Живое и Мёртвое

Живое и Мёртвое

                Часть 1 - Живое

                1

Нестройные полосы брызг и кипящих пузырей выбрасывались винтом  из-под мотора. Иногда Катя оглядывалась на них и представляла, будто брызги – стремительные, скользкие  спины неведомых ей рыб. Надо было сказать «ры-ыбы», вытаращив глаза, чтобы понять, что это за рыбы. Понятые, рыбы отпускали Катино внимание, и она снова упиралась глазами в спину Антона. Даже по его затылку Катя чувствовала его сосредоточенность.
 
- Держи крепче ружьё, - прокричал Антон, оборачиваясь.
Катя кивнула, но Антон, не заметив кивка, вернулся весь в сужающуюся впереди водную перспективу.

- А тут, правда, вообще никого нет? – услышала Катя слабый, разрываемый гулом,  стеклянный свой голос.

- Что-о? – откликнулся Антон и его стекло оказалось немного крепче.

- Скоро? – сократила конструкцию вопроса Катя.

- Скоро, - долетело до неё, и голова Антона утвердительно качнулась.

Катер резко присел на корму и по правому борту, противоположному повороту, распустился водяной веер.

Антон сбавил скорость и пейзажи потекли медленнее. То появляющееся, то исчезавшее за  бледно-сливовыми облаками солнце превращало мохнатые сосновые берега в чуть более приветливые. Редкие берёзы напоминали заблудившихся козочек. Встречающиеся по пути огромные валуны были спящими медведями, повернувшимися к проходящему катеру могучей спиной и прикрывшими чуткий свой нос тяжёлой когтистой лапой. Возле камышей качались на волнах чучельные утки.

Звери, птицы и рыбы сохраняли мудрую тишину…

Антон всё сбрасывал скорость, видимо успокаивая разыгравшийся ветер. Хлопавший доселе капюшон Катиной штормовки бесшумно опал. Антон закурил и от него оторвалось вкусное облачко дыма, обдав Катю.

«Тах-тах-тах-тах» - прочищал горло мотор, сбавляя обороты. Рыбьи спины уменьшались. Видимо устремились в глубины свои эти рыбы. «Ры-ыбы».

- Выбирай причал, Кать! – обернулся, наконец, Антон. Щёки его горели.

Вокруг и вправду, то тут, то там, появлялись пологие песчаные косы, пригодные для причала.

- Выбирай ты! – засмеялась она.

Антон протянул камуфлированную руку:

- Вот там Лисья чаща. Там здорово!

- Там много лис?

- Быва-ают, - басом протянул Антон.

Мотор окончательно прочистил горло и теперь только скупо чихал, тогда когда медицинский катер-скальпел по инерции приближался к берегу, оставляя за собой красивый разрез. Он же – утиный след. Чухнулся в песок и Катю сильно дернуло вперёд.

- Приехали. Сиди пока, - и Антон ловко выскочил на нос катера, гулко стуча по нему сапогами. Мягко спрыгнул на влажный песок. Следы его тут же образовывали лужицы.

- Теперь вставай и давай руку.

Катя осторожно прислонила бережно хранимое ружьё к банке, поднялась, разминая затекшие ноги. Катер плотно зарылся в песок и она без труда выкарабкалась на его гулкий нос. Антон протянул ей руку.

- Прыгай!

Катя сначала присела, оценивая высоту, потом соскочила на землю с корточек, ойкнув.

- Как здесь красиво, Антошка… - медленно обволакивая близорукими глазами отмель, вздохнула она.

- Я вещи достану, - как бы оправдался тот, забираясь обратно на судно.
Антон поднимал тяжёлый рюкзак со дна лодки. Катя кричала:

- Я погуляю, да?

- Только далеко не уходи, ладно?

- Ой, да ну тебя…

Антон, один за одним, повытаскивал на берег цветные брезентовые рюкзаки, складывая их вместе, прислонил к ним удочки, зачехлённое ружьё и в его действиях слышалось знание дела. Сухая, жилистая даже в штормовке, фигура его выполняла движения, может быть слишком серьёзные для не самой сложной работы. Может быть?

- Антон! Антошка! – громко позвала она – Иди скорей сюда! Катя была метрах в тридцати от него и ему казалось – это много.

- Смотри!

Антон, нарочито не торопясь, пошёл на отвлекающий от дел голос.

Между веточек буровато-зелёного вереска торчали несколько переспевших, влажных грибов. Катя сидела на корточках и на дне её карих колыхалось торжество.

- Так старые, - попытался Антон оправдать провинившиеся подосиновики.

- Я же тебе их так просто, дурачку, показала… А ты уже губки бантиком. Разведи мне костёр!

Катя поднялась и направилась к берегу.

- Вот здесь вот разведи, - указывала она на небольшой пригорочек у воды.

- Нет, - трудно улыбнулся Антон – Костёр мы разведём во-он там. Здесь ветер. Задует здесь.

- Ну, Антошечка, ну-у…

- Кать, там, - зыбкая улыбка всё ещё жила на его губах.

- Ладно, - едкое катино слово съело улыбку.

Сперва Катя наблюдала только ладони Антона. Потом увидела хвостик спичечного дымка. Прозрачное бесцветное пламя. А потом дым уже обтекал её ладони и невысокий огонёк обжигал ей кожу. Эскимо тает на жаре.

Изменчивый силуэт пламени менялся, поэтизируя действительность. Светло-сливовые облака слились, стеклись в одну огромную лужу-облако, занавешивая берег от постороннего взгляда. Катиному лицу становилось жарко. Лицо чем-то провинилось перед костром и теперь пылало горячим приятным стыдом.

Деловитый и отвлечённый Антон вогнал по сторонам две могучие рогатины, между рогов рогатинам Антон водрузил длинный сосёнкин ствол с висящим на нём, трясущимся от водяной тяжести котелком, похожим на большую военную каску. И сквозь стыд Катя услышала или не услышала Антона.

- Ну вот, скоро поедим…

Длинной фиолетовой гусеницей поползла по лощинке палатка, для надёжности укрытая полиэтиленовой плёнкой. Внутри палатки расплывчато засветился и тут же погас уютный фонарь – так Антон проверял его пригодность. Полиэтиленовой же плёнкой были укутаны продукты, аккуратно сложенные возле соснового ствола. Антон пошуровал в продуктах и пришёл к костру, держа в охапке пачку лапши, какую-то жестяную банку, хлеб… Принёс посуду… Пошуршал в котёл лапшой из коробки, помешал палочкой.

- Голодная?

- Ещё бы… Антошка, ты здесь так к месту… Такое ощущение, что ты здесь всю жизнь живёшь. А я к тебе в гости приехала.

Катерина сидела на бревне, обхватив колени руками, и говорила Катя не Антону – в костёр.

- Ты ко мне в гости и приехала. Мы в этих местах с детства с отцом рыбачили. Катер-то мне от него достался… Раньше часто ездили, а потом родители развелись и батя пить стал. Я к нему не ездил, злился… - Антон помолчал, помешивая лапшу.

- И умер от этого?

Антон молчал.

- Извини… - сглотнула Катя.

- А? Да нет, нормально. Умер, да, от водки. Пьянствовал на даче неделю, водкой запасся, а продукты забыл. Понимаешь? За едой далеко, да и лень ему было… Сгорел, - Антон рассказывал спокойно, не прерывая свои махинации с коробкой соли и банкой консервов.

- Как – сгорел?

- А вот так – водка голая ему желудок съела. Кровоизлияние, - беззаботно закончил он.

- Это здесь было? Где катер брали, да? – испуганно-вкрадчиво поинтересовалась Катя.
Антон усмехнулся: - Да нет, под Лугой. Дом мы продали…

Он булькнул тушёнку в котел до неаккуратных горячих брызг. Сыпанул чего-то ещё, известного только ему… Пар, перемешивающийся сам с собой над самым котлом, запахнул лавровым листом.

Лапша, презрев законы эстетики, с хлюпаньем переползала в миски, несколько лапшинок непременно оставались на борту. Хлеб Катя нарезала (держа в руке и прижимая к груди, резала на себя) криво, толстыми неровными ломтями. Поставив миску на сомкнутые коленки и зачерпнув ложку, она долго дула на неё. Потом осторожно попробовала пищу зубами, вытянув вперёд подбородок. Удовлетворившись температурой, всосала макаронины в себя. Откусила робкого хлеба.

- Здо-а-ва… - она втягивала воздух сквозь приоткрытый рот, охлаждая пищу во рту, как будто подбрасывала её на языке, как подбрасывают в руках вынутую из костра картофелину.
Антон отошёл и вернулся с котелком поменьше. «Чай будем пить» - сообщил он очевидность.
Доели молча. Совместно – еда и костёр, бросили Катю в пот. Она расстегнула пуговицы ветровки, достала сигарету.

- Сыта? - разливающий в кружки чай Антон балансировал на корточках.

- Никаких ресторанов не надо… - выпустила дым.

Антон неловко звякнул кружками и где-то за палаткой послышался частый шелестящий топоток – смолк.

- Ой-и, - вздрогнула и отдёрнулась Катя.

- Лиса, наверное. На запах пришла, - пожал плечами Антон.

- Я боюсь… - укутала себя руками Катя.

- Не бойся. Хотя в деревне говорят…

- Не смей меня пугать, дурак, - зло взвизгнула Катя, вскочив, словно ошпарившись о землю.

- Катюш, ну всё… Всё-всё-всё… Антон попытался обнять Катю, она же выюлила из длинных антоновых рук со словами:

- Антон, насчёт рук договорились.

Похолодало.

Молча глотали коричневый кипяток. Снова курили в осенний осиновый штиль… Угомонившийся костёр неярко подгрызал снизу толстые поленья.

Антон опёрся ладонями о колени. Встал:

- КружкИ бы поставить надо, - не то себе, не то Кате напомнил.

- Кружки? – полувопросительно повторила Катя. Каждый искал повод вернуться к разговору, при этом оставшись правым в предшествующей перепалке.

- Сейчас, - Антон покопошился у рюкзаков, вернулся, держа в руках несколько пластмассовых колёс ли? Блинов? Одна сторона блина-колеса была оранжевой, обратная – белой.

- Вот сюда – он указал на мощные крючки на леске, тянущейся от блина – сажаешь рыбку. Всё это опускаешь в воду у берега. Белая сторона смотрит вверх. Щука хватает и оп! – Антон перевернул колесо оранжевой стороной – Кружок меняет цвет. Плыви и снимай!

- Как просто, - удивилась Катя нехитрому устройству.

- Да. Только сначала мелочи натягать надо…

Антон загрузил катер снастями, спрятал в одному ему известном месте ружьё…
Катя даже не вставала от костра, так ловко и быстро получалось всё у Антона и так не требовалась ему чужая помощь…

- На вёслах пойдём, - озабоченно сказал он, поднимая со дна два коротких весла и вставляя их в уключины – топливо экономить надо!

- Сними мотор, легче грести будет, - резонно предположила Катя, видевшая, как просто Антон поставил мотор на лодку у себя в деревне.

- Да мало ли что, - пожал плечами.

Антон, упираясь ногами в песок, вытолкал катер в воду, и Кате понравилось, как тот заколыхался… Антон, шлёпая по воде, запрыгнул на нос, перебрался на банку. Оттолкнувшись веслом ото дна, вставил оба в уключины, коротко взмахнул. Развернувшись, судно пошло тугими, сильными рывками.

- В камышах надо мелочи наловить…

Нос лодки с бумажным шуршанием погрузился в густой камыш. Они стояли на самой его кромке, где, кончаясь, камыш давал волю свободной воде. По её поверхности морщилась мелкая рябь, такая, словно реке было холодно.

- Готова? – насмешливо, насколько он себе мог это позволить с Катей, произнёс Антон.

- Катова! – передразнила захваченная уже азартом охоты Катя.

Антон вытянул телескоп удилища, немного отпустил леску с катушки, открыл коробочку с червями. Буроватые узники в знак солидарности, очевидно, сползлись в один общий клубок. Антон двумя пальцами выудил одного.

- Уи-и-и-ой, -  по лицу Кати пробежала мелкая рябь, такая, словно Кате сделалось противно.

- Антошка, ты же мне наденешь?

- Насажу… - в тон ответил Антон.

Тогда когда красно-белый поплавок Антона плюхнулся в воду, невысокая Катя всё не могла справиться с длинным удилищем – балансировала, стоя на дне лодки, ловила ладошкой ускользающий в воздухе поплавок. Наконец, уподобив снасть маятнику, покачав конструкцию,  с лихим «оп» опустила поплавок на воду. Полежав немного, выждав время, когда опустится свинцовый грузик, уходящий в глубину, красное пёрышко дёрнулось и встало.

- Ха-га… - возликовала Катя – что-то напоминает!

Антон нехорошо скосился на неё и Катя, конечно, заметила это.

- Ну ладно, ладно, Антошка! Я же не виновата, что это мне член напоминает, - Катя почти прыгала в лодке от восторга.

- Виновата, - упрямо и почти неслышно произнёс вдруг Антон. Мгновенным сквозняком по лицу его пронеслась судорога.

Не прошло и минуты, как катин поплавок дёрнулся, чуть наклонился и живая сила потащила красное пёрышко с его места.

- Тяни, - шепнул Антон.

Зазевавшаяся Катя, до этого заворожено глядевшая на поклёвку, с силой дёрнула. Крючок с серебристой рыбкой выстрелил из воды, взмыл куда-то вверх и, соскочившая с него рыбка, перелетев катер, шлёпнулась в воду где-то за спиной.

- Эх я… - весело разочаровалась в себе Катя.

- Куда же ты так резко-то, Кать? – заулыбался её выходке Антон.

- На-са-ди мне ещё! – потребовала.

Спустя полчаса на дне катера, в протухшей, зеленоватой воде, копошились десятка полтора небольших, размером в Катину ладонь, плотвиц, узких и блестящих, как ножевые лезвия. 
Антон снял с крючка последнюю рыбёшку, оставляющую на его пальцах чешуйки хрупкой своей кольчуги, бросил под ноги:

- На сегодня хватит, поехали, поставим?

Катя послушно уместила удилище вдоль борта, выжидательно села…
Антон вновь купал тихие вёсла, выискивая места возможного появления хищницы, Катя курила, вдруг сделавшаяся серьёзной.

- А ведь это когда-то закончится, а Антон?

- Ну а ты бы как хотела? – небрежно ответил Антон, занятый рыбкой-насадкой. Непокорная, она молча трепетала в его ладони виброзвонком бесполезного здесь мобильного телефона, не желая цепляться за щучий крючок.

- Не знаю, - и смотрела туда, куда не достигала её близорукость – жить тут так вот…

- Ага, - перебил прагматичный спутник её – Только на это всё деньги нужны и деньги немалые. Одно ружьё знаешь сколько стоит? Плюс лицензия, сейф для хранения…  - он закончил с рыбкой и, перегнувшись через борт, кряхтя, устанавливал кружок.

Катя чувствовала, что там, куда не достигает близорукость, может маячить какой-то ответ на её состояние, какая-то фраза, которую она ну никак не может подобрать сейчас, чтобы объяснить себя Антону. И, конечно, дело не в ценах на ружья и лицензии… Но, даже если подплыть ближе, ещё ближе, ответ будет находиться там, куда не достигает близорукость.
К вечеру они установили шесть ловушек, поставив их так, чтобы те были не более чем в ста метрах от стоянки. Чтобы проверить их было сиюминутным делом.

Без мотора, катер встал, как только коснулся песка и Антону пришлось силой вытаскивать его нос на берег. Он рассовал по многим карманам оставшуюся рыбу, высыпал её возле тлеющего костра. Плотвичные лезвия изгибались, отпружинивали от земли и снова распрямлялись.

- Завтра подловим ещё, и на солидную уху хватит, - заключил Антон, подкидывая в костёр сучья и нацепляя на сосёнкин ствол «чайный» котелок. 

- Разгораи-ца! – довольная Катя тянула к огню скользкие от рыбы ладони.

- Антон! А почему мы ружьё не взяли? Мы бы подстрелили жирную утку на ужин, а? Я бы сейчас от уточки не отказалась. И вообще, чем ты меня кормить собираешься?

Антону показалось, что за требовательным тоном может последовать капризный удар кулачком о колено.

- Скоро мясо будем жарить – темнеет. А на охоту завтра пойдём – не люблю мешать охоту с рыбалкой. Неправильно это!

- А-а… Почему?

- Или ружьё утопишь, или снасти оборвёшь.

- Это как не мешать два кайфа? Водку с травой, например, - засмеялась Катя, играя в доверчивость…

- Что-то вроде, - строго кивнул Антон.

Серый вечер медленно окрашивался фиолетовым. За разливом, где река делилась на рукава, не стало берега – его сменила однообразная фиолетовая даль. Между деревьями на берегу противоположном, до которого и ста метров-то не было, темнота как будто выпятила наружу колючие шапки сосен, впитав в себя все другие подробности. Оранжевый костёр сделался ярче, а сигареты вкуснее.

Катя собирала в пакет уснувших плотвичек, пока Антон, смешно закусив губу, насаживал на шампуры привезённое из деревни мясо. Катя брала рыбок двумя пальцами и поражалась, как задеревенели их испачканные хвоей маленькие трупики.

Антон нагрёб мерцающих углей на край костра, уложил палочки с мясом на сконструированные им подставки. Уже через минуту мясо жирно зашипело…

- Принеси водку, - при свете огня Катины щёки забронзовели и лихостью отсвечивали чёрные сейчас глаза её.

- Устала? – участливо поинтересовался Антон, когда они выпили из металлических кружек. Участливо-угодливо?

Катя повернула к нему голову, демонстративно пододвинулась ближе, пододвинулась до опасного касания бёдер.

- Мур-р…

Антон поелозил ладонью по колену, поднял руку и перекинул её через Катины плечи.

- Подожди,  налей ещё выпить… - почти шепнула, подарив Антону многообещающее  «подожди».

- Давай, Антошка, за тебя. За это чудесное место… У меня алкоголь внутри шампанирует, - захихикала Катя, близоруко щурясь возле антонова лица.

Осмелевший, Антон потянулся губами к близким, чётко очерченным природой, хихикающим её губам и губы её в последний миг дежурно уступили место щеке.
Пахнущей ветром щеке.

- Милый… - гладила она его по камуфлированной руке, а Антон, таки обнявший Катю, не смел гладить Катину спину и ладони его было «не к месту».

- Спасибо, что ты меня позвал сюда. Сегодня я, кажется, вновь себя увидела. Или, хи, как в бане побывала. Мне даже стало жаль ры-ыб, которых мы с тобой поймали. Знаешь, есть такая рыба фугу – ядовитая. А ты знаешь, Антошечка, что есть такая рыба фу? Знаешь, что это за рыба? Эта рыба, которую нельзя ловить! Вот здесь вся рыба – фу! Подожди, писать хочу, - Катя поднялась и едва выйдя за пределы костра приказала:

- Закрой глаза и не слушай.

Антон услышал, как вблизи зажурчало…

- Ну так вот: вся рыба здесь – фу! – вернулась Катя, поправляя одежку. Взяла водочную бутылку из рук Антона, сделала ощутимый глоток – Фу! Фудзияма! Фурор! Фуникулёр! Фурункулёз! Во как! Знаешь, Антошечка, почему я тебя не люблю?
Антон напрягся.

- А всё потому, - продолжала она – потому, что я хочу тебя полюбить.
Слово «хочу» Катя только что не выкрикнула.

- Да! А как только расхочу, ср-разу влюблюсь! Как кошка!

Оборвалось вдруг:

- Слушай, есть хочу, не могу. Когда там мясо будет готово?

- Уже готово – бери любой, - торопливо отреагировал Антон.

- М-м-м, горячий и вкусный. Антошка, ты молодец! – меленькими зубками Катя сгрызала мясо прямо с шампура.

Когда у Кати остался последний кусок, она вдруг решительно воткнула шампур в землю. Тот пружинисто закачался…

- Ты первый мужчина, пригласивший меня куда-то просто так… Зная, что я не дам. А! Все мужики козлы… Знаешь, почему я сплю с Боральским?  Потому, что ему всё равно, с кем спать. Была бы нужна ему я – никогда бы не дала!

- Кать, успокойся. Давай выпьем ещё! – немного даже гнусавил перепуганный Антон.

- Хочешь подпоить женщину, у которой по четыре *** в каждом глазу? – истерически расхохоталась Катя.

- Кать, я люблю тебя… - уговаривал, кажется, не предавая значения словам, Антон.

- Я знаю, - всхлипнула вдруг. Взъерошила Антону волосы – Наливай.
Между тем наступила ночь. Ночь лесная, начинающаяся с сумерек, не подвластная часам. Часы, живущие в больших городах, показывали сейчас только вечер.

- Пойдём на берег, - попросила Катя.

Темнота, как глина, залепила их уши, глаза, в которых красные отблески костра пульсировали даже тогда, когда глаза были закрыты. Несколько шагов они проделали на ощупь. Потом что-то стало проясняться. Плоский камень у воды, с которого Антон полоскал миски после обеда, тёмную массу прибрежных камышей, где они охотились на плотву, ушам их открылся шлёпающий звук покачивающейся, не совсем спокойной этой ночью реки, к беспокойству реки раз от раза дополнялось то пыльное хлопанье чьих-то крыльев, то густой, низкий всплеск неизвестной, тяжёлой рыбы.

- Антон, а наша щука уже попалась? – Катя резко погрустнела, поскучнела даже.

- Утром поедем и поглядим… - Антон медленно обнял Катю сзади, положил ладони на её живот, потом несмело прижал к себе.    

- Вот такой я тебя люблю, - прошептал Антон, проводя наждаком щетины по Катиной щеке.

- Какой – такой? – бледно ответила Катя.

- Серьёзной… Грустной… Настоящей… - тянул Антон.

- Серьёзной? Грустной? Понятно… Тебе никогда не приходило в голову, что я хочу быть и весёлой? И несерьёзной? Ты же меня любишь! Должен любить всякую, Антоша… - Катя выскользнула из его рук и пошла к костру. Уничтоженный Антон двинулся следом.

- Наливай, любимый… - издевательски приказала Катя и смешавшийся Антон поднял бутылку.

- Знаешь, Антон, как мать моя отца любила? Он по трое суток дома не появлялся, мать знала, что пьёт где-то… Всё равно от телефона не отходила, нервничала, ждала… Бульонами всякими потом отпаивала, кашами ****скими кормила… Приходил, ха, день на четвёртый… Шатается, а в кармане конфета или леденец для меня… Я даже когда всё понимать стала – на папашку не очень-то и злилась. Папашка хороший был, когда не пил – кукол мне из тряпок мастерил, потом как-то грабельки детские сделал… Гулять мы с ним ходили. С матерью так… Не очень-то я с ней и любила… То ли дело с папашкой. Я на него похожа… А на мать совсем нет. Знаешь, зачем я тебе это рассказываю?

- Ну-у… - путался в догадках Антон.

- А просто так, - захихикала Катя – Я этого никому не рассказывала, так что цени доверие.

- Ценю! – пробормотал Антон.

- Что «ценю»? – презрительно сузила она глаза.

- Другой бы в постель потащил, а ты «ценю»… Не знаю, что и лучше.

Антон молча протянул Кате кружку. Его надежда на алкоголь слабела с каждой минутой, но ничего другого изобрести он не догадывался. Пожароопасная Катя не хотела тушиться алкоголем.

Выпили, помолчали, оправдывая молчание сигаретами.

- Антош, я устала, - искры выветрились из Катиного голоса, выветрились ветром, пришедшим издалека, от чёрной реки, оттуда, куда не достигает близорукость.
 
- Спать? – с готовностью и даже облегчением спросил Антон. Спросил утвердительно, спросил так, будто словом подталкивал Катю к палатке.

- Ага. А мы не замёрзнем? Там костра-ты нету… - беспомощно попыталась улыбнуться Катерина.

- Спальник финский, до нуля, ещё и пенка толстая и лапник… - к Антону вернулась спасительная деловитость. Он скрылся в палатке и спустя секунду в темноте возникло размытое, синеватое свечение.

Катя равнодушно глядела внутрь костра, словно пытаясь отыскать в пламенных языках своё отражение, гадала, каким оно может быть, это отражение…

Антон выполз из сиреневого свечения на четвереньках:

- Кать, можешь ложиться… Я… - звуки прыжков и шуршание веток в этот раз напугали даже его, отчего Антон неожиданно осёкся.

- Кш… Пошли, - фыркнул он в темноту за палаткой.

- Лиса? – с трусоватой надеждой подала голос Катя.

- Ну а кто ещё? – он вытянулся во весь рост и почему-то показался Кате огромным.

- У, лиса-колбаса, - обиделась Катя на лису и, подошедшему Антону:

- Антошка, ещё по чуть-чуть и м-мм… Спать, - «спать» - крякнула, нахлобучивая шляпу слова на предложение.

- Да не надо чуть-чуть… - не слишком уверенно запротестовал Антон, которому выпитая водка казалась неприятным, ненужным довеском к общению с Катериной.

- Хы… А это чтобы не страшно спа-ать было! – зевая, Катя тянула кружку Антону.

Антон наклонил бутылку и, не видя жидкости, на слух догадался, что случайно  плеснул Кате неоправданную штрафную. Думал, было, опротестовать дозу, но, избегая конфликта, мысль так и не обросла словами…

Стукнулись кружками. Катя лихо проглотила водку, закурила.

- Антон! – позвала она его так, будто тот был где-то далеко, будто она давно не видела Антона… Имя прозвучало коротко и чётко, как нота.
Антон повернул голову от костра.

- Антон… Пойми… Я… Я хочу с тобой переспать, - каждый слог – нота, одна и та же нота – Но я прошу тебя, не надо сегодня… Мы сломаем всё. Вот.

- Кать, я…

- Нет, подожди! – ниже на тон – Я стану к тебе приставать, а ты гони меня, если я буду делать например вот так.

С этими словами Катя дернула штормовку и свитер Антона вверх и положила тёплую ладонь ему на живот.

- Или вот та-ак… - мышкой ладонь юркнула Антону под ремень и, пережатая ремнём, выскользнула обратно, отчаянно отыскивая пряжку.

- Катя… - с непонятой им самим интонацией выдохнул Антон.

- Сиди, - шепнула…

Он весь дрожал, дрожал, как новорождённый жеребёнок, только вставший на тростинки неразвитых ещё ножек, поражённый взлохмаченным миром, возможностью познать его и страхом этого познания.

- Я плохая? – отвлеклась Катя на мгновение и подняла на Антона чёрные от зрачков глаза.

- Нет, - он-то сейчас был уверен – «нет».

- Тогда иди ко мне… совсем…

И уже потом, вороватым шёпотом:

- Э-э-э, только не в губы…

… - Как-то не так всё, - сосновые иголки в волосах, скрученная на теле одежда, оторванная пуговица на брюках, теперь слышащая влажную землю кожа… : - Но ты молодец, старался, - Катя звонко поцеловала Антона в колючую щетину -  дала пощёчину губами…

- Спасибо, - по фрагменту проявлялся Антон на фотобумаге реальности.  Медленно поднимался, заправляясь… Отряхивал промокшие колени…

Поднялась и Катя. Пошуршала ладонью антоновыми волосами, закурила.

Не понявший ничего Антон сгрёб Катю в охапку, растранжиривая запас мелких своих поцелуев…

- Пойдём спать, я, правда, очень устала, Антошка…

Не дожидаясь ответа, Катя направилась к палатке, залезла внутрь, выставив наружу ноги. Ноги разували одна другую… Когда один сапог слетел, ноги поменялись ролями а потом, в носочках, и вовсе исчезли.

Внутри палатки вместо пары спальных мешков, ожидаемых Катей, её встречал хитрый двуспальный  карман…

Катя забралась в карман, подобрала ноги, закрыла глаза. Пыхтя и качая палатку, на коленях заполз Антон. Карман проглотил и его, ёрзающего…

- Антош, выключи свет, - уже куда-то проваливаясь, пробормотала Катя.

- А не испугаешься?

- Выключи, а то нас по свету найдут… - маловнятная, улетающая по диагонали мысль… Тяжесть руки Антона… В абсолютной тьме не страшно быть близорукой…



                2
 Ощущение было такое, будто ночью ей на лицо прилепили лист мокрой, скомканной бумаги и за ночь бумага высохла. Недоступный глоток воды виделся Катерине верхом блаженства. Боком она попыталась выбраться из-под придавившего её спящего Антона. Почувствовав всем телом морозный воздух палатки, осознала озноб. Перебравшись через антоновы ноги к выходу, отодвинула полог палатки. Раннее, почему-то она сразу это поняла, утро ожгло кожу остывшей сыростью.  Сапоги, хоть и находившиеся всю ночь под тентом, оказались влажными внутри. 

 Река, поддавшись погодной прихоти, превратила воды свои в сероватое желе. В рыбное заливное… Наждак тёмного песка оцарапал взгляд, тлеющие, только чуть мерцающие угли костра немного его согрели.

 Катя путающейся походкой, пряча кисти рук в рукава штормовки, добрела до костра. Напилась сводящей зубы воды из котелка, при этом громко звякнув ручкой о котелковый бок. Поставила котелок, шумно выдохнула. Из одного рукава показалась мордочка (лисы?), клювик-ли (чайки?), щепотка (может ли быть щепотка пустой? Просто щепотка – не соли, ни песка, а так?)… Показались пальцы. Пальцы наклевали? Надёргали? тоненьких обломков сухой сосновой ветки и угостили сонные угли. Подкормленное тление сперва лениво, дальше с лёгким пшиком, превратилось в стеснительное пламя с ежесекундно меняющимися границами – кардиограммой. Съеденные сучья делали пики кардиограммы выше…

 Оттаявшими, покрасневшими ладонями Катя нагребла в огонь наломанных веток, пламя весело побежало по сухим иголкам, собирая урожай с ещё не занявшегося дерева…

 Катерина достала пачку сигарет с помятыми, изувеченными углами, долго выковыривала сигарету. Затянулась и, сморщившись, запила затяжку водой.

- Белая палата, крашенная дверь… Катя-Катерина, что с тобой теперь? – продекламировала она костру, вспомнив стихотворение из школьной программы, стихотворение нелюбимое и страшное, задающее интригу своим названием учебнику пятого? шестого? класса… «Смерть пионерки». Наизусть учили, конечно. Учительница литературы надевала строгое лицо от которого доносился удушливый запах пудры и слов «торжественно клянусь»… На этих уроках Катя боялась рассмеяться.

  Огонь равнодушно отвечал Кате редким потрескиванием. Огонь не знал, что с ней стряслось, с Катей.

 Из палатки показались ступни Антона, обутые в шерстяные носки. За ступнями ноги до коленей, бёдра, после чего весь, растрёпанный сном, Антон.

- Ты уже выходишь ногами вперёд? – нехотя сострила Катя вместо приветствия.

- Привет!  - наивная улыбка на миг изуродовала Антона: - Ты у меня ранняя пташка?

- Я? У тебя? – Катя задумчиво округлила губы, выпуская тугое дымное кольцо…: - Ага… Я у тебя дран-ная кошка… Или сучка? Или шалава, - вполголоса размышляла Катя, помешивая угли…

- Ка-ать… Всё же хорошо! – Кате стало липко от его улыбки. А прилипшая к лицу бумага -  слюна вчерашнего его языка. Вот откуда она взялась – липкость.

Она подняла на него глаза. Длиннорукий, с разворошенным сеном волос, такой Антон походил на пугало, на слегка облагороженное огородное чучело, с трогательной любовью выполненное впавшим в детство старичком из Богом забытой деревни. Такой деревни, где ближе чучела человеку может быть только крылатая и пернатая, чёрно-серая оппозиция этого чучела.
Антон – доверчивая дыня головы с неаккуратной дырой улыбки, распятая на перекрестии двух жердин штормовка, хлястик ремня… Всё же хорошо!

- Кать, завтракать? – Антон повесил на палец «чайный» котелок.

- Я кофе попью, Антон…

- Хор-рошо, - потягиваясь, он направился с котелком к реке.

Разыгравшийся костёр быстро разогрел воду до шумных пузырей. Антон прихватил ручку котелка тряпкой, плеснул в кружки бурлящего кипятка, порывшись в рюкзаках, достал банку растворимого кофе. Потом сломал веточку чахлой осинки:

- Возьми, Кать, сахар помешаешь…
Катя послушно окунула зелёноватую на сломе палочку в кружку.

- Ну, поедем щуку смотреть? – в сравнении с днём вчерашним, Антон изменился. Он сидел на бревне, по-хозяйски расставив в стороны острые колени, курил, и предложения, сказанные им, осторожные вчера, приобретали сегодня спокойную уверенность, поборовшую вчерашнюю робость.

- Да, поедем… - неожиданно легко и так же неожиданно безразлично согласилась Катя.

- Антон… - произнесённое таким тоном, имя его превращалось в знак опасности.

- Ты не думай Антон, что если мы переспали, это что-то значит, ага? Я сама не понимаю, как это получилось…

- Кать… - он положил руку ей на плечо, угадав с жестом: - Я ничего не думаю. Поехали.

- Ага, кофе допью, – «Я ничего не думаю» - как надёжный щелчок оружейного  предохранителя, делающего оружие несколько менее грозным, хотя бы на время. Антон угадал с жестом и угадал со словами.

- На моторе поедём? – Катя, уже устроившаяся на корме, заметила, как Антон укладывает вёсла вдоль борта.

-  Нет, на моторе ПОЙДЁМ, - лукаво подмигнул Антон, бросая на дно катера подсачник.
Катя подвинулась, пропуская Антона к двигателю.  Антон резко дёрнул трос стартёра, раз и другой… Всё это напомнило Кате детскую игрушку – йо-йо… Мотор рыкнул, заглох и вдруг со второго раза резво застучал на холостом ходу…

Антон перебрался к штурвалу и Катя видела, как рычажком, похожим на буквы «п» Антон сбрасывал обороты двигателя. Потом щёлкнул передачей, выворачивая штурвал. Волна окатила прибрежный песок и разбудила, зашептавшие вдруг,  камыши у берега…

- Катя! Смотри, смотри туда! – рукой, свободной от штурвала, Антон показывал Катерине в сторону зарослей рогоза.

Катя изо всех сил, до слёз, щурилась навстречу ветру, пытаясь углядеть хоть что ни будь во всплесках серого, брезентового… В шевелении зелёного. Всё те же волны трепали туда-сюда какой-то белый кусок пенопласта.

- Видишь? – возбуждённый, оборачивался Антон…

- Не-а, - растерянная Катя всё не догадывалась, ЧТО ей надо увидеть.

- Да кружок, гляди, кружок белый…

Заглушив мотор, Антон, отталкиваясь веслом ото дна, подогнал катер к белому диску. Осторожно нагнувшись, поднял его немного, пропустил леску между большим и указательным… Вялая, леска отпружинила вдруг струной, кружок в руках Антона дёрнулся, увеличившись в весе. Опытный, Антон то стравливал скользившую в глубину леску, то торопливо сматывал, мелко перебирая пальцами.

- Подсачник, Катя, подсачник, - торопил Антон и Катя, неловко вскочив и накренив катер на левый борт так, что Антон пошатнулся, схватила-таки сачок и пыталась попасть ручкой его в протянутую за спину руку Антона.  Нащупав подсачник, Антон наклонился и Кате показалось, будто тот сейчас грохнется в воду. Дно под ногами ходило ходуном и, оседлав, наконец, банку, Катя больно ударилась коленом о борт.

- Оп-пля, - резко выпрямился Антон, вытягивая из воды трепещущий подсачник, опрокидывая его на дно.  Горсточка мелких капель брызнула Кате на щёку.

Щука была крупная, бурая, с песочными пятнами по бокам. Запутавшись в кажущейся тонкой сетке сачка, щука была единым мускулом, похожим на человеческий бицепс, на бицепс, заканчивающийся плоской, сплюснутой утиным клювом, мордой. Не мордой даже – рылом!
Катя опасливо поглядывала на последний бунт обречённой рыбы и, не осознавая этого, испытывала к щуке не жалость, но уважение… Уважение к сильному, уважение жертвы к могучему хищнику. Тем неприятнее сделалось ей, когда Антон, перевернув весло, коротко ударил по костистой, пятнистой голове щуки… Ударил несколько раз. Изменившая форму, изуродованная пасть пускала молчаливые, совершенно бесшумные кровавые пузырьки и жёлтый глаз, бывший живым секунду назад, вдруг застыл, наливаясь бурым… Судорожные движения хвоста замедлялись, становились бессмысленными, бессистемными, такими, будто кто-то от скуки или для развлечения дёргал рыбий хвост за ниточку… Вскоре этот кто-то нашёл другую забаву…

- Она умерла, Антон? – Катя закуривала, ощущая дрожание в кончиках пальцев и не попадая лоскутком огонька в сигарету.

- Смотри, - Антон положил весло, достал из ножен на поясе охотничий нож. Нестрашный, открывающий консервы нож, собирающийся открыть… Страшным он стал. Блестящим и страшным.
Антон распутал сетку, поднял мёртвую рыбу за жабры. Шлёпнул мокрую на банку…

- Только не бойся…

Приноровившись, лезвие с хлюпаньем проехалось вдоль щучьего брюха – от хвоста к жабрам. На деревянную лавку выскользнули синевато-коричневые потроха… Антон двумя пальцами достал из мокрого клубка что-то и протянул на ладони Кате.

 Оно ещё билось. Живой алый моллюск без панциря. Краснознамённая мидия.  Таинственный двигатель  маленького «Наутилуса» капитана Немо, «Наутилуса», сданного в утиль.

- Сердце, - аккуратно вымолвила Катя.

- ЗдОрово? – выбросив комочек за борт, улыбнулся Антон. Катя видела, как, упав в воду, медленное сердце пошло ко дну и как вокруг того места, где оно упало, возникло мутноватое, бурое кровяное облачко.

- Антон, ты хотел, чтобы я испугалась, да? А я не боюсь! Мы же её победили! Эге-ге-гей, мы щуку поймали! – вдруг закричала она и голос, не встречающий препятствий, гулко заскользил по длинной, широкой воде… Эге-ге-гей!!!

- Эхо? Какое эхо, Антон! – опустила глаза на вспоротую рыбу: - Вчера она была рыба Фудзияма…
 
В течении следующих полутора часов они проверили оставшиеся пять ловушек, вытащив ещё одну хищницу поменьше. На последней ловушке висел пузом кверху длинный тоненький щурёнок, которого Антон смешно обозвал «карандаш». Малыш не справился с наживкой и, заглотив слишком крупную добычу, потерял возможность двигаться. Катя обозвала щурёнка дураком.

- Антон! – веселилась она: - Я сегодня кровожадная! Хо-хо! Вечером мы поедем на охоту! Правда, Антошка?

- Тогда всё надо делать быстро! Готовить обед, учиться стрелять! – внимательно кивал Антон от штурвала, выправляя катер к Лисьему мысу.

 Антон только-только поставил на огонь воду для ухи, принялся за рыбу, как начало темнеть.  Шумный ветер, задевая верхушки деревьев, прицепил к себе отёкшие, набухшие тучи и с удивительной резвостью волок их откуда-то с Севера… В воздухе закувыркались резкие жёлто-красные конфетти. Камыши заныли странным, неприятным уху, воем. Такой звук издаёт горлышко пустой бутылки, если подуть в него сложенными в трубочку губами.

- Дождь будет, - недовольно вздохнул Антон, вытирая о брюки чешую с ножевого лезвия.

- А охота? – насторожилась Катя.

- Не успеем. Давай пока научу стрелять…

Он встал, чем-то, Катя не видела, пошуршал за палаткой, вернулся с ружейным чехлом и патронташем. Положив на землю, аккуратно расстегнул чехол, доставая двустволку.

 Оружия в руках Катя не держала, и тем приятнее была для неё серьёзная, настоящая тяжесть, наполнившая её ладони, скользкий холод вороненого дула, гладкость плотного деревянного приклада.

- Машинка что надо! – подмигнул Антон, и она чувствовала – да, машинка что надо!
Катя вскинула ружьё к животу, повертелась с ним…

- Куда заряжать?

- Подожди, подожди… - Антон уже забирал игрушку, и Катины пальцы по одному расставались с оружием.

- Сначала вот так! – двустволка, сделавшаяся лёгкой в руках Антона, переломилась напополам. Дырки обоих дул беспомощно уставились в землю. Антон достал из патронташа пластмассовый зелёный патрон с золотистым капсюлем, ловко загнал его в ствол. После чего сломал винтовку обратно.

- Поняла? Всё просто. Смотри дальше: снимаешь с предохранителя, - он пошевелил большим пальцем правой руки, перемещая рычажок.

- После этого направляешь только от себя! Только в сторону, Катя! Ружьё готово к стрельбе.

Строгий тон его веселил Катю, и за действиями Антона она следила не очень-то внимательно. 

 - Куда будем стрелять? – суетилась она, едва сдерживаясь, чтобы не выхватить ружьё у Антона из рук.

Вместо ответа Антон, сощурившись, уже выискивал цель.
 
Грохнуло. Дробью, которой был начинён зелёный патрон, рассыпалось, подпрыгивая, разбежалось по реке сухое эхо… Запахло металлом.
Антон опустил ружьё.

- Выковыривай, вон, из берёзы дробинки.

- Теперь я? Я? – Катя резвой лошадёнкой на старте скачек перебирала ногами на месте, нетерпение обжигало её почти физически.

- Бери ружьё… - Антон переложил двустволку ей в руки: - Заряжай… - в его пальцах с запекшейся под ногтями рыбьей кровью очутился патрон.

Катя щёлкнула  так, как показывал Антон – дула переломились.

- Сама, сама… - засуетилась она, когда Антон попытался вогнать патрон. Зарядила, защёлкнула винтовку.

- Антошка, а если зарядить сразу два, что тогда?

- Плавно нажимаешь курок, но не до конца. Потом выстрел. А потом доводишь – и будет второй. Всё просто, - нужному сейчас Антону была приятна эта его нужность. Примитивной двустволкой он повелевал Катей, от него сейчас хоть что-то зависело… Ружьё, как эквивалент ненужных в этой глуши денег?

Катерина долго водила дулом, щурясь в прицел и издавая угрожающее рычание. Завидев вдалеке чайку – выстрелила.

- Ой-и, - пискнула тут же, схватившись левой рукой за место, куда упирался тяжёлый приклад. Ружьё перевесило руку правую и клюнуло носом.

- Отдача, - поучительно покивал Антон.

- Я не попала… - отрезала Катя вопрос отдачи.

- Далеко, Кать… Это же дробь. Да и по чайке зачем стреляла – чаек-то не едят, Кать?

- А мне плевать, - уголком губ она сдунула упавший на глаза локон: - Чего она тут маячит? Поедем на охоту? Сейчас?

- Нет, Кать. Дождь будет. Рыбу надо приготовить… Давай завтра, хорошо? – Антон говорил с Катей осторожно, сразу предупреждая взрывы её возможного  недовольства, напуская на себя маску спокойной уверенности, предыдущая ночь, как казалось ему, могла позволить ему эту маску…

- Эм-мм, - неясно отозвалась Катя и неясно же поджала приоткрытые губы.

- Я уберу пока ружьё… –  утверждение Антона так неловко прятало за собой скрытый вопрос.

- Ну да, - не обиделась Катя – Ты чисти рыбу, я поброжу тут… - поджатые губы прогнулись улыбкой.

Антон с хрустом нарезал на куски крепкое щучье тело с тугим белым мясом, аккуратно опускал в котёл, изредка поднимая глаза на Катю, бесцельно бродящую вдоль воды.

 Закончив со щукой, он принялся за плотвичек. Из под ножа его в разные стороны выстреливали пластинки чешуи. Антон пытался напевать,
но Катя прищемила песню язвительным:

- Антон, я, конечно, всё понимаю но… - и снова нехотя прогнула губы. Необидившийся Антон тотчас оборвал мурлыканье – у Катерины, да, слух был.

Нечастые тяжёлые капли становились кляксами, расплываясь на штормовочном брезенте. Невесёлый плотный огонь с шипением глотал эти капли и только на самых краях там, где дерево было лишь чуть подъедено пламенем, на секунду-другую оставлял крохотный пенящийся брызг. Дождь крупный и редкий, как чешуя карпа…

Антон встал, широким жестом отряхивая штаны от мусора, туго воткнул в землю нож, окликнул Катю:

- Кать, я сейчас.
 
- Сейчас «что»?

- То… Чай… - и Антон, всё ещё отряхивая невидимые соринки, направился к лесу.

 Когда его не стало видно, Катя тихонько приблизилась к бездельничавшему  ружью.
 Упакованное в чехол, оставленное Антоном на самом виду, ружьё помнило Катины руки, и Катины руки слишком помнили его, его благородную тяжесть, его сытость обычным пластмассовым патроном… Плечо в свою очередь не пугала тяжесть отдачи…
Когда Антон вернулся, Катерины не было. Не было и ружья. Только небрежно застёгнутый чехол валялся на земле, и в кармане его не хватало коробки с патронами.
Не то чтобы Антону было жаль ружья. Да и за Катю он не очень-то беспокоился. Всё дело в том, что любое незапланированное действие, любой прыжок в сторону от намеченного непонятным образом делал Антона уязвимым. Он не знал, как действовать в таких ситуациях, и начинал вести себя необдуманно. Необдуманность рождала суету, суета – панику. Чего-то подобного от Кати он вполне ожидал, но именно с Катей почему-то эти шалости могли плохо кончиться.

 Он постоял с минуту, вжикая туда-сюда молнией опустевшего чехла, рассеяно закурил. Катя могла пойти как вправо, так и влево по берегу, и сейчас он слушал ветер, слушал шелест, скрип, хруст, и мешала ему тишина. Тишина была в каплях дождя, в плоских почти не видимых волнах… Ветер был тишиной… Только шумно и весело прыгали в котелке веселые пузыри… 

Оставалось – ждать.

Антон задумчиво помешивал уху, когда раздался выстрел. Сухой щелчок в сыром воздухе умножился пространством, оставаясь сухим. За ним последовал второй. Тут же не раздумывая. «Братья по оружию».  Затем удлиненная молчанием пауза, и, наконец, усиливающийся треск сучьев под её Катиными ногами.

Она выскочила ему навстречу, не выскочила даже, а словно бы выпала из прибрежных камышей прямо в распахнутые руки Антона.   

- Ой – вздрагивая, задыхалась она: - Я её убила… Убила её я… 

- Кого убила-то? – Антон, растерявший злобу, гладил Катя по голове…

- Птицу… - капризно отмахнулась Катя от, как ей казалось, очевидного ответа.

- Где всё? Ружьё, птица? Где? – произнёс Антон, вдруг поймав себя на том что злится.   Необдуманность рождала суету… 

- Там! – неопределённо махнула рукой Катя в сторону камышей: - Она ещё шевелится.

- Ясно, – бросил Антон, отпуская Катю.

- Только не приноси её сюда, – заверещала она. Гневно и беспомощно одновременно.

- Побудь со мной, Антошечка. Я боюсь.

- Чего? – Антон не подал виду, что понял… Понял, что охота оказалась для Кати вовсе не стерильным занятием. Занятием не постным. Занятием, где кровь в отличие от холодной рыбьей горяча и липка. А горячая и липкая кровь – это убийство.

- Не знаю. Она там ШЕВЕЛИТСЯ.

- А ружье? Ружье тоже шевелится? – выскользнуло у Антона. Выскользнуло ненамеренно и очень некстати. Козырная карта, засвеченная не вовремя.

- Иди! ЭТА подождёт! Главное ведь у нас ружьё, – в третьем лице Катя вдруг увидела себя совсем испуганной и потерявшейся.

- Катя…

- Да что «Катя»… - в мнимом отчаянии она всплеснула руками, - Я уже двадцать пять лет Катя. Я знаю, что ты мне хочешь сказать… Ружьё… Ружьё… Никуда оно не денется, твоё ружьё… Что ты от меня его ныкаешь? Я бы, может, и не взяла бы его, если б ты не ныкал…
Антон не счел нужным препираться. Антону нужна была пауза, чтобы суета не превратилась в панику. Он уверенно шагнул в камыши. Проклятия в виду безадресности стали стихать. 

Катя попала. Растерзанное выстрелом тельце небольшой рябенькой птички лежало, подрагивая, на самой кромке воды, и, накатываясь, вода пыталась унести птичку с собой. Скрыть следы преступления. Непонимающая ничего птица разевала тонкий беззвучный клюв, и на глаза ей спадала белая пленка.

Антон смотрел на горстку перьев, на сжимающуюся лапу с тоненькими коготками. Он не знал даже названия этой пичуге.

Метрах в десяти валялось и орудие убийства. Стволы его были забиты песком.
Птице хватило одного удара. Удара каблука. Сначала Антон честно поискал палку, но палка не находилась… Он двумя пальцами поднял птичье тельце за невесомое крыло, отнёс ещё теплое существо в высокую траву. Закидал сухим камышом и ветками. На душе было гадко. Гадко… И тут он услышал рёв мотора.

Напитанная водой земля и песок, осенняя земля и осенний песок, не давали оттолкнуться. Неловкими скачками Антон выскочил на сухое и побежал вдоль воды, размахивая ружьем. Запнулся о сосновые корни, едва удержавшись на ногах. Потерял дорогие секунды. Те, на которые сейчас дробилось время.

Она уже была метрах в двадцати, когда он выскочил к стоянке. Катер, который Катя умудрилась развернуть параллельно берегу, по-хозяйски уверенно буксовал на «нейтрали». Увидевший это Антон сразу обмяк, и покорные ему до сих пор мускулы ног вдруг мерзко обессилили:

- Катя зачем? – закричал он, пугаясь своего, сделавшимся тонким, голоса.

Она, уже видящая его, ждущая, вполоборота сидящая за штурвалом, ответила, почти не повышая голоса:

- А потому! Потому что ты не Антон. Ты то Антон, то не Антон! Тебе ружьё важнее меня! А страшно мне, а не ружью. Вот.

- Кать, ружье не игрушка, – примирительно заметил Антон, совершая ошибку.

- А я игрушка? Я? – завелась она: - Я дура от них всех к тебе, а тебе, нате, ружьё подавай. Игру-ушка… - плакала она? Смеялась? Антон не знал.

- Я думала, ты для меня звезду с неба достанешь, а ты… Да эти все куда лучше – они хоть не думают о звездах.  И доставать их не собираются. Я думала, ты не такой, а ты ещё хуже: звезды звёздами, а ружьё не тронь. Да не в ружье и дело-то! У тебя всё пра-авильно так. Завтрак в восемь, обед в два… Я бы не приставала, дура пьяная, так ты и спать бы лег со мной ТАК! И за честь бы посчитал… У-у-у… А я – дура… - Катя всхлипнула…

- Кать, возвращайся – Антон не оскорбился, не отреагировал даже на Катины обвинения.  Обвинения отскакивали  от монолитного Антона, как отскакивают автоматные нестрашные пули от неприхотливой танковой брони.

- Ах, вот ты как? Я тебе зверек непослушный – вот я кто! – она продолжала всхлипывать: - Что мы с тобой будем делать вдвоём? Что? Радоваться покупке стиральной машины, которую возьмём в кредит? Или сеять добро-вечное? Здоровый образ жизни и всякие такие пряники? Ты ведь даже курить бросишь, если я захочу. Курить бросишь, а ружьё так и будет только с твоего разрешения… И меня курить заставишь… - Антон не понял  почему, но потом до него донеслось отчаянное: «бросить».

Антон устало слушал малопонятный ему монолог, составленный, как ему казалось, из разрозненных эмоций, даже не фраз. Вся Катя – эмоция. Яркая изогнутая линия, неизвестная заглавная буква с капризной модельной походкой. Миндальное печенье с мышьяком.
 
До неё было недосягаемых метров двадцать. Метров двадцать холодной непреодолимой воды, и Антон уже мысленно убирал это препятствие уже обнимал заплаканную, уже…

- Возвращайся, – опять произнёс он, почти зная, что Катерина кивнула ему сквозь слезы.
Катер ожил, делая нерезкий вираж. Катя воткнула первую скорость, медленно разворачивая судно. Оно сперва удалялось, после чего стало носом к причалу…

- Держи меня, – обиженно произнесла она, уже не сердясь, но по-детски дуясь на Антона.

 Бури в её голове были частые, но такие короткие… «Держи меня», - обиженно произнесла она и переключила букву «т» на вторую скорость.

Катер, негромко рыкнув, отреагировал тут же и задрал облупленный фанерный нос выше…
Берег приближался, и Катя не сразу оценила ту быстроту, с которой становились различимее губы Антона, кричавшие ей что-то важное. Она понимала, ЧТО он кричит, но не могла связать его паническое «сбрось скорость» с приковавшей её взгляд стрелкой на приборной панели, упрямо ползущей вверх. Органы чувств действовали независимо друг от друга, и попытка понять Антона сковывала движения рук, почему-то прилипших к ненужному штурвалу.

 Таяла секунда, другая…

Суета породила панику…

Когда катер на полной скорости летел прямо на песок, уже царапал этот песок днищем, она вдруг резко повернула штурвал вправо.

Лопасти винта, скрежеща, зацепили ворох гальки, тут же с холостым фырчанием на долю секунды показались из воды, и судно, на полной скорости оставляя за собой    
яростный след, криво уткнулось носом в твердолобые невесёлые камни… Катя видела и понимала всё, что с ней происходило. В той точке невозврата, когда она ещё не ударилась, она знала, что последует через долю, полдоли секунды… Резкая тошнотворная боль в плече, пришедшая, как ей казалось, ещё до удара. Сплюснутая оргалитом стекла щека и ещё много короткой боли… А потом случилось так, как будто в полной темноте выключили ярко мерцавший телевизор.   




                Часть 2 – Мёртвое


Страха за неё уже не было. Он кончился сразу после удара. Страх кончился, потому что Антон понял – всё! Нельзя же бояться за мертвеца, не правда ли? А то, что Катерина мертва, не оставляло сомнений.
Всё произошло так быстро, что Антон не успел почувствовать страх в полной его мере. Секунда, меньше даже, была отдана самому страху. До него – глупая, бесполезная паника, приведшая в итоге Катерину к … Нет, слово «смерть» не было ещё осознанно. Смерть должна выглядеть торжественно, смерть для живых - это то, что после самой смерти: это ВСЁ, что после самой смерти. Всегда запоздалые слёзы, соразмерные финансовому положению похороны, где смерть превращается в СМЕРТЬ.
После паники и этого мгновенного страха – впрыск запоздалого адреналина, сделавший Антона бессильным, и судорожная мысль – всё.
Ой, всё – вот так.
Голова Кати неестественно повисла на шее после удара о лобовое стекло, и Антону казалось, будто Катина шея сделалась верёвочной, поролоновой, лишенной стержня… Тело же нехотя опускалось вниз, и голова, словно привязанный к детской шапке помпон, поползла за ним. 
Антон, превозмогая слабость, сделал несколько тяжёлых шагов в сторону катера. Следующие несколько дались легче и, наконец, он побежал к месту трагедии, неловко прыгая по камням.
Анастезия чувств прошла только тогда, когда он увидел её вблизи, когда повернул её к себе, слыша её тепло сквозь штормовочный брезент. Подмышки были и вовсе горячими. Он повернул к себе тело, и голова вопреки всем законам вдруг закатилась ему за колено, выставляя напоказ резко очертившееся вдруг горло, покрытое пупырышками. Антон подхватил голову за пушистый затылок, направил на себя лицо, точнее, целых два полулица: правое полулицо было смято и оплывало синим, на месте глаза образовалась щель, сочившаяся непонятной влагой. Левое  пулулицо глядело глазом открытым и бессмысленным.  Неблизоруким глазом, глазом, видящим не близкое, не далекое, а что-то третье. Катя смотрела на него ОТТУДА.
Анастезия чувств прошла, и Антон, стараясь не глядеть на правую сторону лица, развернувши голову стороной левой, жадно вглядывался в эту половину, неосознанно стараясь запомнить ещё как бы живые его фрагменты. Крыло носа, венку возле виска, лёгкий пушок щеки… Не слёзы, но какая-то сухость, заменявшая слёзы, саднила горло, и при смаргивании эта сухость причиняла боль глазам. Как будто в глазах его был песок.
Он попытался поднять на руки тело, но то, что раньше было такой цельной Катей, вдруг стало разваливаться на отдельные друг от друга члены, только лишь случайно объединённые в один организм: сломанная в ключице рука, несхваченная Антоном, повисла криво и нелепо. Подтянутый таз сделался тяжелым и безвольным. Левая нога, согнутая в колене, отваливалась вбок.
Тогда он поступил по-другому: вылез из катера и, взяв Катю подмышки, потянул на себя. Робко, потом чуть сильнее… Катя поползла по борту спиной, пока нога в кроссовке не застряла где-то под банкой. Он дернул, но дернул сильно, КАК НЕ ПОСМЕЛ БЫ ДЁРГАТЬ ЕЁ ЖИВУЮ. Тело грузно перевалилось через борт, и Антон чуть не потерял равновесие. Он ужаснулся, когда понял, что его действия стали обрастать словами.
За задравшейся кверху штормовкой свитером под ней  Антон увидел вдруг её обнажившийся плоский живот и цвет несмывшегося египетского загара в скупом дневном свете представился бледно-желтым. Живот, который Антон не видел даже вчера и только чувствовал его животом своим… Ему захотелось увидеть её – голую. Пока она ещё не остыла. Грудь ещё не лишённую тепла с пупырчатыми сосцами, весь живот, ниже…
Его мысли и желания были перемешанными слайдами, что показывает проектор безо всякой хронологии и каждый подвернувшийся слайд можно рассматривать сколь угодно долго а можно вообще сменить на следующий только взглянув. И желание видеть её ТАК ушло мгновенно, сменилось чем-то иным, не оставив за собой ничего – ни похоти ни омерзения. Оно было таким же, как все остальные его желания.
Ноги её тяжело стукнулись о камни и носки кроссовок уставились в стороны. Катя была на берегу. Он оттащил её от воды, аккуратно опустил тело на траву… Сел рядом и наконец завыл. Завыл негромко, низко, обхватив лицо ладонями и покачиваясь туда-сюда с монотонностью северного шамана разговаривающего со злыми духами на понятном только им языке. И километры ничего не отвечающей  безразличной тишины.
За пришедшими чувствами медленно приходило понимание. Так с болью возвращается в отмороженные ступни первое тепло. Механический вой непонятным образом позволял Антону осмыслить произошедшее…
От костра потянуло горелой пищей и этот запах заставил его подняться. Мелочность действий не смутила его разума, и он снял с костра пригоревшую рыбу. Потом вспомнил про сигареты. Оцепенение отпускало его только на такие вот будничные дела. И он опять ужаснулся этому. Есть он очевидно не хотел сейчас и не захочет ещё очень долго да и не тронет он эту СОВМЕСТНУЮ уху но позволить подгореть ухе он почему-то не мог. Он курил, глядя на начинавшую выцветать Катерину, понимая что блекнет она пока лишь в его сознании. Сознание как будто смирялось с наличием мёртвого тела, фиксировало его в наступившей реальности и делало реальность неизбежной.
Антон  выбросил окурок в костер и, вернувшись к катеру, осмотрел пробоину. Тёмная стоячая вода плескалась внутри немаленькой неаккуратной дыры в днище, заливая полую внутренность. Он попытался вытолкать катер на свободную воду и тот, поелозив днищем по песку, черпая перебитым носом, поддался.
С зияющей, наглотавшейся воды дырой катер выглядел обреченной птицей-подранком, задетой раскатистым залпом дроби. Или прохудившимся башмаком, оставленным под дождем за ненадобностью.  Ощутимо клонясь на левый бок, он вернулся в воду по замысловатой кривой и возле наполовину исчезнувшей под водой дыры взвились несколько водоворотов…
Антон снова подтянул судно к себе, перебрался внутрь. Взял лежащее вдоль борта весло и, оттолкнувшись от дна, попробовал управлять подранком. Сначала это показалось ему почти возможным, но почти возможным только до тех пор, пока весло доставало дна. Дальше, потерявший форму, катер топтался на месте и весло работало вхолостую опять напомнив Антону раненую утку. Раненую утку, которая никогда не сможет взлететь.
Кое-как причалив, он уселся на ту самую банку, где еще час назад сидела лихо обвиняющая его в несуществующих грехах Катя и, облокотившись локтями о приборную панель, заплакал.
Ловушка вдруг стала очевидной. Бесполезное судно, пристроившееся на кромке воды, никогда не станет погребальными дрогами. Следовало пробираться к жилью вдоль берега не рискуя заблудиться в лесу срезая углы. Вопрос о том, как быть с телом предстал перед Антоном только сейчас. Тащить ли тело немыслимые километры? Оставить здесь до прибытия людей? Но как? Наверняка лисы и вороны учуют запах! Похоронить её? Если бы Катю можно было похоронить НАВСЕГДА! Закопать её здесь на берегу, оставить себе эту одинокую могилу и смастерив из веток крест, выцарапать на нём «Катя»… Похоронить её было нельзя. Катю можно было только ЗАКОПАТЬ. Закопать на время, на то время пока он доберётся до людей и потом покажет людям место временного захоронения.
Антон неаккуратно утёр рукавом грязные слёзы, вылез из катера. На роль лопаты Антон наметил топор, торчавший из служившего сиденьем обрубка ольхи оставленного им ещё предыдущими хозяевами лагеря. Он с усилием вытащил топор, повертел его в руках, примериваясь к скудному на чернозём каменистому грунту. Взмахнул раз, потом другой.
Топор чавкал, входя в мокрую землю, нехотя поворачивался там, все так же чавкая, и, наконец, сплевывал узкий клин грунта в сторону. Иногда топор застревал и Антону приходилось двумя руками вытаскивать топорище, ломая ногти и раня пальцы о мелкие острые камни. Вязкая не приученная к таким целям земля никак не хотела становиться могилой. Он работал осознанно не глядя на результат. Он просто знал, что с каждым ударом топора Катина могила становится чуть больше. Между тем стало темнеть. Где-то за лесом узкогубо улыбнулось Антону непонятно откуда проклюнувшееся солнце. Улыбка скрылась, и Антон погрузился в сумерки.
Он учил себя не думать. Экспресс-курс давался с трудом, но Антон понимал – как только мысли одолеют его – копать он не сможет. Он даже принялся считать удары топора но пришедшая в голову рифма «Катя – копать» сбила его, присовокупив к двум словам третье: «катер». «Хватит» - убеждал он себя, с удивлением понимая что «хватит» ещё одно слово из возможных рифм. Дальше голова продолжала изображать непонятное название цикла рифм с невероятным названием «Ритуальные строки»… Он с отвращением стряхнул с себя это наваждение и, наконец, осмотрел работу.
Сделано было мало. Вернее не сделано было почти ничего. Сантиметров десять вглубь искромсанного дёрна по площади равнялись половине Кати. Верхней – подумал он.
Тяжёлыми тюками наваливались облака, и брызги костра становились уже не просто костром – источником света. Тошнотворный страх одиночества пришёл вслед за мыслями. Вернее сами мысли принесли за собой страх. Могила не выходила. Покуда она блудила – могила не выходила. Стоп… Стоп…
Антон снова прогнал ненужное, сосредотачиваясь на важном. А важным была невозможность закопать – он хотел подумать «Катю», но сделав над собой усилие, вставил «Катерину». С могилой он провозится до следующего дня, может больше. Могила вдруг сделалась такой далёкой и недоступной. По мере того как сумерки сгущались костер все увеличивал свою притягательность, уменьшая при этом освещённую площадь. Сперва за её границей оказалась Катя… Потом то, что Антон не смог сделать могилой.
Применив топор по назначению, Антон накидал в костер влажных еловых лап. Сперва его обдало порцией едкого дыма, но затем огонь разгорелся жарко и яростно, и Антону, будь у него хоть бы и лучшая в мире лопата, было никак не вернуться к начатому делу. Он сел на ольху достал забытые сигареты.
Ему было страшно, но страшно ни чего-то в отдельности, а всего вместе. Он не боялся леса темноты. Не боялся покойников, ощущая по отношению к ним скорее брезгливость. Да, впрочем, не было здесь покойников – была только мёртвая Катя. Но всё вместе вдруг надавило на него таким ощущением беспомощности такой большой пустотой тишиной ТАКОЙ… И ночью, которую нужно было пересидеть.
Пересидеть ночь, чтобы завтра отправиться в путь с Катей на плечах.
В рюкзаке Антон отыскал вторую бутылку водки. Только для того чтобы прошёл страх. В его случае водка не годилась ни для чего другого. Она никогда не делала Антона ни весёлым, ни разговорчивым. Напротив, водка давала ощущение скованности: после трёх-четырёх рюмок он с чрезмерным вниманием следил за своими поступками и тратил всю веселящую других энергию только на самоконтроль. Но сейчас в борьбе со своим персональным страхом она казалась единственным правильным выбором.
Захватив колени руками, низко нагнувшись к безразличному огню, Антон наблюдал за медленным скольжением праха в восходящих потоках тепла, за тёплым огоньком второй за десять минут, антуражной скорее, сигареты и так не хотелось размыкать руки когда приходилось делать глоток.
 Антон не упрекал себя в равнодушии. Просто настоящая боль застряла где-то глубоко и саднила там, не выклёвываясь наружу. Игла в яйце, яйцо в утке, утка в зайце…
А ведь он любил её! Любил не так как другие! Любил её правильно! Он очень хотел видеть её человеком, тогда как другие – самкой. Разве не должен был он терпеть её капризы, когда он сам выбрал себе такую Катю? И это ничего что пока он был для неё только той спасительной и нежелаемой решкой, что выпадает вопреки ожидаемому ею орлу, по сути дела не орлу даже – чёрной меткой. Надо было просто подождать, когда Катя устанет от предлагаемого ей орлом выбора – да и выбор-то был невелик. От ресторана до кокаина. Между ними – «мохито» и «самбука». И так всегда… Однажды она пришла к нему в три ночи босиком – пьяная-препьяная. Несла какую-то чушь про какого-то таксиста, от которого она еле вырвалась, когда он пытался её изнасиловать. Потом обнимала его и просила «пивка». Когда он принёс ей пива – она спала сидя в его кресле, и её рот был чуть приоткрыт. Так этот рот был приоткрыт… Дети так спят глядя во снах своих опасные приключения североамериканских индейцев или же неуловимых мстителей…  Не знала она своей тайны – она же не могла видеть себя спящей. Не знала что ребёнок она – ребёнок. Она могла быть жестокой, но даже эта жестокость была жестокостью ребёнка – НЕОПРАВДАННАЯ жестокость. Катя могла угостить кошку мышкой или напротив избить палкой кошку, покусившуюся на мышку, если мышка была белой. И не понимая в ней этого, он как-то смог это принять. Он готов был её лечить, пока для других наблюдать за такой Катей было удовольствием. В отличие от других он хотел её сделать, а не разрушить. 
 А сейчас, когда он уже никогда ничего не сможет сделать… Водка прожгла зайца, утку, проколола яйцо и выплеснула наружу боль. Антон вспоминал какие-то слова сказанные Катей жесты её и невозможность увидеть эти жесты, услышать слова бросала его то в жар, то в дрожь. «Катя»… «Катя» «Катя» - цеплялась игла патефона за одно и то же имя… И, так и не сказанное, имя рождало безмолвное эхо там куда не достигает взгляд…
Мысли вели его в прошлое, надёжно взявши за руку и прошлое становилось таким осязаемым, что Антон переживал его как бы вновь. Если долго смотреть в огонь там можно увидеть многое… В закоулках костра была Катя и Антон подумал о том что несправедливо разделять эту Катю с Катей превращенной волей катера и темноты в ворох одежды…
Он шагнул в холодную темноту и снова как и накануне принялся ждать когда пообвыкнут глаза. Вот проступила вода, полоска берега. Взгляд, выхвативший пятно Катиного лица, пробежал ещё несколько метров, потом запоздало споткнулся… Антон сделал ещё несколько неверных шагов в поглотившую его тьму, исчезнув в ней, и только тогда увидел Катины очертания.
 Он низко нагнулся, нащупывая подмышки, слегка потянул тело на себя… И обомлел. Катя была деревянной.
 ТАК он себя чувствовал лишь однажды – когда сломал руку лет в двенадцать. Тогда он конечно слышал о переломах, но переломы случались с другими и когда его отекшая и скрючившаяся вдруг рука вдруг оказалась сломанной… Так её назвала женщина-доктор и рука, ясное дело, начала болеть в разы сильнее. Но страшно было не это. Страшно было то, что теперь это случилось с ним. Страшно то, что его рука оказалась «сломанной». Теперь отголоски тех ощущений шевельнулись в нём и, зная о трупном окоченении, он вдруг почувствовал всё это как бы изнутри. Разница между санитаром, укладывающим тело в гроб, и прощающимся с покойником очевидна, и сейчас он напоминал себе санитара…
Она напоминала одновременно гладильную доску и вяленую рыбу… И конечно вовсе не была той Катей, вернее НЕ БЫЛО ЭТО той Катей. Он потянул сильнее и труп с трудом поддался, поддался весь, от макушки до кончиков кроссовок, один  из которых смотрел строго вверх, другой, правый, загляделся куда-то в сторону. Пыхтя от напряжения, Антон волоком проволок тело ближе к костру.
Синева, начинавшаяся с правой стороны, изменила до неузнаваемости нос, запала резкой синюшностью под второй, потухший глаз и Катина нижняя челюсть, отвалившись, демонстрировала маленькие мокрые зубы.
Он осторожно отпустил руки, убрал с лица трупа волосы, принёс из палатки свёрнутое одеяло и положил под голову покойницы. Бессмысленный глаз смотрел уже вникуда, более того – глаз сделался вещью, отдельной от вещи носа, вещи рта, особенно от некрасивой вещи челюсти. Если бы не глаз – можно было бы сказать, что в выражении лица читалось омерзение, но глаз был мертвый до полного невыражения.         
 Антон сходил за спальником, развернул карман возле костра. Разыскав чайный котелок, вылил туда остатки водки, выпил, проливая жидкость на грудь. Забравшись в карман, он свернулся калачиком внутри, и, ПРИНЯЛСЯ ЛЕЖАТЬ, закрыв глаза. Он хотел попросить сна, но совершенно не знал у кого – в богов и ангелов-хранителей он не верил. Сон пришёл сам, без просьб – взял и пришёл. После такого количества алкоголя для почти безалкогольного Антона это не было чудом…


                3


      

Утренние сумерки пробирались в самые укромные уголки антонова тела многими холодками и любые попытки спрятаться от них только усиливали дрожь. Путаясь в спальнике, Антон вылез наружу, зевая и потягиваясь.
Дремавший костёр ещё хранил в себе жар вчерашних углей, и Антону ничего не стоило раздуть этот консервированный огонь. Наполняя легкие влажным воздухом, он боковым зрением изучил произошедшие с Катей за ночь изменения. Если они и были, то на фоне изменений первых они были ничтожны. Кати уже не осталось в обезображенном трупе, он впервые заметил, что труп в его сознании каким-то образом отделён от живой Кати. Он был каким-то побочным явлением, продуктом жизнедеятельности…
От выпитого накануне болела голова. Урчало в желудке, но прикоснуться к пище он не посмел. Вокруг был неуют, неуют был внутри.
Надо было идти и эта мысль заслоняла все другие. Сумерки становились всё жиже, и надо было НАЧИНАТЬ идти.
Сперва он аккуратно сложил палатку, внимательно пересчитал распорки, прежде чем сложить их в мешок. Завязал все надлежащие узелки на верёвочках, после чего палатка превратилась в тугой фиолетовый рулон. Где-то в глубине мелькнула мысль просто взять покойницу на руки и двигаться к жилищу, но голос разума подсказывал ему другое. Он знал – если хаос начнётся хоть в чём-то, он начнётся во всём. И поэтому он тщательно укладывал пожитки, поэтому даже вымыл Катину миску, оставленную ею вчера. Не стал он трогать только уху, в неё натекло дождя и она стала липкой.
Он сложил рюкзаки под деревом, сунув в карман пачку печенья и банку тушенки, оставив пернатым слишком объёмный в кармане хлеб. Вынул зачем-то ружьё из чехла, повертел, беспатронно прицелился в сторону воды. Ружьё, косвенно бывшее виновником произошедшего, оставалось неизменно надёжным товарищем. Он снова закрыл чехол на молнию и кнопки, отошёл от лагеря метров на пятьдесят и спрятал ружьё в кусты, закидав его сухими листьями. Вернувшись, огляделся.
 Оставалось проверить надёжность бухты, которой катер был привязан к дереву и затушить костёр. То и другое – минутное дело, но как было сложно лишить себя костра.
 При нём была зажигалка, два коробка спичек, пачка сигарет. Нож, консервы и печенье. Он  развернул одеяло, вытащенное из-под трупа, разостлал его на земле. Поднял показавшуюся легкой Катю на руки, стараясь не смотреть в лицо, и положив посередине одеяла, упаковал тело. Он закутал лицо, отчего кроссовки и часть ног оказались незакрытыми и ему сделалось не по себе оттого, что БЕЗ ЛИЦА Катя была ещё Катей. Её и только её белые маленькие кроссовки со светящейся в темноте зелёной полоской. И что-то сжалось внутри Антона и неумелая нежность проскользнула, снова уступив место растерянности.
Он подхватил скорбную ношу поперёк, прилаживаясь поудобнее, взвалил негнущееся тело на плечо и пошёл, пошатываясь до тех пор, пока плечо не слилось с телом, пока Катя не стала частью его плеча, и тогда шаги его стали увереннее.
Оставшийся позади, так и не потушенный, костёр был для Антона пунктом А, отправной точкой, местом, где ещё есть тепло, и каким-то невероятным образом всегда можно было вернуться к этому теплу пусть даже только мыслями. Не потушив огня, Антон не хотел обезлюдить место.
Исхоженная летними туристами, тропинка вдоль воды представлялась вполне сносной и если бы не разлившаяся от частых дождей осенью река, она вполне бы могла сойти за полноценную дорожку. Но временами Антону все же приходилось тяжело переступать по высокой траве заболоченные места, когда тропинка уходила в низину.
Ему казалось, будто он думает газетными обрывками. Кусками Катиных монологов. Частями её портрета, вернее многих портретов и поз. Тогда БЕЗ ЛИЦА Катя опять становилась Катей. Многоликая, она не утверждалась в его сознании каким-то одним, пусть и многогранным, персонажем. Издёвка улыбки не вязалась с её «Антошка, здесь так хорошо», рот детский и кривые ухмылки, надутые губы и губы поцелуя в щеку… И ещё тот сладкий, горячий, резиновый рот… Рот-дыра и рот-утюг.
Он не позволил себе думать дальше про её рот… рот, рот.
И шёл.
По мере движения тропинка сужалась, превратившись, наконец, в цепь узких проходов между кривыми, мелкими елями. За ними начиналось небольшое болотце, и перед болотцем Антон решил сделать необходимый привал, зная при этом, как трудно будет подниматься снова.
Правая рука онемела так, что Антон долго не мог почувствовать в ней даже боль. Потом, начиная с плеча, медленно начала отходить. Ему было жарко, но, предусмотрительный, куртки он не снимал, расстегнул только верхние пуговицы. Ему ещё пригодится это тепло.
Время остановилось настолько, что он не мог в точности сказать, сколько минут или часов, а тем более километров, он прошёл. Километраж он вообще не мог предположить – час на катере по реке с Катей живой мог обернуться многими часами пешего хода вдоль реки с Катей мёртвой. «Мёртвая Катя» прозвучало в голове неестественно, и он внутренне даже поправил себя: «с Катей-Некатей».
 Не было ни часов – они остались в кармане рюкзака, не было и теней. Одна только молчащая напряжённая река чуть-чуть поворачивалась относительно глаза с каждым изгибом. Ставшая здесь шире, она уже не была рекой покорной, превратилась в холодный и мощный организм, от настроения её Антон почувствовал себя зависимым.
Антон курил, сидя на самой кромке болота, там, где тропинка слепла и начиналось сероватое сено выцветшей болотной травы, озаглавленное то здесь, то там хилыми, в человеческий рост, сосенками.
Напившись из реки и сорвав несколько твёрдых, беловатых ещё клюквенных ягод он снова взвалил ношу на плечо. Взвалил и понял, насколько тяжелее она стала.
Болото было мягким и бессмысленным, как двуспальная кровать в гостиничном номере холостяка. С каждым шагом нога чуть утопала, и через секунду сапог образовывал вокруг себя лужицу. Антон шёл, переваливаясь, то и дело поправляя норовившее сползти тело. И тело уже не вливалось в плечо и плечо уже не принимало тела. Небольшое болото вдруг потребовало множество больших усилий для его пересечения. Антон, ступавший доселе осторожно, увеличил скорость.
Болото отреагировало тут же. Осенняя природа не любит спешки, ей комфортно умирать в своём, медленном ритме.
Он провалился по пояс. Не заметив небольшого «окна» он ступил в самый его центр, в самый зрачок болотного глаза. Правая нога, потерявшая опору, ушла в чёрную жижу, потянув вторую, согнутую в колене.
Антон, медленно втягиваясь в густую вязкую трясину, опустился на живот, успев отпустить беззвучно упавшее тело. Цепляясь руками за мох, за сплетения неизвестной серебристой травы с пушистыми верхушками, Антон нелепо застыл в таком положении. Ногам стало тяжело и холодно и если левая нога, подогнувшись, только зачерпнула болота, правая ушла полностью и уже карабкаясь, Антон ощущал, как чулком, постепенно, слезает с него сапог.
Забрав сапог себе, трясина, жалобно хлюпнув, отпустила Антон и он, отталкиваясь левой ногой и оставляя в ладонях пучки серебристой травы, выполз-таки на сухое.
 Задохнувшийся запоздалым испугом, он часто дышал, пока ещё лишь досадуя на утрату сапога.
А между тем всё было несколько хуже. Сосновый лес предполагал наличие густого игольчатого ковра, корней, и, немного очнувшись от происшествия, Антон понял, как нелегко будет преодолевать всё это практически босиком.
Клетчатое красно-чёрное одеяло, в которое он завернул Катю, распахнулось при падении, и легкий низкий ветерок шевелил Катины мёртвые волосы. Она уже стала частью осени и не будь рядом Антона, тело вполне гармонично вливалось в общий процесс умирания. Волосы вполне могли стать серебристой травой в следующем году.
До конца болота оставалось метров сто, но эти сто метров казались Антону только началом и, преодолев их, он всё равно бы оставался в начале пути. Выбираться стоило в первую очередь для того, чтобы обсушиться.
 Напитавшиеся водой брюки стали невероятно тяжёлыми и липли к ногам. Рукава куртки тоже. Он набросил край одеяла на волосы трупа, хотел поднять его, но что-то звериное подсказывало ему, что по мягкому моху проще и, главное, легче будет тащить его волоком.
Завернув потуже одеяло вокруг её ног, боясь коснуться полосок-ремешков мёртвой кожи между джинсами и носками, он крепко взялся за ноги человеческого кокона и поволок Катю.
Они двигались десятками метров: Антон отмечал примерное расстояние, собирался с силами и делал рывок. Пройдя десяток – отдыхал минуту-другую. Когда, наконец, болото кончилось, Антон настолько выбился из сил, что, бросив тело на кромке, упал на сухую землю.
 Дышалось рывками, глотками, дрожали руки, выпрямившееся, наконец, тело ныло и тут же покрывалось холодными мурашками остывающего пота.
Заставив себя подняться, Антон насобирал относительно сухой листвы и веток под деревьями, трясущейся зажигалкой раз за разом поджигал топливо, но огонь угасал, только лишь прозрачно лизнув листья, оставляя после себя лиственные скелеты.
Тогда он высыпал на горку мусора полкоробки спичек, после чего огонь засиял, сопровождаясь взрывами серных головок. Он с ликованием тянул руки к огню, и когда пламя разгорелось, от Антона повалил пар.
Он настолько отдался весь живительному, целительному огню, что незаметно для себя позабыл про Катю. Скажи ему это сутки назад… Да никто этого ему бы и не сказал… Не посмел сказать. Никто и никогда.
А огонь разошёлся. Сырые ветки, которые то и дело подкидывал Антон в костёр, сохли тут же, через секунды отвечая весёлым треском. Треск множился и Антон с удовольствием подставлял замерзшее тело под горячий трескучий воздух. Аккуратно разложив куртку и носки у костра, он всё не снимал брюк – ему казалось, что без брюк он будет выглядеть глупо и это чувство так глубоко и надёжно сидело в нём, что он боялся выглядеть глупо ПЕРЕД САМИМ СОБОЙ.
Хотелось есть. Тепло расслабило даже скулы, и вязкая голодная слюна выделялась при каждом остром запахе. А запахов оказалось так много, осенняя природа умирает ароматно: тонко и тягуче пахнет длинный светло-зелёный мох, ярко и холодно – вереск, дым костра имеет десятки оттенков запаха, даже вода пахнет по-разному… Болотная и речная. И Антон, даже не думавший о еде всего только полчаса назад, готовый идти без сна и еды до самого порога, стал ощущать ещё что-то, кроме трагедии. Помимо трагедии был голод, холод, перешедший в тепло и блаженство, день вчерашний, который непременно будет завтрашним днём. И в завтра точно будет тепло и сытно. Он достал банку тушенки, открыл её, и тушёнка имела острый и пряный запах.
Ножом он отковырял слой жира и стал жадно есть соскальзывающие с ножа куски мяса, пачкая рот. В детстве он думал так: когда я буду умирать, я буду есть, есть и никогда не умру. С этой тайной он прожил несколько лет, не поверяя её никому, он был единственным хранителем простого секрета бессмертия, пока секрет не позабылся сам собой. И теперь он его вспомнил. Он вспомнил детскую тайну и неожиданно для себя усмехнулся. Усмехнулся, тут же испугавшись этой усмешки и, назло этому страху он попробовал усмехнуться ещё.
Завёрнутая Катя так и лежала среди мха и клюквы, а Антон усмехался. Ещё и ещё.
Оказалось, что усмехаться можно. Извечная скорбная маска, что независимо от него прилипла к его лицу, сломалась. Время этой маски подошло к завершению. В тридцать лет только одна маска остается навсегда – та печальная маска, которую, сама  не желая того, надела на себя Катерина.
Его трагедия сделалась трагедией со стороны, и трагедия сделалась чужой. Он, Антон, был точно так же силён и молод, как был он и до трагедии и всё то, что было в эти октябрьские сумеречные дни, будет с ним, но будет лишь уменьшающейся с каждым годом пустотой. Пустотой затягивающейся.
Он доел из банки начинающий таять жир, бросил банку в огонь, где она засветилась синим химическим пламенем. Достал подмоченную пачку печенья и сгрыз её, путая вкусы, наслаждаясь просто наличием пищи во рту…
Чувствуя спиной холод с реки, всеми остальными частями тела он слышал ласку огня, страсть огня, в которую переходила ласка, приятный зуд в согревшихся суставах, уютную сытость в желудке. И, обнимая руками колени, пряча в них голову, он с наслаждением врал себе, что не уснет.
Проснулся он оттого, что падает. Он не мог объяснить, случилось с ним это во сне, наяву – но он точно знал, что теперь он хватал рукой пустоту, едва не свалившись в костёр. Судя по обгоревшим сучьям он проспал какое-то время, хотя ему показалось – секунды. Но несуществующее на небе солнце ещё и не думало заходить, а значит, нужно было идти дальше.
Он внимательно оделся, застегнувшись на все пуговицы, размышляя, как сохранить необутую ногу. Отрезать кусок материи у одеяла?
Антон опять спустился в болото, к Катерине. Какие-то маленькие мушки роились возле её неприкрытых ног и Антон вдруг подумал, что умрёт от омерзения, если под одеяло забрался кто-то покрупнее мушек. Он вынул нож и отрезал от одеяла кусок. Нож пошёл криво и кусок оказался чересчур большим. Второй, напротив, оказался маленьким. Искромсав полодеяла, он вырезал, наконец, двойную подошву с завязками, могущую выдержать уколы игл. Он работал так, чтобы как можно дольше не видеть лица усопшей. Закончив, понял – лица ему не избежать. Размотав остатки одеяла, он долго не поднимал глаза, боясь увидеть что-то и вовсе ужасное. Подняв – не увидел. И опять капризная память потащила его в зиму и детство. Той зимой он с друзьями похоронил собаку. Не свою даже – соседскую. Подробности размылись, но осталось ощущение того, как лежащий на снегу труп собаки не относился к собаке живой, и о ней напоминала лишь форма и цвет сдувшихся, смерзшихся пятен окраски. 
И здесь тоже – Катя представляла собой ничто. Она превратилась в слишком вещь, чтобы привязывать эту вещь к личности.
Он обернул её, как мог – плечи и голову. Кое-как раскидал костёр – и опять начал движение, пошатываясь.
Первой его подвела чуня. Так он назвал свой импровизированный башмак. Заведомо неудобная, пропитавшись водой, она размокла, и то и дело пыталась соскочить с ноги, отчего ему приходилось постоянно подвязывать её, при этом останавливаясь и теряя упорство. С каждой остановкой ему всё тяжелее было вскидывать на плечо Катино тело.   
 После одной из таких остановок он вдруг не обнаружил одеяла на Катиной голове и решил уже не возвращаться за ним. Вероятнее всего его оставила себе какая-нибудь шаловливая ёлочка.
Когда он понял, что совсем выбился из сил, начало смеркаться. Снова хотелось есть,  правая нога ниже колена превратилась в холодную, не чувствующую ничего ходулю. К тому же опять пошёл мелкий дождь. Дождь, смывающий чувства.
Он не мог вспомнить, когда к нему пришло понимание. Может быть с этой усмешкой, в которой он не видел сейчас ничего ужасающего. Может быть даже раньше? Может быть, ещё с её словами, а? Тяжёлое, молчащее ничто на его плече мерно подпрыгивало в такт замедляющимся шагам и, застывшее в презрении, обрело презрение к себе. Купленный фантастическими капризами, эгоизмом, охотно принимаемым другими за честолюбие, двумя-тремя судорогами благородства на фоне потребительского отношения к людям, он открывал для себя одну за другой, правды. Даже смерть её оказалась волей её же каприза… Она не хотела жить так, как она жила, но хотела ли она меняться? Ответ отрицателен и очевиден. И даже после всего, что между ними случилось здесь, она распрекрасно могла бы тут же по приезду отправиться в очередное приключение с очередным обожателем. Антону даже не приходило в голову, что здесь между ними ничего не случилось!
Он утирал с лица липнувший туман грязным рукавом, царапал руки и лицо о ставшие такими недружелюбными деревья и шёл в сгущающуюся темноту.
Он уже не делал остановок, а шёл напрямик по лесу, который, казалось, был у него даже под ногтями и кожей.
Несколько раз он падал, саднило разбитое колено, ломило кисти рук, но он шёл не останавливаясь. Шёл до тех пор, пока руки не отказались держать Катино тело.
Полежав в тишине около минуты, он попробовал засмеяться. Засмеяться тому, что этому пути придёт конец – конец, с которого начнётся всё по-другому. И не смех, но карканье, ворвалось вдруг в неподвижные расстояния…

 
                4


Начинавшееся распускаться утро заставило выключить дальний свет. Водитель продул папиросу, вкусно закурил. Однообразность пейзажа предполагала хотя бы музыку, и он включил радио. Пустая дорога петляла вдоль реки, и с её стороны он услышал движение.
Прямо навстречу автомобилю двигался человек. Он шёл, раскинув руки, как бы пытаясь поймать автомобиль в объятья. Человека шатало, но при этом водитель сразу понял – человек не пьян. По мере приближения, увеличившись, лицо человека оказалось исцарапанным. На ноге не было сапога.
Водитель затормозил, ещё на ходу открывая дверь.
Человек, собрав остатки сил, промычал: «Это не я … Сама она… Сама ».
Это были первые слова, сказанные Антоном после Катиной смерти.

               
 
 
    

    








































            
      
         


Рецензии
Совсем другое впечатление, чем слушать чтение вслух. Гораздо сильнее...

Ольга Сафарова   03.08.2012 11:18     Заявить о нарушении