Волк, волк...

     Небо и море были вспороты по горизонту алой полосой  заката. Краски были яркие и чистые, как у Рокуэлла  Кента,  я громко сказала об этом соседним балконам,  и  все  вышли  посмотреть фантастическую живопись природы.
    
     Каждодневный ритуал проводов солнца в другое  полушарие собирал на берегу всех.
   
     Ежевечерне  закат поражал  нас  неповторимыми  картинами:  то  вздымались  в  небо  огненные  паруса,  то  смотрели из туч два огненных глаза,  то  падал  огненный  шар  в  пучину  моря.
      
     Поздно вечером холодным светом зажигались  фонари  на  берегу, растворяясь на рассвете вместе со  звездами.

     Волк жил этажом выше, спал на балконе и  по  утрам  казался спящим в клетке.

     В столовой он молча поглощал пищу, перебрасываясь с  другом скорее знаками, чем словами,  и  изредка  вскидывал  взгляд, высматривая следующее блюдо.

     В море он бросался с самого берега, непонятно как уходя  в глубину. Ему было лень искать удобное место, и он бросал  свое  загорелое  напружиненное  тело  в  песок  у    самой  лестницы, куда никто другой не ложился.

     Это был молодой и сильный зверь. В лифт, к лестницам, в кресло он бросался так же, как  в  волны.

     Я жадно смотрела, наблюдала, прорезаясь в его взгляде,  как в отблеске молнии.

     Все остальные люди были отдыхающие. Среди  них  были  известные актеры и режиссеры, издатели толстых  журналов,  журналисты-международники, советники  Министерства  иностранных  дел,  теннисисты  и  шахматисты  с мировой  известностью.

     Этот  пансионат,  предназначенный   для  кинематографистов  и  журналистов,  вбирал  в  себя  не только  столичный  творческий  народ,  но  и  тбилисцев,  взимавших дань за территорию солнечной Пицунды.

     Здесь, как и всюду, были свои контрасты: наезжавшие в  изолированные  одноэтажные  коттеджи  с  громким   гулом  секретности семьи членов  советского  правительства  и  -  гримерши,  костюмерши,  попадавшие  сюда,  как  правило,  исключительно  случайно.

     Или - великие актеры, сражавшие наповал  обслугу  своим обаянием и скромностью, и - дамы  тбилисского  света,  которые с особым шиком меняли по несколько  раз  на  дню  одежды и застывали в величественных позах в холлах с видом на  море.

     Творцы и создатели, оторвавшись от своего прекрасного и напряженного  труда,  самозабвенно  отдавались  морю  и солнцу, играли  в  пинг-понг,  большой  теннис,  бильярд, удили  рыбу,  смотрели  кинофильмы,  собирались  за  столиками  приятными и нешумными кампаниями, то есть, как было принято говорить среди них, отдыхали "совершенно очаровательно".

     Волк был Волк. Жил  в  номере,  питался  в  столовой,  лежал на пляже - красивый,  затаившийся хищник,  проникший  через дыру, открытую  для тбилисцев.

     Я не искала этого мира, стоя в  маленьком  аэропорту  родного города в получасе лету к морю, имея для недельного  отдыха голубое платьице, изумрудный сарафан с  драконом  и  немецко-русский  словарь  на  80  тыс.  слов,  который  намеревалась подкладывать под голову на пляже, чтобы  этой осенью  сдать  кандидатский   минимум    в    аспирантуре  на   отделении  теле-радио журналистики Московского университета.

      В  холле  металась  крошечная,  как  эльф,  кудрявая  дикторша местного телевидения с путевкой, которую выбила с  большим  трудом  и  которая  теперь  из-за  отсутствия  ее  подруги,  известной  танцовщицы,  горела  в ее руках синим  пламенем.

      Увидев  моих  родителей,  провожавших  меня,   она  вцепилась в  них  намертво,  обрадовав  пансионатом  со  сверх приличными условиями, снимая тем самым  камень  с  их  душ от моего путешествия в неизвестность.

      Не искала я и Волка. Каждую весну я наблюдала одно и  то же в баре моего московского министерства, где служила в  рекламе. Я  зримо  видела,  как  к  столичным девицам подкатывала волна и несла их к морю, к пылкой  и  краткой  любви кавказцев в жареве  пляжей,  в  прохладе  номеров  и  ресторанов, к буйству душ и тел.
   
      Вкушая  пирожное - эклеры, они предвкушали Юг, прелесть которого научились вырывать у серой монотонности жизни  как  спортивную победу.

      Там, где начиналось южное солнце,  был  мой  дом,  и  великая истина вбита в сознание, что берег Чёрного моря  -  не место для настоящей  любви,  которая  определяет  для  девушки всю ценность жизни.

      И я  испытывала  лишь  презрение  к  девицам,  имевшим  характеры  чувственных  бойцов, способных  побеждать  в  себе  конец  сезона,  сворачивать  кипящие   радости,    чтобы  следующей  весной  лечь  на  новую  волну.

      Фрейд был непризнанным  на  моей  родине  философом,  ему, как и персам царя Дария на  белых слонах, не суждено было пройти в  древнее  горнило  Дарьяла,  чтобы  занять  почетное место среди наших исконных  старейшин, откуда  исходят  все  великие  истины,  заполняющие  незримый  багаж  наших предубеждений,  вручаемый сотням таким, как  я.

      И если Бог наказал меня, то не за  гордыню  или  презрение к жрицам любви у моря,  а  за  то,  что  упрямо  рвусь к тому, чему нет места ни среди законов  отрицания,  ни среди беззакония соглашательств.  Не  зная  сама,  чего  ищу,  я храбро шла навстречу волчьим законам любви.
   
      И вот теперь я  без  отдыха  охотилась  за  Волком,  безоружная,  без  капкана.  Но, пойманная  им  сама,  таскала на шее обрывок шнурка  от  ошейника  со  старинной  монеткой и была похудевшая,  чудом загоревшая,  при  моей  безотносительности к пляжу,  с голодным  светом  в  глазах,  если в них не отражался готовый к прыжку в сторону Волк.

     Он  меня  щадил,  можно  сказать,  даже   тщательно  оберегал от себя  же.  Я  сидела  словно  на  пьедестале,  поднятая им на высоту,  спустив  оттуда  ноги,  и  тихонько  плакала от невозможности что-либо изменить в  этом  поединке  со зверем.

      Мы оба были кавказского происхождения, и он, к своей  чести, не имел намерения перейти ни одну  из  дозволенных  граней по отношению "к своей", а на большее - любовь - он  и не рассчитывал.

      Старухи, бывшие  балерины,  сидевшие  между  нами  в  столовой, наводили на него лорнеты праздного  любопытства,  и он мелькал  в  них,  притаскивая  очередную  жертву  для  вечернего заклания, шокируя старух.
   
      Каждое утро за завтраком они, как на педсовете, подробно обсуждали  его  вчерашнее поведение. У них  была  цель  отвратить меня, хорошую девочку, от него, интересного,  но опасного.
      
      По этой причине они не  могли  быть  равнодушными  к  нему. Это тоже было охотой на него. Я же ни разу ничего не заметила. Волк был осторожным  или благородным хищником,  если  такой  парадокс  уместен.   
   
     Поначалу, не разобравшись в его коварстве,  я  спокойно  проводила вечера в пустом номере, заучивая немецкие слова  из общественно-политической лексики. 

     Я пропускала  фильм  за  фильмом, идущие  в  кинотеатре  нашего  пансионата,  где  режиссеры  и  актеры  были  рядовыми  зрителями  своих  же фильмов, и наблюдать их собственную  реакцию  иногда  было  довольно  забавно  для  окружающих.
 
      Когда, наконец,  я  взбунтовалась,  он  меня  вмиг  усмирил, сказав убедительную  гадость  о  фильме.  Тот  вечер я тоже просидела в своем  номере,  потому  что  Волк  исчез еще на закате. Это было необъяснимо -  наша  связь,  принявшая с самого начала такую форму.
   
      Начало  было  положено  в  баре   на    территории  пицундского "Интуриста", где в ту  пору  были  в  основном  западные немцы, чехи и немного поляков.
   
      Тот, кто сидел рядом,  извлек  меня,  плачущую,  из  будки междугородного автомата, где я узнала, что опоздала  на экзамен, потому что не успела сделать перевод книги  по  телевидению, а  значит,  все  откладывалось  до  следующей  весны.
   
      Потрясение мое имело ту основу, что  в  моей  жизни  ничто не происходило, не сдвигалось  -  был  полный  штиль  молодой жизни, как во сне, когда ты бежишь из  всех  сил,  оставаясь на одном и том же месте.
      
      Но тот мир, в который я попала,  каждое  утро включал парад звезд  под  моей  лоджией:  дамы  в  ультрамодных  туалетах, бывшие по ту и  эту  стороны  экрана,  звезды  с  детьми, с мужьями, с любовниками, за завтраком, во  время  вечернего  променада  у  моря...

      Все  это  было  круговой панорамой,  к  которой,  как  в  стереокино,  не стоило  протягивать руку, чтобы установить эфемерность. И в то  же  время это был самый живой фильм вокруг меня.
      
      Прыжок Волка был откуда-то из-за  моей  спины,  при этом он успел резануть меня взглядом, осушить бокал  сока,  бросить  на  стол  ключи  от  общего  номера  с  другом  и  исчезнуть.
      
      Я запомнила быстрый режущий взгляд серых  глаз,  фосфоресцирующих в темноте подвального  бара,  и  короткую шерсть на голове.
   
      Это было одно мгновение, мы продолжали сидеть с его  другом, у  которого  улыбка,  как  оказалось,  никогда  не  сходила с лица, даже во время еды.
      
      Оставшись    сидеть    в    волнах    поднявшейся  светомузыки, я, тем не менее, перестала вовремя отвечать  на вопросы, видеть что-либо вокруг, ощущать себя.
 
     На следующий день после нашей короткой встречи в  баре из укрытия с замиранием сердца я наблюдала, как  Волк  рыскал по пансионату, пока не напал на мой след.
   
     Случайно  пройдя по его следу, я услышала, как в холле  компетентная  дама из столичной элиты заметила:
    
     - Этот никому не известный юноша являет  собой  тот  редкий тип мужской красоты, перед которым женщине  трудно  устоять.
      
     В ответ  последовало  резюме,  что  женщина  и  не  должна устаивать перед таким красивым южанином на берегу  лазурного моря - и смех дам, много отдыхавших на море.
   
     Волк, найдя меня, стал скромно  рассказывать  свои  сказки, настоящие сказки-притчи, из которых самой  мудрой  была сказка о Герцоге и Картошке, которую герцог любил.

     В  свою очередь, он просил меня читать свои  стихи,  и  между  нами установились волнующе-доверительные отношения, что- то   высокое, о чем Волк сказал примерно следующее:
    
     - Красная Шапочка,  я  -  Волк,  но  не  хищник,  а  философ,  и  в  таком  достойном  качестве  жду,  что   ты  привнесешь в  ту  сказку,  которую  мы  создадим  с  тобою  вместе, свою прелесть и нежность.
    
     На что моя дикторша, с которой  мы  жили  в  одном  номере, сочла необходимым заметить, что на побережье  моря,  в  неге  песка  и  волн  -  это  поистине  удивительный  и  редчайший вид соавторства.

     Волк, проигнорировав слова  белокурой  красавицы,  бросил мне ободряюще:
   
     - Мы напишем с тобой сказку,  -  и  исчез  так  же  внезапно,  как  и  появился.
 
     Дикторша,  чувствуя по  старшинству  некую  ответственность  перед  моим  причастием  в  мире  сказок,  продолжила линию человека, тоже немало отдыхавшего на   море:

     - Волк, может быть, и философ,  но  в  самое  ближайшее  время вынужден будет сбросить с себя  шкуру  мыслителя  и  остаться в нижнем белье заурядного соблазнителя. И поверь,  моя девочка, никто на морском отдыхе не ищет идеи большой  любви, которую ты  готова  заложить  в  свою  сказку,  как дрожжи в тесто.
   
      Она  наставила  на  меня  свои  вдруг  ставшие  печально-мудрыми глаза, умевшие застывать на телевизионном  экране без моргания, как у сфинкса, и  на  следующее  утро  приняла  решительные  меры  -  спрятала  меня  в  женском  монастыре нудистского пляжа в конце владений пансионата.
 
      Но частокол из голых тел не мог  прикрыть  моей  стыдливой  души,  мне   казалось,    монахини    слишком  откровенно  взывали  к  мужчинам,  лежавшим  неподалеку,  потому что  вдруг  начинали,  как  удивительное  растение,  тянуться к солнцу, вскакивая  вовсеувидение.

      Шокированная  вкусом моей  дикторши   к  антисоветской  экстравагантности,  я  бежала  в  глубину  нашего номера.  Выйдя из повиновения дикторше, я  заслужила  от  нее  упрек - если я так страдаю по Волку, то не должна  строить  из себя девочку, чтобы не испугать его.
    
      И  я  приняла  сакраментальное  решение  больше   не  строить из себя девочку. Подойдя к Волку, расположилась на  песке рядом с его логовом и расправила вокруг себя юбку из  стрекозьих крыльев.
 
     - Волк, Волк, съешь меня, - тихо  попросила  я.
   
     Но  жестокий волчий  закон  распространялся  только  на  овец,  поэтому Волк ответил: глупо утруждать себя  поисками  пищи  за обильным шведским столом. На это  уйдет  много  сил,  а  результат будет тот же.
 
     Я встала и ушла, оставив  вместо  себя  яблоко.  Это  единственное, что я могла  дать  Волку  в  ответ  на  его  сложную философию духа и плоти. Высокомерный Волк решил не  соблазняться и этим.
    
     Вечером у лифта боковым зрением  я  заметила  Волка,  притащившего кого-то. Лохматая жертва, добытая  в  дебрях  чужого пляжа, пьяным голосом выдавала... критический разбор  его сказки о Картошке, которую любил Герцог!
   
     Я застыла на месте. Застыл растерянно у входа в лифт  и Волк. Войди я туда, захлопнулась  бы  ловушка,  и  одним  нажатием кнопки мы понеслись бы в одной  кабине  к  разным  высотам: они - в бар на восьмом  этаже,  продолжать  свою  пьянку, я - в преисподнюю  пятого этажа, в мой  опостылевший номер.
    
     Пришел другой лифт,  я  села  в него.  Ровно  через  мгновение он появился в моей комнате, бормоча о каком-то  сердечном препарате для зуба. Я смотрела в окно  на  море. 

     Он то прикасался к моим волосам, то оказывался на  балконе  у дверей - метался как зверь в  вольере,  при  этом  мягко  упрекая  меня  в  чем-то,  вероятно,  в  том,  что  я  так  переживаю.
 
     - Одно и то же можно рассказывать по-разному. Им всем  я не так рассказываю,  как  тебе.  Что  же  мне  делать  с  тобой?! Хочешь, я подарю тебе пьесу? Завтра я подарю  тебе  пьесу! - выпалил он и исчез.
    
    ... Я придерживаю веслами лодку, пока старый тбилисский  газетчик  закидывает  в  море  снасть.  Мы  качаемся  на  волнах, рыба плывет  в  сеть,  вечером  он  будет  угощать  друзей и женщин жареной рыбой.

      От  блеска  моря  в  лучах  утреннего солнца я закрываю глаза и  вижу,  как  плывет  к  лодке Волк, широко раскидывая руки и охотясь  за  волной.  На  морде  Волка  блестят   капли    воды,    переливаясь  радугой.

     Смеясь, он исчезает в  глубине. 
 
     Это  полусон,  здесь нет  ни  волков,  ни  акул,  никого,  кроме  нас,  и  пойманных тонкой удочкой рыбешек.

     Старый газетчик  похитил  меня  и увез в море, потому что его бесила  привычка  Волка   уходить в сторону от его взгляда  в  холле,  где  он,  как  рыбку из моря, пытался вытянуть  из  Волка  его  сущность.    
 
     "И почему чистые и хорошие  девочки  попадаются  таким  стервецам?!"
 
      Совсем недавно  в  полдневный  зной  я  лежала  на  кровати и через открытую дверь балкона наблюдала  за  тем,  кто носился  за  катером  на  водных  лыжах.  Это  зрелище  заворожило меня, я решила без сомнений, что это Волк,  и  он прекрасен.

     Теперь нельзя  было  даже  предположить,  что  такой  фейерверк силы и красоты могла извлечь из себя истасканная  сущность Волка.

                *  *  *
       
     К завтраку он приготовил для меня дружескую улыбку,  ничем безобразнее он не мог угостить меня.
    
     - Не мешало бы  погладить,  -  вскользь  бросила  ему  костюмерша с Мосфильма, сидевшая за соседним столиком.
   
     - Рубашку? - не понял он.
    
     - Лицо, - пояснила она.
      
     Волчью морду не выгладишь  утюгом,  поэтому  после  завтрака он проспал целый день, проглотив только ужин.
      
    - Мы идем на шашлыки, - провозгласил  его  друг. 

     Все  недоуменно переглянулись: зачем,  идя  на шашлыки, так наедаться ужином? 
      
     Что  денег  нет  давно  у  этой  стаи,  было  особенно ясно, когда  они  терпеливо  ожидали  на  шоссе  автобус. Такси было для них королевским  экипажем,  когда попадалось к вечеру что-то поприличнее.
    
      Тем  временем  я  спокойно  слезла  с  пьедестала  кавказского благочестия, но не как  в  детстве  с  забора,  обдирая коленки.
    
      Я  слезла  аккуратно,  можно  сказать,  элегантно сошла  вниз  -  на  песок  пляжа,  к  волнам,  к  роскошным овощным салатам в столовой, где передаешь ложку  из общей салатницы в руки  будущему  победителю  Каннского  фестиваля, к внимательным  взглядам  мужчин.
   
      Теперь  я  была  почти   бронзовой,    мои    скулы  отполировали море и солнце,  ожил  мой  дракон  на  тонких  бретельках.
    
     Тут я впервые взглянула советнику МИДа в  глаза,  и  он  рассказал  о  шрамах  на  своих  руках  -    реликвиях  международного  конгресса  миролюбивых  сил.  Оставив  на  время  океан  враждебной   информации    в    одной    из  ближневосточных столиц, он прибыл к морю, чтобы подставить  свои шрамы родному, не сжигающему  ультрафиолету.
    
     Старые актрисы  с  печальными  улыбками  прошлого,  молодые  актрисы  с  точеными   фигурками,    обтянутыми  белоснежными костюмами,  качели  полусонного  моря,  запах  сосен и роз, полутьма  вечернего  бара,  шарм  московского  остроумия,  игристого,  как  шампанское,  -  так   много  разного, делающего "совершенно очаровательной" эту  страну  отдыха, открылось  внезапно.
    
      Волк в измятой шкуре продолжал, теперь уже не таясь  от меня, даже с некоторым вызовом, таскать податливых овец на свой  этаж,  отсыпаясь  по  утрам  в  клетке,  припадая  лишь  к  обеденной  пище. 

     Теперь  наши  столкновения,   ставшие  неприятными,  пугали  меня. 
      
     Мое окружение часто  сидело  приятной компанией  в  городском  баре,  имевшем    архитектуру  старинной крепости, и мы подолгу смотрели, как в центре зала  взлетали вверх струйки фонтана, напоминая орган.
 
     Там всегда звучала итальянская музыка, охватившая в  то лето все побережье,  и  кофе  по-турецки  был  настолько  хорош,  что  обычно  весь  внутренний  дворик  под  небом  занимали немецкие туристы.
   
     В этот раз Волк появился в обществе двух актрис  -  одна  из  которых,  серая  мышь  среднерусской   полосы,  вызывающе устроилась напротив меня. Где они играли,  никто  не смог сказать, сейчас они составляли мажорное и довольно  вульгарное трио, вечерняя программа которого была  ясна,  как день.

     Мне  показалось,  что  это  могло  быть   последним  пиршеством - три  чашечки  кофе  по-восточному.
      
     Волк  уже  изрядно  устал  и,  по  всей  видимости,  поиздержался   в  средствах.
    
     У меня тоже оставалось мало - ровно один день.  Еще  можно опуститься  на  песок,  зарыться  в  его  прогретую  зыбучесть и забыться сном, а море  уносит  с  отливом  все  тяжести, принося взамен покой и свежесть.
 
     Где-то  в  заливе  старый  газетчик  ловит   тонкой  удочкой свою  рыбку,  вечером  будет  угощать  милых  дам.  Советник греет свои шрамы. Старенькая кинозвезда бредет по  пляжу, прикрыв от зноя глаза, так хорошо узнаваемые всеми.
    
      Все проходит в этом мире, и такая капелька  жизни,  как отдых на море - тоже. Я иду по пляжу в последний  раз. Прохожу  мимо  лежбища  Волка  и   его    подруг. 
      
     Среди  служительниц Мельпомены произошло какое-то движение в  мою  сторону и раздался смех.

     Смеялась серая мышь, а за ней -  хрипло от чрезмерного курения - ее подруга. Они  разбудили  дремлющий пляж, кто-то поднял голову.
      
     Волк лежал, зарывшись  в  песок, безучастный ко всему вокруг.
       
     Мне  не  хотелось  знать, он ли это,  или его пустое логово. Пора было спешить  к самолету.
   
     Когда же, наконец, этот идиотский смех  смолк,  меня проводил в дорогу прекрасный  голос моря.

     1982 г.
               
               

       


               


Рецензии
Волк не одиночка, это миф.

Старый Ирвин Эллисон   16.04.2017 11:31     Заявить о нарушении
На это произведение написаны 3 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.