Два одесских рассказа

                ПОЧТИ ЮМОРИСТИЧЕСКИЙ РАССКАЗ

    У Ликфиндера была неуклюжая фамилия, но он к сорока годам перестал ее стесняться и завидовать Ивановым и Петровым, что у них были фамилии вполне нормальные. К сорока годам Юзик Самойлович Ликфиндер неожиданно ощутил, что фамилия делает его незаурядным человеком по той простой причине, что больше в Одессе никто такой фамилии не имеет, а он вот имеет и может запросто поделиться со всеми женщинами, желающими эту самую фамилию принять. И тогда по настоянию своей мамы Полины Львовны он напечатал в одной из газет, что он, Юзик Самойлович Ликфиндер, готов познакомиться для серьезных отношений с тонкой, обаятельной и лишенной вредных привычек женщиной, способной стать его дамой сердца, ежели они друг другу понравятся, но в Израиль, США, Германию и даже ближнее зарубежье он ее не вывезет, ибо является патриотом, во-первых, Одессы, во-вторых, Молдаванки, в-третьих, улицы Богдана Хмельницкого, бывшей при совдепии образцовой и с переходящим вымпелом.
       Объявления поместили четыре раза подряд и к Ликфиндеру стали пачками приходить письма от женщин, имеющих и не имеющих одесской прописки, а живущих далеко от Черного моря или не очень далеко, но все равно не имеющих возможности окунать в черноморские волны свои стройные и страстные тела. Юзик Самойлович читал все письма внимательно, потом сортировал их, показывал Полине Львовне, а она была в восторге, что ейный сын пользуется таким спросом, и давала ему всегда один совет:
      - Только не торопись! Вникни в ситуацию!
      В ситуацию Юзик Самойлович вникал с легким сердцем, но ждал письма от незнакомой женщины, от которого бы в нем все перевернулось, сердце бы стало выводить трели, волосы стали торчком, и тогда бы он ей, не задумываясь, телеграфировал: «Приеезжай тчк поскорее тчк сгораю от нетерпения увидеть». Но таких писем не было, да и фотографии, присылаемые ему из редакции по почте (за дополнительную плату), оставляли его равнодушным: нельзя же было обыкновенной женщине разрешить присвоить фамилию Ликфиндер и уже этим облечь ее на непохожесть на всех прочих одесских женщин.
      К концу третьей недели Юзик Самойлович явно заскучал, перестал бриться, говоря своим сослуживцам, что он решил отпустить бороду и усы, но они все равно не верили, зная, что усы и борода ему не шли, что было доказана два или три года назад, когда Ликфиндер, иногда совершавший непредсказуемые поступки, отпустил густую растительность на лице и постригся наголо. Дело было в середине лета и солнечные лучи весело поблескивали на его голом черепе, и казалось, что они успевали переговариваться между собой. Именно тогда Юзика Самойловича планировали сделать начальником отдела в его родном банке, но управляющий возвысил не его, а Петра Тимофеевича Самойленко, хоть Юзик Самойлович был способнее и аккуратнее, чем Самойленко, но слишком уж управляющего раздражал его лысый череп. К тому же управляющий считал, что Ликфиндер обязан был посоветоваться с ним: можно или нельзя стричься наголо. Но он проявил излишнюю самостоятельность, теперь пусть сетует на себя, а Самойленко на такой безрассудный поступок не способен и ему можно доверить отдел. И вообще, как рассудил управлящий, фамилия Самойленко лучше, чем фамилия Ликфиндер, она более привычна для слуха, да и примерный семьянин Самойленко будет благодарен понятно как, а Ликфиндер наверняка ничего не выставит, потому что холостяки думают о себе, а не о начальстве.
      Юзик Самойлович тогда не больно расстроился, ведь у начальника лтдела много лишних хлопот, а у него есть борода и усы, и он может вести себя, как хочет, а начальнику следует быть примером в глазах подчиненных. Он знал, что ежели захочет, то станет большим начальником по банковской линии, ведь он еще в шестом классе больше всех одноклассников собрал консервных банок и даже первым их пересчитал, что говорило о его тогдашних выдающихся организационно-счетных способностях. Ему тогда на один день присвоили лидерство в классе, словно он был круглым отличником, лучшим футболистом-баскетболистом или, на худой конец, редактором стенгазеты. И директор школы Пал Палыч Стожарский, перед всем классом пожал ему руку и он был горд, что директор при всех сказал ему:
      - Молодец, Ликфиндер!
      Пал Палыч Стожарский сказал это так убедительно, что целый месяц Юзика учителя не трогали и не награждали неудовлетворительными оценками.
      Впрочем, все это произошло очень давно и редко теперь мелькает и в без того перегруженной памяти Юзика Самойловича, который теперь из всех школьных лет помнит четко лишь выпускной класс, когда он влюбился в Тоньку Орешникову и даже сделал все возможное и невозможное, чтобы она две недели отвечала на его чувства; это были прекрасные четырнадцать дней и ночей, наполненные ароматом просыпавшейся весны (март только перевалил за середину), нежными взглядами, коротенькими записочками, поцелуями, гордостью, что и Тонька перед ним не устояла, но потом две недели промчались, словно два скорых поезда, а девушка ушла к Лешке Русашвили, баскетболисту-футболисту, первому красавцу школы. Оказалось, что Лешку Тонька любила всегда, всю свою старшеклассную жизнь, а встречаясь с Ликфиндером, она мстила Русашвили за нечто такое, что было понятно только ей, ведь перешептывания класса и соседнего класса, и еще двух классов в расчет брать не следует.
      Ликфиндер тогда был на грани самоубийства; ему повезло, что никто из его дружков так и не раздобыл пистолет, а ему следовало обязательно стреляться, но при этом он бы обязательно написал в предсмертной записке, что Тонька Орешникова, балерина-гимнастка, не виновата, а просто ему муторно и посему он оставляет белый свет и меняет его на вечный ночной мрак. Он тогда размножил свое послание для всех одноклассников, сотрудников, МВД и  прокураторы, директора школы и двух звучей, классной руководительницы, училки физкультуры, мучавшей его своими придирками, но листы не пригодились: пистолет так и не нашелся.
      У Тоньки Орешниковой потом было два неудачных брака, а Лешка Русашвили куда-то навечно слинял, но понятно, что в неудачных тонькиных браках виноват только он. Впрочем, балериной она стала и Ликфиндер иногда ходил смотреть балетные премьеры и даже представлял себе, что он может стать третьим мужем Орешниковой. Тогда в балетной труппе появится прима с фамилией Ликфиндер, но тут он представлял, что Орешникова не захочет менять свою фамилию на его, у них начнутся ссоры и ничем путным это не кончится.
       - Не думай о ней, - внушала тогда своему единственному и неповторимому сыну Полина Львовна. – Балет просто провоцирует на измену, а зачем тебе такая жена? К тому же банковским служащим не к лицу иметь в супругах балерин. Зачем раньше времени загонять себя в могилу?
      Тут Полина Львовна почему-то вспоминала жен Александра Сергеевича Пушкина и Шандора Петефи, который был великим венгерским поэтом, любил до безумия свою избранницу Юлишку С., а она была к нему равнодушна. Это были убедительные примеры и Юзик Самойлович быстро сдавался и говорил, что ему следует пока делать карьеру, самовоспитываться, а все остальное, как говорится, потом. Полина Львовна подходила к нему, ласково гладила его волосы (когда он не был с голым черепом).
      Так бы это продолжалось и продолжалось, но тут Полина Львовна решила, что ее единственному чаду следует жениться, и начала поиски невесты с рвением, на которое была способна только она. Каждое утро она просыпалась с надеждой, что именно сегодня ей подвернется женщина с необыкновенной душой, к тому же красивая, подходящая ее сыну, ведь он сможет взять ее на содержание, а она, красотка, будет рожать ему детей, малюсеньких ликфиндорчиков, готовить борщи и салаты по рецептам Бориса Бурды, а по вечерам они будут втроем прогуливаться по Дерибасовской; неторопливо, как и положено красивому одесскому семейству, которому больше двухсот лет, а если меньше лет на семьдесят или восемьдесят, то это не так уж и важно.
     Полина Львовна иногда приводила женщин на смотрины к Юзику Самойловичу; при этом она готовила пироги Пальчики Оближешь, сама заваривала чай, на что была большая мастерица, и все собиралась позвонить Бурде, как это следует делать, но у нее на такие пустяковые звонки просто не хватало времени. Молодые и красивые женщины уплетали пироги, пили чай, восторгались кулинарными способностями Полины Львовны, но она чувствовала, что в них нет настоящей женственности, а только желание выйти замуж и получить фамилию Ликфиндер, как визу на будущие странствия по дальнему зарубежью. К тому же она никак не могла остановить свой выбор на какой-то конкретной женщине. Поиски продолжались, женщины мелькали как в калейдоскопе, жизнь Юзика Самойловича расшаталась совсем, а нервы то и дело принимали боксерскую стойку и были готовы ответить ударом на удар.
      Тут и было решено на семейном совете сделать маленькую передышку и напечатать объявление в газете. Про передышку первым взмолился Юзик Самойлович, а о газете первой придумала Полина Львовна, твердо стоящая на земле и никогда не витающая в облаках. Недаром же она всегда и везде обязана была оставаться победительницей. Поэтому она быстренько перешла из обороны к нападению и заставила сына набросать при ней текст объявления, чтобы утром отнести его в газету.
       И начался новый кошмар. Даже было непонятно, как у женщин (в таком количестве) возникает желание писать, потому что довольно часто приходили заказные письма с тремя-семью листами, криками души, множеством подробностей, фотографиями красавиц, к которым раньше невозможно было подступиться. Полина Львовна стала засыпать и просыпаться с головной болью. Да и сам Юзик Самойлович вот-вот мог сорваться; он никак не думал, что в наше время на него, сорокалетнего и неприметного, клюнет такое количество женщин. Ну, одна-две, что понятно, но их было неизмеримо больше и они нарастали, как айсберг перед хрупким суденышком. Кто-то из мудрых соседок даже посоветовал Полине Львовне открыть брачное агенство, но она гордо отказалась: нельзя же было зарабатывать деньги на чужом горе.
      Юзик Самойлович хотел уже дать объявление в газету, что у такого-то абонента все в полном ажуре, мол, ему  улыбнулась фортуна и теперь его не следует тревожить, но именно в этот момент он получил совсем коротенькое письмецо:
      «Здравствуйте! А я, представьте себе, умудрилась вас увидеть. И вы, честное благородное, мне понравились и мне даже показалось, что у вас гордый римский профиль, а мне всегда нравились древнеримские легионеры… Я малость волнуюсь по причине, что никогда не писала писем, но вот мой телефон (тут следовал номер телефона) и вы можете мне позвонить, а зовут меня Клавдия Петровна, но к древнеримскому императору Клавдию, тот еще типчик был, никакого отношения не имею. Звоните! К.П.»
       Юзик Самойлович знал, что это коротенькое послание следует проанализировать и вообще в таких случаях не следует пороть горячку. Хорошо еще, что письмо пришло в субботу и не попало в руки Полины Львовны, которая не любила загадки, а предпочитала во всем ясность. К тому же она бы наверняка не поверила, что эта самая Клавдия Петровна могла где-то, хоть мельком, видеть ее сына. Все это, как сказала Полина Львовна, напоминает наживку, но они с сыном отнюдь не безмозглые рыбы, которые живут под водой и там жуют – непонятно как – кислород, и не попадутся они на эту наживку, пусть ищет других скоморохов (в устах Полины Львовны слово «скоморох» было ругательством), а они с Юзиком Самойловичем – трезвые люди, хоть и одесситы, но и одесситы бывают рассудительными людьми, и не каждый из одесситов бросается в авантюры.
       Полина Львовна в это время была на рынке и ничего не знала о письме Клавдии Петровны, а Юзику Самойловичу следовало звонить, как можно быстрее, но он уже давно – целую вечность – не звонил даже своим знакомым женщинам, и поэтому телефон не притягивал его, а отталкивал, но следовало принять решение, ведь недостойно взрослому сорокалетнему мужчине с высшим образованием играть труса перед этой дамой-мадамой, которая только и могла, что заинтриговать, а теперь, как казалось Ликфиндеру, она не согласится на свидание и голос у нее будет противный и скрипучий, так что ему не захочится назначать свидание, тем более ждать кого-то под липой. Тут ему припомнился стишок, который он лет двадцать назад прочитал в «Литературке, но почему-то запомнил: «Я ждал тебя под липой на скамье. Ждал и мечтал о браке и семье, но не придя под липой на скамью, ты, не создав, разрушила семью». Это коварное и негромкое четверостишие, как и положено стихам, толкнуло Юзика Самойловича к телефону, и он набрал номер, надеясь, что Клавдии Петровны нет дома или трубку возьмет мужчина и скажет, что Клавдия Петровна в ванной и что его жена, Клавдия Петровна, ванну принимает долго. Но когда Юзик Самойлович начал представлять эту самую ванну, в трубке раздался молодой мелодичный голос:
      - Алло! Я слушаю…
      Юзик Самойлович от испуга чуть не выронил телефонную трубку, но смог пересилить себя и торопливо заговорил:
     - Понимаете, Клавдия Петровна, я получил от вас письмецо, и решил не откладывать в долгий ящик свой звонок к вам…- Трубка в правой руке подрагивала мелкой дрожью, но голос Ликфиндера звучал довольно убедительно и почти не фальшивил. – Я тут хотел бы… - Юзик Самойлович не знал, как дальше продолжить свою речь, потому что на экономических факультетах риторику не изучают.
      Он уже подумал, что следует с этим делом скорее финишировать, потому что вполне возможно, его могли просто разыграть, что с ним случалось в юности часто, но Клавдия Петровна, умница, словно читала его мысли.
       - Я виновата, - сказала она, - что отправила вам эти несуразные строчки, но у меня, простите великодушно, было такое настроение, которое никому не пожелаешь, а тут мне попалось ваше честное объявление, и я решила совершить аналогичный поступок.
      - Правильно сделали, - с готовностью поддержал решение своей собеседницы Юзик Самойлович. – Я именно рассчитывал, что мне встретиться женщина, не умеющая мыслить одними формулами и готовая идти против них. – Тут он для солидности сделал паузу и почувствовал, что телефонная трубка в его руке больше не дрожит, но из нее готов пойти сигаретный дым – ему вдруг показалось, что трубка стала одной из трубок Ильи Эренбурга, которого он очень любил, но коллекции которого никогда не видел, а просто читал про Хуренито (или как там его звали?)
      - Вы меня не разыгрываете? – В голосе Клавдии Петровны появилась маленькая самоуничижительная нотка. Ликфиндеру показалось, что телефонная трубка перестала выпускать кольца дыма и стала рыдать баяном, потому что в юности он играл на баяне, но потом забросил музицирование, решив стать банковским служащим. А играть на баяне и ходить одновременно в банк на работу – нонсенс.
      - Я вот с отчаянья вам свой домашний телефон доверила, а я такого никогда прежде не делала, можете мне поверить…
      - Верю, - выдохнул Юзик Самойлович, - и благодарен. – Он мог бы и дальше говорить о своей благодарности, но совсем скоро должна была вернуться Полина Львовна, при ней разговаривать стало бы невозможно и следовало торопиться. – Мы ведь сможем встретиться завтра, если у вас, Клавдия Петровна, ничего не запланировано, а я буду в синем плаще и… - Тут Ликфиндер дал свое описание и как он будет одет, забыв, что Клавдия Петровна написала, что она его видела и имеет о нем представление (это в письме подразумевалось)      Все хорошо, но он забыл спросить, в чем будет одета Клавдия Петровна и каким образом ее можно будет определить при входе на морвокзал, где они договорились встретиться на следующее утро, а потом он своим неведеньем мучился и на все вопросы Полины Львовны, когда онавернулась с рынка, отвечал невпопад и думал, что слишком короткой получилась беседа с умной и наверняка красивой женщиной, можно было бы еще с ней поговорить. Он мог бы набрать номер, но никак не решался этого сделать, словно телефонная трубка налилась свинцом и ее приподнять было в раздерганном состоянии невозможно. С письмом Клавдии Петровны пришло еще несколько писем, но Ликфиндер их выбросил, не раскрывая, словно ему безразлично стало, что в них написано. Это вполне объяснимо: он чувствовал, что Клавдия Петровна сможет внести в его жизнь новые краски и не хотел ей уже изменять, а я, наивный и глупый автор, пришедший к нему под вечер долгоиграющего субботнего дня, сказал, что он – молодец, так себя с женщинами держать и следует, и наговорил ему массу чепухи, что самые красивые женщины – те, кого мы любим сначала издали, а потом вблизи. Мне не хотелось цитировать классиков, а своих мыслей у меня по этому поводу не было, и мне нравилось, что проницательная Полина Львовна никак не может догадаться о причине возбуждения сына. Но она сделала вид, что ей и так все понятно и стала демонстративно смотреть телевизор (с выражение лица Не Мое Дело), где показывали балет с Антониной Орешниковой, но Ликфиндер его не смотрел, а вел со мной дискуссию о том, следует ли мужчинам носить галстуки или не следует, при этом я был уверен, что Юзик Самойлович придет на свидание при галстуке. Так тому и быть! Только в одном я не мог признаться Ликфиндеру – а именно в том, что письмо Клавдии Петровны написал я. Она меня уговорила. После моего рассказа о Юзике Самойловиче. Клавдия Петровна мне нравилась, а вкусы наши на женщин с Ликфиндером иногда сходились. К тому же я был самым хитрым автором в Одессе. Именно в ту неделю, которая для меня слишком быстро окончилась, а для моего героя имела продолжение.

                БУХГАЛТЕР ПО ЧУДЕСАМ

      Ко дню своего семидесятилетия Абрам Моисеивич Капельман заказал себе в ателье парадный костюм. Он исправно ходил на примерки, кряхтя и кляня свою расточительность, поднимался на третий этаж, а потом долго подчинялся маленькому суетливому портному, заставляющему его вытягивать руки, не горбить плечи, дышать полной грудью. На третьей примерке Абрам Моисеевич чуть было не выдержал и не послал куда подальше портного, но вспомнил о заплаченном авансе и решил мучиться дальше. Капельман давно уже не был бедным человеком, владел двумя фирмами, приносящими постоянный доход. Но у него была молодая жена Фира, которая желала видеть мужа в новом костюме, а молодым женам отказать невозможно.
      Двадцать лет назад Абрам Моисеевич овдовел, потому что его жена Софья ушла в загробный мир первой. Ушла налегке, ведь ее душа была чистой, как у новорожденного младенца. Никаких плохих дел его Софочка не совершала, помогала близким, как могла, и даже никогда не сплетничала с соседками. Дом она держала в чистоте и порядке, стряпала отменно и старалась всегда избавить мужа от грустных мыслей. Тогда Абрам Моисеевич трудился с раннего утра до позднего вечера в бухгалтерии курорторга, а зарплату получал пшик, одно название. Пять лет следовало копить на поездку в Сочи, вот они с Софочкой так в этот город и не съездили, но зато отметились в Москве и Самарканде, помогли профсоюз и начальство Абрама Моисеевича, считавшее, что он работает, как настоящий строитель светлого будущего. Тогда, как помнится, Капельман-муж и Капрельман-жена в светлое будущее верили, но перед смертью Софочка в светлом будущем страны, где они жили, разуверилась, просила Абрама Моисеевича забрать ее на постоянное место жительства в Израиль или США, но она тогда тихо умирала, так что замышлять эмиграцию было уже поздно. Софочка целыми днями лежала на постели, тело ее высохло, она шептала молитвы, чтобы без нее у Абрама Моисеевича все получалось и его дальнейшее существование без нее было светлым и умиротворенным. Она терпеливо сносила боли, а в редкие минуты, когда они ее отпускали, благодаря обезбаливающим уколам и таблеткам, звала тихим голосом своего ненаглядного супруга, говорила ему ласковые слова и вспоминала лучшие дни совместной жизни. Абрам Моисеевич тогда долгими ночами не спал, сидел в кресле рядом с женой, часто в полудреме и тогда к нему прилетал необычный всадник. Это всадник оставлял за окном волшебного коня, а сам долго беседовал с Капельманом о том, что появляемся мы на белый свет для благих дел, вот и не следует отчаиваться, что Софочка уйдет первой, но Абраму Моисеевичу на тот свет торопиться не следует.
      Ранним утром Капельман рассказывал Софочке о посещении их квартиры всадником, о беседах с ним, но не дословно, ведь от больной следовало скрывать слова всадника о смерти, что он и делал. От недоговоренности он мучился угрызениями совести, ведь раньше от жены ничего не скрывал, но внутренний голос, напоминающий голос всадника, чеканил всегда одну фразу: «Правильно делаешь!»
      Однажды он днем задержался на кухне, а потом, когда вошел в спальню, сразу понял, что Софочка умерла. Просто в комнате внезапно не стало ее дыхания. Он рухнул в кресло, заплакал, потом резко поднялся и побежал на кухню, но забыл, что ему там следовало сделать. Он начал мыть посуду, но потом ему показалось, что кастрюли, тарелки, ложки и вилки вымыты плохо и он вновь все перемыл.
      На похороны он занимал деньги у родственников и друзей, лихорадочно бегал по Одессе; помнится, его тогда раздражали жены родственников и друзей, потому что его Софочка была красивее, нежнее и мудрее, чем они. Родственники и друзья тогда за него беспокоились, деньги просили вернуть быстрее, у всех лица были какие-то скомканные, а он путался в словах и мечтал попасть на шумную улицу, где бы людская толпа его подхватила и понесла по одесским улицам. Но ему надо было не просто плыть по течению толпы, а ходить по конкретным адресам просителем, а деньги, которые он выпрашивал на похороны, казалось, прилипали к его ладоням. Потом он их совал в нагрудный карман пиджака и все больше горбился под тяжестью этих похоронных денег. Родственники и друзья пичкали его всевозможными советами. Они говорили: делай то и то, найди самую дешевую похоронную контору, не плати лишнего…Теперь он не помнит, какие из советов он выполнял, какие отметал сразу, но в день смерти Софочки рухнуло государство, где они жили двадцать четыре года вместе. Издергав себя похоронами любимой жены, Абрам Моисеевич осознал, что живет в новом государстве только на шестой день его существования, но в душе у него ничего не перевернулось, ведь все его мысли были заняты потерей Софочки. Вот и всадник перестал его навещать, а ведь раньше делал это регулярно, но без Софочки Абрам Моисеевич его, вероятней всего, не интересует. Хорошо еще, что всадника можно вызвать воображением, но с настоящим всадником разговаривать интересней, а сейчас он почти ничего не говорит. Шесть ночей подряд в снах Капельмана проявлялась Софочка, красивая и в нарядном платье, но она ничего не говорила, а только нежно улыбалась и ее сияющие глаза всегда были обращены на мужа, словно она больше никого видеть не желала.
      Долгие годы Капельман не забывал жестокой обиды, нанесенной ему смертью Софочки, но потом жизнь взяла свое и он начал обращать внимание на женщин. К тому времени у него появился свой бизнес, дел становилось все больше и больше, вот он и забыл о настигшей его старости.
      Он ничуть не удивился, когда в его кабинет вошла сваха. Ее глаза полнились тревогой о холостой части человечества. Сваха была энергичной и на ее шее болтался цветастый платок, повязанный в форме пионерского галстука: один конец длиннее другого. Она предлагала разные варианты сватовства, постоянно теребя пальцами эти самые концы. «У меня, - подумал Абрам Моисеевич, - есть два решения: выгнать женщину или дослушать ее до конца? Еще у меня имеется врожденная вежливость. Десять минут – не так уж много в пространстве дня. Пусть говорит».
       А потом само собой возникло имя Фиры. Выяснилось, что девушка не желает выходить замуж, но ее родители ложатся спать с мечтой пристроить дочь за солидного мужчину, потому-то спят всегда тревожно, но и новый день они начинают с разговоров на эту же тему. А сама Фира, как профессионально объяснила сваха, настоящая красавица, но своей красоте не придает значения. Трудится государственным нотариусом, то есть читает одни бумажки и создает новые, но целевого значения, а от мужчин отбивается, как может, всеми доступными способами, ведь ее красота их притягивает, но она не сдается. Абрам Моисеевич вежливо поинтересовался адресом нотариальной конторы, но сваха не сразу его дала, а выудила свои двадцать баксов. «Я никаких гарантий не даю, - томно проговорила она при прощании, - но Фира на вас произведет неизгладимое впечатление. Только про мой визит не распространяйтесь, чтобы пташку не спугнуть раньше времени. И постарайтесь девушку чем-то особенным заинтриговать. Только не деньгами, ведь она не понимает их настоящей ценности».
      Надо сказать, что сразу же после ухода свахи у Абрама Моисеевича получилапсь грандиозная сделка, на которую он не расчитывал. Фишка-удача нахально воцарилась над полем бывшего сражения и на нем быстро взошли ростки следующей грандиозной аферы. «Фи-шка, - стал размышлять Капельман, - Фи-ра. Может быть, и вправду воспользоваться советом глупой свахи (разве умная женщина станет расходовать свою душевную энергию на такое никчемное занятие?) и не откладывать в долгий ящик знакомства. Только не надо приводить доводы за и против. Следует доверять интуиции и фишке удаче».
      В тот день все у Абрама Моисеевича получалось. И к Фире он смог попасть без очереди, хоть очередь и возмутилась его нахальством, но его напор от этого возрос. Капельман просто объявил, что к Фире Наумовне он по родственным делам и лишь для того, чтобы задать всего лишь один пустяковый вопросик, типа: «Кружится земля или стоит на месте?» Кто-то из женщин поинтересовался: «А кто вы будете по профессии?» - «Бухгалтер по чудесам, - не раздумывая, ответил он. – Можете обращаться в рабочие часы». Говорил он таким уверенным тоном, как большой начальник, что очередь отпрянула и дала ему войти в кабинет».
      Фира разговаривала с клиентом. Она его пыталась в чем-то убедить, но он, возомнив себя царем Соломоном, не соглашался на ее доводы. Она была, как сразу понял Абрам Моисеевич, очаровательна, так что сваха его не обманула. Следовало ей дать на тридцать баксов больше. Фира со вздохом сообщила:
      - Я сейчас занята.
      - Жаль, - сказал Капельман. – У меня к вам дело вселенского масштаба. Пожалеете, если выставите меня из кабинета.
     Потом Фира говорила, что у Абрама Моисеевича лицо было, как у нашалившего маленького ребенка и что она почувствовала его внутреннее заикание. Но более всего ее поразило, что настырный клиент внезапно резко поднялся, быстро проговорил, что он последует советам Фиры Наумовны, вежливо попрощавшись, быстро ретировался.
       - Вы меня спасли, - просто сказала Фира. – Теперь я готова заняться вашими документами.
       - У меня их нет. –  Капельман испугался, что девушка воспринимает его обыкновенным посетителем, старым и никчемным. Но как сделать, чтобы она его запомнила, выделила, согласилась на безумное предложение с его стороны? Не просто приняла слова к сведению, а настроилась на их волну. Не безумие предлагать свидание молодой девушке? Но раз сделал первый шаг, следует делать и второй, а потом и третий. – Вы мне напоминаете мою умершую Софочку. А у меня отнюдь не прозаическая должность – веду бухгалтерию чудес. Иногда эта бухгалтера в минусе, но сейчас она в плюсе.
      - Почему? – Фира не могла скрыть своего любопытства и вопрос свой она задала полушепотом. Ее больше глаза от волнения еще больше расширились.
      - Знаете ли, - неторопливо начал Абрам Моисеевич свою речь, - в жизни чудеса происходят не каждый день, но из-за этого их масса только накапливается. Полководец внезапно выигрывает сражение с превосходящими силами врага. Средний поэт внезапно пишет талантливое стихотворение, разумеется, очень коротенькое. А в жизнь старика-чудака врывается необыкновенно красивая молодая женщина и все другое, что раньше его связывало с жизнью, внезапно гаснет. И остается только девушка, которая безумно устала от своей работы, ей хочется на улицу, но рабочий день пока не окончен, а в соседнем кабинете сидит строгая начальница, обладающая сердитым голосом и вечно недовольная судьбой. А тут еще в кабинет врывается невзазумительный клиент – это я – и начинает канючить о коротеньком свидании. Она ведь не догадывается, что старый безумец поставил фишку на удачное место и выиграл Фиру.
      - Вы меня не выиграли, - сказала девушка. – Ответьте, какой мне резон встречаться с бухгалтером по чудесам? В наше прозаическое время нужно соглашаться на свидания с главными бухгалтерами фирм, которые на слуху, а о вашей фирме я рекламы пока не встречала.
     - Все впереди, - проговорил радостно Абрам Моисеевич. – Чудеса в рекламе не нуждаются, ведь о их появлении в Одессе громко кричит стоустая молва. Громче, чем в любом другом городе. По той простой причине, что наш замечательный город привык распускать о себе слухи, в которые быстро сам начинает верить. Поэтому у нас происходит почти ежедневно столько неправдоподобно волшебных историй. А одна из них случилась со мной, когда некий голос попросил меня встретиться с вами, а я его сначала не слушал, но он продолжал толдычить, что мне встреча необходима…
      Абраму Моисеевичу удалось уговорить Фиру на коротенькую прогулку по Приморскому бульвару, а потом по близлежащим улицам и переулкам, вклячая шумную Дерибасовскую. Один современный писатель-классик говорил мне, автору, что все в литературе должно быть, как в жизни. А вот у Капельмана и Фиры первое свидание напоминало писательскую фантазию, состоящую из сплава фантастики и романтики. Девушка ждала что с ними случаться всевозможные чудеса, но Абрам Моисеевич утверждал, что все чудеса запер в сейф, но утром он его откроет и тогда они станут участниками необыкновенных событий. Может быть, другим одесситам они не покажутся волшебными, но старый бухгалтер и молодая нотариус будут хлопать в ладоши, желая, чтобы странные события с ними продолжались.
      Не ведаю, что произошло, но после первой прогулки Фира не отказывала в свиданиях Капельману, а он начал стремительно молодеть, что почти сразу же отметили почти все женщины, работающие в его фирмах. Они перешептывались между собой возбужденными голосами. Некоторые из них утверждали, что Абрам Моисеевич помолодел, благодаря тибетскому массажу, но другие с ними спорили, ведь по их мнению у Капельмана появилась женщина. Нет, пожалуй, молодая женщина. Элегантная, как столичная актриса. Умная, как Агата Кристи. Неотразимая, как чемпионка мира по художественной гимнастике.
      У Абрама Моисеевича, понятное дело, во всех трех фирмах имелись сотрудники, собирающие и анализирующие слухи, касающиеся его лично. Такие люди имели непримечательную внешность, работа у них была самая прозаическая – подслушивание. Они не имели право никого провоцировать на откровенные разговоры. А их отчеты показывались лишь Капельману и никому больше. И вот во всех таких отчетах замелькала Фира, но Абрам Моисеевич не удивился, ведь у него работали только проверенные сотрудники, а на даном участке – бывшие полковники-милиционеры и прокуроры, вышедшие на пенсию. Фире отчеты о ней Капельман долгое время не показывал, но аналитики отдела Личной Жизни Шефа все больше и больше стали намекать на предстоящую свадьбу, но для этого, как они считали, Абрам Моисеевич должен совершить неожиданный поступок, чтобы девушка забыла о его солидном возрасте. Аналитики трех фирм устроили по поводу предполагаемого бракосочетания объектов А. М. и Ф. научные семинар и конференцию, пригласив психологов, известных специалистов по семейным узам, толкователей снов и астрологов. Семинар и конференция проводились на высоком организационном и профессиональном уровне. Резолюции зачитал актер драмтеатр Дмитрий Сивушкин, действительный член одесской богемы, а затем они были приняты простым большинством голосов. Участников семинара и конференции потом пригласили в Дом ученых на концерт художественной самодеятельности, а потом в роскошный ресторан, а тем, кто делал доклады заплатили еще из фонда имени Капельмана по двести баксов – за их научное рвение и проявленную во всем блеске принципиальность. Некий ученый Шурпан начал скулить, что дают мало, но ему оплатили дорогу домой на такси, и он заткнулся.
       Абрам Моисеевич внимательно ознакомился с резолюциями семинара и конференции. Сделал соответствующие выводы, продиктовал тезисы секретарше Берте Соломоновне и взял с нее слово держать все в тайне. Его роман с Фирой продолжался. Другой бы на месте Капельмана хвастался своим богатством, но он на такое не был способен и долгое время изображал из себя скромного бухгалтера по чудесам, не позволяя себе покупать нравившейся ему девушке дорогие подарки. Все происходило, словно в сказке, когда всесильный царь переодевался в лохмотья нищего. Абрам Моисеевич делал вид, что живет на пенсию, но в ресторанах и с таксистами всегда расплачивался сам, громко бурча о том, что жить трудно и хорошо еще, что у него есть сберкнижка. Фира удивлялась, что он приглашает ее в самые дорогие рестораны, где всегда долго подсчитывает: ошибся официант или нет? Она не знала, что перед каждым посещением ресторана официанту даются щедрые чаевые, да и начальство не забывается. Поэтому Капельман без труда находил ошибку в счетах за шампанское, рагу и куропатках в домашнем соусе, но официанты не строили недовольные физиономии, а громко восхищались его математическими способностями.
      Никто и ничего подобного на семинаре и конференции не придумал, но Абрам Моисеевич принципиально делал противоположное тем выводам, к которым пришли астрологи, толкователи снов, специалисты по семейным узам и психологи. Они советовали, к примеру, поразить девушку Фиру домом-дворцом, недавно возведенном Абрамом Моисеевичем над морем, но он иногда приглашал девушку в хмурую двухкомнатную квартирку, где они жили счастливо с Софочкой. Обстановка там была самая непритязательная, но их никто не беспокоил телефонными звонками – телефона там не было. Фирочка шаловливо говорила: «Почему вы, Абрам Моисеевич, не сделаете так, чтобы прямо сейчас на тумбочке появился телефонный автомат». – «Я – не волшебник, - скромно говорил Капельман, - а всего лишь бухгалтер по чудесам. Мое дело их подсчитывать и сдавать ежемесячно отчеты в статистическое управление, за это я получаю зарплату. У меня вполне заурядная должность. Но зато пенсия у меня полковничья. К тому же обещали опять индексацию». Тут Абрам Моисеевич, пугаясь, что в глазах Фирочки он выглядит заурядным брюзгой, начинал ей нашептывать строфы Хаима-Нахмана Бялика, переведенные Владимиром Жаботинским:
               
                Был я чист, не касалася буря души безмятежной,       
                Ты пришла и влила в мое сердце отраву тревоги,
                И тебе, не жалея, я кинул под ноги
                Мир души, свежесть сердца, все ландыши юности нежной…

      А потом, не переводя дыхания, Капельман произносил цитату из романа Жаботинского «Пятеро», поклонником которого он был. О ком. Конечно же, о Марине: «Она не умела заразительно смеяться, у нее это выходило хрипло; по-моему, и говорила она не так много – да и где перекричать такую толпу! – но от одного ее присутствия всем становилось уютно и весело, и каждое слово каждого казалось удивительно остроумным…»         
      Фира не смеялась, а мило и грустно улыбалась, отвечая на немой призыв Абрама Моисеевича. Ей было грустно от множества людских печалей, от нелепых житейских историй, рассказанных посетителями нотариальной конторы. Многие люди обезумели: родственники ругались из-за доставшихся им по наследству квартир и легковых автомобилей, дочери выгоняли из своей жизни матерей и так далее. С Капельманом ее тоска пропадала. Он, как ей казалось, дурачился, словно ребенок, да и она на мгновение становилась маленькой девочкой, верящей в сказочные истории. Неужели следует таким историям верить? Может быть, они – смесь Овидия, Андерсена и Шолом-Алейхема? Но почему так запросто, когда она рядом с Абрамом Моисеевичем, пропадает тоска? И все сложней ей по ночам оставаться одной в крошечной однокомнатной квартирке на Черемушках. Почему он, негодяй, так редко звонит и совсем мало говорит – несколько обычных фраз и пожелание спокойной ночи. Почему бухгалтер по волшебству умеет отвечать только на заданные вопросы? Порой Фира не выдерживала и злилась, что у нее нет ни одного телефонного номера Капельмана. Будто контора, занимающаяся волшебством, была строго законспирирована. Да-да, представьте себе, ни адреса, ни телефона. Только сухая информация, сорвавшаяся однажды с губ Абрама Моисеевича: «Представь себе, Фира, я тружусь в самом сердце Молдаванки?» Но какую улицу считать сердцем Молдаванки? Сердце Парижа, скорее всего, Нотр-Дам, сердце Одессы – Дерибасовская, а вот что такое сердце Молдаванки? Фира спрашивала, но Капельман отшучивался смешными фразами: «Надо ли видеть дальше своего  носа, если он у тебя особенный – еврейский», «Не раскачивай мое воображение», «Не суетись чаще обычного…» Скоро, думала часто Фира, должно случиться нечто необычное. Я или покину Абррама Моисеевича или сделаю ему предложение стать моим мужем, ведь глупости всегда следует делать по наитию. Потом она спрашивала саму себя: «Почему я такая наивная?» И пожимала плечами вместо ответа. Но предложение сделала не она, а Капельман. «Фира, - в голосе его звучали нотки сомнения, - сделай меня счастливым, потому что я устал от чудес, только в одно чудо верю». – «В какое чудо вы верите? – спросила Фира. – Можно мне узнать?» - «Можно, - глухо произнес Абрам Моисеевич. – Я предлагаю тебе стать моей женой» - «Принимаю предложение, - сказала девушка. – Благодарю за предложение. Я буду хорошей женой. Только не бросайте свои чудеса. Договорились?»
      Ровно через год Фира узнала, что на самом деле Абрам Моисеевич один из самых богатых людей в Одессе. Я только не знаю: обрадовалась она или огорчилась? Но с того момента она начала приставать к мужу, чтобы он сшил себе новый пиджак. Она часто повторяла: «Обрадуй меня своим новым пиджаком». А для себя ничего не просила. И до сих пор не просит. Капельман любит Фире делать подарки. И свой пиджак он ей в качестве подарка преподнесет. Совсем скоро. Докажет, что и у него есть вкус к одежде. Надо же молодую жену каждый раз чем-то новым удивлять, что он и делает.


Рецензии
Великолепные рассказы! Интересна сама идея, приятен элегантный юмор и очень симпатичные герои. Спасибо за доставленное удовольствие!
С уважением, Наталия.

Гриценко Наталия   20.01.2012 14:39     Заявить о нарушении