычные места за столом, Верховный на ходу, искоса бросив взгляд на «оперативку», обратился к Василевскому:
— Докладывайте, товарищ Василевский. Василевский подошел к карте, начал итоговый доклад:
— Обстановка в полосе обороны Ленинградского фронта за минувшие сутки не изменилась. Близится к развязке операция наших войск на юге. Утром маршал Тимошенко доложил, что Ростов будет завтра освобожден от захватчиков. Продолжаются ожесточенные бои на Западном фронте. Беспокоит ситуация на Дмитровском и Кубинском направлениях. Генштаб предлагает, товарищ Сталин, выдвинуть в район Яхромы 1 -ю ударную армию Кузнецова, а в район Крюково — 20-ю армию Власова, чтобы остановить продвижение врага. Требует подкрепления и Наро-Фоминское направление. 33-я армия Ефремова понесла большие потери в людях и, в случае сильного удара, едва ли устоит. Генштаб предлагает подкрепить ее хотя бы одной стрелковой дивизией из резерва Ставки.
 Василевский оторвал взгляд от карты, посмотрел на Верховного. Но возникшую паузу нарушил Ворошилов:
— Значит, вы считаете необходимым, товарищ Василевский, введение в бой, пусть даже частично, уже сегодня, с таким трудом созданных Ставкой стратегических резервов?
 Ворошилова тут же поддержал Молотов:
— Вот-вот, и я хотел спросить о том же. Стоит ли понимать ваше предложение, товарищ Василевский, так, будто Генштаб пришел к выводу о пике кризиса у противника?
 Начальник Оперативного управления Генштаба чуть повернулся к сидящим рядом Молотову и Ворошилову:
— В кризисе противник находится с конца октября, хотя и продолжает наступать на ряде направлений. Однако Генштаб считает, что пик кризиса у него еще не наступил и группа армий «Центр» в состоянии нанести два-три сильных удара, чтобы изменить обстановку в свою пользу.
Верховный тоже подключился к разговору:
— Короче, яснее, товарищ Василевский.
— Понятно, товарищ Сталин,— отреагировал на это замечание Василевский.— Зима торопит гитлеровцев. Думаю, что у руководства Германии нет единого плана действий в сложившейся обстановке. Они мечутся по всему фронту в поисках хоть каких-нибудь шансов. К тому же все обещанные Гитлером сроки захвата Москвы Давно прошли.
 Сталин остановился рядом с «генштабистом», спросил:
— А может, товарищ Василевский, мы все-таки перебросим под Наро-Фоминск 1-й гвардейский кавкорпус генерала Белова?.. Что скажет Генштаб по этому поводу?
— Нет, товарищ Сталин, — возразил Василевский. — В связи с обострением обстановки в районе Венева снимать корпус Белова с Серпуховского направления нельзя.
— Хорошо, понятно. А скажите, товарищ Василевский, есть ли предпосылки для переобмундирования немца по зимним нормам? И есть ли вообще у немца зимняя форма?
 Генерал-лейтенант Василевский ответил четко:
— По данным Генштаба, немцы не имеют зимней формы, товарищ Сталин. Возможно, по этому вопросу принято какое-то решение на совещании командования сухопутных войск в Орше? О нем нам сообщили белорусские партизаны.
 В разговор вступил Берия:
— Пленные, товарищ Сталин, взятые недавно под Волоколамском, утверждают, что среди немцев нарастают панические настроения в предчувствии усиления морозов.
— В Генштаб ежедневно поступают сведения, товарищ Сталин, что партизаны Белоруссии, Украины, Брянской и Смоленской областей усилили «рельсовую войну», чтобы нарушить коммуникации противника, сорвать подвоз к фронту техники, вооружения, боеприпасов, продовольствия и вещевого имущества,— вставил реплику Василевский.
 Сталин остановился у карты:
— Надо подключить к этой работе дальнюю авиацию, товарищ Василевский. Свяжитесь с Головановым, и пусть несколько его экипажей доставят партизанам взрывчатку, группы инструкторов-подрывников. Дело это неотложное.
— С Головановым у Генштаба хороший контакт, товарищ Сталин, и я надеюсь положительно решить этот вопрос.
Конец ноября выдался трудным и противоречивым для Красной Армии. На Ленинградском направлении наши войска продолжали удерживать инициативу в районе Тихвина, но сам город отбить у врага все не удавалось. На юге освобождение Ростова 29 ноября победно увенчало совместные усилия войск Южного и Закавказского фронтов.
Удар по армиям центра Западного фронта силами 4-й полевой армии немецко-фашистское командование намечало нанести после глубоких прорывов ударных группировок на флангах советских войск. Пока же оно здесь предпринимало активные сковывающие действия ограниченными силами с целью форсировать реку Нара. 19 ноября гитлеровцы развернули наступление против правого фланга 5-й армии, а 21 ноября внезапно атаковали правый фланг 33-й армии. Потерпев здесь неудачу, они решили прорвать оборону 33-й армии на наро-фоминском направлении, чтобы открыть себе путь на Москву с запада и вместе с тем оказать содействие северной и южной группировкам. Гитлеровский генерал Клейст впоследствии говорил: «Надежды на победу в основном опирались на мнение, что вторжение вызовет политический переворот в России… Очень большие надежды возлагались на то, что Сталин будет свергнут собственным народом, если потерпит на фронте тяжелое поражение. Эту веру лелеяли политические советники фюрера»
Генера-фельдмаршал фон Клюге, командующий Четвертой полевой армией в составе Группы Армий «Центр», 28/11/1941 писал:
«...Фон Бок очень недоволен. Я его понимаю. Но что делать, если моя армия растянута на фронте почти в триста километров, оперативные резервы исчерпаны, температура воздуха падает до минус сорока-сорока двух градусов, я теряю каждый день в четыре раза  больше людей обмороженными, чем убитыми и ранеными. Мороз заменяет русским по крайней мере четыре полнокровных корпуса.   Подвоз топлива в передовые части черезвыйчайно затруднен. Но фон Бок прав — мои XX-ый армейский и LVII-ой танковый корпуса нависают над флангом русских, их 5-ой и 16-ой армий, удерживающих позиции на линии Дмитров-Яхрома-Крюково-Дедовск. Фон Бок настаивал на создании «мощного подвижного резерва», притом заявив мне, что «не следует рассчитывать на ресурсы Командования Группы Армий». Мне ничего не остается делать, как отдать приказ отвести с передовой всю 19-ю танковую дивизию, пополнить ее, насколько возможно, направив туда все исправные машины из ремонтных парков. 20-я танковая дивизия остается удерживать фронт. Она понесла тяжелые потери, но контратаки русских, бесспорно, сдержит. Что делать, у меня после почти двух недель наступления  сего одна полнокровная танковая и одна моторизованная дивизии! И с этими силами я должен наступать! О, что за горькая насмешка над самой идеей «решающего наступления»!..
...Только что разговаривал с Гриффенбергом. 20-я танковая может получить пополнения к 3-му декабря, но ждать так долго нет никакой возможности. По данным разведки, за восемь последних дней Жуков перебросил против наших Третьей и Четвертой танковых армий из состава противостоящих мне сил четыре пехотных, две кавалерийских дивизии, три танковых бригады, два отдельных танковых полка. Они заменены, как уверил меня Гриффенберг, ополченцами, стариками и молодежью, зачастую даже не обмундированных и не прошедших вообще никакого обучения. Все это, по идее, должно облегчать нашу задачу. И, наверное, я с большей уверенностью смотрел бы в будущее, если бы не этот проклятый мороз.
Вызвал на связь Матерну.  Его оптимизму можно только позавидовать. Говорит, что его солдаты успели глубоко зарыться в землю, спасаясь от холодов, и хорошо бы одним прыжком оказаться прямо в Москве, не хочется мерзнуть в пригородах. Вот шутник!.. Он не сомневается в успехе, особенно, если морозы спадут хотя бы до минус двадцати. Ему удалось дать 3-ей моторизованной дивизии почти неделю отдыха, что позволило ввести в строй практически все танки, за исключением безвозвратных потерь.
Матерна молодец, нечего сказать. Если все окончится благополучно, представлю его к Железному кресту.
Потом о разговоре попросил Кунтцен. Разумеется, все, о чем мог говорить этот танкист, было «ну когда же наконец придут пополнения для 20-й дивизии». Сильно жаловался на условия. Говорил, что в корпусе осталось не большее сорока исправных танков. Просил срочно помочь резервами. Как всегда, проблемы с горючим. Танкисты вынуждены чуть ли не всю ночь держать моторы работающими. Перерасход топлива чудовищный, а ведь каждую цистерну приходится катить чуть ли не на руках.
 Кнутцена мне пришлось огорчить. Сказал, что надо особо готовить к наступлению 19-ю танковую. Все отдельные танковые части передать в ее состав. Слить горючее из тех машин, что не будут использованы, произвести выемку боеприпасов. 19-я дивизия должна иметь крайний срок к 2 декабря в строю минимум сто танков. На 20-ю дивизию рассчитывать нечего, сказал я ему. Забрать оттуда все, что может передвигаться и ввести бой. Если мы добьемся успеха — так только за счет внезапности, и того, что русские явно не ожидают нашей атаки. За последнее время они осмелели настолько, что контратакуют сами – особенно к югу, в районе Малоярославца, в полосе 12 и 13 армейских корпусов. Разумеется, ничего серьезного добиться они не могут. Однако это отвлекает мои силы с главного направления...»
30 ноября раннее серое утро повисло над московскими улицами. Фронт грохотал ближе и ближе к городу. Танковая бригада уходила из гостеприимного парка сельскохозяйственной академии имени Тимирязева на фронт. Танки, выплёвывая клубы дыма, запускали двигатели и вытягивались колонной. Москва сурово глядела на них пустыми глазницами окон разрушенных домов, редкие прохожие оборачивались, и надежда зажигалась в их глазах. Жива ещё Красная Армия! Танки быстро набрали скорость и устремились к намеченному рубежу. Батальон Теремрина выскочил из-за поворота Ленинградского шоссе прямо к Химкинскому мосту. Теремрин видел необычную пустынность дороги и полное отсутствие людей на прилегающих улицах. На всякий случай он спустился в башню и захлопнул люк. Механик-водитель тоже захлопнул свой люк. Это было очень вовремя. Прямо перед головной машиной внезапно появились немецкие мотоциклисты. Они нагло катили по центру шоссе и поливали из автоматов направо и налево. В перископ Теремрину было отчётливо видно, как самодовольные ухмылки на лицах солдат мгновенно сменились гримасами ужаса и смертельного страха. Машина Теремрина на большой скорости врезалась в немецкую колонну. Курсовой пулемет бил непрерывно, выкашивая растерявшихся скучившихся врагов. Теремрин развернул башню и бил осколочными по пытавшимся уйти в сторону мотоциклистам. Гусеницы перемалывали дико орущих вражеских солдат и их технику. НЕТ И НЕ БУДЕТ ВАМ ПОЩАДЫ! - проносилось в уме Теремрина, а перед его глазами всё ещё стояла вчерашняя страшная воронка на месте дорогого ему дома вблизи столичной станции Подмосковная.
Грохот скоротечного боя умолк. Немецкий разведывательный батальон, прорвавшийся к Химкинскому мосту, был полностью уничтожен. Танковая бригада подоспела вовремя. Теперь танки остановились и съехали с шоссе, рассредоточившись для встречи врага. Но больше противника не было. Теремрин вылез из танка. Гусеницы его боевой машины были красными от вражеской крови и кусков тел, застрявших в ходовой части. Механик – водитель ломом выбивал искорёженные железные обломки и кровавые ошмётки – всё, что ещё десяток минут назад готово было ворваться в Москву, сея смерть русским людям. Впервые Теремрин ощутил, что дальше этого рубежа для него и всех его боевых друзей земли уже не было. Наступил тот час, когда решается всё.
30 ноября ночью на Воробьевых горах и в Нескучном саду был высажен десант, задача которого состояла в том, чтобы выкрасть Сталина. Это, конечно, были только одиночные вылазки, к тому же еще и закончившиеся неудачами, но и сам фронт на северо-западном направлении проходил в те дни менее чем в 20 километрах от тогдашней границы Москвы (а если считать от нынешней ее границы - то вообще в 10 км) и всего в 30 километрах от Кремля! Речь идет в первую очередь о расположенном по Савеловской железной дороге поселке Красная Поляна и окрестных деревнях, где уже были установлены тяжелые артиллерийские орудия, из которых можно было обстреливать Кремль. Известный супердиверсант штандартенфюрер СС Отто Скорцени вспоминал уже после войны: «Нам удалось достичь небольшой деревеньки примерно в 15 километрах северо-западнее Москвы… В хорошую погоду с церковной колокольни была видна Москва». А «летописец» 2-й танковой дивизии вермахта записал 2 декабря 1941 года: «Из Красной Поляны можно в подзорную трубу наблюдать жизнь русской столицы». Кстати, в эту дивизию уже завезли к тому времени парадное обмундирование для победного шествия по Красной площади. 29 ноября Гитлер вообще объявил, что «война в целом уже выиграна». В этом были убеждены и многие из находившихся под Москвой немецких солдат. Так, например, штабной офицер Альберт Неймген писал в письме домой (это письмо приводит в своей блистательной книге выдающийся русский историк Вадим Кожинов): «Дорогой дядюшка!.. Десять минут назад я вернулся из штаба нашей пехотной дивизии, куда возил приказ командира корпуса о последнем наступлении на Москву. Через несколько часов это наступление начнется. Я видел тяжелые пушки, которые к вечеру будут обстреливать Кремль. Я видел полк наших пехотинцев, которые первыми должны пройти по Красной площади. Это конец, дядюшка, Москва наша, Россия наша... Тороплюсь. Зовет начальник штаба. Утром напишу тебе из Москвы...» Герр Неймген несколько поторопился. Битва за Красную Поляну продолжалась около двух недель. Бывший начальник отдела печати германского министерства иностранных дел Пауль Шмидт, располагавший весьма солидной информацией, в изданной в 1963 году книге «Предприятие Барбаросса» писал: «В Горках, Катюшках и Красной Поляне... почти в 16 км от Москвы вели ожесточенное сражение солдаты 2-й венской танковой дивизии... Через стереотрубу с крыши крестьянского дома на кладбище майор Бук мог наблюдать жизнь на улицах Москвы. В непосредственной близости лежало все. Но захватить его было невозможно...» Вот так: НЕВОЗМОЖНО. И это при том, что до Красной Поляны фашистские войска продвигались от Бреста со средней скоростью в 16-17 километров в день (с учетом перерыва в их поступательном движении на восток, который они сделали для захвата Украины). Так, почему же теперь они не могли пройти последние 16 километров, отделявшие их от заветной цели и - если быть до конца откровенными - от победы в войне? Ведь у них под Москвой на тот момент было сосредоточено в 2 раза больше живой силы, чем у нас, в полтора раза больше танков, в два с половиной раза больше артиллерии. А на направлении главного удара перевес был еще более значительным. Так, например, на клинском направлении 56 танкам и 210 единицам артиллерии нашей 30-й армии противостояло более 300 танков и 910 орудий немцев. Такое же соотношение наблюдалось почти повсюду. К началу декабря фашисты имели личного состава 800 000, орудий и минометов — 10 000, танков — 1 000, самолетов — более 700. Имея такие силы, фашистское командование верило в успех штурма Москвы. На 2 декабря гитлеровцы распорядились оставить в берлинских газетах пустые места для срочного доклада с фронта о взятии Москвы. И это не являлось пустым звуком. Именно 2 декабря в течение суток фашисты пытались прорваться к Москве, они пытались бомбить наши войска в районах Наро-Фоминска, Звенигорода, Истры. Более 350 фашистских самолетов участвовало в этих налетах на столицу и ее окрестности. Москва тогда была поделена на шесть секторов, которые обороняли зенитчики. Батареи крупного калибра отправили на Волоколамское шоссе, чтобы бить по фашистским танкам прямой наводкой. Расчеты с малокалиберными пушками остались защищать важные объекты, в том числе и Кремль. Малокалиберное зенитное орудие представляло собой счетверенную установку 37-миллиметровых пушек со скорострельностью 4-5 выстрелов в секунду. В его полку было 5 дивизионов по 5 батарей и прожекторный дивизион. С июля 41-го по апрель 42-го ПВО города сбили около 1,5 тысячи вражеских самолетов, но на Москву бомбы все же падали. Когда немцы поняли, что зенитная оборона Москвы сильна, принялись в первую очередь уничтожать наши батареи. На позиции сил ПВО сбрасывалось бомб в четыре раза больше, чем на другие объекты. Некоторые батареи удалось подавить. Одна из них стояла почти у Кремлевской стены, возле Большого Каменного моста. В Центральном архиве Минобороны среди документов 1-го корпуса ПВО удалось обнаружить схему дислокации его зенитно-артиллерийских дивизионов и батарей. Действительно, в самом центре Москвы, напротив кинотеатра "Ударник", на крыше дома по адресу: улица Болотная, 24, стояла 7-я батарея 862-го зенитно-артиллерийского полка. Она входила в состав последнего кольца обороны, прорвав которое фашистские стервятники выходили на главную цель - кремлевскую резиденцию Ставки. Видно, батарея здорово мешала немцам. При каждом налете первый эшелон бомбардировщиков стремился ее подавить.
Вот оперативная сводка, отправленная в управление корпуса помощником начальника штаба 862-го зенитно-артиллерийского полка. "2 декабря 1941 г. В течение суток авиация противника как группами, так и одиночными самолетами стремилась прорваться к Москве. Мощным заградогнем и ИА в большинстве были отогнаны. Одиночные самолеты противника прорвались в город и сбросили фугасные бомбы в районе Воробьевых гор, Центрального аэродрома, у Каменного моста, Киевского вокзала, Крестьянской заставы и в районе Люблино. В этих же районах сброшены зажигательные бомбы. В результате налета одна из фугасных бомб, сброшенных у Каменного моста, упала в районе 7-й батареи. »
В ту страшную ночь погибла не только батарея на Болотной площади, но и батарея в Сокольниках, защищавшая Артемовское депо. Много тогда бомб на Москву высыпали. Только на Кремль упало где-то полсотни. Одна не разорвалась, насквозь прошила Георгиевский зал. Другая попала в казарму, где находились кремлевские курсанты. Погибло 86 человек.
В ночь на 2 декабря "юнкерсы" прорвались к центру Москвы. В бомбоубежище было слышно, как под отчаянный стук зениток выли и тяжело ухали немецкие фугаски. Земля ходила ходуном. Когда люди из убежища поднялись наверх, увидели высокое пламя и руины. И узнали самое страшное - это был последний бой зенитчиков. Немцы сбросили фугасную бомбу прямо на их орудия. Вокруг взрывались боеприпасы, горели какие-то стропила, бревна. Воронка огромная, метров 30 диаметром. Вокруг выставили оцепление, солдаты два дня разбирали завалы, искали кого-то.
Замысел фельдмаршала Бока сводился к нанесению одновременных ударов по Москве не только с севера и юга, но и с запада. С этой целью предусматривалось силами 4-й армии прорвать оборону в районах Звенигорода и Наро-Фоминска и, наступая по сходящимся направлениям на Кубинку и Голицыно, окружить и уничтожить войска центра Западного фронта (5-ю и 33-ю армии), а затем развить наступление непосредственно на Москву вдоль Минской автострады и Киевского шоссе.
Командующий, Четвертая Армия. Штаб, 28/11/1941
Ia Nr. 1620/41 g. Kdos.Chefs 12 экземпляров. Секретно, только для командного состава.
 1. Во исполнение Приказа Командующего Группой Армий «Центр» в связи с улучшением погоды Четвертая Армия переходит в наступление.
 2. Удар наносится силами 20 армейского и 57 танкового корпусов на участке между Наро-Фоминском и шоссе Москва-Минск.
 3. 20 армейский корпус имеет задачу занять Наро-Форминск и перерезать шоссе к востоку от города, с последующим развитием успеха по обе стороны от шоссе с выходом к 3.12.41 на рубеж Акулово-Звенигород.
4. 57 танковый корпус имеет задачу прикрыть правый фланг 20 армейского корпуса, путем выдвижения на рубеж Акулово-Бараново-Никольское.
5. К наступлению привлекаются все наличные силы указанных корпусов; командующему 57 танковым корпусом предписываю выделить сильный резерв из подвижных частей 19 танковой дивизии для развития успеха или оперативной поддержки в случае контратаки русских.
Подписано: Командующий Четвертой полевой Армией, Генерал-фельдмаршал фон Клюге.
Утром 1 декабря немцы перешли в наступление по всему фронту. Но сломить сопротивление советских войск им оказалось не под силу. Более того, части танковой группы Рейнгардта, не выдерживая контрударов армии Кузнецова, медленно отходили к юго-западу от Яхромы. Не смогла продвинуться вперед и группа Гёпнера, встретив упорную оборону частей 16-й и 20-й армий. В тяжелейших условиях оказалась 16-я армия, от стойкости которой во многом зависела судьба Москвы. Ее дивизии истекали кровью, хотя Жуков укреплял их всем, чем только мог. По его приказу в конце ноября от каждой дивизии, оборонявшей центральный участок фронта, в 16-ю армию было направлено по одному взводу солдат, их сразу же бросили в бой, игнорируя отрицательный опыт такого комплектования войск во время советско-финской войны. Немецко-фашистские войска, не достигнув целей своего наступления севернее и южнее Москвы, 1 декабря предприняли попытку силами 4-й А прорваться к городу в полосе обороны 5-й, 33-й и 43-й А Западного фронта (генерал армии Г.К.Жуков) вдоль Минского и Киевского шоссе. Севернее Москвы, введя в бой свежую танковую дивизию, генерал Рейнгарт пытался прорваться к Москве со стороны Красной Поляны и Крюкова. Генерал Гепнер пытался нанести удар в направлении Нахабина и совместно с 4-й армией, которая наносила удар из района Наро-Фоминска в направлении Голицына, окружить войска 5-й армии и ворваться в Москву с запада.
Особенно тяжелая обстановка сложилась северо-западнее и севернее Звенигорода. Поняв, что хорошо укрепленный город трудно будет взять с запада, немцы решили обойти его и занять дорогу на Истру, наступая на Звенигород с севера и востока. Но и тут гитлеровцы встретили сильное сопротивление. Командарм Л.А.Говоров приказал усилить правый фланг 144-й дивизии 1310-м стрелковым полком 18-й дивизии народного ополчения.
К началу наступления противника советские войска смогли оборудовать лишь главную полосу обороны. Для гитлеровцев, конечно, не являлось секретом, что на избранном ими для наступления участке советские войска ослаблены, так как тяжелые оборонительные бои на истринском и волоколамском направлениях вынуждали командование фронта перебрасывать туда силы с неатакованных участков центральных армий. Силы были далеко не равные. В 33-й армии насчитывалось всего 204 орудия и миномета, 31 танк. На 1 км ее фронта приходилось около 6 орудий и минометов и 1 танк. В армии и дивизиях не хватало сил для создания вторых эшелонов.
Противник перешел в наступление утром 1 декабря силами 258, 291, 183-й пехотных, 3-й моторизованной, 20-й и частью сил 19-й танковых дивизий на всем 35-километровом фронте 33-й армии, проходившем по левому берегу Нары. Главный удар наносился в направлении Таширово, Новая, Кубинка, два других пришлись южнее Наро-Фоминска. На Наро-Фоминском направлении противник развернул пять дивизий, по одному полку 7-й и 15-й пехотных дивизий и перешел в наступление. Совместным ударом двух дивизий ему удалось прорвать оборону 222-й стрелковой дивизии и к 11 часам 30 минутам захватить Мякшево, Любаново и Новую, а к 13 часам его танки и пехота были уже в Головеньках. Отсюда 507-й пехотный полк 292-й пехотной дивизии противника повернул на север, к Кубинке, а 478-й пехотный полк 258-й пехотной дивизии повел наступление вдоль полигона и к исходу дня вышел на высоту «210,8», что северо-западнее Рассудова.
Противник неслучайно предпринял эту последнюю свою попытку прорваться к Москве именно в тот момент, когда командующий фронтом генерал армии Г. К. Жуков и командарм-5 генерал-лейтенант артиллерии Л.А. Говоров (вынужденный покинуть свой командный пункт по приказу Жукова) отбыли для поездки в Шестнадцатую армию генерал-лейтенанта К. К. Рокоссовского. Говоров воспринял поручение Жукова без восторга: не в его характере было выступать в роли ментора, поучающего коллег, да еще в такое неподходящее для разъездов время. Вот почему, как вспоминает Г. К. Жуков, Леонид Александрович, несмотря на всю свою щепетильность в отношении распоряжений вышестоящих начальников, в данном случае пытался оспаривать это распоряжение: «Он вполне резонно пытался доказать, что не видит надобности в такой поездке: в Шестнадцатой армии есть свой начальник артиллерии генерал-майор артиллерии В. И. Казаков, да и сам командующий знает, что и как нужно делать, зачем же ему, Говорову, в такое горячее время бросать свою армию. Чтобы не вести дальнейших прений по этому вопросу, мне пришлось разъяснить генералу, что таков приказ И.В. Сталина».
Что это был за приказ, не знает никто. Но вот момент из "Солдатского долга" К.К.Рокоссовского, касающийся обороны Москвы (героем которой числится Жуков): "Как-то в период тяжелых боев, когда на одном из участков на истринском направлении противнику удалось потеснить 18-ю дивизию, к нам на КП приехал комфронтом Г.К.Жуков и привез с собой командарма 5 Л.А.Говорова, нашего соседа слева. Увидев командующего, я приготовился к самому худшему. Доложив обстановку на участке армии, стал ждать, что будет дальше.
Обращаясь ко мне в присутствии Говорова и моих ближайших помощников, Жуков заявил: "Что, опять немцы вас гонят? Сил у вас хоть отбавляй, а вы их использовать не умеете. Командовать не умеете!.. Вот у Говорова противника больше, чем перед вами, а он держит его и не пропускает. Вот я его привез сюда для того, чтобы он научил вас, как нужно воевать".
Конечно, говоря о силах противника, Жуков был не прав, потому что все танковые дивизии действовали против 16-й армии, против 5-й же - только пехотные. Выслушав это заявление, я с самым серьезным видом поблагодарил комфронтом за то, что предоставил мне и моим помощникам возможность поучиться, добавив, что учиться никому не вредно.
Мы все были бы рады, если бы его приезд только этим "уроком" и ограничился.
Оставив нас с Говоровым, Жуков вышел в другую комнату. Мы принялись обмениваться взглядами на действия противника и обсуждать мнения, как лучше ему противостоять. Вдруг вбежал Жуков, хлопнув дверью. Вид его был грозным и сильно возбужденным. Повернувшись к Говорову, он закричал срывающимся голосом: "Ты что? Кого ты приехал учить? Рокоссовского?! Он отражает удары всех немецких танковых дивизий и бьет их. А против тебя пришла какая-то паршивая моторизованная и погнала на десятки километров. Вон отсюда на место! И если не восстановишь положение..." и т.д. и т.п.
Бедный Говоров не мог вымолвить ни слова. Побледнев, быстро ретировался.
Действительно, в этот день с утра противник, подтянув свежую моторизованную дивизию к тем, что уже были, перешел в наступление на участке 5-й армии и продвинулся до 15 км. Все это произошло за то время, пока комфронтом и командарм 5 добирались к нам. Здесь же, у нас, Жуков получил неприятное сообщение из штаба фронта.
После бурного разговора с Говоровым пыл комфронтом несколько поубавился. Уезжая, он слегка, в сравнении со своими обычными нотациями, пожурил нас и сказал, что едет наводить порядок у Говорова".
Вообще-то деликатный Рокоссовский в своих мемуарах Жукова хвалит, но давая такие вот эпизоды, понятные только специалисту, он показывает фактами - чего стоил Жуков как полководец в 1941 году. Для тех, кто не понял, в чем тут суть, поясню, что из этого эпизода следует:
- Жуков презирал воинский Устав. В армии даже сержанту запрещено делать замечание в присутствии солдат, а здесь Жуков поносит генерала в присутствии его подчиненных
- Жуков обезглавил по своей придури 5-ю армию в разгар боя. Ведь если бы немцы убили или ранили Говорова, то эффект для этой армии был бы таким же, как и от того, что Говорова увез с командного пункта Жуков. Причем эту придурь невозможно объяснить ничем иным, кроме полководческого бессилия Жукова на тот момент, поскольку смысл своих действий он не мог не понимать.
В своих мемуарах, в главе, посвященной обороне Москвы, Жуков дает такой эпизод:
"И.В. Сталин вызвал меня к телефону:
- Вам известно, что занят Дедовск?
- Нет, товарищ Сталин, неизвестно.
Верховный не замедлил раздраженно высказаться по этому поводу: "Командующий должен знать, что у него делается на фронте". И приказал немедленно выехать на место с тем, чтобы лично организовать контратаку и вернуть Дедовск.
Я попытался возразить, говоря, что покидать штаб фронта в такой напряженной обстановке вряд ли осмотрительно.
- Ничего, мы как-нибудь тут справимся, а за себя оставьте на это время Соколовского".
Тут Жуков прав, хотя Сталин посылал его в войска того фронта, которым Жуков командовал, а сам Жуков увез Говорова из его 5-й армии черт знает куда, как ткачиху для передачи передового опыта. И еще. Обратите внимание на то, кем осуществлялось командование Западным фронтом. Сталин говорит "мы справимся", а не "Соколовский справится".
- И, наконец, Жуков не имеет представления о противнике на своем фронте. Он не представляет, какие именно немецкие дивизии ведут бой с подчиненными ему 5-й и 16-й армиями.
Но если Жуков не командовал, а бегал и материл командующих армиями и генералов, то кто же тогда вникал в обстановку, кто руководил войсками его фронта? Рокоссовский поясняет то, на что невольно натолкнул нас сам Жуков в предыдущей цитате. Рокоссовский вспоминает:
"Спустя несколько дней после одного из бурных разговоров с командующим фронтом я ночью вернулся с истринской позиции, где шел жаркий бой. Дежурный доложил, что командарма вызывает к ВЧ Сталин.
Противник в то время потеснил опять наши части. Незначительно потеснил, но все же... Словом, идя к аппарату, я представлял, под впечатлением разговора с Жуковым, какие же громы ожидают меня сейчас. Во всяком случае приготовился к худшему.
Взял трубку и доложил о себе. В ответ услышал спокойный, ровный голос Верховного Главнокомандующего. Он спросил, какая сейчас обстановка на истринском рубеже. Докладывая об этом, я сразу же пытался сказать о намеченных мерах противодействия. Но Сталин мягко остановил, сказав, что о моих мероприятиях говорить не надо. Тем подчеркивалось доверие к командарму. В заключение разговора Сталин спросил, тяжело ли нам. Получив утвердительный ответ, он с пониманием сказал:
- Прошу продержаться еще некоторое время, мы вам поможем...
Нужно ли добавлять, что такое внимание Верховного Главнокомандующего означало очень многое для тех, кому оно уделялось. А теплый, отеческий тон подбадривал, укреплял уверенность. Не говорю уже, что к утру прибыла в армию и обещанная помощь - полк "катюш", два противотанковых полка, четыре роты с противотанковыми ружьями и три батальона танков. Да еще Сталин прислал свыше двух тысяч москвичей на пополнение. А нам тогда даже самое небольшое пополнение было до крайности необходимо".
Как видите, армиями Западного фронта вынужден был командовать через голову Жукова лично Сталин. И дело даже не в том, что он в данном случае послал Рокоссовскому резервы и выслушал доклад, а в том, что распределять резервы должен только командующий фронтом. И Сталин им был, поскольку откуда Жукову знать, на какие участки фронта сколько и каких резервов слать, если, как сказано выше, он не знал, где, сколько и какой противник атакует войска его фронта? На контрасте манеры обращения с подчиненными Жукова и Сталина, хотелось бы обратить внимание, что поведение Сталина в данном эпизоде являлось для него типичным.
Здесь приведём характерный пример из войны Русско – Японской. Генерал Куропаткин обладал лишь низшей из воинских добродетелей — личной храбростью. Храбрость может считаться достоинством лишь применительно к нижнему чину. От офицера, тем более от старшего начальника, требуется уже нечто гораздо большее. Офицер так же не смеет не быть храбрым, как не может не быть грамотным: это качество в нем подразумевается. Суворов формулировал это ясно, кратко и исчерпывающе: «Рядовому — храбрость, офицеру — неустрашимость, генералу — мужество». И он с Наукой Побеждать вдохнул это мужество в сердца Багратиона, Кутузова, Каменского 2-го — взращенной им орлиной стае. Но армия Милютина не знала Науки Побеждать, и громадному большинству ее старших начальников, Куропаткину в том числе (и больше, чем другим) не хватало «мужества» в суворовском понятии этого слова. Отличный администратор, генерал Куропаткин совершенно не был полководцем и сознавал это. Отсюда его неуверенность в себе. «Только бедность в людях заставила Ваше Величество остановить свой выбор на мне», — заявил он Государю, отправляясь в Маньчжурию. Узнав о назначении Куропаткина, М. И. Драгомиров заметил:
«А кто же при нем будет Скобелевым?» Эти «крылатые слова» как нельзя лучше характеризуют положение бывшего начальника штаба Белого Генерала.
Отсутствие интуиции имело следствием то, что Куропаткин принял в ведении стратегических операций в Маньчжурии тактический масштаб туркестанских походов. Он забывал о корпусах, интересуясь батальонами, упускал общее, увлекаясь частным, не умел отличить главного от второстепенного. Постоянно вмешиваясь по всяким пустякам в распоряжения своих подчиненных, Куропаткин распоряжался отдельными батальонами через головы войсковых начальников, передвигал охотничьи команды, орудия, разменивался на мелочи и ничего не замечал за этими мелочами. То же отсутствие интуиции и объясняет его поистине болезненную страсть к отрядной импровизации. Отрядами можно было воевать со среднеазиатскими ханами, отнюдь не с могущественной державой. В Мукденском сражении, например, отряд генерала фон дер Лауница состоял из 53 батальонов, надерганных Куропаткиным из состава 43 различных полков 16 дивизий 11 корпусов всех трех маньчжурских армий! Дальше идти было некуда, и этот один невероятный пример характеризует всю систему куропаткинского управления войсками.
Куропаткин имел благородство сознаться в своих ошибках. Покидая Маньчжурию в феврале 1906 года, он отдал правдивый и честный приказ, отлично ставивший диагноз нашему недугу.
«Был разнобой в обучении войск, недостаточная подготовленность их, ввод в бой по частям... и главное — недостаток инициативы, недостаток самостоятельности у частных начальников, недостаток боевого воодушевления у офицеров и нижних чинов, малое стремление к подвигу, недостаток взаимной выручки у соседей, недостаточное напряжение воли от нижних чинов до старших начальников, дабы довести начатое до конца, несмотря ни на какие жертвы, слишком быстрый отказ после неудачи иногда только передовых войск от стремления к победе и вместо повторения атаки и подачи личного примера отход назад. Этот отход назад во многих случаях вместо того, чтобы вызвать у соседей увеличение усилий к восстановлению боя, служил сигналом к отступлению и соседних частей, даже не атакованных. В общем, среди младших и старших чинов не находилось достаточного числа лиц с крупным военным характером, с железными, несмотря ни на какие обстоятельства, нервами. Мы бедны выдающимися самостоятельностью, энергией, инициативой людьми. Ищите их, поощряйте, продвигайте вперед. Люди с сильным характером, люди самостоятельные, к сожалению, во многих случаях в России не только не выдвигались вперед, но преследовались: в мирное время такие люди для многих начальников казались беспокойными, казались людьми с тяжелым характером и так и аттестовывались. В результате такие люди часто оставляли службу. Наоборот, люди без характера, без убеждений, но покладистые, всегда готовые во всем согласиться с мнением своих начальников, выдвигались вперед...»
Причины наших неуспехов Куропаткин суммировал следующими, делающими ему честь словами: «Прежде всего виноват в этом я — ваш старший начальник».
Наступление врага на наро-фоминском направлении произошло в отсутствие Жукова и Говорова, что, несомненно, усугубило нервозность в наших штабах. Оба генерала, узнав о происшедших во время их отсутствия событиях, спешно возвратились к пунктам управления подчиненными войсками.
Обстановка, о которой доложили Говорову по его прибытии на командный пункт, выглядела сложной.
В первые же часы наступления гитлеровцам удалось нанести мощный удар танками и мотопехотой из района Таширово в стык 222-й стрелковой и 1-й гвардейской Московской мотострелковой дивизий и двинуться по Кубинскому шоссе к автостраде Минск - Москва. Создалась опасность окружения 222-й дивизии. Между левым флангом этой дивизии и правым флангом 1-й гвардейской Московской мотострелковой дивизии образовался разрыв в 2,5 километра, в который ринулось тремя группами до 100 вражеских танков. За шесть часов боя противник углубился в нашу оборону на 10 километров и подошел к Акулово. Создалась опасность его прорыва на автостраду Минск — Москва. По мере продвижения немецких танков с юга на север вдоль шоссе Наро-Фоминск — Кубинка все более нарастала угроза выхода немецко-фашистских войск в тыл левому флангу, а затем и всей Пятой армии.
Чрезвычайная напряженность обстановки в этот день подчеркивалась тем обстоятельством, что в отражении танковой атаки у деревни Акулово вынуждены были принимать участие даже работники штаба армии. У деревни Акулово 17-й полк дивизии заблаговременно оборудовал противотанковый опорный пункт. Сюда срочно был переброшен один стрелковый полк из 32-й стрелковой дивизии полковника Полосухина и его артиллерийско-противотанковый резерв. Л.А.Говоров рассказывал: «Наиболее тяжелыми для нас днями были 1 - 4 декабря. В эти дни германское командование предприняло обходное наступление по способу "двойных клещей". Первые "клещи" должны были сомкнуться на Кубинке, вторые - в Голицыно через Звенигород. Один из моих полков дрался одновременно фронтом на запад и восток и не позволил противнику расширить фронт прорыва. Сапёры Федор Павлов, Пётр Карганов, несколько дней дежурившие у электрофугасов, установленных на шоссе Наро-Фоминск - Кубинка, встретили гитлеровцев на подступах к Кубинке. Они остановили двигавшуюся колонну немецких танков, взорвав фугасы в центре колонны.
 Командарм обратил внимание на существенную роль огненного вала, созданного из сена, соломы, хвороста и других горючих материалов на пути германских танков. Пламя высотою до двух с половиной метров бушевало два часа. Встретив на своём пути сплошную стену огня, танки повернули и подставили таким образом свои бока под выстрелы наших орудий. Из 40 вражеских машин 25 остались на месте.  Дальше рубежа Акулово вражеские танки не прошли в тот день. Они повернули на Головеньки и далее в направлении Петровское, чтобы выйти на автомагистраль Минск — Москва обходным путем.»
478-й пехотный полк 258-й пехотной дивизии повел наступление по шоссе вдоль Алабинского полигона на высоту «210,8», что северо-западнее Рассудова, углубляясь в наши тылы уже на 14 километров.
Командующий фронтом генерал армии Жуков приехал в штаб фронта, чтобы на месте разобраться в обстановке. Судя по докладам командующего 5-й армией, связь с войсками была нарушена и обстановка, особенно на Можайском направлении, значительно обострилась.
Он вышел из машины возле здания, в котором размещался штаб и увидел необычную картину. Два конвоира вели человека в лётном комбинезоне со связанными за спиной руками.
– Подойдите сюда, – велел командующий. – В чём дело?
– Товарищ генерал армии, – доложил сопровождавший конвой майор НКВД, – Это паникёр. Берия приказал немедленно расстрелять его без суда и следствия.
– И в чём же заключается его вина?
– Летал на разведку и теперь докладывает, что более полусотни немецких танков с пехотой идут по Можайскому шоссе к Москве. Они уже возле Кубинки.
– Это так? – спросил командующий, обращаясь к лётчику.
– Так точно, товарищ генерал армии. Я на бреющем пролетел. Кресты на танках видел. Танков более пятидесяти, а за ними грузовики с пехотой.
– Бред! – воскликнул майор.
Только недавно, в октябре, летчик Якушин летал на разведку и обна¬ружил ночью колонну противника со стороны Калу¬ги. Доложил руководству. Жуков прекрасно помнил, как в присутст¬вии Лаврентия Берии докладывал это Сталину. Берия отвечал, что, по его данным, нет перемещения не¬мецких войск. Второй раз послали того лет¬чика уже с ведомым, вновь обнаружили ту же сильную группу, движущуюся без прикрытия.
Вновь доклад Сталину в присутствии Берии. Бе¬рия снова говорит, что, по его данным, нет ничего похожего. Жуков настоял тогда на доразведке.
Якушин вылетел, и все подтвердилось. И Жуков вновь пошёл к Сталину. Это было очень вовремя. Успели выдвинуть под Малоярославец последние резервы и задержать врага. Поэтому сейчас диалог с майором принял такой оборот:
– Вот вы и проверите этот бред, а пилота расстрелять всегда успеем.
– Как проверю?
– Полетите с ним на спарке, – кивнул на лётчика командующий, – проверите информацию и доложите лично мне.
– Да я.., да у меня.., – сбивчиво залепетал майор. – У меня другое задание. Да он меня к немцам увезёт.
– Я прикажу вас расстрелять немедленно, – рявкнул командующий и, обращаясь к лётчику, приказал: – Немедленно вылетайте. Буду ждать вашего возвращения, – и обращаясь к майору, прибавил: – Доложите о результате разведки лично мне.
А уже менее чем через час майор НКВД стоял навытяжку перед командующим.
– К Москве действительно идут танки. Почти шестьдесят. Много пехоты за ними. Мы прошли над ними дважды. Нас обстреливали. Перед вражескими танками наших войск нет.   
Выслушав майора, командующий велел позвать лётчика и сказал ему:
– Спасибо, тебе, пилот, будешь награждён орденом Красного Знамени, – а потом, обращаясь к порученцу, прибавил: – Прикажите выдать ему водки, чтоб мог обмыть награду с боевыми товарищами. Ещё раз спасибо.
Генерал армии склонился над картой. Одного взгляда на неё было достаточно, чтобы понять: врагу на этом направлении противопоставить нечего.
Он связался с командующими авиацией фронта, чтобы приказать нанести бомбовый удар по колонне. Тот доложил, что на аэродроме, ближайшем к штабу, кончился боезапас. Да и низковата облачность для прицельного бомбометания, а удар по площади ничего не даст.
Не часто в жизни у генерала армии случались ситуации, когда он не мог принять решения в силу сложных обстоятельств и оказывался безсилен поправить положение.
Он мог только представить себе, как колонна вражеских машин стремительно двигается по Алабинскому полигону к столице. И это случилось именно тогда, когда уже казалось, что враг выдохся и его наступление окончательно захлёбывается.
Наверное, это был самый чёрный день во всём боевом поприще генерала армии. Почти шестьдесят танков! По тем временам – силища огромная. Да ещё пехота на автомобилях.
Выход оставался только один, и генерал армии не мог им не воспользоваться. Он попросил соединить с Верховным Главнокомандующим, просил соединить его со Сталиным.
Полки стрелковой дивизии, прибывшей из Сибири, разгрузились на нескольких полузаметённых снегом подмосковных станциях. Где–то, совсем рядом, спал тревожным сном огромный город. Под утро мороз крепчал, пощипывая щёки, забираясь под шапки–ушанки. Но что сибирякам мороз?! Привычны они к морозу. Да и экипировка под стать погоде – все в добротных полушубках, в валенках.
Резко прозвенела в морозной тишине команда: «Становись», и капитан Михаил Посохов одним из первых встал на краю пристанционной площади, обозначая место построения своей роты, первой в первом батальоне полка. Строй полка протянулся через всю площадь и занял улочку, тянувшуюся вдоль скрытого посадками железнодорожного полотна. Строили повзводно, в колонну по три, готовясь к пешему маршу.
– Теперь уж скоро, – молвил пожилой, видно по всему, бывалый красноармеец, приятной наружности.
Благородные черты лица выдавали в нём человека не простого, хотя он и старался не выделяться среди товарищей. Капитан Михаил Посохов давно обратил на него внимание, ещё в пункте формирования. В их полк добавили людей, мобилизованных в районе Томска, чтобы пополнить его до полного штата. Это было несколько недель назад. Знакомились с пополнением уже в эшелонах, которые летели стрелой к Москве через всю Россию.
Ротному в сложившейся обстановке недосуг побеседовать с каждым. Но с этим красноармейцем он всё же нашёл время переброситься несколькими фразами.
– Как вас величать? – поинтересовался он вежливо, чувствуя, что этот его подчинённый особенный, предполагая в нём какую–то тайну.
– Красноармеец Ивлев, – ответил тот.
– А как по имени и отчеству величать? – вдруг с теплотой попросил Посохов.
– Афанасий Тимофеевич.
– Откуда призваны?
– Из–под Томска, с таёжной деревушки, – и он сказал название, которое ничего не дало Посохову, а потому он его и не запомнил.
– Из деревушки? – спросил Посохов, не скрывая удивления.
– Так точно, – несколько распевно подтвердил Ивлев. – Учительствовал там.
– Годков–то, небось, немало. Почему призвали?
– Добился, чтоб призвали. Как можно сидеть, коль такое творится. Я ведь кое-что умею. Почитай, империалистическую всю прошёл, да и в гражданскую воевать довелось.
Ивлев умолчал, на чьей стороне воевал в гражданскую, а Посохов и не спросил, поскольку такой вопрос был бы совершенно нелепым.
– И рядовой?
– В империалистическую был, – Ивлев сделал паузу, – унтер–офицером, –  намеренно прибавив слово «унтер», хотя офицером он был без этого добавления.  – Ну а в гражданскую всяко случалось, там ведь поначалу по должностям определяли, – уклончиво ответил он. – После ранения и осел в Сибири. Там меня едва выходили на заимке, где спрятали, когда белые наступали.
И в последней фразе он всё перевернул с точностью до наоборот. Оставили его на заимке не красные, а белые, поскольку ранен он был тяжело. Оставили у зажиточного крестьянина, причём с подлинными документами, которыми он после окончания академии Генерального штаба уже не пользовался, и по которым его знали разве только однокашники по кадетскому корпусу, юнкерскому училищу, да первым годам офицерской службы. На спецфакультете академии, куда он поступил после нескольких лет службы, пришлось сродниться с другой фамилией и привыкать к иной биографии...
– Может быть, ротным писарем вас назначить? – спросил Посохов. – Всё полегче будет.
– Я, товарищ капитан, на фронт просился не бумажки писать. А за возраст мой не безпокойтесь. Молодых ещё обставлю, когда придёт нужда.
– Тогда командиром отделения. У меня в первом взводе одного отделённого нет. Справитесь?
– Должность, конечно, для меня очень ответственная, – скрывая улыбку, молвил Ивлев. – Постараюсь справиться, коли прикажете.
И вот теперь, когда прозвучала команда «Шагом–марш!», Ивлева отделял от Посохова только молодой лейтенант, командир взвода.
Посохов не нашёл ничего необычного в ответах Ивлева. После урагана, пролетевшего над Россией в годы революции и гражданской войны, мало ли как складывались судьбы. У самого–то биография более чем запутана. Мать погибла в восемнадцатом, а отец… Имя отца мать просила забыть строго настрого и навсегда. Так наказала ему, когда прощалась с ним, совсем ещё мальчишкой, оставляя у родственников в соседей деревушке. Сама же она ушла в село Спасское, что на берегу чудной речушки Теремры. Зачем ушла туда на свою погибель, Посохов понял не сразу. Собственно, Посоховым он тогда ещё не был. Сельские мальчишки называли его барчуком, потому как жил он с матерью своей в господском доме.
Однажды сельская сплетница спросила у него, знает ли кем приходится ему местный помещик Николай Дмитриевич Теремрин? Миша не знал, и она пояснила, что помещик Теремрин приходится ему отцом, что, мол, матушка Анюта, нагуляла его со своим барином. Вечером он рассказал об этом матери, но только взбучку от неё получил, а потом и сплетница получила по заслугам не только от матери, но уже и от барина. Так Миша и не понял, кто же прав.
Был у помещика сын Алексей, которого Михаил видел сначала юнкером, затем офицером и который относился к нему очень хорошо.
В тот страшный год, когда Миша лишился матери, безчинствовал в округе красный комиссар Вавъессер. Его отряд застал врасплох барина в его господском доме. Это Михаил запомнил хорошо.
– А ну выходи на суд людской! – кричал комиссар, осаживая плетью коня.
К дому двинулись два подручных Вавъессера, и стало ясно, каков будет этот суд «людской». Но тут прогремели два выстрела, и оба карателя пали замертво.
Вавъессер поскакал прочь, но пуля достала и его, правда, только ранила. 
По дому открыли огонь. Завязалась приличная перестрелка. Во время перестрелки мать успела вывести Михаила из дому и укрыться с ним в лесу. Что произошло дальше, Михаил не знал. Помнил только, что мать долго и горько плакала, а потом, поздней ночью отвела его окольными путями в соседнюю деревню, к дальним родственникам. Долго она с ними спорила, что доказывала им, а потом и ушла ещё затемно, ушла, как узнал он потом, в Спасское. А под утро вспыхнул ярким пламенем господский дом. Говорили потом, что Аннушка подожгла его вместе с карателями, и что Вавъесер по причине ранения спастись не сумел, потому, как в суматохе пожара каждый спасал свою шкуру. 
А уже под вечер двоюродный дядька, у которого оставила Михаила мать, сказал ему:
– Убили твою мамку. Не дай Бог тебя искать станут. Уходить надо.
Дядьке шепнули, что подручный Вавъессера обронил фразу: «А где щенок её? Он, говорят, сынок буржуя? Найти мне его!».
Ночью дядька проводил Михаила до опушки леса, который, как запомнил Михаил, назывался Пироговским, и сказал:
– Ты, Мишаня, забудь из какого села идёшь и как звать мамку твою. А пуще всего забудь фамилию барина Теремрина. А теперь иди, этой дорогой иди!
Прицепил ему за спину котомку, дал выструганную палку и сказал:
– Вот тебе посох, может и приведёт он тебя к удаче.
Долго плутал Миша, прячась от людей, и добрел до какого–то городка, где его изловили и привели в какой-то приют.
– Звать как? – спросил мужчина в белом халате.
– Почём я знаю. Отца, сказывали, прибило ещё в ту войну. Мать померла.
– Да брось ты свою палку, – с раздражением сказал мужчина.
– То посох мой…
– Посох? Вот и запишем тебя Посоховым. Запомнишь?
– Запомню.
Так Андрей, не имевший фамилии, по той понятной причине, что фамилию отца–дворянина носить не мог, а материнскую и не знал вовсе, стал Посоховым.
После детского дома поступил в пехотную школу и стал красным командиром.
И вот он шёл в колонне стрелкового полка во главе своей роты защищать Москву.
Куда их вели, знало, пожалуй, лишь полковое начальство. Маршем следовала вся их стрелковая дивизия сибиряков.
Сталин разговаривал с командиром 3–й авиадивизии дальнего действия полковником Головановым, когда раздался звонок по ВЧ (высокочастотной телефонии). Командующий фронтом докладывал встревоженным голосом: со стороны Можайска на Москву движется колонна танков, силою до шестидесяти машин с пехотой. Остановить её нечем. Никаких наших подразделений и частей на этом направлении нет.
Не время было спрашивать, почему оборона на этом направлении оказалась эшелонирована столь слабо. Сталин спросил лишь одно:
– Ваше решение?
Командующий фронтом доложил, что принял решение собрать артиллерию двух стрелковых дивизий пятой армии, 32–й и 82–й, но для того, что бы перебросить их на участок прорыва, времени уже нет. Нужно любой ценой задержать танки, идущие по главному шоссе Алабинского полигона на Голицино, а задержать их нечем.
Сталин тут же позвонил Жигареву, коротко ввёл в обстановку и попросил нанести удар по танковой колонне силами фронтовой авиации.
 – Это невозможно, товарищ Сталин. Низкая облачность не позволит нам нанести точный бомбовый удар, а против танков удар по площади не эффективен.
Сталин согласился с командующим авиацией и обратился к Голованову:
– Может быть, выбросить десант?
– Вероятно, это единственный выход, – согласился Голованов, – Но здесь есть сложности. Выбрасывать десант с шестисот – тысячи метров в данной обстановке безсмысленно. Низкая облачность сведёт на нет точность выброски, а глубокий снег не позволит десанту быстро сосредоточиться в районе прорыва. К тому же, противник сможет расстрелять парашютистов в воздухе.
– Но не сажать же самолеты в поле перед танками противника? – с раздражением спросил Сталин.
– Да, это тоже невозможно, – подтвердил Голованов. – Часть самолетов неминуемо погибнет при посадке, да и приземление под огнём противника не приведёт к успеху.
– Каков же выход?
– Выход есть. Нужно высадить десант с предельно малых высот и с предельно малой скорости самолётами транспортной авиации. Глубокий снег в этом случае нам на руку.
Сталин долго молчал, затем сказал:
– Без парашютов? Как же это? Ведь люди погибнут.
– При выброске с парашютами погибнет больше. А здесь снег смягчит удар. Можно надеяться на незначительные потери. К тому же иного выхода у нас нет, – убеждённо сказал Голованов.
Он доложил, что на аэродроме транспортной авиации близ села Тайнинское находятся самолеты ПС–84 и ДС–3. Лётчики на них опытные, у каждого солидный налёт в различных метеорологических условиях. Пройти на бреющем над полем и обеспечить выброску десанта они вполне способны.
– Остаётся найти резервные части, которые можно быстро доставить в Тайнинское.
У Сталина на карте были нанесены все самые свежие данные об обстановке, о расположении частей и соединений, о подходе резервов. Одного взгляда было достаточно, чтобы определить: ближе всех к Тайнинскому находились части стрелковых дивизий, следовавших маршем на формирование 1–й ударной армии. Верховный попросил уточнить, где находятся они в данный момент, и узнав, что в районе Пушкино, приказал повернуть два стрелковых полка на аэродром.
– Какие силы мы можем десантировать? – спросил Сталин у Голованова.
– Каждый самолет может взять до тридцати десантников с противотанковыми ружьями из расчёта одно на двоих, с противотанковыми гранатами и личным оружием.
– Хорошо. Сколько у нас есть самолётов?
– Надо, чтобы количество транспортников довели до тридцати, – сказал Голованов. – Пятнадцать в Тайнинском уже есть. Ещё пятнадцать нужно перебросить с аэродрома Внуково из состава особой авиационной группы.
– Поезжайте в Тайнинское, – размеренно сказал Сталин. – Лично поставьте задачу лётчикам. Когда прибудут стрелковые полки, поговорите с людьми, обрисуйте обстановку и попросите от моего имени выполнить эту опасную задачу, отберите только добровольцев.
Михаил Посохов шел в строю батальона во главе своей стрелковой роты. Этот день 1 декабря 1941 года, казалось, был рядовым днём долгой обороны Москвы. Гитлеровцы продолжали наседать и ещё не оставили надежды ворваться в город. И хотя мало кто в тот день знал, что эти их попытки – последние, что через несколько дней Красная Армия перейдёт в решительное контрнаступление, которое готовилось Ставкой уже давно, в каждом защитнике Москвы росла уверенность в победе. Эта уверенность крепла и в сердцах тех, кто ещё только направлялся к переднему краю, чтобы принять участие в великой битве за столицу. Впрочем, каждый понимал, что враг ещё был ещё слишком сильным, а потому свет победы ещё только брезжил в сердцах, но не был различим на небосклоне в этот серый и облачный день.
Неожиданно поступил приказ свернуть с шоссе, и полк двинулся по неширокой, очищенной от снега дороге.
Шли долго. Посохову были незнакомы эти края, а вот Ивлев вдруг проговорил вполголоса:
– Знаменитые места. Село Тайнинское. Когда–то здесь бывал Иоанн Васильевич Грозный.
Посохов понял, что это сказано именно для него. Ивлев постоянно старался дать своему командиру интересную, иногда даже важную информацию. Командир должен знать больше, нежели подчинённые в любом вопросе. Так было всегда в старой Русской армии. Так не получалось пока в Красной Армии.
Неожиданно впереди открылось широкое поле. Вдали виднелись большие двухмоторные самолёты.
– Что ж это, братцы, дальше на самолётах что ли повезут? А я летать боюсь.
Посохов обернулся. Говорил молодой солдатик из нового пополнения. На лице был написан испуг. На него цыкнули товарищи, мол, как же тогда в бой пойдёшь, если трусишь. Но он снова повторил:
– Так то бой. Фрицев бить – всегда пожалуйста. На медведя с батей ходил – не боялся и фрица не забоюсь. А самолет…
– Разговоры в строю, – сказал Посохов.
Разговоры прекратились. В строю наступила тишина. Надо полагать, очень немногим в ту пору приходилось летать на самолётах, особенно из числа сельских жителей.
Через полчаса на краю поля аэродрома замерли в строю два стрелковых полка. Перед строем Посохов увидел группу военных. Они о чём–то говорили с командиром дивизии и командирами полков. Явно кого–то ждали. Вскоре проявилась эмка, из которой вышел военный, перед которым все бывшие на поле офицеры почтительно стали полукругом. Затем прибывший сделал несколько шагов к строю и заговорил достаточно громким голосом. В морозной тишине его было слышно и на флангах строя.
– Сынки, я приехал к вам прямо от товарища Сталина. На Можайском направлении – критическая обстановка. Прорвалось шестьдесят танков с пехотой. Идут от Можайска прямо на Москву. Остановить их нечем. Вся надежда на вас. Задание опасное. Нужны только добровольцы. Необходимо десантироваться с малой высоты, а попросту прыгнуть с самолетов в сугробы, и остановить танки. Иного способа нет. Верховный просил меня лично от его имени обратиться к вам с такой просьбой. Повторяю, задание опасное, а потому только добровольцы пять шагов вперед, – он сделал внушительную паузу, чтобы смысл его слов мог дойти до каждого и закончил краткое своё выступление резкой и отрывистой командой: – Шагом–марш!
Посохов рубанул строевым пять шагов, краем глаза видя, что и командир взвода, и Ивлев и другие солдаты не отстают от него. Уже остановившись на указанном рубеже, он полуобернулся, чтобы найти глазами красноармейца, жаловавшегося на то, что боится летать на самолётах. Он вышел из строя вместе со всеми. Собственно, говорить «вышел из строя» было не верно, ибо указанных пять шагов сделал весь строй полка.
В первую очередь отбирали ПТРовцев, то есть расчёты противотанковых ружей. Посохов и Ивлев тоже оказались в составе десанта. Посохов был назначен командиром одной из боевых групп. Командование отбирало наиболее крепких, выносливых. Ведь прыжок в сугроб, как бы он не был опасен, это только начало. А затем предстоял бой с превосходящим противником, бой с танками, причём бой в подавляющем большинстве своём людей необстрелянных.
И вот первые пятнадцать самолётов в снежных вихрях разбега стали один за другим подниматься в воздух. Ивлев увидел в иллюминаторе созвездие куполов знаменитой Благовещенской церкви села
Тайнинское, уплывающее под крыло и перекрестился, затем повернулся к Посохову с удивлением посмотревшему на него и впервые назвав его на «ты», тихо молвил:
– Перекрестись, командир, и подумай о Боге. Мы сейчас в его воле. Ведь с неба пойдём в бой… Пусть дарует нам победу.
Посохов молча глядел на Ивлева, не зная, как реагировать. Кто–то нервно хохотнул, заявив:
– При чём здесь Бог? Когда б он был, не допустил бы к нам этих варваров.
Ивлев не стал отвечать, просто запомнил чернявенького красноармейца, не желавшего понимать очевидного. Впрочем, винить его не мог. Сложное было время. Никто из десантников, находившихся и в этом, и в других самолётах даже не подозревал, что человек, посылавший их на задание, молился в эти минуты за них с глубокой верой, искренне и нелицемерно.
Станция метро «Сокол» прифронтовой Москвы декабря 1941 года была полупустынна. Шум подходящего из центра поезда перекрыл все существовавшие здесь звуки. Открылись двери вагонов и на перрон вышел Сталин. Он был спокоен. Твёрдой неторопливой походкой поднялся по центральной лестнице в вестибюль. Единственный охранник уверенно следовал за Верховным главнокомандующим. При выходе на улицу Сталина обступила группа детей. Для каждого нашлось по кулёчку карамелек. Улыбка и добрые светящиеся глаза вождя всегда привлекали ребятишек, сопровождавших его к храму Всех Святых, храму русской воинской славы и тяжкого горя прошедших революционных лет.
Сталин осенил себя крёстным знамением и вошёл в ограду храма. Здесь были похоронены многие русские патриоты, павшие в смутном безвремении. Здесь был похоронен Иван Багратион, отец знаменитого генерала П.И. Багратиона. Сам полководец поставил памятник на отцовской могиле. Русские солдаты не только не смущались его национальностью, но и прозвали по-своему: «Бог рати он». Главный престол был освящен в честь всех святых, а два придела – в честь иконы «Всех скорбящих Радость» и во имя праведных Симеона Богоприимца и Анны Пророчицы. Незадолго до революции, когда шла другая война – Первая мировая, в окрестностях Всехсвятского, близ его церкви, было создано Братское кладбище для павших русских воинов. Святая великая княгиня Елизавета Федоровна, которой принадлежала идея об устройстве этого кладбища, взяла над ним официальное покровительство, ее поддержала Московская городская управа, приняв соответствующее решение в октябре 1914 года. Кладбище было поистине братское – оно предназначалось для погребения офицеров, солдат, санитаров, сестер милосердия и всех, кто погиб «во время исполнения своего долга на театре военных действий», павших на поле брани или умерших от ран в госпиталях. Под него выкупили землю у местной владелицы А. Н. Голубицкой. Попечителем же кладбища стал гласный Московской городской думы Сергей Васильевич Пучков – это его стараниями несколькими годами раньше в Москве был воздвигнут памятник «святому доктору» Ф. Гаазу, который и теперь, к счастью, стоит в Малом Казенном переулке. Открытие Братского кладбища состоялось 15 февраля 1915 года. На нем присутствовала Елизавета Федоровна. Около кладбища освятили часовню, где было совершено отпевание первых похороненных. Первой оказалась погребена погибшая на передовой сестра милосердия О.Н. Шишмарева. На надгробной плите была сделана надпись: “Ольга Николаевна Шишмарева, 19-ти лет, сестра милосердия первого сибирскаго отряда Всероссийскаго союза городов, скончалась 28-го марта 1915-го года от смертельной раны, полученной на передовых позициях”.
Епископом Димитрием Можайским было совершено первое отпевание и были погребены сотник В.И. Прянишников, унтер-офицер Ф.И. Попков, ефрейтор А.И. Анохин, рядовые Г.И. Гутенко и Я.Д. Салов, а также 19-тилетняя сестра милосердия А. Нагибина. На территории огромного воинского некрополя-пантеона были похоронены 17,5 тысячи рядовых, более 580 унтер-офицеров, офицеров и генералов, 14 врачей, 51 сестра милосердия и боевые русские лётчики, воевавшие в 1915-1918 годах. Здесь же на отдельных участках были погребены сербские, английские, французские солдаты и офицеры и около 200 юнкеров, погибших в боях в 1917 году в Москве.
В храме началась служба. Пристарелый отец Михаил служил молебен о даровании победы русскому оружию. Верховный, как и все прихожане-мужчины, стоял в правом приделе храма. Он подходил к святым иконам, крестился, обошёл весь храм. Потом тихо и незаметно вышел и спустился в метро.
О том не мог знать на фронте никто, в том числе и Ивлев, но Ивлев был уверен, что это было именно так!
– Помолись, командир, не зря мы над храмом святым пролетаем. Ничего не бывает случайным в мире Божьем. Через какой–то час Бог рассудит нас и воздаст каждому, даровав победу достойным.
И Посохов украдкой перекрестился, произнеся слова молитвы, внезапно вспомнившейся ему из глубокого детства, когда он вместе с матушкой своей бывал в храме в селе Спасское.
– Вот и добре. Теперь я за тебя, командир, спокоен. Теперь верю, что высокая судьба ожидает тебя, что ещё будешь ты большим генералом, причем в тех войсках, к которым приобщаешься сегодня при столь необычных обстоятельствах.
Самолёты легли на боевой курс и через некоторое время шум двигателей стих настолько, что показалось, будто они замолкли совсем.
Прозвучала команда, и Ивлев первым шагнул к люку, громко сказав:
– Дозвольте мне, товарищ капитан, первому, на правах старшинства… Посохов прыгнул следом.
Тридцать человек рухнули в сугробы близ дороги. Кто–то стонал, кто–то лежал в снегу, не шевелясь. Ивлев, подполз к красноармейцу лежавшему неподалёку от него, перевернул. Этот был тот чернявенький пересмешник. Пульс у него не прощупывался. Это уже потом было подсчитано, что потери убитыми и ранеными при десантировании составили до 20 процентов. А в тот момент было не до подсчётов. Десантировались прямо перед вражескими машинами так, что бойцы оказались и на дороге и по её обочинам. Немцы, очевидно, не сразу поняли, что произошло, кто посыпался на них с неба и зачем. Загремели выстрелы противотанковых ружей.
Посохов отдавал какие–то распоряжения, распределял цели, указывал прицелы. Ивлев скатился в кювет у дороги. Земля дрожала. К нему приближался танк, башня которого было повёрнута в противоположную сторону. Слышался стук пулемёта. Танк поравнялся с ним, и Ивлев бросил противотанковую гранату под гусеницу. Взрывом отбросило в сторону. Танк крутился на месте, но пулемёт продолжал отчаянно работать, выбирая цели близ дороги. Вторую гранату Ивлев бросил на трансмиссию и отполз, изготовившись к ведению огня по экипажу, который должен был покинуть машину. Но тут почувствовал резкий удар и потерял сознание.
А Посохов продолжал руководить боем на этом, одном из важнейших участков смертельной схватки. Горели немецкие танки. Сколько? Много… Подсчитать было невозможно. Потери гитлеровцев будут подсчитаны потом, а пока, пока жестокий бой распался на несколько очагов.
Первая волна самолётов выбросила 450 бойцов. Девяносто человек разбились сразу. Уцелевших хватило тоже ненадолго. Но они сделали своё дело, задержав танки, заставив их развернуться в боевой порядок, причем во время развёртывания часть танков увязло в глубоком снегу. Когда же гитлеровцам показалось, что они справились с десантом и можно продолжить движение, из–под облаков вынырнули ещё пятнадцать тяжёлых краснозвёздных машин, и снова посыпались в снег красноармейцы, готовые вступить в жестокий бой - люди, презревшие смерть, люди, одолеть которых казалось уже делом невозможным. Снова выстрелы противотанковых ружей, снова взрывы противотанковых гранат, снова безпримерные подвиги бойцов, бросающихся под танки.
Головные подбитые танки загородили остальным путь вперёд. Но взрывы уже гремели и в глубине колонны, и в её тылу. О чём думали гитлеровцы в те минуты огненной схватки? Как оценивали они происходящее? Перед ними было что–то из области фантастики. Огромные русские самолеты, проносящиеся над землей на высоте от пяти до десяти метров, и люди прыгающие в снег, а потом, правда уже не все, поднимавшиеся в атаку и шедшие на броню, на шквальный огонь пулемётов с единственной целью – уничтожить незваных гостей, топтавших родную землю.
Противник вынужден был остановиться и закрепиться на высоте 210,8. Захват Голицыно был сорван и армия Говорова не попала в окружение. Всю ночь пехотные подразделения врага добивали остатки отважного десанта, не давшего танковой группе с ходу выскочить на Можайское шоссе и отрезать нашу пятую армию.
Немецкие офицеры, развернувшие свой НП на высоте, были поражены кровавым декабрьским закатом, в котором отражались силуэты башен и зданий неприступной Русской Столицы.
Бой возле высоты 210,8 близился к развязке. Русский десант стоял насмерть. Посохов видел, что на поле, возле подножья горы полыхало и замерло без движения более двадцати танков. Но огонь немцев усиливался. К ним подошло подкрепление, подтянулись артиллерийские и миномётные батареи, которые расположились на склонах горы и были недостижимы для оружия десанта. Они быстро пристрелялись и повели огонь на поражение. Но ранние зимние сумерки уже окутывали своей пеленой место схватки, помогая остаткам десанта отходить в лес. Боеприпасов у десантников уже практически не осталось.
Посохов, легко раненый, вместе с уцелевшими бойцами своей группы отходил на север, куда отжимали их немецкие автоматчики. Группа Посохова вытаскивала двух раненых, которые не могли самостоятельно идти. Одним из них был Ивлев. Несмотря на наседающих автоматчиков, Посохов вытащил его почти из-под гусениц горящего танка. Теперь, когда они углубились в незнакомый лес, Посохов сказал: «Я даже не знаю, где мы. Ведь место выброски корректировалось уже в воздухе, на подлёте. Что же делать? Куда идти?»
Ивлев лежал на спине. Сквозь голые ветви могучих лесных великанов проглядывало очистившееся небо. Загорались первые звёзды, а на западе пылал багровыми полосами закат. И Ивлеву показалось, что на закатном небе в кровавых всполохах проглянули до боли знакомые башни Кремля, здания и улицы столицы.
Он протёр глаза, но видение, слабо колыхаясь, не уходило. Посохов тоже заметил этот необычный закат, но смотрел на небо совсем недолго. Его терзал вопрос: «Что делать? Куда идти? Немцев они не уничтожили, завтра с утра танки ринутся на Москву, и кто сможет теперь их остановить?» Местность была для него совершенно незнакома. Карта осталась в планшете, который он отдал начальнику штаба перед посадкой в самолёт. Посохов наклонился над Ивлевым, как бы ища ответа на свои нелегкие вопросы. Ивлев скорее почувствовал его, чем увидел. «Две вещи вызывают подлинное удивление и восхищение. Это звёздное небо над нами и нравственный закон внутри нас - услышал Посохов слабый, но чёткий голос Ивлева, - Не журись, командир, мы в лесах возле Алабинского военного лагеря, где-то между Кубинкой и Голицыно.» Первая часть фразы Ивлева была настолько неожиданной, что Посохову показалась бредом раненого. Но когда Ивлев стал давать ориентировку по месту, Посохов прислушался внимательнее. Ивлев тем временем несколько повернулся на своём холодном ложе и освободил здоровую руку. «Вот Полярная звезда, - сказал он, - Это наше путеводное светило в этой последней для очень многих ночи. Идите строго на север. Там две большие дороги. Минское и Можайское шоссе. Нужно продвигаться к этим магистралям – они выведут на Кубинку. Там наверняка наши ещё держат оборону.»
Посохов с благодарностью посмотрел на мерцавшую в морозной выси путеводную звезду. В его группе было человек десять – те, кто остался в живых после страшного боя. Десант был разгромлен, но всё ещё лежало на весах. Немцы так и не смогли одолеть в тот день 25 км, отделявшие их от Голицыно.
Группа Посохова медленно продвигалась на север. Автоматные очереди стихли. Лишь висели над Прожекторной горой осветительные ракеты. Светят немцы. Боятся ночной контратаки. После внезапного русского десанта, с которым пришлось воевать полдня и потерять почти половину танков, противник был настороже. Но контратаковать было уже нечем и некому. Посохов мучался, что не смог правильно организовать огонь своей группы – много боеприпасов сожгли впустую. Не выдержав, он сказал об этом Ивлеву. Тот был в полузабытии. Но голос Михаила прорвался сквозь окутавший сознание хрустальный звон. Ивлев с усилием втиснул себя в трагичную реальность той ясной морозной ночи. Солдаты остановились передохнуть, и Ивлев, собравшись силами, заговорил: «Ты знаешь, командир, ведь мы сделали всё, что могли. Русский Меч сам знает, когда он обрушит на врага своё сверкающее неотвратимым возмездием остриё. Только помни, как он был рождён. Давно – давно эта земля была порабощена. Орды врага сломили сопротивление раздираемых распрями воинов. Инобесие ведь родилось не вчера… Земля стонала от мучений, и народ пошёл просить совета к своим подвижникам, кои ещё оставались в глухих пустынях и подземных катакомбах разрушенных монастырей. Народ вопрошал, когда же конец нашествию? Как одолеть врага?
И чернецы ответствовали измученным мирянам: «ПУСТЬ ТЕ, КТО ГОТОВ ОТДАТЬ ЖИЗНЬ ЗА РОДИНУ, ОТДАДУТ НАМ СВОЮ КРОВЬ, КТО СКОЛЬКО СМОЖЕТ.
 НО ЭТО ДОЛЖНА БЫТЬ АЛАЯ ГОРЯЧАЯ КРОВЬ ВОИНОВ, ЖИЖА, ТЕКУЩАЯ В ЖИЛАХ ТОРГАШЕЙ, БУДЕТ БЕЗПОЛЕЗНА.
 И ТОГДА МЫ СОБЕРЁМ ЭТУ ДЫМЯЩУЮСЯ КРОВЬ В ЖЕРТВЕННЫЙ СОСУД. С ВЕРОЙ И МОЛИТВОЙ ИЗБРАННЫЕ СТАРЦЫ ВЫПАРЯТ РАСТВОРЁННОЕ В НЕЙ ЖЕЛЕЗО.
 И ТОЛЬКО КОГДА ЕГО ХВАТИТ НА МЕЧ, В ДЕЛО ВСТУПЯТ КУЗНЕЦЫ. В ПОЛУТЁМНОЙ КУЗНЕ, НА ОКРАИНЕ НЕВИДИМОГО ГРАДА КИТЕЖА, ПОД ДРУЖНЫМИ ВЗМАХАМИ МОЛОТОВ, ПОД ТЯЖКИЕ ВЗДОХИ МЕХОВ ГОРНА И ГУДЕНИЕ ПЛАМЕНИ В РОССЫПЯХ ГОРЯЩИХ ИСКР РОДИТСЯ СВЕРКАЮЩИЙ МЕЧ НЕОТВРАТИМОГО ВОЗМЕЗДИЯ.
СТРАШНЫМИ БУДУТ ЕГО УДАРЫ. НАСТАНЕТ БОЖИЙ СУД. СПРАВЕДЛИВОСТЬ БУДЕТ ПРИНЕСЕНА НА ОСТРИЕ КЛИНКА. НЕ МИР ПРИНЁС Я ВАМ, НО МЕЧ! И РЕКИ ЯДОВИТОЙ ВРАЖЕСКОЙ КРОВИ ПОТЕКУТ ПО НАШЕЙ ЗЕМЛЕ. ОНИ ОМЕРТВЯТ И ГОРОДА И ДЕРЕВНИ, СЛОВНО КИСЛОТА, РАЗЛАГАЯ И РАСТВОРЯЯ В СЕБЕ ВСЯКОГО, СТОЯЩЕГО НА ИХ ПУТИ. НО РАСТВОРИТЬ ОГНЕННУЮ СТАЛЬ КАРАЮЩЕГО РУССКОГО МЕЧА ИМ БУДЕТ НЕ ПОД СИЛУ. И В КРОВАВОМ ЗАРЕВЕ ПОСЛЕДНЕЙ БИТВЫ ВЫ УВИДИТЕ ТЯЖКУЮ ДОЛГОЖДАННУЮ ПОБЕДУ.»
Не зря Сталин в своей речи на Параде 7 ноября упомянул Александра Невского. Кто к нам с мечём приидет, от меча и погибнет! День празднования святого Александра Невского – 6 декабря. Сегодня уже второе. Близок заветный час. Мы доживём, командир, и увидим всё своими глазами.»
Ивлев замолчал. Посохов и солдаты группы завороженно стояли возле раненого. Никогда и никто не говорил им таких слов.
Группа продолжила движение на север. Крепкий мороз подгонял усталых измученных людей. Вдруг в лунном свете проявились характерные очертания нашего танка Т-28, за ним была видна насыпь шоссе.
Вокруг танка ходил часовой. Вдоль шоссе угадывались стрелковые ячейки. Искрящаяся броня трёхбашенной махины была обитаема. Танкист в кожаном комбинезоне вылез из машины и контролировал смену часового.
Появление группы Посохова было встречено насторожённо. Их было решено отправить в Кубинку с сопровождением. А пока предложили устроиться в недостроенном блиндаже, благо печка там была. Усталость свалила не всех. Посохов устроился возле Ивлева и спросил полушёпотом: «Что за место такое Кубинка? Иностранцы что ли там проживали?»
Ивлев чуть повернул голову: «Нет не иностранцы, а боярин Иоанна Грозного Иван Иванович Кубенский. В грозном 1812 году Кубинку защищал арьергард Милорадовича, при отходе Русской армии к Москве после знаменитого Бородинского сражения. Были тяжёлые бои с наседавшими французами, но Милорадович отбился. Теперь, Михаил, наше время настало. Не сезон нам с тобой по госпиталям валяться. Подлечимся чуток, а там и в войска.»
В 82-й дивизии 5 армии было захвачено несколько пленных немцев. Офицеры дивизии сразу приступили к допросу. Первым входит унтер с Железным крестом. Переступив порог, он громко вещает:
— Мой танк покорял Польшу, Бельгию, Францию, всю Европу! Он гордость фатерланда! После похода в Россию ему место в музее! Как вы смели стрелять в мой панцерваген! Вас жестоко покарают бог и фюрер!
 Допросили следующего пленного.
— Мы должны были наступать на Рассудово, там с кем-то соединиться и далее по хорошей дороге въехать в Москву, где нас со вчерашнего дня ждут эсэсовские дивизии...
Приводят еще группу пленных из той же дивизии. На допросе пленные несут уже известный вздор:
— В Москве наши, еще вчера вошли.
Вводят гитлеровца в аккуратно подогнанном и без окопной грязи обмундировании. «Язык» сообщает, что за последнюю неделю изо дня в день офицеры говорили солдатам о величайших успехах танковых дивизий, а 30 ноября объявили, что эсэсовские войска уже в Москве, что обороны красных больше не существует, а есть только отдельные очаги сопротивления в районах Наро-Фоминска и Кубинки. После того как эти очаги будут обойдены пехотными дивизиями, моторизованная дивизия должна безостановочно следовать в Москву.
— Откуда вам, солдату, известно, что должны делать дивизии? — спросили необычно широко осведомленного пленного.
— Я был писарем в оперативном отделе штаба корпуса и готовил схемы. Попросился у начальника в полк, чтобы получить награду от фюрера. Я наследник большого дела, в котором имеет интерес и начальник. Он одобрил мое решение и просьбу удовлетворил.
Становится понятно, почему солдат выглядит щеголем. Это живой капиталист, для которого война — карьера, нажива, бизнес. Только он оказался чересчур доверчив к геббельсовской пропаганде и напрасно покинул теплое местечко в штабе. Стало известно, что противостоящий немецкий корпус имеет одноэшелонное построение и остался без резерва. Все брошено в бой. Значит, враг не сможет быстро перестроить свои ряды и назавтра будет действовать в прежней группировке.
Это были очень важные сведения. Ведь соседняя 33-я армия Ефремова тоже без резервов, ее части в большом некомплекте, артиллерии, можно сказать, нет: в одной из дивизий всего семь орудий. Да и от них толку мало — по десятку снарядов на каждое. При таких возможностях не поставишь огневые завесы, не создашь заградительный огонь перед атакующим противником. Можно было рассчитывать лишь на фронтовые резервы, а когда они подойдут – неизвестно.
С раннего утра второго декабря немцы в плотных колоннах, разрывая звенящую тишину грохотом танковых моторов, ринулись на Голицыно, чтобы перерезать Можайское шоссе и завершить окружение 5-й армии Говорова. Более двадцати сгоревших танков и множество замерзших трупов замерло на поле перед высотой 210,8. Это была цена вчерашней задержки, которую обеспечил русским погибший десант. На Прожекторной горе, используя русские укрепления, за ночь немцы оборудовали сильный опорный пункт. От Головенек туда подошли пехотные и артиллерийские части. Уверенным броском через полигон танковый авангард к 12 часам выскочил на опушку леса вблизи Алабинского военного городка. Здесь в начале октября размещался штаб Западного фронта. Потом Жуков перебрался в более безопасное место, поближе к Москве. Позёмка мела между покинутыми домиками, сиротливо сжавшимися в недобром ожидании. Батальон пограничников, охранявший городок, отошёл по голицынской дороге на Тарасково. Танки с чёрными крестами на броне с ходу заняли военный лагерь и выскочили к Юшково. Не встречая сопротивления, они вышли к Бурцево, заняли окраину Петровского, намереваясь перерезать железную дорогу на Наро-Фоминск южнее Алабино, рассекая войска 33-ей армии.
Теремрин наблюдал из башни своего танка окраину деревни Юшково. Ни дымков, ни людей. Их бригада теперь насчитывала не более 20 машин. Всю ночь продолжался марш из Москвы по заснеженным дорогам во вьюжных заносах. Больше половины танков осталось на этом пути. Теремрин сам готовил к маршу и вёл в ту ночь машину. Два раза танк проваливался в снег по башню, но 34-ка, рыча харьковским чудо-дизелем, вновь и вновь выносила свой экипаж обратно на твёрдую дорогу.
В 13 часов Теремрин получил приказ атаковать Петровское. Дослав снаряд в казённик пушки, Теремрин положил ногу на плечо водителя и слегка надавил. Танк двинулся через лес, к видневшемуся на пригорке селу. Все машины его батальона, следовали за командиром. Лес кончился быстро.
Дав полный газ, танки Теремрина в рёве двигателей и снежных ореолах устремились через поле. Противник не ожидал атаки и встречного боя не принял. Но в самом Петровском закипел жестокий уличный бой с огнём в упор. Горели подбитые немецкие танки, разметало взрывом две наши машины. Танк Теремрина раздавил гусеницами два орудия, расстрелял прислугу, убегавшую в лес. Петровское было занято. Но немецкая авиация нанесла массированный удар, а со стороны Юшково немцы открыли сильный противотанковый огонь. Развить успех не удалось. Юго-западнее Петровского противник начал наступление пехотным батальоном. Но быстро сгустившиеся сумерки спасли наше становящееся незавидным положение.
Всю ночь на третье декабря на окраине Юшково шёл бой пограничников капитана Джепчураева с полком противника, укрепившемся в деревне. Немцы располагали 15-ю танками и двумя батареями артиллерии. Но к Голицыно враг так и не прошёл. С рассветом, пограничники, потеряв 22 человека отошли, оседлав дорогу Голицыно – Алабино.
№ 65
Доклад командующего войсками Западного фронта в Ставку ВГК от 2 декабря 1941 г. об обстановке в полосах 16, 5 и 33-й армий и принятом решении
ТОВАРИЩУ СТАЛИНУ
ТОВАРИЩУ ШАПОШНИКОВУ
Сегодня на всех участках фронта Рокоссовского, противник вел упорные атаки пехоты. Атаки поддерживались танками. Частями Рокоссовского все атаки отбиты.
Завтра с утра начинаем контратаку дедовской группировки противника. К району атаки подтянуто 70 танков, 3 дивизиона РС, до 100 орудий. Контратаку проводит 9-я гвардейская дивизия, усиленная 40-й стрелковой бригадой. Частью сил помогает 18 сд. Будет привлечена авиация.
В связи с резким изменением обстановки на фронте Говорова товарища Говорова вернул в 5-ю армию для ликвидации прорвавшегося противника. На фронте Ефремова, особенно на правом фланге, положение очень напряженное. Его 222 сд смята танками и пехотой противника. Армейских резервов ни у Ефремова, ни у Говорова нет.
Приказано:
1. Командарму 43 товарищу Голубеву частью сил контратаковать прорывающегося противника в направлении Каменка.
2. 37-ю стрелковую бригаду направить в распоряжение Говорова в Павловскую Слободу для ликвидации противника, прорвавшегося в обход Звенигорода. Бригада будет поддержана пятью танками, РС и артиллерией Говорова.
Прошу:
1. Немедленно вернуть на командный пункт фронта товарища Булганина для обеспечения наших контратак и перегруппировки.
2. Немедленно дать Ефремову один батальон танков и одну стрелковую бригаду в район Кутменево.
Жуков
2.12.41 г. 2.40
ЦАМО, ф. 208, оп. 2511, д. 1026, л. 26-29. Подлинник.
С утра третьего декабря командарм Ефремов получил сведения, что в район Тарасково подходит 18-я стрелковая бригада. Теперь можно было организовать ответный удар.
Но немцы всё ещё продолжали рваться вперед. Их передовые батальоны ворвались в Селятино, завязав бой с нашей ротой, постепенно отходившей к железной дороге на Наро – Фоминск.
Лыжные батальоны, обещанные Жуковым, только выдвигались в окрестные леса, но из Рассудово по дороге к Прожекторной горе уже шли девять танков и 140 человек пехоты. Это были остатки Можайского десанта. Получив боеприпасы и усиленные танками, они должны были штурмом овладеть опорным пунктом на высоте 210,8, отрезая подход к противнику резервов.
К 15 часам начались атаки подошедшими частями по Прожекторной, Селятино, Юшково. Бои везде носили характер жестоких встречных ударов. Нашим войскам не удалось в течение дня потеснить немцев с занимаемых рубежей. Но линия фронта в этом районе всё-таки стабилизировалась.
Ночью с третьего на четвёртое декабря наступил перелом. Рота лейтенанта Павлова неожиданно ворвалась в Юшково, лыжники за танками пробились в Бурцево, 20 –я танковая бригада и пограничники капитана Джепчураева ударили во фланг противнику, западнее Тарасково. Противник начал отход к высоте 210,8, где находился его опорный пункт, безуспешно штурмуемый нашими войсками весь день 3 декабря. Немцы при отходе минировали дороги и взрывали мосты.
Танк Теремрина пока оставался на высоте 210,8. Не замеченное во время боя немецкое орудие почти вплотную выпустило по нему несколько снарядов. Сорвало гусеницу, но уральская броня не впустила в стальное нутро машины смертоносные иглы крупповских снарядов. Механик и заряжающий споро ремонтировали гусеницу. Подручного материала было вполне достаточно. Немцы бросили при отходе всё имущество подвижной ремонтной мастерской, пришедшей сюда из тыловых резервов.
Теремрин спустился на поле по восточному склону высоты. Он был покрыт неубранными телами наших погибших воинов, которые два раза - 1-го и 3-го декабря сошлись здесь с немцем в смертном праведном бою. Погибшие были одеты по-зимнему в новые полушубки, их оружие было новым. Почти у всех были автоматы русской конструкции, которых Теремрин раньше никогда не видел.
Возле сгоревшего немецкого танка сплелись в последней схватке тела русских десантников и экипажа танка. Было ясно, что наши дрались уже холодным оружием. Теремрин с трудом разжал застывшую руку русского богатыря, подмявшего четверых врагов. В снег выпал тускло блеснувший кинжал.
«Урал – фронту» прочитал он на лезвии. Значит, свежая сибирская часть. Но как она сюда попала? Ведь нет ни одного нашего сгоревшего грузовика, нет и парашютов… Загадка. Теремрин бродил по полю в надежде найти патроны для русского автомата. Но всё было тщетно. Магазины во всех автоматах десантников были пусты.
Говорят, что те немецкие солдаты и офицеры, которые были встречены в заснеженных полях Росси безпримерным десантом, получившим название Можайского, были надломлены морально и уже не могли воевать так, как воевали до сих пор. А ведь Русский десант атаковал не каких–то трусливых европейцев, отдавших к тому времени Гитлеру и Варшаву, и Париж и вообще всё, что можно было отдать, не британцев, которые спустя полгода после безпримерного Русского десанта, навалилв штаны, улёпётывали от линкора «Тирпиц», безсовестно, безчеловечно и аморально бросив на растерзание авиации и подлодкам врага конвой  PQ – 17, и не янки в сорок пятом драпавшие под Арденами от потрепанных на советско–германском фронте дивизий Вермахта, имевших весьма ограниченный боекомплект и по одной заправке топлива на танк.
Русский десант атаковал бронированный авангард одной из сильнейших армий в мире, а если точнее, то одной из двух сильнейших армий. Солдаты этой армии, на протяжении всей своей многовековой истории, уступали воинам только одной армии - Русской и только от неё одной терпели поражение. Поэтому в мировой военной истории известны только две армии, которые достойны того, чтобы называться армиями, а не стадом изнеженных контрактников - наёмников. Два государства, обладающих этими армиями, тёмные силы зла постоянно сталкивали с единственной целью - выбить как можно больше людей и у тех и у других. И, несмотря на то, что подвиг Можайского десанта некоторые американоидные интеллигенты пытались стереть в памяти Русских людей, именно в Германии вышла книга "Итоги ВМВ. Выводы побежденных", в которой обобщался и опыт боевых действий воздушно–десантных войск. В статье бригадного генерала профессора доктора Фридриха А.Фрайхера фон дер Хейдте "Парашютные войска во ВМВ" было прямо указано на возможность высадки в критической обстановке десанта без парашютов в глубокий снег, с предельно малой высоты. Этот метод не был проверен самими немцами, но они оценили по достоинству то, что совершили сибиряки 1 декабря 1941 года на Можайском направлении под Москвой. Итальянский исследователь Алькмар Гове в книге "Внимание, парашютисты!" подтверждал Хейдте: "...транспортные самолеты на бреющем полете пролетали над покрытыми снегом полями и сбрасывали пехотинцев с оружием без парашютов прямо в глубокий снег".

Ты помнишь, Россия, холодную зиму,
Политые русской кровью сугробы,
Москву фронтовую и немцев лавину,
И нашу стальную пехоту.

Ты помнишь, Россия, как Гитлера танки,
Пробив оборону, на город катили,
Как наши солдаты сибирской закалки
Дорогу врагу перекрыли?

Сибиряки, сибиряки...
С просторов русских из самой дали
В один кулак большевики
Вас под Москвою собирали.

...Вот полк добровольцев шагнул в самолёты.
Но без парашютов, взяв только гранаты,
С заданием: "В бреющем быстром полёте
Обрушиться сверху на гадов!"

Там не было трусов, там не по указу
Рождались герои, держались как братья;
Двенадцать из ста разбивались там сразу,
И все мнились Божьею ратью!

Сибиряки, сибиряки...
Вам доверял товарищ Сталин,
Вы не одну Москву спасли -
Вы нашу Родину спасали!

Мистический ужас фашистов заставил
От этой картины нутром содрогнуться,
Вся викингов доблесть, весь пыл самураев,
Всё меркло пред доблестью русской!

Летели гранаты и танки горели,
И роты сибирские насмерть стояли,
На русской равнине, на снежной постели
Бойцы-молодцы умирали.

Погибшие сибиряки...
Вас - люди русские, простые,
Страны надёжные сынки
Так не хватает сейчас России...

Как наяву сибиряки...
Сквозь слёзы вижу я, ребята,
Идут сибирские полки... Идут, идут...
На фронт с ноябрьского парада.

Как наяву... сибиряки...
Сквозь слёзы вижу я, ребята,
Уходят русские... полки... вперёд, вперёд -
На фронт с ноябрьского парада...
Вечная слава русским воинам, погибшим при этом беспримерном массовом подвиге! Вечная слава тем, кто выжил и продолжал воевать! Помяните, православные, в своих молитвах русских воинов, погибших за Отечество!
4 декабря вечером в бомбоубежище штаба Жуков проводил совещание с командующими аримями фронта. В это время позвонил Сталин. Жуков находился в напряжении. Во время разговора со Сталиным у Жукова лицо стало покрываться пятнами и заходили на щеках желваки. Выслушав Сталина, Жуков отпарировал: «Передо мной 4 армии противника и свой фронт. Мне лучше знать, как поступить. Вы там, в Кремле можете расставлять оловянных солдатиков и устраивать сражения, а мне некогда этим заниматься». Верховный, видимо, что-то возразил Жукову, который потерял самообладание и выпустил обойму площадной брани, а за тем бросил трубку на рычаг. Сталин после этого не звонил сутки. Он был очень удивлён поведением одного из своих не самых лучших генералов, которому он всегда помогал чем только мог. Теперь Верховный получил веское подтверждение хамства и чёрной неблагодарности, которыми Жуков был знаменит в войсках.
Жестокий бой разбросал по жизни немногих оставшихся в живых красноармейцев роты Посохова. Сам Посохов был ранен, около месяца провёл в госпитале, а после выписки попросился в воздушно–десантные войска, в которых и воевал до победы, участвуя во многих знаменитых операциях.
Осталась позади станция Пушкино, здание которой было превращено в госпиталь. Ивлев, сопровождаемый кавалеристом, рысью выскочил на московское шоссе. Они спешили в штаб первого гвардейского кавалерийского корпуса. Ивлеву вспоминались давние годы. Учёба в академии, полевые выходы, когда приходилось сутками быть в седле. Потом совершенно неожиданное знакомство с генералом Пороховым, который преподавал в академии математику и занимался подготовкой командиров диверсионных отрядов. Всплывал в памяти и тот страшный 1918 год, когда Василий Фёдорович Порохов, гремя шпорами, появился в избе, где склонённый над картой Ивлев пытался разгадать неразрешимую загадку нарождающейся гражданской войны.
Порохов был сер лицом и тяжело опустился на лавку. Когда они остались одни, Василий Фёдорович приступил к делу. Только близкое знакомство позволило ему доверить Ивлеву тайну последней операции, проведённой русской разведкой в уже разваливающейся стране. Но это было то, для чего Порохов пришёл в мир. Серафим Саровский, предсказавший Николаю Второму спасение, ошибаться не мог, в чём убедился глубоко верующий Ивлев, узнав от Василия Фёдоровича подробности екатеринбургского дела. По благословлению Нестора Камчатского Царская семья была спасена, но к белым, отвергающим монархию, Николай Александрович ехать отказался, а в советском правительстве ещё сильно было влияние Троцкого. Пришлось северным путём переправлять его с супругой и некоторыми детьми во Францию. Но старшая дочь осталась при раненых Алексее и Анастасии. Они были оставлены в стогу сена вблизи дороги на Казань, неподалёку от Екатеринбурга. По одному из резервных вариантов раненых подберёт обоз Академии ГШ, выходящий на следующий день из Екатеринбурга после проведения операции в Казань под видом эвакуации. Порохов сопровождал Николая Александровича. Ивлеву поручалось по возможности помогать оставленным в России раненым детям. Такую задачу поставили всем надёжным офицерам, на кого мог положиться Порохов. Они служили как у белых, так и у красных.
Судьба разлучила раненых детей и их старшую сестру. Мальчик скрывался в глухой деревеньке под Казанью. Оттуда, терпя страшные лишения, он написал письмо генералу Брусилову.
Ивлев хорошо помнил, как описал это генерал – масон в своей книжке, вышедшей в Праге: С осени 1924 года я стал болеть — затяжная инфлуэнца с осложнениями, главное, бронхит меня мучил. Не выходил я из дома около двух месяцев. Нервы расходились сильно. По правде сказать, измучился я вопросами, как быть? Как спасти Рос¬сию? Где выход? И вот в это самое время явился ко мне новый провокатор и сильно взволновал меня. Раньше их было не¬сколько, а один так подряд несколько лет, как только случа¬лись какие-либо осложнения на горизонте, сейчас же являлся ко мне с разными вопросами. Но почти всех этих молодчиков я разгадывал сразу. Теперь пришел молодой человек. Звонков у нас нет, все стучат на разные лады. Услышав очень робкий стук в передней, жена отворила дверь. Молодой человек, по виду крестьянин, очень бледный и симпатичный, спросил меня. Она сказала, что меня нет дома, я вышел пройтись.
— Вот передайте письмо. Оно очень важное.
— От кого?
— От Алексея.
Жена чуть не лишилась чувств, т.к. подумала, что от мое¬го сына Алексея, давно пропавшего. Взглянув на почерк, она сразу убедилась, что ошиблась.
— От какого Алексея?
— От наследника цесаревича.
— Господи! Что вы говорите? Он давно убит.
— Это неправда. Мы его скрываем. Это у вас в городе верят, а крестьяне знают, что это неправда.
—И что же, они все живы?
— Нет: государь, государыня, Татьяна, Мария — эти уби¬ты, а Алексей, Анастасия и Ольга живы.
Жена моя стала читать письмо, и у нее окончательно под¬косились ноги.
«Алексей Алексеевич! Дорогой крестный мой!» ;
— Почему крестный ?
— Он и отца моего так зовет. Вся маньчжурская армия его крестила в Японскую войну. Государь тогда всех их кре¬стными отцами к сыну родившемуся назначил...
— Да, это правда, я помню. Но мой муж в Маньчжурс¬кой кампании не был.
— Этого Алексей может не знать, он младенцем в то время был.
— Да, это верно! — согласилась жена и продолжала чи¬тать письмо. Почерк мелкий, вполне интеллигентный.
«Алексей Алексеевич, дорогой крестный мой, сообщаю Вам, что я жив и здоров, чего и Вам желаю, но нахожусь в самом плохом положении и просьба моя не оставить меня, но боюсь дать Вам адрес, если Вы меня совершенно можете погубить навсегда. Но я надеюсь на Вас, как на папу, что Вы выручите мое проклятое имя Алексей. Сестра Оля жива, если хотите поговорить с подателем сего, но не делайте ему зла, и он Вам все расскажет. До свидания, слезно плачу, что нет среди меня никого. Жду ответа и помощи. Алексей. 6.XII-24 г. Хотя бы на этой бумажке напишите мне ответ».
— Он пишет по новой орфографии! — заметила жена.
— Это я его научил. Он по-английски и по-французски лучше умел писать, а по-русски плохо. Я его учил.
«Слезно плачу, что нет среди меня никого» — прямой перевод «a mon milieu», — подумала жена.
— А где же он живет? Расскажите подробно.
— Живет у нас, в избе моего отца. Мы два года его скры¬ваем; говорим, из беженцев, застрявший сирота. Кроме нас еще одна только семья в селе знает, кто он, и в Казани еще один человек знает.
— А как же Ваш адрес?— Село Алаты, Арского кантона, Казанская губерния. Зовут отца моего Аркадий Александрович Гохов.
— Как же он к вам попал?
— Их выкрали и увезли перед самым тем временем, как решено было их всех убить. Вот комиссар и испугался, что их всех увезут, и в ту же ночь поспешил всех остальных убить. И убили. Там была организация, поручик Варатуев выкрал Алек¬сея и Анастасию, а Ольга раньше убежала. Алексей и Анаста¬сия долго жили у Варатуева, он тамошний помещик. А пого¬дя стало опасно их вместе держать. Анастасию устроили у одних людей в Самарской губернии, город Меликес. А за Алек¬сеем отец ездил и привез к нам, т.к. у нас глушь большая и не опасно. Он с Варатуевым давно дело имел, медом торговал. Алексей был сильно болен тогда, кровь шла, мы думали, что помрет. Но выжил, и с тех пор два года как у нас, ни разу не болел, окреп. А отец все беспокоится, что пища у нас про¬стая, грубая.
— А Ольга где?
— Она в Казани под именем Александры Ильинишны Саратовой, мещанки из Баку, в доме для психически расстро¬енных, 5-е отделение. Мы с Алексеем были у нее, они узнали друг друга, очень обрадовались. Там заведующий лечебницей Гринберг знает, кто она, и знает, что она здорова, но там поме¬щена для ее же безопасности. А когда следствие было по доно¬су и допрос, она отказывалась, отрицала, что она Ольга.
Моя жена все это слушала и не знала, что думать. Просила его зайти на другой день в час, когда мы все будем дома. Сестра ее вышла к нему, и тоже страшно взволновалась, но сразу стала говорить, что это провокатор, что он все врет. А жена находила, что все его рассказы очень последовательны и правдоподобны. Когда я вернулся домой, все это выслушал и прочел письмо, то, вероятнее всего, оттого что это было бы спасением для России, единственный выход из этого тупика, куда ее завели большевики, я страшно взволновался и обрадо¬вался и ждал его прихода на другой день с нетерпением.
На следующее утро этот Гохов звонил по телефону, что его обокрали, что он придет позднее, так как должен хлопотать по делу покражи. Это уж показалось мне подозритель¬ным, ибо прием для вымогательства денег, рассказы о поте¬ре или покраже денег мне хорошо и давно известен среди солдат. Но все же ждал его, и мысль о том, что Алексей Николаевич, если он жив, — теперь законный наш импера¬тор, не оставляла меня. Мы все ждали его с нетерпением. Я обдумал каждое свое слово, которое скажу ему на случай, если он провокатор. И когда он пришел, я сказал ему при¬близительно следующее:
— Вы хорошо понимаете, что теперь монархия никому нежелательна, и если даже вы и правду говорите и сами не ошибаетесь, или вас самих не ввели в заблуждение и это действительный Алексей Николаевич живет у вашего отца, то я лично могу отнестись к нему только, как к глубоко не¬счастному сироте и постараться помочь ему уехать к род¬ным его за границу. Может быть, даже с помощью властей, а не потихоньку!
Он испуганно взглянул на меня.
— Это никак невозможно, нас всех погубят за укрыва¬тельство...
— Ну, хорошо, быть может, вы и правы. Попробуем сделать для него что-либо, что его спасет и вас не погубит...
На этом мы и решили, что будем думать, и я сообщу его отцу, когда будет возможно приехать за Алексеем Николае¬вичем. Он ушел. Денег не просил. Казалось, все очень прав¬доподобно. Я вызвал Владимира Сергеевича Воротникова, спросил его, как он думает, что делать? Я пригласил его, потому что знал его мысли и убеждения, слышал от него много раз, что у него существует целая организация проти¬воправительственная, что они только ждут, когда пробьет нужный час, чтобы им действовать, что они все на меня на¬деются, но не затягивают меня пока в это дело, боясь за меня и оберегая меня. Иногда я ему верил, иногда мне ка¬залось, что он все сочиняет... Но в этот раз я подумал, что это будет хорошая проверка, на что способен этот человек и можно ли ему верить. Поэтому я очень обрадовался, уви¬дев, как он воодушевился, и сразу решился.
— Я сам поеду туда, это необходимо доподлинно прове¬рить, ведь это же такое счастье, если наследник жив!..
Мы все обдумали. В Москве ведь живет Сергей Петрович Федоров — лейб-хирург, лечивший Алексея Николаевича, он должен подтвердить нам, что это он, а не самозванец. Ведь за эти годы он мог так измениться, что нам, видевшим его мимолетно, его и не узнать. Материальная сторона была труднее всего. Где взять денег, чтобы переправить его за гра¬ницу? Призвал я Владимира Васильевича Рожкова. Он ска¬зал, что не верит такому счастью, но денег достанет столько, сколько нужно будет...
И вот обрядился Воротников в большие сапоги, в косово¬ротку и в короткую крестьянскую теплую куртку и поехал в Казанскую губернию на поиски — правда все это или ложь!..
На тот случай, если бы все это была провокационная ло¬вушка и он там нарвался на чекистов, жена написала отцу Гохова следующее письмо:
«Аркадий Александрович! Ваш сын недавно передал нам письмо на имя моего мужа от лица, давно убитого. По пору¬чению Алексея Алексеевича пишу Вам, чтобы Вы были осто¬рожны и понаблюдали за вашим сыном. Вероятно, он болен, и его поступки и рассказы чисто бредового характера. Я говорила Вашему сыну, что никто из нас не сделает ему зла, но невольно приходит в голову, что он может погубить себя и всю свою семью и все село. Он настолько симпатичен, что мне глубоко жаль его. Все знают, что мой муж горячо любит русский народ и сделать горе семье русского крестьянина ему было бы очень тяжело. Поэтому только он позволил мне написать вам в целях предупреждения большего и совер¬шенно излишнего кровопролития.
Не пускайте Вашего сына путешествовать по железным дорогам с такими письмами. Он может его потерять; или вот, он рассказывал нам, что его обокрали. Ведь случись это днем раньше, то и письмо, привезенное им, могло попасть в чужие руки. Я много думаю о Вашем сыне: если это письмо не им самим написано, под влиянием душевной болезни, а есть еще лицо, которое он называет именем убитого, — значит, тут речь идет об очевидном самозванце, и это очень опасное и серьезное дело.
Повторяю, боясь большого горя для семьи русских крес¬тьян, мы пользуемся тем, что наш знакомый, которому мы вполне верим, едет по делам кооператива в вашу сторону. Благодаря этому я могу избегнуть почты. Мы его просим зае¬хать к Вам и обсудить вместе с Вами все это дело, помочь Вам в таком серьезном вопросе, как лечить Вашего сына или как обезвредить того, кто называется именем убитого. Вы вполне можете верить Владимиру Сергеевичу Воротникову. Он, как и мы, не сделает Вам вреда или горя, но только расспросив Вас обо всем подробно, вернувшись, расскажет нам, в чем дело, и мы обсудим, сможем ли своими силами предотвратить боль¬шую смуту народную, или нужно будет обратиться к офици¬альной правительственной помощи. Последнее очень неже¬лательно ввиду возможной большой опасности для Вашей семьи, ибо за укрывательство не похвалят, это и Ваш сын ска¬зал. Нужно постараться никому горя не делать, ибо мы были всю жизнь христианами — таковыми и умрем. Помогай Вам Бог во всем. Надежда Брусилова». Итак, моя жена и весь семейный и дружеский совет пола¬гали, что всякие чекисты или агенты ГПУ из этого письма уви¬дели бы, что ни мы, ни Воротников не допускаем мысли, что наследник жив, а что нас интересует только со стороны воз¬можности самозванца. Я же, по правде сказать, сильно наде¬ялся, что это и есть Алексей Николаевич и что мы перепра¬вим его за границу.
Потом всплыл в памяти Ивлева светлый весенний день 1933 года, когда случайно оказавшись в Омске, он встретил помощника инспектора кавалерии РККА – ладного молчаливого кавалериста. Молодой человек узнал в неприметном сельском учителе одного из тех, кто помогал выжить двум несчастным раненым детям и их старшей сестре. На крутом берегу Оби Ивлев узнал от Алексея Николаевича его новое имя и фамилию. Шефство над Алексеем теперь лежало на Семёне Михайловиче Будённом – проверенном офицере и правой руке Сталина.
И вот зима сорок второго года. Ивлев ехал в штаб кавалерийского корпуса по завьюженному Подмосковью. Дороги несли на себе войска к наступавшим на ненавистного врага русским армиям. Как тяжко давался этот успех!
Белов встретил Ивлева в жарко натопленной избе. Крепкое объятие и ужин расположили обоих к разговору. Павел Алексеевич рассказал об отчаянных приграничных боях, о трагедии отступления в хаосе потерявших управление войск, боях в окружении, нескольких прорывах сквозь боевые порядки наступающих немцев к своим.
В непрерывных сражениях Белову удалось сохранить корпус как боевую единицу, и в бою под Штеповкой спасти ещё несколько отступавших наших частей. Сталин не забывал Белова своей отеческой опёкой. Видя, что под Москвой назревает момент истины, Сталин стягивал сюда наиболее преданных и стойких, кого лично знал. Корпус Белова Сталин буквально выпрашивал у Тимошенко, но всё же подводил маршала к самостоятельному решению передать эту часть под Москву.
Вспоминает маршал Баграмян в книге "Так начиналась война". Конец октября 1941 г. Южный и Юго-Западный фронты под общим командованием маршала Тимошенко отходят под натиском немецкой группы войск "Юг". Сталин забирает у Тимошенко единственный подвижный резерв - 2-й кавалерийский корпус генерала Белова. Тимошенко ищет причины, чтобы его не отдавать. Сталин настойчив: "Передайте товарищу маршалу, что я очень прошу его согласиться с предложением Ставки о переброске второго кавалерийского корпуса в ее распоряжение. Я знаю, что это будет большая жертва с точки зрения интересов Юго-Западного фронта, но я прошу пойти на эту жертву".
Тимошенко в это время лежит пластом с высокой температурой, он лихорадочно пытается еще что-нибудь придумать, чтобы оставить корпус у себя. Может быть железнодорожных составов Сталин не найдет?
"Мне не жалко отдать 2-й кавалерийский корпус для общей пользы. Однако считаю своим долгом предупредить, что он находится в состоянии, требующем двухнедельного укомплектования, и его переброска в таком виде, ослабляя Юго-Западный фронт, не принесет пользы и под Москвой. Если 2-й кавкорпус нужен в таком состоянии, о каком говорю, я переброшу его, как только будет подан железнодорожный состав", - пугает Тимошенко.
Но в ответ: "Товарищ Тимошенко! Составы будут поданы. Дайте команду о погрузке корпуса. Корпус будет пополнен в Москве".
Генерал армии Жуков поздно вечером 27 ноября сообщил Верховному Главнокомандующему: "Белов с утра начал действовать. Продвигается вперед. Против Белова действуют части прикрытия противника. По состоянию на 16.00 27.11 противник отошел на три-четыре километра. Захвачены пленные. Сегодня в бою танковые батальоны и танковая бригада не участвовали. Задержались в пути из-за мостов. Подойдут ночью и будут участвовать с утра. 112-я танковая дивизия ведет бой в шестнадцати километрах юго-западнее Каширы". Иосиф Виссарионович несколько раз перечитал донесение. Будто сомневался. Да ведь и то сказать - за десять суток немецкого наступления это была первая приятная новость. Первая светлая полоска на черном фоне событий, проблеск, вселявший надежду. Сталин не убрал донесение, оставил его на столе, на видном месте. Ни Верховный Главнокомандующий, ни командующий Западным фронтом, ни Белов, ни танковый бог немцев Гудериан - никто еще не знал тогда, что эти четыре километра, потерянные фашистами, окажутся необратимыми. Это были самые первые победные километры на том огромном пути, который советским войскам предстояло пройти от Москвы до Берлина.
Кавалеристы Белова остановили танковую армаду Гудериана, сломали южную клешню гитлеровских клещей. Вот так – кавалерия опрокинула танки на заснеженных подмосковных полях! Сталин присвоил кавалерийскому корпусу звание ГВАРДЕЙСКОГО, восстановив традиционно бывшие в Русской армии гвардейские части. Сбылось пророчество Г.Е.Распутина о том, что после его смерти русской гвардии не будет 25 лет…
Наши исследователи, кроме В. Д. Соколовского, просто теряются, когда пишут о событиях под Каширой. Даже неловко, мол, говорить о том, что кавалеристы опрокинули наступавшую танковую армию, это похоже на блеф, на вымысел. И для правдоподобия притягивают к Белову что-нибудь посолиднее. Например: "50-я армия и кавалерийский корпус Белова..." Или: "Корпус Белова совместно с войсками 10-й армии..." Так внушительнее, благопристойнее. А на яву Белов лишь оперативно взаимодействовал с той и с другой армиями. Более того, на протяжении ста пятидесяти километров Белов шел впереди 10-й армии, прокладывая ей дорогу, а она только расширяла полосу наступления.
В борьбе с Гудерианом Белов учел и использовал все свои козыри, от условий погоды до опытности и беззаветной храбрости казаков. Действовали они в основном ночью, когда не было вражеской авиации. Немецкая техника оказалась привязанной к хорошим дорогам, а конница шла по проселкам, по лесам, обходя укрепленные пункты врага. Кавалеристы, воевавшие уже несколько месяцев, хорошо знали в чем они превосходят неприятеля. Гитлеровцы, воюя на чужой территории, панически боялись обходов и окружений, им жутко было при одной лишь мысли оказаться изолированными, отрезанными от своих, да еще там, где они изрядно насвинячили, навредили населению. Они опасались расплаты. А стремительное продвижение конницы реально создавало угрозу мешков.
Чем же располагал Павел Алексеевич Белов? Прежде всего, это его родной 1-й гвардейский кавалерийский корпус, состоявший из двух дивизий, насчитывавший тогда около двенадцати тысяч человек. Полк "катюш". Две танковые бригады (обе вскоре были изъяты по причине утраты всей техники). И одна стрелковая дивизия пятидесятипроцентного состава, без тяжелого вооружения. И все. Именно этими войсками без чьей-либо помощи он гнал немцев от Каширы до Венева!
Теперь корпусу предстоял глубокий рейд по тылам противника. Белов спросил Ивлева, какое у того звание и должность. Узнав, попросил документы и вышел. Назавтра Ивлев был вызван к Белову. Тот был один. Ивлев услышал негромкую но отчётливую речь: «Если мне не изменяет память, Вы закончили службу в армии моего отца в чине полковника. Я считаю возможным вернуть Вам это звание. Вот Ваши новые документы. Обмундирование и оружие получите на складе. Не смущайтесь, на шашках выгравирован девиз нашей старой армии «ЗА ВЕРУ, ЦАРЯ И ОТЕЧЕСТВО!». Мной проверено, что фашистские головы они рубят исправно, да и товарищ Сталин об этом знает. Всего хорошего. Пока отдыхайте.»
Потрясённый Ивлев в новой полковничей форме вложил в ножны сверкнувший на солнце златоустовский клинок. Девиз русского войска золотом горел под эфесом. Пришло время боя за родину, боя который полковник Ивлев честно заслужил всей своей прошлой жизнью.
Марш-маневр усиленного 1-го гвардейского кавалерийского корпуса начался и проходил успешно. Казалось, еще несколько дней — и корпус захватит или блокирует город Юхнов, перережет Варшавское шоссе и повернет на Медынь. Вражеская группировка, отступавшая от Калуги, оказалась бы в этом случае в полном окружении, создались бы великолепные условия и для окружения всех главных сил 4-й полевой армии Вермахта.
Полковник Ивлев двигался с разъездом из 1-й гвардейской кавалерийской дивизии по глухому проселку. По обеим сторонам дороги тянулся густой припорошенный снегом лес. Вдруг конь Ивлева шарахнулся в сторону. Ивлев краем глаза  увидел немецкого солдата, прислонившегося к стволу березы, и дал автоматную очередь.
— Хенде хох! — крикнул кавалерист, ехавший сзади.
Но немец не шелохнулся, будто не слышал ни выстрелов, ни команды. Ивлев подъехал ближе и увидел, что фашист мертв. Лицо его было совершенно белое, пилотка и плечи в мелком инее. Немец замерз стоя. Но он был не один. На поляне лежало в разных позах больше сотни закоченевших трупов, некоторые замерзли в сидячем положении. Среди трупов казаки разыскали несколько немцев, в которых еще теплилась жизнь. Долго оттирали их, заставляли двигаться, прежде чем они хоть немного пришли в себя. Среди уцелевших фашистов оказался майор инженерных войск. Офицер рассказал Ивлеву, что его рота восстанавливала под Лихвином железнодорожный мост через Оку, когда неожиданно появились русские казаки. Боясь быть отрезанным, он повел роту на запад через леса: по дорогам уже двигались советские кавалеристы. Солдаты увязали в сугробах — майор торопил их. Обмороженные, злые, солдаты забегали в дома, забирали теплые вещи: пиджаки, пальто, бабьи платки, старые валенки. Напяливали на себя и уходили. Они не останавливались на ночлег. Они спешили, со страхом повторяя одно и то же слово: «Козакен, козакен!» К вечеру его солдаты совершенно обессилели, валились с ног. Пришлось сделать привал. Мороз в ту ночь достиг почти тридцати градусов. А на большинстве немцев — холодные сапоги, тонкие штаны и шинели. Заснувшие больше уже не просыпались. До утра дожили лишь несколько человек, у которых хватило сил, чтобы согревать себя движениями.
4-я полевая армия противника оказалась в критическом положении. Это признавал и генерал Блюментрит, занимавший тогда должность начальника штаба 4-й полевой армии. Вот что он писал в статье «Московская битва» (сборник «Роковые решения»):
«Намерения русских были понятны. Они планировали широкое двойное окружение 4-й армии путем нанесения ударов на севере и юге. Их окончательной целью было окружение и уничтожение этой армии на ее позициях западнее Москвы. Немецкое командование почти не надеялось избежать окружения и разгрома огромной южной группировки. Русские медленно расширяли брешь между 2-й танковой и 4-й полевой армиями. У фельдмаршала фон Клюге не было резервов, чтобы ликвидировать опасность, нависшую над южным флангом. Более того, 4-ю армию связывала с тылом только одна дорога. Она проходила через Юхнов, Медынь, Малоярославец и Подольск. Все остальные дороги в районе армии скрылись под толстым снежным покровом. Если бы русские, наступая с юга, сумели захватить нашу единственную жизненную артерию, с 4-й полевой армией было бы покончено».
А вот что писал тот же автор о событиях, происшедших в январе 1942 года:
«Что-то вроде чуда произошло на южном фланге 4-й армии. Нам было непонятно, почему русские, несмотря на их преимущество на этом участке фронта, не перерезали дорогу Юхнов — Малоярославец и не лишили 4-ю армию ее единственного пути снабжения. По ночам кавалерийский корпус Белова, который во второй половине декабря причинил нам так много беспокойства, продвигался в нашем глубоком тылу по направлению к Юхнову. Этот корпус достиг жизненно важной для нас коммуникации, но, к счастью, не перерезал ее. Он, продолжал продвигаться в западном направлении и скрылся где-то в огромных Богородицких болотах».
Так какое же «чудо в погонах генерала армии» спасло 4-ю полевую армию Вермахта от окружения и уничтожения? Когда положение под Юхновом сложилось очень удачно, когда успех почти не вызывал сомнений, Белов познакомил Ивлева с полученной из штаба фронта новой директивой. Она совсем отменяла прежнюю и ставила совсем другие, почти эфимерные задачи. В этом документе Ивлев прочёл:
«...2. Создалась очень выгодная оперативная обстановка для окружения 4-й и 9-й армий противника, причем главную роль должна сыграть ударная группа Белова, оперативно взаимодействуя через штаб фронта с нашей ржевской группировкой.
Основа успеха вашей операции будет заключаться в быстроте выхода в район Вязьмы и захвате путей отхода противника. Ваш выход из района Юхнов на Вязьму в основном должен проходить в следующем плане:
а) Первый этап — 2–3 дня. Уничтожение юхновской группировки противника и содействие уничтожению противника 43, 49 и 50 армиями ударом с тыла. В этом этапе в район Юхнов стянуть как можно быстрее не менее двух стр. дивизий 50 армии (217 и 413 сд), одну легкую кавдивизию форсированным маршем выбросить для захвата ст. Чипляево и ст. Занозная.
б) Второй этап. Оставив в районе Юхнов две стр. дивизии 50 армии с задачей завершения ликвидации отходящего противника, самому с группой форсированным маршем захватить город Вязьму и все пути отхода противника, охватывая Вязьму с юго-западного фланга.
Ваш план представить не позднее 4.1.42.
Жуков. Хохлов. Соколовский. 2.1.42. 15.25»
Белов с затаенной тоской смотрел куда-то поверх бумаги. Как бы размышляя, он сказал: «Немцы далеко еще не утратили способности к упорному сопротивлению. Конечно, противник понес значительные потери, он уже не тот, что был месяц назад. Наши части ослаблены, утомлены в предыдущих боях. Отстала значительная часть танков, артиллерии, тылов и обозов. Хватит ли у нас сил и средств, чтобы окружить и уничтожить 4-ю и 9-ю полевые армии гитлеровцев? Не лучше ли действовать наверняка — добить 4-ю полевую армию, а потом приниматься за 9-ю?»
Ивлев ничего не ответил. Всё было ясно и так. Но приказ есть приказ. Белов и Ивлев прекрасно понимали, что нужно, прежде всего, окружить и разгромить противника в районе Юхнова, занять или блокировать город. Этим будет успешно завершен рейд. Сразу после этого дивизии могли бы двигаться на Вязьму, не опасаясь за свой тыл. Обстановка требовала действовать только таким образом.
Белов этот план действий радиограммой отправил командующему фронтом. Но Жуков решил продолжать операцию без паузы. Белов и Ивлев прекрасно понимали, что это имело все признаки того огульного наступления, которое Сталин раскритиковал ещё в 1929 году. Он говорил тогда: «...Не бывало и не может быть успешного наступления без перегруппировки сил в ходе самого наступления, без закрепления захваченных позиций, без использования резервов для развития успеха и доведения до конца наступления. При огульном продвижении, то есть без соблюдения этих условий, наступление должно неминуемо выдохнуться и провалиться. Огульное продвижение вперед есть смерть для наступления».
На следующий день Ивлев вышел из штабной землянки бледнее мела. Его радистами был получен новый приказ Жукова. Он не только не учитывал выдвинутые Беловым и Ивлевым доводы, но и во многом противоречил директиве от 2 января, полученной сутки назад.
Этот приказ очень скоро отразился на боевых действиях не только корпуса, но и всего Западного фронта страшными последствиями.
Белов с волнением читал протянутую Ивлевым бумагу:
«Тов. Белову. От 3.1.42 г.
Ваше решение о повороте главных сил группы против щелканово-плосской группировки не отвечает оперативной обстановка и нашему плану в целом.
Отход ваших главных сил от мосальской группировки противника даст возможность противнику быстро закрыть образовавшийся прорыв и организовать оборону.
Приказываю:
1. Оставить часть сил против плосской группировки противника, а главные силы повернуть на Мосальск для уничтожения группировки противника в районе Мосальска и выхода западнее Юхнова.
2. Против зубовско-плосской группировки противника ударить 217 сд, действующей в районе Зубово. В этот же район выйдут 154 сд и 112 тд 50 А.
3. Ускорить выдвижение в Мещовск и Мосальск двух сд 10 А.
Жуков. Хохлов. Соколовский»
Обычно невозмутимый Белов круто повернулся к Ивлеву спиной. Зашагал прочь. Ивлев подошёл к Павлу Алексеевичу. Такого гнева в его глазах он не видел больше никогда.
 - Пошли к радистам, уже остывая, сказал Павел Алексеевич,- Давайте сделаем еще несколько попыток убедить Военный совет фронта в том, что надо действовать так, как предписывала его же директива от 2 января.
В штабной землянке Белов диктовал Ивлеву ответную радиограмму: «Мы имеем прекрасную возможность обойти Юхнов слева, ввести через разрывы в боевых порядках противника у деревни Касимовки и в других местах по меньшей мере четыре кавалерийские дивизии. Перерезав Варшавское шоссе и повернув на Медынь, эти дивизии начнут громить тылы и штабы немецких войск. Взаимодействуя с 43, 49 и 50-й армиями, мы окружим и уничтожим 4-ю полевую армию или, по крайней мере, ее главные силы. А это, в свою очередь, значительно поможет Западному фронту разгромить и остальные войска немецкой группы армий «Центр», то есть выполнить задачу, поставленную Ставкой еще при организации контрнаступления под Москвой.»
-Всё. Шифруйте и отправляйте. Белов устало прислонился к бревенчатой обшивке землянки.
Но их усилия были тщетны. Зарвавшийся хам не желал слушать никаких доводов подчинённых. С большим огорчением Белов вынужден был прекратить бой, близившийся к успешному завершению, и повернуть на Мосальск.
По мнению самонадеянного Жукова, захват Мосальска должен был развязать Белову руки для предстоящего рейда на Вязьму. Но эта дополнительная операция задержала кавалерийский корпус на семь суток. За это время немцы успели закрыть разрывы в своих боевых порядках. Овладеть Юхновом Жуков перепоручил войскам 50-й армии генерала Болдина.
4 января из штаба Западного фронта была послана радиограмма:
«Т. Болдину.
1. Белов поворачивает на Мосальск. В дальнейшем действует в северном направлении.
2. Уничтожение противника и закрытие всех путей отхода через Юхнов возлагается на 50 А. Двигать быстрее 217, 154 сд, 112 тд, 31 кд и, сбивая противника в районе Плосское, быстрее овладевайте городом Юхнов.
Жуков».
Но пока части 50-й армии подошли к городу, немцы успели усилить свою оборону за счет войск, отступивших от Калуги и Малоярославца. Задачу, которую в первые дни января группа Белова могла решить относительно легко и быстро, 50-я армия выполнить не сумела вообще, так как время было упущено. Важнейшая для противника магистраль — Варшавское шоссе — осталась в его руках. Юхнов же удалось освободить только в марте 1942 года, то есть через два месяца. Однако сделали это войска 49-й армии. Возможность окружить и разгромить 4-ю полевую армию Вермахта была потеряна. Избежала окружения и 9-я полевая армия немцев. Благодаря «исключительной гениальности» Жукова из двух зайцев не удалось убить ни одного.
Командующий Западным фронтом приказал командиру 4-го воздушнодесантного корпуса высадить десант 26 — 27 января 1942 года и занять рубеж с целью отрезать отход противнику на запад. Особое внимание обращалось на то, чтобы главные усилия корпуса были направлены на восток с задачей задержать противника, пытавшегося выйти из района Вязьмы.
Посохов влился в состав корпуса после ранения в памятном Можайском десанте. Михаилу повезло. На него обратил внимание командир корпуса и назначил командиром передового батальона при высадке предстоящего десанта.
Командир корпуса генерал Левашов принял решение десантирование провести в течение одних суток. В темное время самолеты ТБ-3 должны будут совершать по 4 — 5, а самолеты ПС-84 — по 5 — 6 вылетов. Выброску передового батальона Посохова намечалось осуществить днем 27 января.
Капитан Посохов проходил вдоль строя батальона. Его людям предстояло высадиться в тылу противника и организовать приём самолётов основных сил корпуса.
Самолёты авангарда десанта, ревя перегруженными двигателями, разворачивались в район Озеречной. Видимость земли была ограничена. Посохов поднялся и дал сигнал к десантированию. Первым пошёл разведвзвод. Потом и Михаил шагнул к обрезу люка в свистящие снежные вихри. Земля встретила их глубоким снегом и вьюгой. Выброс произошёл на 15 — 18 км южнее выбранной точки. Парашютисты были разбросаны в радиусе 20 — 25 км. Из 648 десантников собралось в заданное место всего 318. Сбор выброшенного передового батальона продолжался всю ночь на 28 января. К утру собралось 476 человек. Большое количество грузов, вооружения, боеприпасов, лыж и продовольствия найти не удалось. Только сейчас оценил Посохов все достоинства своей первой выброски вблизи Можайского шоссе.
В ночь на 28 января 1942 г. продолжалось десантирование корпуса. Было выброшено 1100 человек.
1-й гвардейский кавалерийский корпус Белова, с которым предстояло взаимодействовать десанту, получил приказ совершить рейд на Вязьму, что увеличивало глубину его операции на сто километров. Эта задача сама по себе была очень сложная. Командование фронта еще больше усложнило ее, заставив расходовать силы и время на уничтожение мосальской группировки противника. Но гвардейцы-кавалеристы Белова не оставили десантников без помощи. Они прочно удерживали обширный и удобный для выброски и высадки десанта участок, прикрытый с запада лесами.
В четком строю в сопровождении самолетов Пе-3 27 транспортных самолетов Ли-2 с личным составом 1-го воздушнодесантного полка, с тяжелым стрелковым оружием пересекли линию фронта. В пути они встретились с группой истребителей противника. Вражеские самолеты пытались атаковать колонну наших машин, но, увидев мощное прикрытие, повернули в обратном направлении. На этот раз десантники выбрасывались в заданном районе и кучно. Освободившись от парашютов, они устремились в атаку. Самолеты Пе-3 в строю “пеленг” обрушили огонь из пушек и пулеметов на врага, поддерживая атаку парашютистов. Бой вступил в новую фазу. На флангах десантников появились подразделения кавалеристов Белова, действия которых прикрывались огнем артиллерии. Кавалеристами было собрано около двухсот парашютистов, рассеявшихся во время предыдущей выброски. Но некоторые группы парашютистов попали в районы, занятые противником, и были сразу же уничтожены гитлеровцами. Фашисты относились к десантникам с особой ненавистью, мучили и пытали их.
Сопротивление войск противника в районе Вязьмы усиливалось, и бои приняли тяжелый характер. Малочисленные десантные подразделения, понесшие большие потери, были не в состоянии отражать многочисленные атаки противника и находились в трудном положении. 11-й кавалерийский корпус Калининского фронта был отброшен на север от автострады Вязьма — Смоленск. 33-я армия продвигалась к Вязьме очень медленно. И только 1-й гвардейский кавалерийский корпус Белова вел бои на южных подступах к городу.
Посохов с остатками своего батальона сражался уже в составе конно-механизированной группы Белова. Бои отличались крайним ожесточением, часто переходя в рукопашные схватки. Гитлеровцы бросили против гвардейцев танки. Наши артиллеристы вступили с ними в бой. Силы были неравными. Артиллеристы Белова не получали боеприпасов с «Большой земли», поэтому использовали пушки и снаряды, которые собирали в тылу врага. Они были оставлены тут еще при отступлении советских войск осенью 1941 года. Снаряды долго пролежали под снегом, девяносто процентов их не разрывалось. Почти вся артиллерия 2-й гвардейской кавалерийской дивизии погибла в неравных боях. Михаил вёл огонь из уцелевшей 76-мм пушки, когда танковый снаряд оторвал её колесо. Михаил поднял орудие за разбитую ступицу. Наводчик и заряжающий слаженно посылали снаряд за снарядом в приближающиеся танки врага. Но очередной немецкий снаряд убил расчёт орудия и контузил Посохова.
Михаил пришёл в себя в деревенском доме. Над ним склонилось знакомое лицо. Отделённый первого взвода… Но почему он в полковничей форме? Наверное, показалось - контузия ведь сильная…
Через несколько дней к дому, где лежал Посохов подъехал полковник – кавалерист. Он быстро взбежал по ступеням и скрылся в сенях. Михаил приподнялся навстречу входящему Ивлеву. Крепкое рукопожатие переросло в откровенный разговор.
-Как же вы здесь оказались?, - спросил Михаил Ивлева.
-Так Богу было угодно, Миша. Превращение это я ждал долгие годы. Теперь мне дарована самая высшая честь для русского офицера - сражаться и погибнуть за Родину. А звание и форму мне вернули те что я заслужил ещё в старой армии.
- Моя жизнь тоже запутана. Отца я не помню. Мать убили каратели комиссара Вавъессера. Наверное, мой отец был тем самым генералом, который погиб на пороге своего дома в Спасском в 1918 году. Уж больно мама по нему тогда плакала. И отомстила она убийцам страшно.
- Поправляйся, Михаил, я тебя ещё проведаю. До свидания.
Ивлев быстро вышел из дома. Генерал Белов приказал ему пробиться любой ценой в штаб 33-й армии генерала Ефремова. Жуков обещал снабжать группу Белова снарядами и патронами через 33-ю армию, но выполнить это обещание было изначально невозможно. Войска 33-й армии находились в таком же положении, как и находящийся в рейде кавалерийский корпус. Белов и Ефремов регулярно обменивались информацией по радио. Ивлев был полностью в курсе этих переговоров. Оба генерала считали, что им целесообразно создать общий фронт, сомкнув фланги. Тогда можно будет свободнее маневрировать имевшимися силами. Но соединиться не разрешал Жуков. Он дал Белову странное указание: «Локтевая связь с пехотой (имелась в виду 33-я армия) вам не нужна». Распыление сил, находившихся в тылу врага, становилось одной из главных причин гибели всей ударной группировки 33-й армии и её командующего.
По замыслу Ставки Верховного Главнокомандования советские войска должны были в январе — феврале завершить окружение и уничтожение группы армий «Центр», начатое во время Московской битвы. Эта задача была поставлена перед Западным и Калининским фронтами, занимавшими охватывающее положение по отношению к фашистским войскам. Ставка дала указания по проведению Ржевско-Вяземской наступательной операции.
Немцы, отброшенные от Москвы, успели стабилизировать свои позиции, однако их оборонительные полосы еще не имели большой тактической глубины.
Перед началом операции Западный и Калининский фронты имели некоторое превосходство над противником по пехоте. Зато у немцев было значительно больше танков, артиллерии и авиации.
В таких условиях особенно необходимо было создать на главных направлениях мощные ударные группировки, хотя бы за счет переброски войск с других участков. К сожалению, принцип сосредоточения сил был нарушен в самом начале.
По плану операции Калининский фронт наносил главный удар своим правым крылом, концентрируя для этой цели западнее Ржева три армии и подвижную группу.
Западный фронт, имевший больше войск, должен был наступать на нескольких направлениях. Перед 20-й армией, усиленной 2-м гвардейским кавалерийским корпусом, танковой дивизией и другими частями, стояла задача прорвать оборону противника и наступать на Шаховскую, Гжатск. Совместно с 20-й армией должны были наступать 16-я и 1-я ударная армии, но этот хороший замысел не удалось претворить в жизнь. По решению Ставки 1-я ударная армия во второй половине января была отправлена под Старую Руссу и вошла в состав Северо-Западного фронта. А управление 16-й армии, переброшенное под Сухиничи, объединило там войска левого крыла Западного фронта (61-ю армию и часть сил 10-й армии). Вторая ударная группировка Западного фронта состояла из 5-й и 33-й армий, получивших приказ наступать из района Рузы и Боровска на Можайск и Гжатск.
Третья группировка — 49, 43 и часть сил 50-й армии — имела задачей нанести удар от Малоярославца и Калуги на Юхнов, а потом развивать успех в сторону Вязьмы.
И, наконец, еще одна, левофланговая ударная группировка Западного фронта, состояла из остальных войск 50-й армии и оперативной группы Белова. Она должна была прорваться к Вязьме с юго-запада и, соединившись с войсками Калининского фронта, захватить город, перерезав противнику пути отхода. Таким образом, вся немецкая группа армий «Центр» оказалась бы в оперативном окружении.
Получалось, что вместо сосредоточения сил на важнейших участках наше командование распылило их на несколько самостоятельных направлений, жестокие кровавые уроки лета 1941 года оставались невостребованными.
Жуков держал в руках радиограмму от генерал-лейтенанта Белова, командира первого гвардейского кавалерийского корпуса, более двух месяцев совершавшего безпримерный рейд по тылам противника. Генерал армии наливался багровым гневом. Белов не исполнял его руководящих указаний, но блестяще воевал в тылу противника практически без снабжения с большой земли и, не имея никаких резервов, выручил попавший в беду воздушнодесантный корпус и существенно помог армии Ефремова. Злоба душила Жукова. То, что совершал сейчас Белов, было запредельным для понимания и способностей Жукова, ведь он никогда не воевал в таких условиях, когда враг справа и слева и с фронта и с тыла, когда нет возможности позвонить в ставку и попросить дивизию – другую для поддержки ослабленного участка, авиацию, танки или снаряды.
Сгусток амбиций прельщенных славой, Жуков, как человек недалёкий, решил напакостить Белову, хотя отлично знал об особом отношении к Павлу Алексеевичу Сталина. Одно то, что из всех кавалерийских частей РККА Верховный лично просил у Тимошенко только корпус Белова для переброски под Москву в крайне тяжелое время, должно было охладить неправедный пыл генерала армии. И всё же Жуков на докладе Сталину затряс радиограммой Белова: «Белов зазнался, воюет, как хочет, не исполняет моих распоряжений…», - лился мутный поток жуковских обвинений.
Верховный молча ходил по кабинету, недобро глядя на карту. Наконец Жуков умолк. Молчал и Сталин. Тяжёлое положение 33-й армии Ефремова уже предопределило её окружение и гибель. Это окружение явилось прямым последствием выполнения распоряжений Жукова о наступлении без обеспечения им сильного прикрытия на флангах. Уроки сорок первого явно не шли Жукову впрок. Более того. Жуков написал на Ефремова такую характеристику, которую инче чем пасквилем Сталин назвать не мог. Тягостная тишина кабинета оживлялась лишь мерным пощёлкиванием больших часов. Сталин подошёл к окну. Убирать сейчас Жукова было нецелесообразно. Слишком много сил было вложено в создание этого «заградотряда в штабной среде». В целом Жуков со своей главной задачей справлялся. Но поставить зарвавшегося функционера на место следовало немедленно, пока он не наломал больших дров.
Верховный размеренно повернулся к Жукову. Гневные огоньки прятались в глубине проницательных Сталинских глаз.
- Вы правы. Белова надо менять. Вы прекрасно знаете, что и как надо делать конно-механизированной группе, дерущейся без устойчивого снабжения и резервов. Лучшей кандидатуры, чем ваша, на место Белова, думаю, мы не найдём.
У Жукова из рук выпала указка, которой он только что тыкал в карту в районе Вязьмы. От веского предложения Сталина веяло могильным снежным холодом неизбежно быстрого конца в окруженных частях. Теплый штабной вагон и уютная красавица из медперсонала запросто могли не дождаться своего повелителя.
Пауза затягивалась, Верховный усмехнулся в усы, презрительно отвернувшись от жалкого в своей просительной растерянности Жукова.
- Я готов выполнить любое задание! – наконец выдавил из себя Жуков, - но стоит ли в такое горячее время менять командующего фронтом?
- Незаменимых у нас нет, - твёрдо сказал Сталин. Идите. Мы подумаем, как с вами поступить.
Жуков, не чуя под собой ног, удалился из кабинета. Что и говорить, Верховный умел давать наглядные уроки.
Сталин молча стоял у карты. Обстановка была очень напряженной. 33-я армия Ефремова в окружении и вряд ли сможет пробиться. Силён ещё немец. Ох, как силён!
Вдруг на Верховного нахлынули воспоминания. Далекое время, когда он, молодой офицер русской разведки, заканчивал обучение на спецфакультете Николаевской Академии Генерального штаба. Тогда в стране произошло замечательное событие. Родился Наследник Престола. Сталин, в числе немногих офицеров был на ужине, который давал в честь этого события Царь. Маленький новорождённый человек безмятежно спал в своей кроватке, не зная какие кровавые бури суждено будет ему одолеть.
Сталин вспоминал грозный восемнадцатый год и решительное лицо генерала Порохова во время их последней встречи в Екатеринбурге. И вот теперь мальчик, спасённый ими, остановил танки Гудериана, сломав южную клешню гитлеровского охвата Москвы. А сейчас он дрался в глубоких снегах в полном окружении, без резервов, без снабжения, на пределе возможностей. Но как дрался!
После войны будет опубликован дневник начальника генерального штаба сухопутных войск фашистской Германии Ф.Гальдера. В записях с 22 июня 1941 года и до конца дневника в 1942 году не упоминаются ни Жуков, ни Рокоссовский, ни кто-либо другой из широко известных уже в то время наших военачальников такого уровня. Упоминаются только Сталин, Ворошилов, Буденный, Тимошенко и ... Белов. Несомненно, что-то исключительное заставило Гальдера назвать Белова. Да не один - одиннадцать раз. Вот эти гальдеровские записи:
27.12.41 г.: "На участке фронта у Оки прорвался кавалерийский корпус противника... 26.05.42 г. В полосе группы армий "Центр" наступление против войск Белова из-за метеорологических условий развивается весьма медленно... 27.05.42 г. Противодействие войскам Белова приносит успех... 28.05.42 г. Кольцо вокруг основных сил кавалерийского корпуса Белова замкнуто войсками 4-й армии... 31.05.42 г.... Войска групп армий "Центр" ведут успешное наступление против кавалерийского корпуса Белова... 2.06.42 г.... Подготовка к дальнейшему наступлению против кавкорпуса Белова в западном направлении. В остальном - никаких существенных событий... 8.06.42 г.... В центре войска Белова прорвались на юг... В остальном спокойно... 10.06.42 г.... В центре достигнуты новые успехи по ликвидации остатков противника в тылу. Прорвавшиеся войска Белова преследуются... 11.06.42 г.... Ликвидация остатков противника в тылу 4-й армии проходит успешно. К сожалению, основные силы кавкорпуса Белова и 4-й авиадесантной бригады уходят на юг... 16.06.42 г.... На фронте группы армий "Центр" войска русского генерала Белова снова прорвались в направлении Кирова. Нам это не делает чести... 17.06.42 г.... Кавалерийский корпус генерала Белова действует теперь западнее Кирова. Как-никак он отвлек на себя в общем 7 немецких дивизий... 18.06.42 г.... На фронте группы армий "Центр" в части кавалерийского корпуса Белова, как вырвавшиеся, так и окруженные, разрознены на отдельные группы. Следует считаться с возможностью того, что некоторые части пробьются через леса на Киров и что противник атаками в районе Кирова облегчит выход этих частей из окружения".
Прошло больше месяца с тех пор, как Ивлев пересек Варшавское шоссе и оказался в тылу противника в рядах группы Белова. За это время войска 50-й и некоторых других армий предприняли несколько попыток прорвать оборону Вермахта и соединиться с первым гвардейским кавалерийским корпусом. Однако все попытки закончились неудачно. Корпус продолжал действовать изолированно от главных сил фронта. Немец имел многократное превосходство над группой Белова, особенно в танках, самолетах и артиллерии. Силе врага Белов мог противопоставить только маневр и решительность действий. Ему во что бы то ни стало нужно было удержать в своих руках инициативу.
Изнурительные бои, бесконечные марши по бездорожью, плохое питание — все это до крайности утомило людей. Бойцы были так измотаны, что на привалах падали в снег и мгновенно засыпали. Части понесли большие потери. 15 февраля Ивлев при осмотре 75-й легкой кавалерийской дивизии доложил Белову, что в дивизии после спешивания ведут бой всего 59 человек.
И вот весной на всем советско-германском фронте наступило относительное затишье. Линия фронта стабилизировалась. Обе стороны пополняли войска, сильно поредевшие за истекшие месяцы, создавали резервы, готовясь к летним боям.
Ивлев, бывая почти во всех частях группы отмечал, что общее количество пушек не только не уменьшилось, а даже увеличилось. Он с помощью населения и партизан разыскивал орудия, минометы и боеприпасы, оставшиеся в лесах и на болотах после боев, шедших в этих местах осенью 1941 года. Артиллеристам 1-й гвардейской кавалерийской дивизии удалось обнаружить несколько дальнобойных орудий с запасом снарядов. Одно из орудий оказалось исправным. Его установили вблизи села Гришино. Время от времени оно вело огонь по противнику, чаще всего по железнодорожной станции Вязьма, когда там скапливались вражеские эшелоны. Ивлев регулярно сообщал в штаб корпуса об эффективности огневых налетов и указывал артиллеристам новые цели. Немецкая авиация долго и безрезультатно разыскивала эту пушку. Но так и не нашла. Обстрел Вязьмы прекратился только, когда пушка разорвалась от слишком большого заряда.
Ивлев по заданию Белова заново сформировал минометный дивизион и две тяжелые артиллерийские батареи 152-миллиметровых гаубиц. Снаряды и гильзы для них он раздобыл, а зарядов и капсюлей так и не нашёл. Пришлось лететь за ними на «большую землю». Когда торжествующий Ивлев внёс капсюли в землянку Белова, был настоящий праздник. Теперь они покажут немцу, где раки зимуют!
Южнее села Всходы тяжелые снаряды гаубиц перепахали два танковых батальона. К небесам поднялись столбы густого чёрного дыма, взрывы боеприпасов буквально разрывали танки, уничтожали живую силу противника.
Однажды за ужином Белов сказал Ивлеву: «Мы обнаружили значительное количество советских танков. Некоторые машины можно отремонтировать и снова ввести в строй, как вы на это смотрите?»
- Отремонтировать танк в наших условиях не так-то просто. Нет ни мастерских, ни запасных частей. Да и кому поручить такое дело? Где найти опытного организатора, хорошо — знающего технику?
- Не лукавьте, полковник. Людей выбирайте сами из частей и партизанских отрядов. Мы дадим вам специальный документ. С ним вы можете отзывать в свое распоряжение бойцов из любого подразделения.
Через несколько дней в деревне Волочек, в двадцати четырех километрах от Дорогобужа, Ивлев развернул небольшую ремонтную базу. Он собрал бывших танкистов, бежавших из фашистского плена, партизан, знакомых со слесарным делом, трактористов. Люди работали днем и ночью в крестьянских сараях при тусклом свете коптилок, во дворах, под открытым небом, на сильном морозе. В конце марта три танка, один из них тяжелый, были готовы к боевым действиям. Бойцы, партизаны, местные жители обнаруживали все новые и новые боевые машины, пригодные для ремонта. Восстановление танков продолжалось ускоренными темпами. В мастерской работало уже более двухсот человек. Ремонтировались не только танки, но и тракторы, грузовики и другая техника. Представлялось совершенно реальным развернуть отремонтированный танковый батальон в танковую бригаду. Кандидатом на должность ее командира был старший лейтенант Кошелев. В батальоне насчитывалось теперь более двадцати танков, среди них два тяжелых КВ и восемь Т-34.
Когда начинался рейд, через Варшавское шоссе прорвалось около семи тысяч бойцов и командиров. А в конце марта в группе насчитывалось уже до семнадцати тысяч человек.
Корпус готовился к решительным боям, укреплял свою оборону. Но, Белов, занимался и делом не совсем обычным для регулярных войск: он проводил на занятой им территории весенний сев.
Как-то само собой получилось, что местные районные комитеты партии считали Белова высшим органом власти на контролируемой им территории. (Откуда только они узнали тайну Белова?) Секретари райкомов и председатели райисполкомов приезжали в штаб корпуса, советовались с Беловым и Ивлевым практически по всем вопросам. Весной они обратились к Белову с просьбой помочь провести сев. Но это оказалось связано с очень большими трудностями. Не хватало рабочих рук, семян, коней, плугов. Не все жители выходили в поле с охотой…
Однажды Белов и Ивлев ехали в один из госпиталей. Они были одеты в одинаковую форму: на головах пилотки, на плечи накинуты плащ-палатки. Неподалеку от дороги наблюдалась группа женщин-пахарей. Женщины отдыхали, некоторые спали. Тощие, слабосильные лошади, запряженные в плуги, стояли, понуро опустив головы. Большое поле было еще почти не тронуто, лишь по краю его тянулась черная полоса свежей пахоты.
Белов подъехали ближе, поздоровался.
—Почему не работаете? Перерыв, что ли?— спросил он.— Время-то какое? Один день целый год кормит.
—А кого кормить?— ответила пожилая женщина.— Немец урожай заберет, тогда как? Мы сами-то пахать не собирались, да есть тут самый главный генерал Белов. Говорят, он приказал пахать и сеять. А для кого сеять? Небось, не подумал...
—Прежде всего, для самих себя,— возразил Белов.— Подойдет осень— с хлебом будете. И народу хлеб нужен, и армии. Было бы зерно, а спрятать его от немцев всегда можно. По-вашему, что же лучше? Сидеть сейчас сложа руки, а потом от голода пухнуть?
—Хлеб-то нужен, да нешто на наших одрах много вспашешь? На себе плуги тянем. Слезы, а не работа. Вон у тебя какая лошадь добрая. Отдай ее нам, тогда дело другое.
Одна из женщин долго пристально смотрела на Белова и вдруг всплеснула руками:
—Ой, бабы! Да это он и есть тот самый Белов!
Ивлев узнал в ней хозяйку дома, в котором они с Беловым жил во время стоянки в деревне Мытищино.
Женщины сперва притихли, а потом заговорили громко, наперебой, просили прислать им в помощь солдат с крепкими лошадьми.
—Хорошо,— ответил Белов.— А семян хватит?
—Семена есть. Скорее бы только подмога пришла.
Простившись с женщинами, поехали дальше. В тот же день Белов послал к пахарям одно из подразделений, поручив его командование Ивлеву: «Сейте, полковник. Считайте на данный момент это приоритетной задачей!»
Бойцы из частей и партизаны, участвовавшие в посевной кампании, порученную им работу выполнили быстро и хорошо. Среди них было много колхозников, оторванных войной от земли и соскучившихся по привычному мирному труду.
Читатель, а могли бы Вы себе представить Жукова, занимающегося посевной в той обстановке? Да, не пачкал ручек бывший ученик полового из придорожного трактира. Этот тип «гениально» руководил из штабного вагончика, да увешивал аппетитные груди подручного медперсонала боевыми орденами. Понятно, за какие заслуги. А совсем недалеко гибли лучшие русские люди, рекой лилась кровь подчинённых ему солдат и офицеров, так и не отмеченных честно заработанными наградами…
Трижды раненый генерал Ефремов застрелился в последнем бою остатков 33 армии при попытке прорыва, который провалил Жуков, не организовав взаимодействие подчинённых ему сил фронта.
Ефремов очень хотел посмотреть в глаза блудливого комфронта. Возможно, Михаил Григорьевич врезал бы ему между глаз, как это проделал в последствии Конев.
В конце марта противник начал наступать крупными силами. Все готовые к бою танки были использованы Беловым для контратак и погибли в неравных схватках.
Взвод парашютистов Посохова возвращался после выполнения боевого задания. Михаил вёл группу по лесу. В молодой светло-зеленой листве шумел ветер. Накрапывал весенний дождик. Посохов спешил скорее добраться до расположения своей части, обсушиться и отдохнуть.
Вдруг на поляне Михаил увидел большой вооруженный отряд. Посохов решил, что это партизаны. Остановив бойцов среди кустарника, он пошел выяснить, что за подразделение. Его провели к пожилому человеку, назвавшемуся полковником Рогожиным. Посохов представился и доложил, какую задачу он выполняет. На его вопрос, что делает здесь отряд полковника, Рогожин ответил: выполняет особое задание генерала Белова.
Во время разговора Михаил присматривался к людям, отдыхавшим на поляне. Было их около трех сотен. Михаилу показалось странным, что все они одеты щеголевато, в новенькую форму. На всех — курсантские мундиры со стоячими воротниками и с одним рядом светлых пуговиц, на головах — каски, за спиной у многих ранцы. Такой формы не было ни у кавалеристов, ни у десантников, ни у партизан. Наши бойцы донашивали старое истрепанное обмундирование. «Наверно, недавно прибыли к нам», — подумал Посохов, возвращаясь к своим парашютистам.
Десантники двинулись дальше по узкой лесной тропинке. Но не прошли они и полкилометра, как из кустов появился запыхавшийся человек в кителе, с четырьмя треугольниками в петлицах. Озираясь по сторонам, он жестом позвал командира взвода.
—Тише. Вы знаете, с кем разговаривали на поляне? Это белогвардейский полковник, — быстрым шепотом произнес старшина. — Полковник ведет диверсионный отряд. Завтра немцы начнут наступление, а диверсионный отряд должен захватить в плен Белова и уничтожить его штаб. Давайте незаметно подойдем к поляне с другой стороны. У вас ведь ручной пулемет, автоматы. Как только откроете огонь, все разбегутся. Люди набраны в лагерях военнопленных, пошли к Рогожину, чтобы не умереть с голоду. А против своих воевать не будут. Я тоже из этого отряда.
Командир взвода опасался вначале ловушки. Ведь силы неравны, народу у Рогожина раз в двадцать больше. Но искренний тон старшины вызвал у Посохова доверие. Отправив донесение командиру бригады с просьбой прислать подкрепление, он решил напасть на диверсантов.
Парашютисты незаметно заняли огневую позицию на краю поляны. Старшина указал наиболее важные цели: самого полковника, двух немецких офицеров, переодетых в советскую форму, и других начальников из вражеского отряда. По команде парашютисты открыли дружный огонь. Ошеломленные предатели бросились врассыпную и разбежались по лесу. Парашютисты начали вылавливать их.
Вскоре к месту происшествия подоспели две роты бойцов, присланных командиром бригады подполковником Ануфриевым. Они принялись прочесывать лес. Почти все диверсанты были пойманы, а те, которые сопротивлялись, уничтожены. В тот же день командир 4-го воздушнодесантного корпуса генерал Казанкин обо всем случившемся донес по радио в штаб Западного фронта.
Захваченные в плен вражеские диверсанты дали ценные сведения. В отряде Рогожина было триста пятнадцать человек. Кроме него в наш тыл заслано еще несколько диверсионных отрядов, имевших задачу перед началом немецкого наступления напасть на штабы и уничтожить их. Полковник Рогожин вел отряд к деревне Подлипки, где, по его сведениям, располагался штаб группы. Но эти сведения давно устарели. Наученные опытом, Белов и Ивлев часто меняли свое месторасположение и находились уже в другой деревне.
Белов знал, что немцы готовят крупную операцию, имея целью очистить от его войск свои тылы. Знал, что операция будет проводиться в самое ближайшее время. При опросе пленных диверсантов была установлена точная дата: наступление начнется 24 мая. В нем примут участие 4-й и 43-й немецкие армейские корпуса — семь дивизий и несколько сотен танков. Главный удар, как предполагали Белов и Ивлев, будет нанесен на Всходы с юга. Одновременно начнется наступление из района Вязьмы и с других направлений. Немцы назвали задуманную операцию «Зейдлиц» — по фамилии немецкого генерала, кавалериста времен Фридриха II.
В тот последний перед наступлением немцев вечер Белову и Ивлеву удалось немного побыть вдвоем. На душе у обоих было тревожно. Противник имел очень большое численное превосходство. Его войска были хорошо вооружены, их поддерживало много танков и самолетов. А у нас мало тяжелого оружия, мало боеприпасов, почти половина войск — партизанские формирования.
— Ну, Павел Алексеевич, — невесело усмехнулся Ивлев, — многих мы выручали, многим помогали, а вот кто нам помогать будет — не знаю...
— Ничего. Дней десять продержимся, а там посмотрим, — ответил Белов, имея в виду то наступление 50-й армии, о котором сообщил прилетевший из Ставки генерал Голушкевич.
— А если завтра немцы прорвут наши позиции?
— Будем вести сдерживающие бои, выигрывать время. Территория у нас большая, простор для маневра есть. Самое главное, не дать противнику сковать нас на ограниченном пространстве, как это сделал он с Ефремовым. Думаю, выдержим.
Рассвет наступал медленно. Небо затянули тяжелые низкие тучи. Лил дождь. Ивлев подумал: это хорошо — немецкая авиация не сможет подняться со своих аэродромов.
Ровно в 4 часа 24 мая раздался приглушенный расстоянием грохот, похожий на далекий удар грома. Потом еще и еще. Белов позвонил Зубову:
— Это у вас?
— У меня, товарищ сорок пятый. Немцы начали артиллерийскую подготовку. Бьют из орудий и минометов. Вскоре пришло сообщение о положении в партизанском полку Жабо: артиллерийская подготовка началась и на этом, довольно слабом, участке. Потом поступила радиограмма от командира 4-го воздушнодесантного корпуса генерала Казанкина, державшего оборону восточнее реки Угры. Там то же самое.
Сразу же после артиллерийской подготовки поднялась в атаку гитлеровская пехота, поддержанная множеством танков, действовавших группами по двадцать — тридцать единиц. 6-й партизанский полк, занимавший первую линию обороны на всходском направлении, не выдержал удара противника. Немцы прошли через его боевые порядки.
Начал вырисовываться замысел гитлеровцев: они намеревались отрезать от главных сил группы воздушно-десантный корпус и партизанский полк майора Жабо. Прорвав нашу оборону у Всходов и на участке партизанского полка, противник старался теперь вбить два клина, которые сошлись бы в районе деревень Мытищино и Фурсово. Он рассчитывал окружать и по частям разбивать наши войска, не давая им отходить на новые рубежи.
Чтобы сорвать планы гитлеровцев, надо было остановить или хотя бы замедлить продвижение их ударных групп.
В течение дня полк Жабо, отражая атаки немцев, постепенно отходил назад и нес большие потери. Но помочь партизанам Белов не мог, так как на всходском направлении складывалась не менее тяжелая обстановка. 6-й партизанский полк, оборонявший предполье, был рассеян противником, а командир и комиссар погибли в бою. 8-й гвардейский кавалерийский полк подполковника Высоцкого был оттеснен в село Всходы. Преследуя кавалеристов, немцы попытались на их плечах ворваться в село, но были отброшены. Большую помощь гвардейцам оказала при этом рота ПТР, подбившая несколько вражеских танков.
Подтянув резервы, немцы снова атаковали Всходы, бросив в бой около тридцати танков с десантом на броне. Эту атаку нашим войскам отразить не удалось. К вечеру гитлеровцы овладели районным центром, переправили часть своих сил через Угру и подошли к разъезду Дебрянский. Мост через реку был заранее заминирован нашими саперами. Но взорвать его они не смогли.
4-й воздушнодесантный корпус в основном остался на прежних позициях, хотя генерал Казанкин одну за другой присылал радиограммы, сообщая, что положение ухудшается.
На других участках немцы активности не проявляли.
К району боевых действий выдвигался резерв — полк Князева.
Чтобы выиграть время и сохранить свободу маневра, войска Белова перешли к подвижной обороне с заграждениями в лесисто-болотистой местности. Срочно готовился запасной рубеж обороны фронтом на восток, с центром у деревни Мытищино. Началось также оборудование нескольких оборонительных рубежей в глубине занятой территории.
Весь день 25 мая продолжались ожесточенные бои с наступающим противником. Полк Жабо из-за больших потерь уже не способен был сдерживать немцев. Поэтому Белов приказал командиру 329-й стрелковой дивизии отвести свой правый фланг назад, чтобы один из стрелковых полков развернулся фронтом на восток против гитлеровцев, наседающих на остатки полка Жабо. Партизанские подразделения должны были отойти через боевые порядки стрелковой дивизии и сосредоточиться у нее в тылу. Командиру дивизии поручалось подчинить эти подразделения себе и привести в порядок. Командиру 2-й гвардейской кавалерийской дивизии полковнику Зубову приказано сомкнуться своим левым флангом с правым флангом 329-й стрелковой дивизии, чтобы восстановить фронт, прорванный немцами на участке полка Жабо.
4-й воздушнодесантный корпус продолжал действовать в трудных условиях, будучи отделен от главных сил группы рекой Угрой. Опасаясь, что противник может отрезать и окружить десантников, Белов разрешил генералу Казанкину отойти на западный берег Угры. Однако его войскам приходилось отбивать сильные атаки противника, и переправа не удалась.
Роту 8-й воздушнодесантной бригады, в которой теперь служил Посохов, гитлеровцы окружили в селе Большие Мышенки. Немцы предлагали сдаться в плен. Парашютисты  отвечали метким огнем. Они вели бой до последнего человека. Погибла почти вся рота, нанеся противнику значительный урон и замедлив его наступление. Посохову удалось прорваться к своим, захватив немецкий танк.
За два дня немец потерял убитыми и ранеными много солдат и офицеров. Было уничтожено до семидесяти танков. Однако, вводя в бой новые части, немцы продолжали упорно лезть вперед, хотя темп их продвижения был невысок.
Но вот 6-й гвардейский кавалерийский полк подполковника Князева, усиленный двумя танками Т-26, нанес стремительный удар во фланг гитлеровских частей, переправившихся через Угру у Всходов. Противник, не ожидавший атаки, отступил. Это несколько облегчило положение 2-й гвардейской кавалерийской дивизии и воздушнодесантного корпуса.
Прекрасно вела бой 329-я стрелковая дивизия. Все атаки гитлеровцев разбивались о ее стойкую оборону.
Для прикрытия переправы десантного корпуса Белов приказал послать к Угре 2-й и 7-й гвардейские кавалерийские полки. Оба они были малочисленны. Противник мог окружить и уничтожить их. Однако приходилось идти на риск, чтобы спасти десантников.
Все обошлось относительно благополучно. Воздушно-десантный корпус, прикрытый с тыла двумя кавалерийскими полками, переправился через Угру, с боем прорвался через занятые противником леса и вышел к главным силам группы.
После этого Белов разрешил 2-й гвардейской кавалерийской и 329-й стрелковой дивизиям отойти на новый рубеж, подготовленный в тылу.
26 мая начальник генерального штаба германских сухопутных сил генерал Гальдер записал в своем служебном дневнике: «В районе группы армий «Центр» наступление против Белова из-за метеорологических условий развивается медленными темпами. Противник подтягивает силы из Дорогобужа». Спустя два дня — запись: «Кольцо вокруг основных сил кавалерийского корпуса Белова замкнуто 4-й армией».
С этим выводом Гальдер явно поторопился. Положение группы было пока нисколько не хуже, чем в первые дни боев. К 28 мая группа имела устойчивый фронт обороны, обращенный на восток. Готовились еще два оборонительных рубежа, частично уже занятых подразделениями 1-й гвардейской кавалерийской, 1-й и 2-й партизанских дивизий. В распоряжении Белова оставались резервы, даже семь танков с горючим, среди них один КВ и один Т-34. А с «Большой земли» перебросили еще две воздушнодесантные бригады — 23-ю и 211-ю.
Все планы Белова и Ивлева строились в эти дни с твердой верой в то, что в первых числах июня, во всяком случае, не позднее 5 июня, начнется большая наступательная операция войск Западного фронта. Момент для этого был очень удачный. Главные силы 4-го и 43-го немецких пехотных корпусов, наступая на нас, повернулись фронтом на запад и северо-запад. Планируемый удар 50-й советской армии пришелся бы по флангу и по тылам гитлеровских корпусов. А с фронта по ним врезали бы кавалеристы. Для этой цели Беловым было намечено использовать значительные силы: всю 1-ю гвардейскую кавалерийскую дивизию, имевшую четыре с половиной тысячи бойцов, пять воздушнодесантных бригад, насчитывавших около шести тысяч человек, и часть 1-й партизанской дивизии.
Немцы вряд ли выдержали бы одновременный удар с фронта и с тыла, и два их армейских корпуса были бы сброшены со счета. Войска Западного фронта вступили бы на освобожденную группой Белова территорию и, возможно, сумели бы осуществить ту задачу, которую пытались выполнить в течение всей зимы: захватить Вязьму и окружить две фашистские армии восточнее ее.
Но и на этот раз наступательная операция не состоялась. Отменить ее заставила неблагоприятная для нас обстановка в районе Харькова. Тимошенко и Хрущёв, наплевав на тяжёлые уроки войны, опять затеяли наступление без мощных фланговых группировок. Мешок немец завязал умело. Что бы как-то помочь окруженным войскам, туда были переброшены механизированные корпуса с Западного фронта.
Официального сообщения об отмене наступательной операции Белов и Ивлев не получили. Но надежды на нее угасли сами собой, особенно, после того как Белов послал по радио несколько запросов об оперативных перспективах. Ответов на эти запросы из штаба фронта долго не поступало.
Между тем немцы медленно, методически продвигались вперед. Вторично прорвать нашу оборону они нигде не смогли. Но Белов опасался их удара с тыла, из Ельни. Поэтому за счет ослабления некоторых спокойных участков пришлось создать дополнительный резерв из подразделений 1-й гвардейской кавалерийской и 1-й партизанской дивизий.
Продвинувшись за восемь суток на двадцать километров, 31 мая немцы заняли деревню Мытищино. Наши части, продолжавшие вести маневренную оборону, ослабли в непрерывных боях. В 4-м воздушнодесантном корпусе и во 2-й гвардейской кавалерийской дивизии, которые первыми приняли на себя удар противника, осталось в общей сложности тысяча восемьсот человек (не считая двух новых десантных бригад). Понесла потери и 329-я стрелковая дивизия, упорно оборонявшая свой рубеж. Вместе с присоединившимися к ней остатками партизанского полка майора Жабо в дивизии было теперь до двух тысяч бойцов и командиров. Но некоторые наши соединения еще не вводились в бой и полностью сохранили свой личный состав. В последних числах мая группа имела вместе с партизанами около семнадцати тысяч бойцов.
23-я пехотная дивизия немцев, усиленная танками, теснила с севера левый фланг 329-й стрелковой дивизии. Обстановка становилась угрожающей. Белов берег резервы, но тут пришлось послать на прикрытие левого фланга пехоты 5-й гвардейский кавалерийский полк подполковника Борщова. Неожиданно для немцев гвардейцы вместе с партизанами из 1-й партизанской дивизии перешли в контратаку и отбросили фашистов на несколько километров, обеспечив тем самым выигрыш времени для подготовки новых оборонительных рубежей.
К 1 июня погода улучшилась. В небе появилось множество вражеских самолетов. С рассвета и до темноты они бомбили и обстреливали наши боевые порядки. Белова поддерживала в это время 215-я авиационная дивизия, имевшая на вооружении главным образом штурмовики. Базировалась она на «Большой земле» близ Калуги. Командир ее полковник И.К. Самохин прилетел в штаб Белова с радистом на У-2. Он управлял действиями своих штурмовиков, находясь в штабе группы и хорошо зная оперативную обстановку.
Прежде чем перейти в авиацию, Иван Клементьевич Самохин служил в кавалерии, в частности командовал эскадроном в 3-й Бессарабской кавалерийской дивизии. Он хорошо знал тактику конницы, поэтому Ивлеву с ним легко было найти общий язык. Летчики Самохина сражались с врагом отважно, однако большой помощи оказать не могли: самолетов в дивизии было мало, аэродром находился далеко от района боевых действий. Немецкая авиация господствовала в воздухе, это осложнило и без того нелегкое положение.
2 июня войска группы под давлением противника отошли еще на один рубеж. Немец захватил лучшую посадочную площадку в Большом Вергове.
Белов приказал семи танкам, имевшим горючее, контратаковать противника. Они уничтожили несколько вражеских танков и бронемашин. Удалось на некоторое время приостановить движение немцев. Но надолго ли? Что делать дальше? Эти вопросы не давали покоя Белову и Ивлеву.
Теперь, когда стало известно, что Западный фронт отказался от наступательной операции, борьба в тылу противника не могла принести большой пользы. Справиться в одиночку с крупными силами регулярных фашистских войск группа Белова не могла. Надо было искать выход из сложившейся обстановки.
Вечером 4 июня Белов и Ивлев послали в штаб Западного фронта радиограмму:
«Настало время просить вашего совета. Оценка обстановки: три дивизии противника с громадным превосходством танков и авиации успешно продвигаются, ломая героическое сопротивление войск группы, не считаясь со своими большими потерями, подводя резервы.
За 12 суток тяжелых боев противник овладел большей половиной ранее занимавшегося группой района. Еще сутки боя — и возможен прорыв противника в центр группы и разъединение наших сил. Дальнейший бой в окружении грозит уничтожением живой силы наших войск. В целях сохранения живой силы, качественно высокой боеспособности просим разрешения на выход из окружения при условии продолжения упорных оборонительных боев.
План: прорваться восточнее Ельни в район 5-го партизанского стрелкового полка. В дальнейшем прорываться в направлении на Киров для соединения с войсками фронта.
Просим срочных мер помощи и совета.
Белов.».
Ответ поступил на следующий день. Командование Западного фронта рекомендовало два варианта прорыва через линию фронта: на север, для соединения с главными силами Калининского фронта, и на восток, в направлении на Мосальск, навстречу наступающему противнику. Оба эти варианта имели существенные недостатки.
При прорыве на север пришлось бы форсировать Днепр, а переправочных средств группа не имела. Кроме того, нужно было бы пересечь железную дорогу и автостраду Минск — Вязьма, где немцы могли свободно маневрировать своими войсками и наносить группе значительные потери.
Прорыв на восток, к 50-й армии, исключался потому, что на этом направлении действовали главные силы противника. Если бы мы и смогли пробиться через плотные боевые порядки гитлеровцев, то жертвы с нашей стороны были бы слишком велики.
Чтобы обсудить варианты прорыва и выбрать наилучший, Белов собрал военный совет, на котором присутствовали бригадный комиссар Щелаковский, начальник штаба полковник Заикин, помощник Белова полковник Ивлев, командир 215-й авиационной дивизии полковник Самохин, начальник оперативного отдела подполковник Вашурин, начальник разведки подполковник Кононенко, начальник политотдела батальонный комиссар Лобашевский, начальник Особого отдела подполковник Кобернюк и начальник тыла подполковник Грибов.
Высказывались, как принято в таких случаях, начиная с младших по званию. Подполковник Вашурин выдвинул еще один вариант: прорваться на запад, в Белоруссию, и перейти к партизанским действиям в глубоком тылу врага. Однако это предложение было отвергнуто. Конечно, прорваться на запад было сравнительно легко, в этом направлении противник не имел крупных сил. Но такой вариант превратил бы наши регулярные войска в партизанские части, а это Белов считал нецелесообразным. Кроме того, двигаясь на запад, группа удалялась от своих аэродромов и лишались поддержки авиации.
Выступая последним, Белов предложил идти на юго-запад, прорываясь близ Ельни. Противник здесь был сравнительно слабый, а южнее Ельни значительный район контролировался 5-м партизанским полком имени Лазо. Пройдя через этот район, группа могла пересечь Варшавское шоссе, прорвать линию фронта и соединиться с войсками 10-й армии, действовавшей близ Кирова. Такое решение давало возможность избежать боев с крупными силами гитлеровцев, выйти из вражеского тыла с честью и без больших потерь. Оно и получило общую поддержку.
На следующий день, 6 июня, Белов и Ивлев собрали в небольшой деревушке юго-восточнее Дорогобужа всех командиров и комиссаров регулярных и партизанских дивизий, а также 4-го воздушнодесантного корпуса. Неподалеку, приближаясь, гремел бой. Разговор вёлся под аккомпанемент орудий и пулеметов.
Белов поставил командирам войсковых соединений задачу: до 9 июня вести сдерживающие оборонительные бои на указанных им рубежах, потом сразу оторваться от противника и, сломив сопротивление блокирующих войск, пробиться близ Ельни на юг.
Директива Жукова запрещала Белову брать с собой партизанские части. Партизаны должны были остаться в тылу врага и действовать небольшими отрядами от пятидесяти до четырехсот человек, нападая главным образом на коммуникации противника. Кавалеристам нелегко было расставаться с боевыми товарищами, бок о бок с которыми сражались несколько месяцев.
Переход к новым формам борьбы для многих партизанских частей, особенно для тех, в которых было много военнослужащих из числа окруженцев, представлял немалые трудности. Нужно было менять тактику, вырабатывать новые приемы. Многие бойцы и командиры стремились влиться в воинские части, где воевать им было привычно и где они могли принести больше пользы. Учитывая это, Белов направил большую часть партизан на пополнение частей, имевших серьезные потери.
В тылу противника решено было оставить политрука Петрухина и некоторых других партизанских командиров. Им поручалось формировать отряды из бойцов и командиров, которые могут отстать от войск группы.
Встал трудный вопрос: как быть с ранеными. Их насчитывалось около двух тысяч. На совещании Белов решил тех из них, которые не могли передвигаться, укрыть в лесных госпиталях, передав на попечение партизан, а тех, кто мог двигаться, сосредоточить в своих дивизиях, сформировав из них в каждом соединении дивизион или батальон. Но почти никто из раненых не пожелал остаться в тылу противника. Медицинский персонал по своей инициативе доставал лошадей и повозки. Тяжелораненых бойцов везли на телегах. Многие раненые кавалеристы ехали верхом. Белов видел гвардейцев, сидевших на неоседланных лошадях, свесив обе ноги на правую сторону. В левой руке — повод, а в правой — костыль. Дивизии взяли с собой всех раненых, которых можно было везти. Бойцы и командиры трогательно заботились о них, отдавали им свои продукты, лучших лошадей. Большое количество раненых обременило обозы, но Белов не препятствовал этому, понимая и уважая святое чувство воинской дружбы, двигавшее бойцами....
За время, пока шло совещание в штабе, немецкая пехота с танками почти вплотную приблизилась к деревне. Пора было закончить разговор и отпустить командиров соединений. Все вопросы были решены, но люди как-то не торопились разъезжаться. Они понимали, что впереди трудные испытания, и многие из тех, кто сейчас сидит за столом, могут никогда больше не увидеть друг друга.
Зная характер генерала Баранова, способного иногда на излишний риск, Белов предупредил его:
— Будьте осторожны, Виктор Кириллович, берегите себя. Плохо, если дивизия останется без головы. Поменьше на лошади, побольше пешком. Так надежней.
— Ничего, — ответил Баранов. — Я в тыл к немцам на коне въехал и из тыла тоже на коне выеду.
Наконец все командиры разъехались.
Прорыв на юг назначен был в ночь на 9 июня в десяти километрах западнее Ельни между деревнями Быки и Титово. Туда скрытно начали подтягиваться наши войска. В первом эшелоне должны были наступать 4-й воздушнодесантный корпус, 1-я и 2-я гвардейские кавалерийские дивизии, во втором — 329-я стрелковая дивизия, прикрывающая с тыла обозы с ранеными.
Чтобы оторваться от немцев и направить их на ложный путь, Белов пошел на хитрость. 1-я партизанская дивизия, прикрывавшая ночью перегруппировку наших главных сил к Ельне, должна была утром, когда противник начнет наступление, быстро отходить по направлению к Дорогобужу, увлекая за собой немцев. Партизаны получили приказ переправиться через Днепр и потом исчезнуть в лесах, разбившись на отряды по триста — четыреста человек.
Прорыв прошел удачно. В ночном бою наши войска сломили сопротивление частей 137-й и 221-й немецких дивизий. Гитлеровцы успели подбросить к месту боя два батальона мотопехоты с тридцатью танками, но и они не смогли сдержать наш натиск.
Управление корпуса — штаб, политотдел, дивизион связи, разведывательный дивизион и другие подразделения находились за центром прорывающейся группы. Белов и Ивлев ехали верхом. Путь их пролегал в двух километрах восточнее деревни Быки, откуда немцы до самого утра вели сильный минометный огонь. Около этой деревни располагались также позиции артиллерийского дивизиона противника, мешавшие продвижению наших войск. Гвардейцы генерала Баранова в конном строю атаковали и уничтожили вражеский дивизион.
За ночь все войска группы прорвались через боевые порядки блокировавшего группу противника и достигли района действий 5-го партизанского полка имени Лазо. Партизаны встретили гвардейцев, провели через болота и минные поля в глубь своей территории.
Удар Белова был совершенно неожиданным для противника. Главные силы группы прошли на юг между населенными пунктами, занятыми гитлеровцами. Фашисты не сумели сразу разобраться в обстановке, считали, что советские войска по-прежнему находятся в кольце. С утра они перешли в наступление на позиции 1-й партизанской дивизии и попались на приманку.
Партизаны начали быстро отходить на запад и северо-запад, увлекая за собой гитлеровцев. Лишь под Дорогобужем немцы, видимо поняли, что перед ними не регулярные части, а партизанские подразделения. Да и те вдруг будто растворились — рассредоточились и рассеялись по лесам, избегая боя.
Главные силы противника, увлекшиеся преследованием партизан, вынуждены были повернуть с северо-западного направления на южное. На перегруппировку им потребовалось немало времени. В общем, мы выиграли двое суток и оторвались от врага.
Фашисты, обозленные неудачей, прибегли к последнему имевшемуся у них средству, чтобы задержать наше продвижение. Они бросили против нас всю авиацию, которую могли собрать, даже юнкеров авиационного училища из Кенигсберга. Юнкера знали, что у нас нет зенитных средств, и надеялись получить легкую практику. Однако наши бойцы вели огонь по самолетам из всех видов оружия и удачным выстрелом из противотанкового ружья сбили один бомбардировщик.
Гитлеровские самолеты летали звеньями и эскадрильями. Одиночные самолеты бомбили и ночью, освещая предварительно местность ракетами на парашютах. Так продолжалось несколько суток, пока наша группа двигалась к Варшавскому шоссе, которое снова, как и в январе, предстояло пересечь, но теперь уже в обратном направлении и в другом месте.
Особенно трудным был последний перед шоссе переход. Впереди — огромный болотистый лес. Дороги в нужном направлении на картах не значилось, но было известно, что этот лесной массив пересекает временная дорога, так называемая «лежневка», построенная советскими саперами во время осенних боев 1941 года. На много километров по зыбким болотам тянулась гать из жердей и бревен. Дорога была разбита, настил местами утонул в трясине. Ноги лошадей проваливались между жердями.
Когда появлялись в небе вражеские самолеты, люди убегали с лежневки в лес. Кони с повозками свернуть с дороги не могли, болото затянуло бы их. Немецкие летчики безнаказанно бомбили наши обозы, обстреливали из пулеметов, проносясь над вершинами деревьев. Ночью, проезжая со штабом по лежневке, Белов видел длинные колонны разбитых и брошенных повозок. Тут же валялись убитые кони.
Немцы разбрасывали листовки, призывая прекратить сопротивление и предлагая «почетный» плен. На некоторых листовках был напечатан портрет Белова. Тут же сообщалось, что генерал Белов сдался в плен и призывает подчиненных последовать его примеру. Фальшивка была слишком грубой.
Совершив тяжелый марш, главные силы группы 15–16 июня сосредоточились в лесу у Варшавского шоссе, западнее села Шуи.
Ведя непрерывное наблюдение с воздуха, немцы имели полную возможность установить место, где группа собиралась переходить шоссе. Понимая, что гитлеровское командование постарается перебросить сюда побольше своих войск, Белов решил прорываться через шоссе не теряя времени, как только стемнеет. Надо было спешить: ведь ночи в июне короткие — вечерняя заря сходится с утренней.
И действительно, немцы засветло успели подтянуть войска, правда пока еще только около полка пехоты, усиленного ротой танков и артиллерией, но с часу на час можно было ожидать появления более крупных сил.
Вечером все части группы заняли на опушке леса исходное положение для наступления. На правом фланге — 4-й воздушнодесантный корпус, имевший три бригады в первом эшелоне и две, в том числе 8-ю воздушнодесантную бригаду, во втором. За парашютистами стояла 329-я стрелковая дивизия.
На левом фланге, ближе к селу Шуи, заняла исходное положение 1-я гвардейская кавалерийская дивизия: в первом ее эшелоне — 1-й Саратовский и 3-й Белозерский гвардейские кавалерийские полки, во втором — 6-й Камышинский и 5-й Таманский. За 1-й гвардейской кавалерийской дивизией стояла 2-я, понесшая серьезные потери.
Наступление началось в темноте, без огневой подготовки. Гвардейские полки первого эшелона действовали в пешем строю, оставив лошадей с коноводами во втором эшелоне. Сразу же завязалась сильная перестрелка с пехотой противника, засевшей по другую сторону шоссе. Из села Шуи и из других мест открыли огонь вражеские минометы и артиллерийские орудия, в том числе зенитные пушки. Снаряды и мины рвались на краю леса, где сосредоточились наши войска.
Белов находился на крайнем левом фланге группы, недалеко от Шуи. Они с Ивлевым лежали в болоте, среди кочек, метрах в двухстах от шоссе. Ночь не позволяла хорошо видеть, что происходит вокруг, но по звукам стрельбы, по шуму боя они все-таки имели возможность следить за ходом прорыва.
Полки первого эшелона оттеснили пехоту противника и перешли через шоссе. Войска должны были сделать рывок через дорогу. Но немцы подтянули к нашему левому флангу танки и броневики, начали обстреливать дорогу из пушек и пулеметов. Темноту прорезали длинные нити трассирующих пуль, вспыхивали разрывы снарядов.
Коноводы полков первого эшелона и кавалеристы второго эшелона замешкались, не решаясь броситься под огонь. Гитлеровцы усилили нажим с фланга, стремясь отрезать части, прорвавшиеся через шоссе. А между тем уже близился рассвет. Наступили решающие минуты. И вдруг, перекрывая грохот разрывов и треск выстрелов, раздался хриплый могучий бас генерала Баранова:
— Гвардейцы, вперед! За мной, ребята! Ура!
Верхом, вместе со штабом он помчался к шоссе. Ближайшие эскадроны устремились за Барановым, увлекая  за собой соседние эскадроны и коноводов первого эшелона. Несмотря на кустарник и неровности почвы, кавалеристы двигались рысью, а некоторые даже галопом. Вместе с гвардейцами поднялись в атаку бойцы воздушнодесантного корпуса. Более трех тысяч конников и несколько тысяч парашютистов неудержимой лавиной катились через шоссе, сметая заслоны противника. От фланга к флангу перекатывалось могучее «ура!». Когда люди охвачены таким единодушным порывом, задержать их невозможно.
Во время атаки наши минометы и немногочисленные орудия вели стрельбу по огневым точкам противника и подавили некоторые из них. Но все же вражеский огонь оставался плотным. На шоссе падали десятки бойцов. Фашистская пуля сразила командира 6-го гвардейского кавполка подполковника Князева. Товарищи вынесли его из боя, неподалеку от шоссе, у старой сосны, вырыли могилу. Старший лейтенант Валерий Стефанов снял с плеч бурку и бережно обернул ею тело командира. Ветераны корпуса, огрубевшие в сражениях и походах, узнав о гибели Князева, не скрывали своих слез.
Прорвавшиеся части уходили на юг. Следом за ними двинулись было и остальные войска, но на шоссе уже появились танки противника. Огонь гитлеровских орудий и минометов настолько усилился, что оставаться на опушке леса было невозможно. Множество малокалиберных зенитных снарядов с треском рвалось в кустах и ветвях деревьев. Свистели и жужжали осколки. Люди начали отходить в глубь болотистой чащи.
— Теперь не пробьемся, — сказал Ивлев. — Понесем потери, а толку не будет.
— Отводите части назад, в лес, — приказал Белов.
Через шоссе прорвалась почти вся дивизия генерала Баранова и примерно половина 4-го воздушнодесантного корпуса во главе с генералом Казанкиным. По эту сторону шоссе остались 2-я гвардейская кавалерийская дивизия, 8-я воздушнодесантная бригада, много парашютистов из других бригад, 329-я стрелковая дивизия и управление корпуса. Мелкие отряды бойцов, отдельные бойцы и командиры, отставшие от своих, еще продолжали пробираться через дорогу под огнем гитлеровцев. Белов и Ивлев тоже имели еще возможность проскочить на ту сторону к прорвавшимся войскам. Но они верили, что Баранов и Казанкин проведут своих людей через линию фронта. А тех, которые остались здесь, нужно было снова организовать, чтобы предпринять прорыв через шоссе в другом месте.
Генералу Гальдеру, незадолго перед тем писавшему, что группа Белова взята в кольцо и будет уничтожена, пришлось сделать в служебном дневнике совсем иные записи:
«11.06.42 г. Наступательные операции по очищению тыла 4-й армии проводятся успешно. К. сожалению, основные силы кавкорпуса Белова и 4-й авиадесантной бригады уходят на юг...»
«16.06.42 г. На участке группы армий «Центр» Белов вышел в направлении на Киров. Для нас это не является честью...»
«17.06.42 г. Идут сильные дожди. Кавалерийский корпус Белова действует теперь западнее г. Кирова. Этот человек все же заставил нас ввести в действие в целом семь немецких дивизий...»
Если к семи соединениям, названным Гальдером, прибавить еще четыре соединения, которые действовали на сковывающих направлениях, то получается, что в майских и июньских боях с группой Белова принимали участие войска одиннадцати гитлеровских дивизий.
Белов остался в тылу врага вместе с большей половиной войск своей группы. К селу Шуя противник уже подтянул крупные силы, и бессмысленно было делать вторую попытку пробиться в этом районе. С оставшимися войсками Белов решил пересечь шоссе значительно западнее.
Днем 17 июня, когда Белов обдумывал это решение, немец напал на его штаб. Первыми приняли на себя удар парашютисты полковника Ануфриева. Они остановили немцев, но одно вражеское подразделение все же сумело подойти близко к штабу. Все находившиеся в штабе тоже взяли оружие. Ивлев повел их в наступление, обходя гитлеровцев лесом… Понеся потери и опасаясь полного окружения, немцы поспешно отступили.
Теперь задача состояла в том, чтобы обмануть гитлеровцев еще раз, отвлечь их главные силы от действительных маршрутов движения группы.
Белов дал командирам соединений приказание прорываться через шоссе западнее Шуи, чтобы потом сосредоточиться между населенными пунктами Снопоть и Киров.
До линии фронта оставалось всего около 40 километров. Но сосредоточить оставшиеся для прорыва силы Белову не удалось. Прикрывая эвакуацию штаба самолётами, Ивлев был тяжело ранен и попал в плен. Белов благополучно добрался до штаба Западного фронта.
Во второй половине 1942 года Павел Алексеевич был назначен командующим 61-й армией. От Орла до Берлина провел он свои полки.


Использованы материалы В. Успенского, Н. Шахмагонова, В. Ярошенко, А. Брусилова, Ю. Мухина и др.

Стихи Ф. Чуева, О. Митяева, А Харчикова.


Рецензии
Царская Россия надорвалась в 1917...Получила нож в спину...ОТ КОГО ПОЛУЧИЛА??? Точнее, от кого царь Николай получил его?! Да от своего двоюродного братца Георга Пятого, которому (от большого ума) он вывез тайно с началом войны 2600 тонн русского золота (если верить профессору Сироткину). И все Романовы были свезены большевиками на Урал, где вскоре все они (все семьдесят) и были уничтожены ПО ПРИКАЗУ ЛОНДОНА - раз нет Романовых, но ЕДИНСТВЕННЫМИ наследниками и ближайшей родней стали королева Виктория и ее сынок король Георг Пятый (их часто путали с Никки - так они были походи)..."У Англии нет вечных друзей и вечных врагов, а есть только вечные интересы!"
Говорят, россиянами в Лондоне куплены 500 тысяч домов и квартир. Мэр Лужков после выхода из доверия рванул в Лондон, к своей красавишне Елене - у них там домик в 58 комнат и пасека с конюшней...И ЕЩЕ ВОПРОС - отдаст ли кремлядь приказ РВСН на ОТВЕТНЫЙ удар по Лондону, где давно живут их семьи?!

Петр Евсегнеев   28.11.2011 14:03     Заявить о нарушении
Спасибо за столь полный ответ. Признателен за просвещение. Вызывает уважение стойкая русская позиция автора.
Постараюсь в скором времени выложить часть написанного по этому вопросу.

Алексей Николаевич Крылов   28.11.2011 14:57   Заявить о нарушении
Спасибо. Чтение Вашего труда продвигается помалу. Вызывает уважение как стиль подачи материала, так и сам оный.

Алексей Николаевич Крылов   28.11.2011 15:41   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 3 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.