Германия, какая она есть - неоконченная новелла

/Уважаемые читательницы и читатели! Это - автобиографическая рассказ - мысли, эмоции, воспоминания. Я дописывал его уже в тридцать два года, тогда как бОльшая часть произведения повествует о восемнадцатилетнем русском парне, приехавшем на постоянное место жительства в Германию. БОльшая часть повествования - воспоминания тех лет, воспоминания о впечатлениях тех лет  (1998-2001 годы). Ближе к концу, Вы наткнётесь уже на более зрелые выводы и анализ событий, свидетелем которых мне довелось стать уже за весь период с 1998 по 2012 годы. Это - не роман, а рассказ от первого лица. Рассказ о Германии, такой, какой увидел её я./ 

Фото скульптуры Огюста Родена «Мыслитель», как нельзя точно отображает как всю сложность и неоднозначность происходящих в мире событий вообще, так и невообразимые, иногда просто не имеющие решения проблемы и задачи, встающие перед русским эмигрантом в Германии. Возможно Вы спросите: только ли перед русским? Только ли в Германии? - Конечно же нет. Но не будем усложнять задачу исследованием глобальных миграционных процессов. Пока достаточно поговорить только о русском человеке в Германии.   

     «Уходя на чужбину, не оборачивайся»
      /Пифагор, древнегр. математик/

    

                                         /Глава первая «На запад!»/                  
         
          В то жаркое "дефолтное" лето я должен был встретить своё совершеннолетие. Но главным было не это. Точнее, для меня, тогда, это обстоятельство не имело большого значения. Я весь разрывался от нетерпения и предвкушения грядущих судьбоносных и, безо всяких сомнений, счастьеносных для меня событий.
Скорый поезд мчал меня в Москву, подгоняемый моей горячностью, через дремучие леса и болота; надменно проносился сквозь бескрайние просторы мимо полей и рек; мимо серых убогих деревенек и заплёванных станций. Да! Скоро! Уже совсем скоро я увижу Москву! Впервые в жизни! … Как это всё непередаваемо! Я…

          Этой ночью по понятным причинам я так и не сомкнул глаз. Утро было раннее, совсем раннее, что-то около четырёх утра, когда наш резвый не по годам поезд медленно причалил к Ярославскому вокзалу столицы. В ещё сероватом небе уже угадывался великолепный июньский день. Да, уже с привокзальной площади проглядывались совсем иные масштабы, нежели те, к которым привык я. Это был настоящий город, всем городам город, мегаполис, центр моего мира, славного и единственного во всей галактике. До открытия метро оставалость около двух часов, но ждать мне никак не хотелось: надо было добраться до родственников в Отрадном, надо было поскорее в немецкое консульство, надо было... да что там говорить — сама Первопрестольная томилась в ожидании меня! … Решил, в общем, поймать машину, частника, но, когда тот услышал, сколько я ему готов заплатить, то сначала покрутил пальцем у виска, а потом, с выпученными глазами стал грузить в багажник чемодан, но, понятно, не мой, то и дело поглядывая на меня и рассыпаясь непечатной лексикой. Надо признаться, я понимал, что предлагал мало, но когда узнал, сколько надо, меня взял лёгкий озноб. Но в те былые времена фортуна улыбалась мне значительно чаще, или же, так думается мне теперь. Я не ждал совсем. Ни минуты. Нарушая брань «бомбилы», ко мне обратился из окошка старой «жиги», скромный мужчина лет пятидесяти с не по-московски приятным лицом, наполовину русский, а на другую, кажется азербайджанец, коренной москвич. Он быстро и без торга довёз меня до нужного мне района Москвы, почти ничего не говоря по дороге, заметив, однако, что вынужден заниматься извозом, чтобы хоть как-то обеспечить обучение двух детей. Действительно, мир не без добрых людей. Наверное, он просто пожалел меня тогда... Да-да, именно так...


          «Спальный район» ещё и впрямь спал, или только просыпался, разбавляя редкими звуками серо-бетонную тишину высоченных шестнадцатиэтажных сооружений. Красивую сейфовую дверь открыла сонная женщина, моя троюродная тётя (её я также видел впервые в жизни). Забегая вперед, скажу сразу, что в Москве я прожил тогда десять дней, во время которых мои дальние родственники приняли меня, как своего.
          Несмотря на бессонную ночь и изрядные эмоционалные нагрузки , время терять не хотелось и, слегка позавтракав и оставив дома свои вещи, я тут же рванул к немецкому посольству в Новых Черёмушках. Там и должно было свершиться одно из главных действ последнего времени: получение (вклейка в загранпаспорт) шентгентской визы для.. для въезда в Германию! … Непримечательная ничем, не похожая ни на что невзрачная конструкция и оказалась посольством ФРГ в Москве — за простым, но эффективным забором находилась довольно большое, но невысокое безо всякого лоска зданьеце со скромным немецким гербом и флагом где-то посредине. Напротив, через дорогу, был пустырь с закусочной-"обдираловочной", а также несколько, вряд, сине-белых пластиковых туалетов, украшенных почему-то красными сердечками. Я понял, что опоздал: несмотря на раннее утро, у входа в посольство толпилось очень много народу, необычного для меня народу: здесь стояли целые семьи с простыми, почти деревенскими и угрюмыми лицами. Вначале я занял очередь, потом понял, что здесь не одна очередь, а как минимум три... - это не имело никакого смысла... Окольными путями я выяснил, что эта очередь для российских немцев-переселенцев, а моя очередь «вооооон там...», и мне указали на другие ворота, вход №2, почти на углу. Я возрадовался, конечно, всей душой, увидев, что там, у входа №2, почти никого нет! … Сидящие и стоящие там, у ограды, несколько человек лукаво оглядывали меня. Кто-то из них сказал, что я, видимо, здесь по ошибке, что мне (судя по моему виду), надо «вооооон туда...». Я ответил, что «там» я уже был, и что внешность обманчива. Один из них, пожилой, сухощавый, с выражением явного недоверия в лице, спросил: местный ли я. А когда узнал, что я не только неместный, а ещё и «уральский», стал «грузить» меня (в шутку или нет) какими-то обвинениями в причастности моей к тому, что Б. Ельцин — сейчас президент... На всякий случай я в шутку попросил у него прощения... Беседу прервал другой странный человечек, подошедший к нашему входу с вместительной капроновой сумкой, в которой находились брошюрки о том, как быть-жить в Германии на первых порах, как потом стало понятно. Невысокий мужичок в коричневой кожаной куртке, опустив мешок на пол, и поставив в него (!) правую ногу, достал одну из брощюрок и принялся, с видом древнего пророка, объяснять, какие «неожиданности» поджидают нас в Германии и почему необходимо одну из этих книжечек приобресть. Как ни странно, но большого интереса к важному пособию никто не проявил, и мужичок, потоптавшись, незаметно ретировался.
          Подошёл парень, стройный, лет тридцати, очень приветливый и доброжелательный. Сразу разговорились. Он рассказал мне, что он по-специальности ювелир и что в Германии надеется получить быстро и неплохую работу. На мой вопрос о том, нужны ли так в Германии приезжие ювелиры, он поделился, что он — очень хороший специалист и универсал в своей области. С вниманием и с некоторым сожалением, что я не из Москвы, он выслушал меня, а потом даже оставил свой телефон, чтобы я обращался, если нужна будет какая помощь.
 
 
          Подкралось заветное время и ко входу, изнутри, точно, как швейцарские часы, в сопровождении какого-то амбала, вышла женщина средних лет с непонятной строгостью на лице. «Немка», подумал я, и не ошибся. Своим ключом она открыла дверь, не впуская никого и не выходя сама, она отчеканила, по-русски, но с сильным немецким акцентом: «Кто здесь для получения визы?». Выяснилось, что все. «Пять человек со мной, остальные – ждать!». С этими словами она увела за собой в здание первую пятёрку - к счастью, их было всего две... «Ни хрена себе!» - подумал я. - «Ни "здрасте", ни до свиданья, грубо, с лицом, больше похожем на СС-совское... - не такими я представлял себе немцев... ». Когда же подошла моя очередь, и я вступил в святая святых — на территорию консульского отдела посольства ФРГ, выяснилось, что для получения визы, мне не хватает какой-то бумаги и что, в принципе, достаточно было бы, если бы посольство получило её по факсу... Всё это было сообщено мне в том же сухом, прямолинейном и явно завышенном тоне. «Значит, без этого документа Вы мне не дадите визу.. ?», жалостливо и с улыбкой произнёс я. И тут произошло невероятное. Нет, она не дала мне визу.. - она улыбнулась и покачала головой.
          Что ж, приходилось как-то выкручиваться. Из посольства я примиком помчался к какому-то почтовому отделению, которое производило приём и выдачу факсимильных сообщений. Но по причинам, которые долго объяснять, там ничего не вышло. «Ай, да ладно, завтра всё продолжу...», - сказал я себе и побрёл к ближайшей станции метро. День выдался на славу, а Москвы я, по сути, так ещё и не увидел... - Красная площадь! …
          Неспавши, с обезумевшими глазами, я шатался по цветущей и шикарной Москве, по той её части, в основном, где москвичей в несколько раз меньше, чем туристов. Впервые навестил, интереса ради, «сухофрукт», и убедился, что все мои соображения по поводу покушения на его богом проклятые останки — наивны. Зашёл было в "ГУМ", тот что напротив, и всё бы ничего, но глядя на цены, почувствовал себя, по-настоящему, нищим. Храм Василия Блаженного мне не очень понравился, "Третьяковка" и Пушкинский музей — другое дело. На Красной площади стояли то тут, то там, те же «бомбилы», с теми же повадками человекообразных обезьян, но уже не на машинах, а с фотоаппаратами, предлагавшие сфотографироваться на фоне Спасской башни, например, за сумму, едва ли не сопоставимую со стоимостью фотоаппарата. Один турист пытался пристроить свою камеру на брусчатке, так как «бомбилы» наотрез отказывались его фотографировать на его фотоаппарат.
Тогда я предложил „сфоткать“ его разок-другой, по-человечьи. Турист оказался поляком, довольно неплохо говорившим по-русски. Было интересно.
          День пролетал. От нехватки сна и зашкаливающих эмоций меня почти шатало. Я понял, что вечернюю столицу мне уже не одолеть, и отправился к родственникам спать. Проспал замечательно, лучше чем дома, часов двенадцать, пока меня не разбудили.
 Утро переходило в день. Солнце заливало Москву. Чёрт! А мне надо было решать вопрос с визой... И вот тут я вспомнил про своего знакомого, возле немецкого посольства, - он здесь непременно что-нибудь придумает! Но дозвониться до него я так и не смог.
 
          Москва... К концу моего первого в ней пребывания, она уже не казалась мне такой невероятной и сказочной. Это был мегаполис, но это не была Россия. Это был современный город, пульсирующий и роскошный, но в нём не было для меня места. Я не вписывался в него ни по экономическим показателям, ни по ценностным... Москва агонизировала, как мне показалось, от хамства, шовинизма, но главное: Москва уже тогда была городом «золотого тельца». Москва — интересное, захватывающее переживание, но задерживаться в нём, по-моему, не стоит.
          Визу мне всё-таки дали. Иначе бы и не было, наверно, этого повествования. Из Москвы, с Белорусского вокзала, в брестском направлении, я уезжал уже почти без денег, в душном, переполненном поезде, в вагоне, напоминающим товарный. Ехали здесь, главным образом, белорусы — скромные, полунищие люди, видимо, челноки. Пассажиров набралось существенно больше, чем имелось спальных мест. Для меня это означало одно — опять ночь без сна. Состояние висело подавленное. Эта ночь, по дороге в Брест, сильно контрастировала с той, тоже бессонной, в скором поезде со всеми удобствами до Москвы: там я уснуть не смог из-за взбудоражености, здесь — не было возможности спать, а взбудораженость, прихваченная ещё из столицы, моментально улетучилась, уступив место удручённости. Я не спал. И вообще, почти никто не спал. Даже те, кому посчастливилось заполучить верхнюю полку, шептались, ворочались, вздыхали, почти обречённо; окна открывались не давали, потому, что сильно сквозило. Духота. Спёртый воздух. Печальные лица. Стук колёс. «Но поезд едет на запад», - сказал тогда себе я.
          С рассветом мы благополучно миновали Минск. До Бреста оставалось несколько часов. Теперь я ехал в почти пустом вагоне, так как белорусы, почти все, вылезли в Минске. Казалось бы: спи-не хочу. Но не тут-то было. Правомерно или нет, но проводник запретил лежать мне на полке без постельного белья... Пришлось заплатить за влажноватую постель, но поспать всё равно не получилось... Брест.
          Брест — небольшой белорусский городок на границе с польским Тересполем. Примечателен разве что героической Брестской крепостью и ещё вокзалом, с примыкающей к нему таможней и ангарами для замены вагонных колёсных пар с российских на менее широкие, европейские, и обратно. А там, через несколько сот метров к западу, — граница.
Польша.
          Брестская таможня имела тогда в эмигрантских кругах весьма скверную репутацию. Она представляла собой, вероятно, самую серьёзную, за исключением виз, преграду, постоянный источник неприятностей.. , нет, не для контрабандистов или челноков, а для самых обычных людей, вроде меня и того мужика, которого сейчас «потрошили» они на таможенном контроле, предшествующем паспортному. Мне ещё повезло: молодая женщина спросила лишь, сколько у меня с собой денег. Узнав, что мало, слегка поковырялась в сумке и попросила показать, заявленные в таможенной декларации две небольшие картины маслом, которые, впрочем, никакой художественной ценности ни для кого не представляли. Вежливо, корректно и быстро — как я уже говорил, мне везло тогда. Другое дело, тот мужик, с ни то кавказскими, ни то семитскими чертами лица, неряшливо и грязно одетый, с видом неврастеника. Я удивился, увидев, как он выкладывает из своей очень неприглядной поклажи на "досмотровый" стол кляссеры с марками и, судя по оживлению таможенников, довольно ценными... Сразу вспомнил Бальзака, о том, что «пристрастие к коллекцонированию — первая ступень умственного расстройства». Я уже выходил из зала досмотра, услыхав напоследок выкрики этого несчастного: «...а вот дотрагиваться до тела имеет право только врач!». Ему ответили: «Врача хотите?». А ко всей этой заварушке уже подходил третий таможенник, с наручниками в руке. Не повезло, в общем. Я почему-то почувствовал глубокое сострадание к этому человеку... Не знаю, что стало с ним, надеюсь, не расстреляли.
"Погранконтроль" занял несколько секунд. Мой паспорт полистали "вскорь", велели посмотреть в глаза, поставили зелёный штампик; и вот я уже в оранжевой польской пограничной электричке, в меру счастливый, в меру измотанный: предстояло проехать с востока на запад ещё всю Польшу, прежде чем... Двери закрылись и небольшой состав медленно покатился, оставляя на платформе лишь двух усталых белорусских пограничников с автоматами "калашникова" на плече. Минут через десять за окном показались первые пограничные сооружения, штурмовавшимися когда-то немецким вермахтом, контрольно-следовые полосы и невысокий "заборик" с колючкой и датчиками, непроходимые заросли какого-то кустарника.. - да, это была граница. Поезд миновал белорусскую сторону границы и так же неспешно въехал на стальной мост через пограничную речку Буг, за которой, собственно, уже и начиналась Польша.
          В то время, когда я, с широко раскрытыми глазами, пялился в окно поезда, внутри вагона происходило нечто странное: какие-то люди, то ли поляки, то ли белорусы, принялись, как по команде, бегать-прыгать по полупустому вагону, заглядывать и копошиться под сиденьями, развинчивать потолочную и стенную обшивку вагона, засовывая в образовавшиеся ниши сигаретные блоки и полиэтиленовые пакеты с какой-то прозрачной жидкостью... Хотели было и мне всучить кое что, до Тересполя, но я, на всякий случай, отказался. Но ещё до остановки в Тересполе по вагонам пошли польские таможенники, делая, приблизительно, всё то же, чем ещё пять минут назад были заняты странные горе-контрабандисты... - как бы забирая, приготовленные для них, анонимные подарки, хотя кое-что, всё же, достигало своей цели. Мне стало ясно, что эта нелепая игра производится несколько раз в день, изо дня в день, — всегда. И пока есть потребность и возможность, такого рода мелкотравчатая контрабанда никуда не денется — никто толком и не заинтересован был с ней бороться: ну, есть и есть, "выковарили" блок-другой сигарет и ушли...

         
         
          Уже стемнело, когда электропоезд, такой же рыже-оранжевый, как и предыдущий, но значительно более проворный, достиг огромного "многоуровнего" комплекса центрального вокзала в Варшаве: «почОнк особОвый...», «на перрОне пЕршем...», «на перрОне другИм...» - резала то и дело уставшие мои уши "полупонятная" и смешная польская речь из вокзальных громкоговорителей. Устав сидеть в ожидании ночного поезда на Германию, я поднимался и прохаживался периодически туда-сюда, думая, что ещё одну бессонную ночь мне, наверно, не пережить. Благо, что вагон должен был быть приличным, спальным. Это было очень кстати ещё и потому, что Германию хотелось увидеть, будучи в бодром состоянии.
          Ещё в России я слышал, что русских в Польше, мягко говоря, не очень любят. Поэтому, когда пришлось посетить вокзальный туалет, то все разговоры, связанные с просьбой присмотреть за багажом, а также общение с туалетной бабушкой, чтобы не искушать судьбу, вёл на смеси немецкого и английского, зная, однако, что по-русски они поняли бы меня скорее. Напоследок решился-таки высунуть нос наружу, сделал несколько шагов в неизвестное и пугающее пространство: за разъехавшимися в стороны стеклянными дверьми, предо мной впервые предстала, на несколько секунд, освещённая огнями рекламы, ставшая впоследствии близкой моему сердцу, незабываемая и дурманящая ночная Варшава.
          Состав до немецкого Франкфурта-на-Одере всё-таки прибыл, глубокой ночью. Это было маленьким счастьем, так как ноги меня уже едва держали и даже сидеть было сложно, главным образом из-за опасения проснуться не на подъезде к немецкой границе, а на том же варшавском перроне. Но «маленькое счастье» моментально перелилось в крепкий сон без задних ног, поддерживаемое монотонным постукиванием, поскрипыванием и покачиванием самого долгожданного поезда моей юности.
         

                                           /Глава вторая «Моя Германия»/


          Все мои тогдашние представления о Германии основывались, как это часто бывает, на пропаганде той местности, где я родился и жил; на телепередачах, книгах, рассказах, частушках и другом "фольклоре". Само по себе представление о далёкой стране, в особенности, если страна эта воспринимается «со знаком плюс», да ещё и в молодом возрасте, как правило, норовит сильно перегнуть. Здесь сказывается, как жизненная неопытность, так и естественный для этого возраста максимализм и романтизм. И я в то время не был исключением. Скорее, мне в пору было возглавить то духовное движение, критерием принадлежности к которому всегда были и будут только лишь «золотые годы». И так, обо всём по-порядку.

         
          Когда я проснулся, было уже позднее утро. В испуге я вглядывался в окно: но нет, пока мы катились по Польше, вероятно, последние несколько километров. Значит, Германию я не проспал. Я вышел в коридор, где русскоговорящие мужички, также слегка взволнованно беседовали, обсуждая увиденное за окном. Поезд сбавил ход и скользил теперь довольно медленно. Перед глазами возникали всё новые и новые пути — признак приближения крупной станции. И вот тут-то до меня и донеслась реплика одного из них: «А вот это уже Германия!». Гм... что-то не заметно... Нет, всё замечательно, но, такие же рельсы и шпалы — чего я себе только не "напредставлял" за долгое время ожидания отъезда... Ладно, сейчас начнётся самое интересное, сейчас, вот только остановится поезд...
          Поезд действительно остановился, через несколько минут. Вдоль всего перрона, неброского, но аккуратного, возвышался стальной забор-сетка, с дверцей посредине. Это и была, фактически, польско-немецкая граница с двумя польскими и двумя немецкими пограничниками перед заветной калиткой. Немец-пограничник "сухонько" принял мой новенький красненький загранпаспорт с уже устаревшей надписью «СССР» на обложке, повертел его, посмотрел на фото, потом на меня, затем резко протянул его мне обратно и со словами „bitte schoen“, отошёл на полшага, позволяя мне пройти через «калитку» на ту часть перрона, что принадлежала уже Германии. Ощущения бурлили во мне не поддающиеся описанию... Я, и вдруг в Германии?! Как такое вообще возможно?! А люди вокруг — немцы?! И тротуар моют шампунем?! И с деревьев беспрестанно льётся мёд.. ! … А сколько новых открытий предстоит сделать в этой удивительной и сказочной Германии! …
          Самым первым моим открытием стали сигареты — пачка Marlboro, которую я приобрёл тут же, в здании вокзала, расплатившись за неё тогда "крупненькой" "пятимарковой" монетой. Большие деньги, но за то впервые попробовал настоящие сигареты. Всё было вновь, и всё казалось каким-то сверхъестественным, первые пару дней. Я разглядывал людей, их мимику, одежду, повадки. Время от времени приходилось с кем-то заговаривать: чтобы купить билет, например, или спросить, как куда-то пройти. К своему удовлетворению я замечал, что население здесь значительно более приветливое и вежливое, чем у меня на Родине, или же это только казалось из-за плохого знания языка, да и всей специфики вообще. Уверенность, что здесь, в Германии, почти нулевая преступность и исключительная чистота и порядок во всём, являлась моим эмоциональным двигателем в то время. Внешний вид и повадки немцев и в самом деле резко отличались от наших. Одежда могла быть и мятая и старая, но почти никогда грязная, если от неё и исходил запах, то только лёгкий и только стирального порошка. В лицах почти никогда не читалось "жлобство" или хамство. В Германии трудно было быть обозванным прилюдно и уже почти невозможно получить по роже.. , однако, как показало время, случались и редкие исключения.
          Дальнейший мой путь пролегал из Франкфурта-на-Одере через пол-Германии, на перекладных (так дешевле) в приснопамятный баварский город Нюрнберг. Там, согласно моим документам располагался временный распределительный лагерь для переселенцев со всего бывшего Союза. Организация в этой стране оказалась на таком высоком уровне, что даже я, с моими весьма скромными тогда знаниями иностранных языков, без труда сориентировался и в расписании, и в обмене денег, и в разных других новшествах (для меня) здешней системы, в которой только-только очутился. В ожидании поезда успел освоиться с ценами и с ассортиментом одной из привокзальных "кафэшек" и съесть небольшую пиццу. А перед отбытием даже «поговорил» с одной блондинкой с тонким лицом; ростом она была меньше меня раза в полтора, в зелёной полицейской форме и с огромным пистолетом на боку... Она так долго объясняла мне что-то, улыбаясь своей белозубой немецкой улыбкой, а я только стоял и кивал, не поняв ровным счётом ничего из сказанного ею.
          В первые свои часы в Германии я не мог не подметить, какое же огромное количество всевозможных иностранцев попадалось мне повсюду. Прежде всего это были турки и русскоязычные люди самого разного происхождения. Всевозможные азиаты и негры, особенно в крупных городах, также являлись, по всей видимости, неотъемлемым элементом современной немецкой жизни. В сфере обслуживания, на низко оплачиваемых и на низко квалифицированных работах: дворники, уборщики, подсобные работники в гастрономии и на стройке — везде, где платили немного и ничего кроме скорости и безусловного подчинения не требовалось, в таких местах этнические немцы были, частенько, в меньшинстве. Встретить же иностранца-инженера, врача, ну или хотя бы полицейского, было куда как сложнее. Позднее мне стало понятно, что для людей приезжих существует два основных барьера, преграждающих ему подъём наверх по социальной лесенке: это — языковой барьер, очень серьёзный и труднопреодолимый для большинства.. , ну и конечно ксенофобия, самая что ни на есть настоящая, ощущаемая везде и всей кожей, и также очень трудно преодолимая. В моём случае вступала в действие одна из разновидностей ксенофобии — русофобия, нередко вполне обоснованная и имеющая, как и всё в этой жизни, свои причины. Но мы ещё вернёмся к этому, попозже.
          Время ожидания первого поезда на Нюрнберг проходило почти незаметно и приятно. Здесь, в отличие от вокзалов в Польше или в России, ни я, ни люди вокруг меня, - никто не был ни напряжён, ни взволнован; никто не мчался никуда с сумасшедшими глазами, никто не дрожал за свои вещи, не опасался каких-либо вокзальных мошенников.. — очевидно, это была совсем другая цивилизация, этакий праздник жизни, на который мне посчастливилось попасть, почти чудом. Мне, как «первооткрывателю» не терпелось познавать и охватывать эту новую жизнь, по возможности всё и побыстрее. Тогда мне хотелось, а потому и виделось, во вполне реальных "человеках" и предметах, только "нафантазированное" и неземное. Новые, открывшиеся передо мной перспективы, пока ещё довольно туманные, ограниченные пока, сегодняшним днём, пьянили воображение; диковинные товары, услуги, обычаи и порядки, сама спокойная и непринуждённая обстановка, будь то в газетном магазинчике, где, кстати, я обнаружил и российские газеты «АиФ» и «Комсомолку», будь то доброжелательность продавщицы киоска, где я съел в этот день четыре "мороженки", или проводники в электричках, больше похожие на профессоров университета — всё здесь располагало, подкупало и настраивало на самый позитивный лад.
         
         
          Дорогие скоростные поезда «ICE – InterCityExpress“, бело-красные, обтекаемые, с вытянутыми носами, были мне не по карману, потому-то и ехал в Нюрнберг на перекладных, на куда более простых, но от того не менее чистых и приятных электричках-паровозиках, в которых, как и везде, были вагоны первого и второго класса; а в то время в некоторых вагонах разрешалось и курить, чем и пользовался я, временами, захаживая в «вонючий вагон», но никогда не понимал людей, которые там и ехали, в течении нескольких часов.
          Проехать бесплатно в немецком поезде было практически невозможно; после каждой станции проводник, в синей форме, с эмблемой „DB – Deutsche Bahn“, проходил заново через весь состав... Оставалось только поражаться его памяти — он никогда не спрашивал у пассажира билет дважды, обращаясь только к тем, кто только вошёл. Если билета не оказывалось, то можно было приобрести электронный билет у проводника, правда несколько дороже. В каждом прозрачном купе, у окна, был прикреплён небольшой металлический "контейнерчик" для мусора; в туалетах, пусть и не всегда идеальной чистоты, всегда находилась туалетная бумага, жидкое мыло и бумажные полотенца над стальным умывальником, а кроме того ещё и мусорный контейнер, и специальные бумажные пакеты для.. , в общем, на всякий случай.. — всё очень скромного качества, согласно статусу, и тем не менее. А на борту уже упомянутого скоростного «ICE» доходило до того, что пассажирам первого класса еду и напитки приносили из борт-ресторана прямо на место в их просторный, шикарный и потому всегда полупустой «княжий» вагон. Ну а про туалеты, в тех поездах, рассказывать даже не хочется...
         
         
          После третьей или четвёртой пересадки день за окном заметно сходил на нет. Согласно распечатке-расписанию, прилагаемому к билету, оставалось что-то около часа до цели; предположительно, ехали мы уже по Баварии: повсюду мелькали скопления красных крыш частных особняков, ровненькие и аккуратненькие золотистые поля, с не то рожью, не то пшеницей.. , редкие перелески с неопределённого вида деревьями, и „ветряные мельницы“, вырабатывающие электроэнергию. Спокойствие и гармония пропитывали эти, не ведавшие смут и потрясений, "мелкобуржуйные" владения. Ни серости, ни разрухи, ни грусти — всё было чисто, красиво и достойно; всё было.. как надо. По крайней мере, так виделось мне тогда, из окна поезда. И даже сам поезд не ехал, тарабаня «тук-тук, тук-тук», а как бы плыл вперёд, скользил по рельсам, спаянным, без единого разрыва, что объяснялось, конечно, сравнительно мягким климатом. Да, это — даже не Франкфурт-на-Одере, это — самая
настоящая Западная Германия — предмет гордости немцев, и объект мечтаний тех, кому повезло чуть меньше, чем мне. Неизвестность не пугала меня. За те несколько часов, что я находился в ФРГ, я почерпнул изрядную долю уверенности в том, что в этой стране, будучи даже иноземным подданным, невероятно трудно где-либо потеряться или сбиться, ни на вокзале, ни в городе, ни в самой глухой деревне. Это и было, наверно, то, почти идеальное "жизнеустройство", о котором так тосковали наши предки на протяжении столетий, и в литературе и в изобразительном искусстве, ну и конечно же в народных песнях, пословицах и поговорках. Эх, как же повезло этим западно-немецким бюргерам, что по результатам Ялтинской конференции, победы над Гитлером и дележа Европы, перешли в пользование они не товарищу Сталину, а Гарри Трумэну. Вот уж действительно: хорошо там, где нас нет. Плохо там, где мы есть? - Плохо. Иногда невыносимо плохо. Порой даже чудовищно. И совершено непонятно, как и что изменить к лучшему.. - любое разумное начинание неизменно утопает в дерьме национальной специфики. А тут, глянь! - Всё налажено, всё работает и нет никакой надобности убиваться из-за неустроенного быта. Не находясь и полу суток в чужой стране, почти без языка, на пути неизвестно куда, имея на руках только бумагу с направлением и адресом, я был спокоен и уверен в себе и в Германии, как редко когда на Родине.
          В Нюрнберг поезд прибыл с опозданием в четыре минуты. Позднее время и усталость не позволили мне на этот раз осмотреть красивый многоэтажный вокзал с эскалаторами, стеклянными сводами и какими-то лепными завитушками. Тут я вспомнил чей-то рассказ о том, что Нюрнберг в последние дни войны был полностью разбомблен американской авиацией, как и многие другие немецкие города, часто не имевшие никакого военного значения. Но в отличие от остальных городов, в Нюрнберге, случайно или нет, практически не пострадало одно здание... Это было здание суда, где позднее и проходил знаменитый Нюрнбергский трибунал, в котором страны-победительницы учинили процесс над некоторыми высокопоставленными нацистами. Бытует мнение, что поднимать из пепла, начинать "с нуля", гораздо проще, чем перестраивать. Глядя на сияющий в ночи нюрнбергский главный вокзал, я не мог не согласиться, что в этом мнении что-то есть.
          Вопреки всем установкам, призванным экономить те немногие "доич-марки", что у меня оставались, до лагеря распределения я решил доехать на такси. Выстроившиеся перед зданием вокзала жёлтые такси-мерседесы заманчиво-приглашающе сверкали в свете жёлтых фонарей. Мысль о том, что моё долгое изнурительное путешествие вот-вот подойдёт к концу, грела душу. Я удивился, услышав от водителя одной из машин, что мне следует ехать не с ним, а на той машине, что стоит впереди колонны (позднее я узнал от одного адвоката, что это — самодеятельность водителей такси по всей Германии, и что клиент вправе выбрать любую машину). Как бы там ни было, а водитель передней машины аккуратно сложил в багажник мои чемодан и сумку и уже через несколько секунд я нёсся на здоровенном «мерсе» по захватывающим своей аурой ночным улицам «старого города», то и дело с опаской поглядывая на счётчик. Вообще, если бы не тот счётчик, счастье было бы, наверно, абсолютным. Таксист был предельно вежливым, но разговаривать со мной ему было очень непросто и после некоторых, почти безрезультатных реплик, он деликатно замолк. А я, что вполне понятно, озирался, как всегда, по сторонам, получая всё новые сведения о стране, так заботливо принявшей далёкого незваного гостя.
          «So... Da sind wir...“ - произнёс, наконец, таксист, плавно притормаживая у какой-то металлической ограды. - «Das macht, bitte, 22 Mark und 30 Pfennig...“ Сумма была для меня тогда ощутимой, но это стоило того. Водитель также бережно выставил мои вещи на узкий тротуар, ласково пожелал чего-то хорошего и укатил.
          Вокруг ничего не было, ничего, кроме забора с чем-то вроде "КПП" и довольно высокого здания посредине с раскидистым рекламным щитом с надписью «GRUNDIG“ на крыше. Окна светились самым разным светом: от тёмно жёлтого до почти белого. В каморке проходной сидел какой-то служака; завидев меня, он, словно ожидая меня, разблокировал, электронным путём дверь. По его реакции я понял, что он мною заниматься далее не намерен.. , а в фойе здания с лифтами, лестницами и какими-то, непонятного назначения помещениями я не встретил ни души. Лишь после некоторых поисков я натолкнулся на некое подобие приёмной, где крупными русскими буквами было написано: «НАЖАТЬ КНОПКУ ЗВОНКА!». Мне тут же вспомнилась немка из посольства Германии в Москве... Ко мне вышел мужчина в синей рубашке и джинсах. Я ничего не понимал из его речи и потому прибег к единственному варианту: просто выложил перед ним все имеющиеся у меня консульские и другие бумаги. И это, конечно, сработало. Он подложил мне на подпись документы, содержание которых мне было неведомо, выдал полиэтиленовый пакет с "пепси-колой", печеньем, паштетом, мармеладом и сухим хлебом, а также небольшой жёлтый карманный словарик «русско-немецкий, немецко-русский»... Некоторая суховатость этого работника лагеря с лихвой компенсировалась точным и безупречным исполнения его служебного долга.
          С полученным с табличкой ключом от «номера» я приехал на лифте на восьмой этаж: огромные, ярко освещённые коридоры с множеством дверей. Мне стало по-настоящему не по себе, когда я увидел «номер», в котором мне предстояло.. жить? В России я слышал, что в немецких "общагах" живут и по году, и по два... Я стоял у входа в комнату, довольно большую, в которой не было никого, кроме меня, но с четырьмя двухъярусными железными кроватями! Это что же.. , сюда ещё семь человек подселить могут?! К такому повороту событий я готов совершено не был. На пару мгновений мне захотелось вернуться в Россию, но для этого не было больше ни денег, ни сил .. ! Жить в общежитии! Да ещё в таком! … Страх и ужас переполняли меня. Но скоро я вспомнил о русской народной мудрости и решил просто пойти спать, посетив, перед этим, общественный душ, и умяв кое-что из заботливо предложенного мне бомж-пакета.

         
          «Achtung! Achtung!“ (Внимание! Внимание!) - послышалось ранним утром, ровно в семь, сквозь сон, из громкоговорителей в коридорах. Признаюсь, если бы я когда-либо прошёл немецкий концлагерь, меня, наверное, хватил бы кондрашка. Вместо будильника жителей лагеря переселенцев каждое утро поднимала на ноги, врывающаяся во все проходы и комнаты, строгая и прямолинейная, в этом случае, скорее, неприятная немецкая речь. Кое-какие вещи передавались на ломаном русском, но в тональности не менее строгой и жёсткой. Ошалевшим от неожиданности «новичкам» лагеря временного проживания всыпалась через динамики самая разная организационная информация, в общем-то необходимая, чёткая и понятная, но вводящая нашего человека в лёгкое замешательство. В широких коридорах уже орудовали тряпками, мыли полы молодые уборщицы-немки без намёка какой-либо мотивации на лице, угрюмые.. , впрочем, на приветствие «Guten Morgen!“, отвечали. Талоны на столовую, полученные мною вечером, постепенно разжигали во мне бурные гастрономические фантазии, но реальность, как это нередко случается, оказалась иной. В довольно мрачной, непривлекательной столовке на первом этаже, за прилавком, над головами поварих-официанток, красовались изображения четырёх-пяти блюд, чашки кофе и какого-то десерта. Немки в белых костюмчиках за стойкой выражением лица поразительно походили на тех, что мыли полы в коридорах. Ещё, то тут, то там, сновал необыкновенно рослый и здоровый мужик-немец.. ; не знаю точно, в какой должности он здесь пребывал, но когда я замешкался с талонами, рассчитанными на несколько дней, чтобы оплатить окорочок с картошкой-фри и чашечку кофе, он, уверенно, оттяпал у меня большую часть "талонного бланка". Блюдо оказалось невкусным, полусухим, но всё же съедобным. Остальные же посетители «кабачка», в основном это были казахстанские немцы, ничего не заказывали, только сидели-болтали, с сожалением поглядывая на меня.
          Снаружи, по территории лагеря прогуливались, курили, общались самого разного пошиба русскоязычные эмигранты: молодые и старые, приятные и не очень; казахстанские и российские немцы, евреи со всего бывшего СССР, но главным образом из Украины и России. За те полчаса, что я простоял на улице, у меня несколько раз «стреляли» сигаретку. Привезённые с собой, видимо, закончились, а платить огромные деньги за немецкие сигареты никому не хотелось. Я почувствовал, что эта публика начинает меня раздражать. В принципе, я понимал и её, и тех несчастных немцев, которые вынуждены были её обслуживать, но оставаться здесь надолго представлялось мне пыткой. Раздалось очередное объявление из громкоговорителей: «Achtung! Achtung!“ - и сразу по-русски: «Во избежание штурма, закройте все двери и окна!» ... - Очевидно, под «штурмом» подразумевался ветерок, который бы я никогда в жизни и не заметил... «Кто хочет закупаться, приглашаем посетить наш магазин!» …
          Магазин, точнее, пародия на магазин — комнатушка, метров тридцать квадратных, имела стеллажи по периметру и по средине, с очень скудным ассортиментом и ценами, завышенными, как и в столовой, в полтора-два раза; касса у выхода. В магазин нельзя было прийти как попало. От семьи сюда допускался только один человек, а одновременно здесь могли находиться три-четыре покупателя. За всеми внимательно наблюдал зоркий глаз того самого необычайно здорового немца, который обобрал меня в столовой. Расплачиваться можно было, как оказалось, и талонами, и "доич-марками". Мои размышления по-поводу того, что здесь можно купить, да и нужно ли здесь что-либо покупать, прервал страшный нечеловеческий "ор". Ни до, ни после в своей насыщенной событиями жизни, я не слышал, чтобы кто-нибудь так громко и страшно орал. Произошло следующее: один из членов семьи находился в магазинчике, а другой советовал ему что-то, "торча" в дверях, как раз возле того полоумного немца, крик которого, беспричинный и невообразимо яростный, поверг эмигранта-неприятеля на месте, и порядок был моментально восстановлен. А я уже было подумал, что немец его сейчас начнёт бить, но этого, почему-то, не произошло.
          Да... Мои вчерашние опасения, касательно продолжительности пребывания в этом любопытном учреждении, "воспряли" с новой силой. Нет! Нет, нет, нет, об этом не могло быть и речи! Уж лучше на Родине... Да, я пойду сегодня в секретариат и попрошу оказать мне содействие в возвращении домой. Авось...
          Конечно, я не имел тогда ни малейшего представления о том, что меня ожидает, даже в следующие четверть часа. Вот эта неизвестность, наряду с неустроенностью, скверным знанием языка и плохо скрываемой враждебностью, окружающего меня нового мирка, провоцировала самые странные и отчаянные идеи. Видно было, что меня здесь никто не ждал, не уважал и, вопреки уверенности многих русских, не боялся.
          Дирекция «концлагеря», как его здесь некоторые называли, где, собственно, и решалась дальнейшая судьба всех нас, занимала весь первый немецкий (второй русский) этаж. По причине всё того же банального не владения немецким, никто точно не мог сказать, к кому и по каким вопросам здесь обращаться. Вместо этого нашим русскоговорящим контингентом распространялись многочисленные сплетни и небылицы - этакий местечковый фольклор и «страшилки», как стало понятно позднее, просто для запугивания новичков и подчёркивания собственной важности и осведомлённости, да и так, от нечего делать. В коридоре сидел-томился наш народ, человек пятнадцать, какой-то убогий, понурый. Чтобы излить свои проблемы и чаяния мне необходим был переводчик, которого я скоро и нашёл. Но когда дошло до разговора в кабинете, выяснилось, что моего "чудо-юдо-специалиста", “свободно владеющего четырьмя иностранными языками“, понимают едва ли не хуже, чем меня. Но всё это более не имело никакого значения — я говорил уже, что в те времена мне везло — мне выплатили 40 марок; хоть и на немецком, но очень доходчиво, по бумажке, объяснили, что уже сегодня я покидаю «концлагерь», а моя конечная цель обозначалось, как небольшой баварский городок S, что в часе езды от Нюрнберга. Там мне и предстояло начать новую жизнь, „становиться на ноги“.

         
          Вообще-то я всегда хотел жить в большом городе, где есть возможность „развернуться“, но в этом случае, во-первых: у меня не было возможности выбирать, во-вторых: я был безумно счастлив, что Провидение смилостивилось надо мной, в очередной раз оперативно вызволив меня из лагеря для переселенцев.
          С момента оставления мною родных просторов, прошло уже около трёх долгих недель. Долгих потому, что в силу насыщенности событиями они представлялись мне сейчас, как пол-жизни. Я будто бы даже постарел... Наверное, это переживали в своё время все эмигранты. Ещё бы: сменить всё, вырвать себя из насиженного гнезда и пуститься осваивать другие измерения. Нет, это не шутка. Пока даже о привыкании не могла идти речь. Пока я даже не имел чёткого представления, где и в каких условиях я буду спать будущей ночью. Между тем денег становилось всё меньше и хотелось, наконец-то, уже приехать, желательно в условия более приличные, чем прежние, и просыпаться по утрам от звона будильника, а не от „Achtung! Achtung!“.
          Город, в который меня привезла, ближе к вечеру, региональная электричка, имел небольшой уютный вокзальчик; а на привокзальной площади купались-шумели, в последних лучах улетающего дня, студенческие "компашки" и всякие другие беззаботные бюргеры, сидящие, часто, прямо на асфальте. Воздух, настоянный на южном солнце и аромате жасмина, висел почти неподвижно, мягкий, ласкающий тело и душу, летний воздух Южной Франконии. Изысканной архитектуры памятник-фонтан, какому-то средневековому деятелю, впереди, изящно огибало трамвайное кольцо. Слева, в ожидании клиентов, чахла уже знакомая очередь из такси. А с правой стороны, в окружении зелени, обозначались огромные жёлтые угловатые автобусы местного автовокзала. Бросалось в глаза, что город буквально утопал в зелёных насаждениях: наряду с обилием каких-то южных кустарников, здесь росли липы, клёны, яблони, вишни, сливы.. , а иногда встречались и берёзы. Грецкий орех и каштаны соседствовали с сиренью и елями. По склонам холмов, а местность практически только из них и состояла, стелились полосы винного винограда, опоясывающие в одном месте замок 19-го века, в другом — впечатляющую древнюю крепость, первые постройки на месте которой уходили корнями в прошлую эру. Несомненно, что все эти достопримечательности лежали в руинах в конце второй мировой, но теперь красовались в свете заката и освещались ночью, восставшие некогда из пепла, потрясающие воображение, свидетели глубокой немецкой старины. Современные же сооружения, как, например, автобусная станция, не несли в себе никакого лоска, роскоши или "гламура" — они отличались "децентностью", практичностью, функциональностью и необходимым удобством, были неброскими и ухоженными. За исключением центральных улиц, тротуары нередко были довольно узкими. В отдалённых районах было смешно на них смотреть: каких-то тридцать сантиметров шириной пешеходная полоска. Да и ходили по ним, разве что иностранцы; немцы, почти все, имели автомобили.
          После восьми вечера в автобус можно было зайти только через водительскую дверь, предъявив или купив билет. В Германии не требовалось платить за багаж, да и какой нормальный человек потащится с чемоданами в автобус... (известны случаи, когда наши эмигранты умудрялись провозить в автобусе и холодильник и шкаф). За поездку в нужном мне направлении, пришлось заплатить, скрепя сердце, три марки и восемьдесят пфеннингов. Но какая это была поездка! Огромный, чистый, хорошо пахнущий автобус мягко и уверенно катился в направлении моего окончательного, пока, "станования". И здесь, в общественном транспорте, также слышна была русская речь, зачастую нецензурная. Все эти русскоговорящие люди приехали в Германию, кто год, кто три, кто десять лет назад, самыми разными путями, из самых разных мест. Да, мне уже не суждено было стать первопроходцем и первооткрывателем старого света. Я сильно опоздал, чтобы быть востребованным и интересным, в смысле своего происхождения, языка и культуры. Иностранцы, в том числе и русскоязычные, со всегда «нашим» выражением лица, встречались тут повсюду и в количестве, явно превышающем возможности ФРГ, будь то экономические или культурологические, что и вызывало у значительной части этнических немцев, недоверие, раздражение, а порой и враждебность, редко, но переливающуюся, кое-где, в экстремистские настроения. Но на тот момент всё это ещё не было мной понято и осмысленно, а потому, несмотря на первые негативные впечатления из «концлагеря», мир всё же казался ещё вполне розовым; мир, в то время, был ещё в порядке.

                                                         
                                           /Глава третья «Общежитие»/

          На окраине городка S, в который колёсами маршрута №21 занесла меня судьба, многоэтажные жилые конструкции, соседствуя с частными домиками за миниатюрными заборчиками и кустарничками, утопали в предзакатной, тишине и гармонии: никакого "кича", никакого выпендрёжа, никаких плебейски-блестящих и вызывающих элементов в архитектуре не было и в помине. Эстетическая нейтральность и функциональная целесообразность — неотъемлемые, как оказалось, атрибуты немецкой жизни, в очередной раз обратили на себя внимание, представившись, на тот момент, чем-то вроде скукоты и недостатка комфорта. Но комфорт был, настоящий комфорт, везде и повсюду; и вот пример: выйдя из автобуса, мне не пришлось прыгать с чемоданом с тротуара на проезжую часть, например, и обратно — повсеместно поребрик "опускался" под уровень дороги, давая возможность коляскам, каталкам и чемоданам без труда въехать на тротуар или же съехать с него. Массивные автобусы нагибались вправо на остановках, если надо было в него въехать с коляской. Скорость автомобилей в черте города, ограниченная пятьюдесятью километрами в час, разумеется, не всегда чётко соблюдалась, но серьёзные нарушения правил были крайне редки. Кроме того, водители не спешили давить тебя, даже если ты переходил улицу в неположенном месте, обычно просто останавливаясь и пропуская тебя. Немецкая формула культуры дорожного движения о том, что «преимущество у слабейшего» (пешеход перед велосипедом, велосипед перед автомобилем), соблюдалась почти всегда. Развитая паутинка красных велосипедных дорожек успешно соседствовала, как с проезжими, так и с пешеходными зонами, не создавая ни у кого никаких вопросов или нареканий.
          Под указанным мне в Нюрнберге адресом находилось необычное, кольцевидной формы, со спортплощадкой посредине, здание (хайм), которое составляли около десятка отдельных трёхэтажных домиков (хаусов), связанных между собой, как на уровне спортплощадки, так и кольцеобразной «променадой», этажом выше. Хаусы состояли из трёх этажей, по три комнаты на двоих на каждом; общей ванной комнаты на каждом этаже (душевая ниша, три умывальника и туалет) и общим на все три этажа большим высоким фойе с комплектом мягкой мебели и общей кухней, по совместительству. Оказалось, что в этом многоэтажном комплексе-общежитии могли одновременно проживать около двухсот человек, что невозможно было себе представить с улицы — сказывалась очень холмистая местность. Помимо жилых помещений, коридоров с резиновым полом и заасфальтированной спорт-танцплощадки, была здесь ещё стеклянная вахта у главного входа, а также кабинеты дирекции общежития, служба социальной поддержки переселенцев и некоторые другие, менее важные помещения.
 
 
          В крохотной комнатушке на третьем этаже, прямо напротив ванной, стояли две деревянные кровати с матрацами, стол, два стула и шкаф; линолеум и выкрашенные в пастельный тон стены и потолок. И без того скромную площадь сокращал чердачный наклон со стороны окна. Окно, оно же и дверь, выходило на общий для всего этажа, узкий и длинный балкон и пожарный выход одновременно. А там, снаружи, бушевало зелёное море окраинного парка... До понедельника, когда предстояло начать улаживать все формальности, предстояло ещё дотянуть, ещё больше суток. Жизнь в Германии после восьми вечера и в воскресенье будто замирала, и никакие магазины не работали; пришлось покупать кое-что съестное на ближайшей бензоколонке. Ожидание первого пособия, в связи с этой покупкой, сделалось, как никогда, "трудноскрываемым". В комнату ко мне пока никого не подселили, и жажда общения с народом, равно как и получение разносторонней информации, погнали меня сначала в общую кухню, а потом и в совсем общий холл внизу.
          Народ, здесь обитавший, сплошь русскоязычный, оказался на редкость доброжелательным, словоохотливым, "гораздым" на рассказы и советы. У одних читалась лёгкая грусть и озабоченность на лице, другие - сияли и светились в непонятном воодушевлении, разговаривая даже на самые простые темы. В основном, это были евреи, из Питера, из Москвы, из Украины и Прибалтики.. ; со всего бывшего Союза встречались соседи по хайму. Но чистокровные евреи явно не преобладали: огромное количество смешанных браков, в которых частенько попадались русские жёны. Нередки были случаи, когда еврей, но только по отцу, умудрялся привозить с собой в Германию русскую супругу с русским сыном от первого брака супруги, а сын этот, со временем, перетягивал к себе, например из России, какую-нибудь девицу, к еврейской эмиграции отношения не имеющую вообще. Случалось, что попадали сюда не евреи, заключившие на родине фиктивный брак с евреем. Чего здесь только не случалось.. , пожить по-человечески хотели все. Но далеко не всем, из здесь проживающих, удалось, впоследствии, насладиться своей принадлежностью, ну хотя бы к среднему классу немецкого общества. Причина всё та же — язык. Язык и возраст; так как способности, усидчивости и упорства евреям не занимать. Становилось очевидным, что иностранец, приехавший сюда в возрасте даже сорока лет, практически не имеет шансов выкарабкаться из корыта получателей социальной помощи, даже образованный, даже талантливый специалист. Немцы объясняли это так: в Германии, за исключением программистов, достаточно собственных сил, будь то люди с высшим образованием, почти всегда владеющие ещё и английским, так и разномастные служащие и рабочие — отличные мастера своего дела, вымуштрованные здешней системой и не имеющие никаких сложностей с языком. Ну кому здесь нужен сорокалетний кандидат наук их Санкт-Петербурга? Как выяснилось, никому. Бытует мнение, сильно ошибочное, что человек, закончивший в России, скажем, «инъяз», или же проживший за границей год-другой, автоматически становится «профессором языкознания»... - это, мягко говоря, заблуждение. Не беря в расчёт способности и окружение человека, а только возраст, можно сделать следующий вывод: ребёнок, до первых четырнадцати лет своей жизни попавший в чужую страну, имеет неплохие шансы встретить свой тридцатилетний юбилей, будучи носителем безупречного, "безакцентного" языка своей новой родины. Человек, переехавший за границу лет этак в тридцать пять, с довольно большой долей вероятности войдёт в пенсионный возраст с приличным знанием грамматики, хорошим словарным запасом и терпимой фонетикой. Ну а тот же, кому (не) посчастливилось попасть за бугор в пятьдесят-шестьдесят лет — пиши-пропало... Даже при безупречном владении языком, человек, начиная лет с 35-40 становится всё менее и менее интересным для потенциальных работодателей, справедливо считающих, что молодой работник, хоть он и менее опытен, но будет реже болеть, быстрее двигаться, а значит и производительность труда будет выше — фирма сможет рассчитывать на бОльшую прибыль.
          Германия, укрепляя, в целом, уверенность наших эмигрантов в завтрашнем дне, являла для них и барьеры, перемахнуть через которые, в силу уже не юного возраста и неспособности изучить чужой язык, не представлялось никакой возможности. Более молодые и энергичные, образованные, или не очень, люди добивались-таки не только неквалифицированных и исполнительных должностей, но и становились, иногда, даже «полубогами в белом», респектабельными, окутанными завистью и благоговением, немецкими врачами. Российские дипломы немцами признавались не всегда; чаще они приравнивались лишь к первым четырём семестрам немецкого ВУЗа, что, в общем, было вполне гуманно и оправдано, а учитывая положение вещей с дипломами в России — более, чем оправдано. И всё же «истинное» немецкое образование подтверждалось, сначала, аттестатом зрелости «Abitur“(по окончании гимназии), ну и конечно немецким университетом или специальной высшей школой FHS - Fachhochschule — (институтом), где, помимо некоторого ума, важно было, в значительно меньшей степени, наличие немецкого гражданства, в большей — всё то же хорошее знание языка.
         

          Житейская атмосфера хайма разительно отличалась от той, что так не по душе пришлась мне в «концлагере» - никаких тебе громкоговорителей, ни те сомнительных столовых и магазинчиков.. - климат был более домашним и уютным. Как рассказывал Герр Мюллер, директор общежития, «раньше тут жили казахстанские немцы, и ни дня не проходило без драки или даже резни, что ни вечер — то полиция, а теперь — евреи, и всё в полном порядке...». Но дело обстояло несколько иначе. Задолго до появления в хайме господина Мюллера, к уже жившим здесь казахстанским немцам, начали было "подселять" и евреев. И драки между казахстанскими немцами переросли в драки между казахстанскими немцами и евреями. Решено было распределять эти две категории эмигрантов всегда по разным общежитиям. После чего размашистые попойки и дебоши в еврейских общежитиях прекратились совсем. Люди эти оказались куда более разумными и предсказуемыми, уголовщины избегавшими. Конечно, и здесь встречались свои уроды, но и они социальной опасности, как правило, не представляли. Наряду с питерской интеллигенцией, сдержанной и „культивированной“, приходилось иметь дело и с украинскими евреями.. - я никогда не думал, вообще, что евреи могут быть такими... В основном ремесленники, несомненно натерпевшиеся „там“ от антисемитов, приехав в Германию, они словно позабыли, какого оно там было, и уже сами не гнушались националистических реплик. Еврейский национализм, освобождённый и усиленный совместным проживанием, хоть и сдерживался в рамках законности, но оставался явлением очень заметным, частым и непримиримо-едким, выплёскиваясь, в первое время, пока лишь только на соседей по хайму — не евреев. Переубедить, умилостивить еврея-националиста не представлялось возможным. Вся необъяснимая стойкость таких воззрений, смягчалась, чаще, иронией, да и просто не переходила границ "вербально-бытового" обмена. Проявления же антисемитизма, даже самые несущественные воспринимались крайне болезненно и с агрессией. Любые намёки на антисемитизм, "изничтожались", "выжигались калёным железом", вычёркивались из жизни навсегда.
         
         
          Роза Соломоновна, полная пожилая женщина из Одессы, до сих пор стояла возле плиты на общей кухне, разговаривая, то со мной, то с рыбой, которая, как видно было, ещё жила и билась на разделочной доске. «Вот видишь, Антоша, жалко убивать, а кушать что-то надо...» и, со словами, «прости меня, рыбка», и зажмурившись, отрезала ей голову. Зареклась, никогда больше не покупать живую рыбу. Поговорили о продуктах в Германии, о социальной помощи, от которой зависели все, без исключения, жители общежития. Роза Соломоновна посетовала, что очень плохо понимает немецкий, хоть и знала с детства идиш, и что даже спустя почти год, вынуждена нанимать суррогатных переводчиков, платить десять марок, чтобы сходить на приём к врачу. На врача она тоже жаловалась, что не наступает никакого улучшения её многочисленных недугов, и что якобы, по слухам, он «проехался», однажды, по русскоязычным "эмигрантам-социальщикам". А чтобы попасть на приём к доктору, "социальщику" необходимо всякий раз ходить в „социал“ за унизительным „синим бланком“. За очень непродолжительное время, что сидел на кухне, я узнал почти всё о её болезнях, а частично и о недомоганиях соседок по общежитию. Место в общежитии оплачивалось из пособия, пожирая около трети от ежемесячного дохода каждого; счёт в размере 250 "доич-марок" в месяц, как и все другие счета, приходил по почте. Возможность не оплатить его, или затянуть перевод денег, по причине незамедлительных карательных санкций, даже не рассматривалась. Дети Розы Соломоновны недавно переехали в большой город в поисках работы, откуда и названивали они ей и Исааку Израилевичу регулярно. А внуки, четырёх и семи лет, родившиеся на Украине, по-русски уже говорили неважно... «Вот на курсах (имелись ввиду шестимесячные языковые курсы), и платили больше, и были мы как-то при деле, и знания новые, и общение, и экскурсии по окрестностям... Но после них — нет, в плане языка, нам они мало что дали, да мы и не надеялись.. , мы понимали.. , но как распрощались с группой и с преподавателями, - тут и наступило для нас безвременье... Не нужны мы здесь нигде и никому. Не сегодня-завтра получим социальную квартиру, и что? Нет, оно, конечно, лучше, чем в "общаге", но в "общаге"-то хоть поговорить есть с кем... Это — наша Германия, Антоша, чем быстрее мы вымрем, тем лучше для государства. Вот, с тобой — другое дело: ты ещё сумеешь урвать здесь сказочные плоды, о которых нам и не снилось. Эх, приехали бы мы сюда лет двадцать назад...». Сведения, новые и интересные, не стали для меня таким уж открытием, но опечалили: за место под солнцем в этой стране предстояло ещё побороться. Чтобы «на равных» конкурировать с немцами, необходимо было не только достичь, но, кое в чём, и превзойти их. И сколько же предстояло сделать для этого! …
           Посудина с фаршированной и запечённой рыбиной скрылась вместе с хозяйкой в ближайшей к кухне комнатке. А общая «променада», на которую можно было попасть прямо из кухни каждого домика, обвивая утопающую уровнем ниже многофункциональную спорт-танцплощадку, оживала с приходом сумерек первыми "гуляльщиками". Молодые и не очень, но, в основном, всё-таки, не очень, «контингентные беженцы», а именно таким статусом были наделены в Германии еврейские эмигранты, оставляли на время свои скромные углы, дабы подышать вкусным чистым вечерним воздухом и поболтать о том, о сём, "пообмениваться" впечатлениями и слухами. Настоящая жизнь хайма, в общем-то, и происходила в это время суток, после дневных погонь, и перед отходом ко сну. Парень, лет двадцати семи, в белой футболке и шортах из Днепропетровска целыми днями просиживающий, как выяснилось, в комнате за книгами с целью поступить на медицинский быстро, без комплексов, наладил со мной контакт, рассказал, что антисемиты и в Германии, конечно, есть, но в Германии, хотя бы по морде не дадут, тогда как на Украине — запросто: «тебе хорошо, ты — светленький, а ко мне подходят иногда на остановке, например, говорят какие-то гадости и уходят... В «амтах» (учреждениях) — тоже, как волки смотрят — фашисты они все, какими были, такими и остались... А ты видел, как наши себя ведут.. ? Ты только приехал... Вот, в субботу «фломаркт» (блошиный рынок) будет.. так посмотришь... Стыдно становится за свой народ. Ещё в магазинах воруют, потом бегут в социальную службу, к госпоже Функ, чтоб та их «отмазала»... С девушками сложно. Немки, понятно, ни кому не нужны. Те, что здесь бегают — все, либо с "прибамбахом", либо русские. А нормальную, еврейку, не найти... Кто-то русскую хочет.. , но для чего русская нужна? Чтобы готовила? … Слушай, ты так смачно куришь... - дай-ка и мне сигарету!». Так же гармонично беседа перетекла в русло получения высшего образования. Тут и стало мне известно, что наше среднее образование недорогого стоит, что нужен «абитур», который можно получить и помимо гимназии, пройдя специальные сложные курсы.. , но это потом... «Пока, тебе надо язык учить...».
          По «нижней палубе», в фойе, на уровне спортплощадки, по разноцветному резиновому полу, гоняла на велосипедах местная молодёжь, подростки. Временами появлялся вахтёр и делал очередное предупреждение — ежедневный многоразовый ритуал, чтобы защитить пол от следов шин, по просьбам уборщиц. Подростки, завидев меня, выклянчили у меня аж две сигареты. Попрошайничество это, впоследствии, также стало чем-то вроде ритуала. В целом, это были вполне обычные "тинэйджеры", не "отморозки" какие-нибудь, но мне среди них было уже скучновато. Они, как и я, заметно выброшенные из привычной им жизненной колеи, шатались без определённых занятий, хоть некоторые и посещали порой и немецкие школы, другие — „школы“ для детей иностранцев, а кто-то просто "ошивался" без денег и пока без видимых перспектив, в то время, как родители вгрызались в изучение немецкого языка на курсах. Их трудно было назвать еврейскими отпрысками, хоть и приехали все они по еврейской линии: чаще на четверть или на половину евреи, они и по поведению и по устремлениям мало походили на славных потомков Авраама и Якова. И дело тут ни в еврейском "реформаторстве", о котором ни они, ни их родители и не слыхивали, а в самой обыкновенной, естественной ассимиляции народов. Так, например, один шестнадцатилетний шкет из русской провинциальной Кандалакши, которому, казалось, не доставало разве что пейсов для совершенного образа, даже затруднялся сказать, то ли на четверть он еврей, то ли на одну восьмую.. ; и лодырь-лодырем, каких свет не видывал, как мною было установлено позднее...
          Настольная лампа слабо освещала моё убогое полу чердачное помещение. Матрац без постельного белья — его должны были выдать в понедельник, - раскрытый на полу зелёный китайский чемодан и полное нежелание заниматься здесь каким-либо обустройством. Редкие огоньки в ночной дали, за окном, мерцали новой, неведомой жизнью... Не сегодня-завтра подселят другого «контингентного беженца»... Как я устал...
 
          Воскресный день, в который, как уже сообщалось, в Германии закрыто почти всё, я решил посвятить пешему исследованию города, с нашей окраины до центра которого путь должен был занять около часа. Собраться мне было — только подпоясаться. А на кухне полным ходом шли поварские мероприятия Розы Соломоновны и других хозяек, но слышно было, в основном, только заунывную речь Розы Соломоновны. Её муж, Исаак Израилевич, совсем старенький, под восемьдесят, тощий, с карикатурным лицом и глубоким печальным взглядом выпуклых глаз, добрейшей души человек, из комнаты выходил редко; сидел сейчас в мягком кресле, молча, нога на ногу, наблюдая за бабьей суетой в противоположном конце помещения, откуда на весь хаус тянуло чем-то вкусным. Невероятно трудно было разобрать из объяснений Исаака, где какая улица как сгибается, и в каком месте необходимо быстро перебежать проезжую часть, чтобы сократить маршрут... Он, долго-долго, со знанием дела, говорил что-то по-существу и так, чтобы мне не плутать невесть где, а идти проторенным нашим людом путём.
         
         
          Непривычно тихо. Непривычно мало машин. На тротуарах, в направлении городского центра и на остановках — никого. Автобусы ходят, полупустые, по выходным каждый час, чётко, согласно расписанию. Сонное, полу вымершее, прерываемое изредка шумом автомобильных шин по трассе, летаргическое "иноземье"... И чем же занимаются, интересно, немцы по воскресеньям и праздникам? Дорогу я перебегал, и не раз, но, видимо, не там, где надо, поскольку вышел не к центру, а к какой-то другой городской окраине, улицы которой пролегали от железнодорожного полотна терассами наверх, упираясь там в виноградник. Католический храм, выстроенный фундаментом в виде креста, высоченный, громадный, холодный, устремляющийся своей готикой ввысь — редкой красоты сооружение — оказался незапертым; но я, знавший православные храмы, стал сейчас единственным его прихожанином, слишком мелким и ничтожным, подавляемым его грандиозным, но неживым великолепием. Каменные полы из красных плит, серые стены, переходящие выше в мозаичные витражи и сводчатые потолки, ряды деревянных скамеек, а там, впереди — алтарь за чугунной оградой. Есть, на что "потаращиться", чему подивиться, где разыграться воображению и фантазии. Но сердце оставалось холодным, напрочь, безнадежно. Ощущение не храма, а чего-то давным-давно умершего, вроде выдающейся архитектуры склепа, не покидало меня. И стоял я здесь совсем один, по-настоящему один, без участия каких-либо сил, будь то небесных, или тех, что из преисподни; благодаря выходному или нет, но было тут совершенно пусто...
          Другое дело — забегаловка «макдональдс», не знавшая ни праздников ни выходных дней, коих (забегаловок) в городе насчитывалось с десяток. Ещё с улицы было видать, как молодые бюргеры жадно уплетают что-то за обе щёки, запивая из стаканчиков с трубочками. Фирменная вывеска, знакомая мне ещё по московским филиалам: улыбающиеся рожицы сотрудников на плакатах весело и задорно зазывали откушать какой-то очередной "супер-юпер-гамбургер"... Десять "доич-марок", но было очень вкусно! … (...)
 
 
          Понедельник. Утро. Бюро госпожи Функ располагалось в просторном светлом помещении, на уровне земли. Сюда захаживали все жильцы хайма, одни изредка, другие — почти ежедневно и по любому поводу: будь то заключённая по глупости страховка от "бития стёкл", или плавающие экскременты в общем туалете, наша эмиграция не стеснялась лишний раз посоветоваться, пожаловаться на кого-то. Да и вообще все вопросы, связанные с незнанием языка, с непониманием немецкой системы, моментально приводили людей в бюро госпожи Функ. Хрупкая немецкая блондинка средних лет, элегантно одетая, в меру эмансипированная, почти не улыбающаяся, но могущая уладить любой вопрос и вызволить незадачливого «контингентного беженца» из любой переделки, даже самой нелепой и запутанной. Она была кем-то, вроде "ангела-выручателя", скромного и безотказного, и потому пользовалась заслуженным уважением у всех — одна из немногих, о ком в общежитии не сплетничали и не злословили.
          Окна её просторного и светлого кабинета выходили в летний сад; окна - от пола и до потолка, каких ещё не было тогда в России... - красиво уютно; и стеклянная дверь в тот же сад, куда она изредка, в перерывах, отлучалась покурить.
          «Hallo, sprechen Sie Deutsch?“ - тихо и нежно обратилась она ко мне. Впрочем здесь и не требовалось владение мною немецким — рядом всегда восседала переводчица, что оказалось отнюдь не лишним, ведь предстояло начинать новую жизнь, предстояла бумажная возня, — «посадка» на социальное пособие, «больничная касса», языковые курсы, открытие счёта в банке и прочее, и прочее, - справиться с которой самостоятельно человек «новый» был не в силах. Сложновато было хождение по всем этим организациям в одиночку, но дела двигались, а лето продолжалось, - моё сказочное первое германское лето, с черешней на деревьях, с огромными супермаркетами, крошечными бутиками, шикарными автосалонами, местными ярмарками и праздниками... Был ли я чужим на этом «празднике жизни»? Наверно. Может быть и был.. , но я тогда ещё не понимал многого, не знал здешних традиций и порядков — всему этому предстояло придти позднее, со временем; это со временем мне стало ясно, какое количество сплетен, а порой и просто вранья черпали тогда наши эмигранты друг от друга, но это становилось всё менее важным, это было ожидаемым и простительным.
         

          Он проворно отворил дверь своим ключом, снял с плеча и поставил на пол синтезатор и какие-то баулы, тут же прошёл к кровати, где я валялся днём, представился «Борей», сказал, что из Латвии и сразу же поинтересовался, где находится городская синагога.
          Это был тридцатилетний еврейский "музыкант-ресторанщик", «зашибавший» когда-то неплохие деньги на всевозможных попойках, гулянках, а также на некоторых еврейских свадьбах и иных мероприятиях, где пел песни на идише. Да, он мне понравился с самого начала: вежливый такой, приветливый, хоть и очень толстый. Поражало его невероятное умение ориентироваться в новых условиях, быстро, приспосабливаться и «вертеться». Задушевные беседы, деликатность и отсутствие вредных привычек делали его крайне приятным соседом., если бы не одно обстоятельство — его невообразимый храп. Первую ночь я почти не спал, я был в ужасе, но, не сказав ему ни слова, поговорил с директором «общаги» о предоставлении другой комнаты, но комнаты не оказалось... Тогда я вернулся назад и поделился своей новой неприятностью со своим новым соседом, дабы совместно отыскать выход, так сказать. Боря спокойно выслушал меня и сообщил, что он тоже плохо спал.. из-за моего храпа... Мне стало немного стыдно и досадно, что не повременил, не поговорил сначала с Борей, а сразу пошёл к «шефу». Но, как это ни странно, то был всего лишь «первый блин комом», и теперь уже Боря, хоть и изредка, но сетовал на то, что я «очень сильно храпел».
           Дни пролетали, как в сказке. В ожидании языковых курсов, в начале августа, я уверенно, а иногда и слишком уверенно, иногда раньше времени тратил «социаловские» деньги, выделяемые на житие-бытие городом. Боря часто репетировал в нашей комнатушке, мы совместно распевали какие-то «попсовые» песни, совместно открывали для себя изобилие здешних продуктов питания в магазинах, которые, впрочем (продукты), зачастую оказывались такими невкусными, что их приходилось выбрасывать... Да, и это было новостью для нас тогда. Я уверенно водил его по каким-то местам в городе, которые ещё очень плохо знал сам. В отличие от меня, Боря всегда платил за проезд в общественном транспорте, и вообще жил по закону и оптимистически. Он часто ездил в местную синагогу, скромно, ещё тогда, разместившуюся, по соседству с масонской ложей, в одном из красивых зелёных районов... Так проходили первые недели беспечной и ещё так мало знакомой мне жизни в Германии. А потом Боря уехал. Уехал, чтобы вернуться уже в другое время и в другое место, привезя уже с собой оставшихся в Латвии жену и маленькую дочку.
          Самыми неприятными событиями, и это несмотря на скверное понимание языка, всё чаще становились посещения «социала». Нет, мы не всегда понимали ЧТО нам говорят, но всегда понимали КАК они это делают. Я уверен, что тамошние чиновники набрасывались бы на нас с кулаками, а порой и расстреливали бы нас, если бы были вправе, если бы не железные законы правового государства. Вместо этого они периодически начинали орать благим матом, а иногда и не благим, подобно тому умалишённому в «концлагере». Кстати о концлагере. Однажды дошло до того, что обруганная и "окриканная" старушка-еврейка с Украины упала в обморок прямо в коридоре «социла». "Чиновник-кричальщик" перепугался тогда не на шутку, но к счастью, или к сожалению, после оказания первой помощи, пожилая женщина очухалась; после чего выяснилось, что она, будучи ещё совсем маленькой девочкой, была депортирована фашистами в польский концлагерь «Освенцим».. , выжила как-то, но и запомнила на всю жизнь, как страшно орали там немцы.. ! ... 
           Дело объяснялось, конечно же, безнаказанностью и от того сильной распущенностью многих немцев по отношению к иностранцам. «Иностранец» было в Германии словом почти бранным. Отсюда вытекали многие комплексы и сложности, многие оскорбления и неприятности, которые, надо заметить, особенно осложняли жизнь и быт, скорее молодых, нежели старых эмигрантов, к какой бы категории (за исключением «уважаемых» стран) они ни принадлежали. Мерзкий тон в разговорах и очевидная неприязнь к НЕнемцам были отнюдь нередки не только в госучреждениях, но и магазинах, на улицах, на работе — повсюду в быту (в своей новелле я намеренно неоднократно возвращаюсь к этому вопросу), что привело, естественно, к образованию в обществе АНТИнемецких настроений! Здесь уже не действовали аргументы немцев: «если вам не нравится, то зачем же вы сюда понаехали?» - откровенно враждебный, ксенофобский лозунг, ставший, со временем, на мой взгляд, совершенно излишним и глуповатым, так как всё было вполне понятно и без слов. Если оценить ситуацию медицинским термином, то можно было с уверенностью сказать, что пресловутый «национальный вопрос» в Германии на стыке второго и третьего тысячелетия находился в состоянии стабильно-тяжёлом. Некоторые, радикально настроенные, обозлённые, со своей стороны, иностранцы, называли немцев по старинке, порой даже без стеснения, откровенно: «фашисты». Слово «фашист» являлось козырной картой иностранцев, и, в силу известных исторически событий, жупелом, ударом «ниже пояса» для весьма увесистой части немцев. Однако, всё приедается, да и времена заметно менялись так, что последние поколения немцев всё меньше отождествляли себя с образом вермахта, Гитлера и Геббельса. Перемены в общественной жизни хорошо просматривались, а вместе с ним и перемены в национальном вопросе становились очевидными, но вот какие перемены? - «это написано на звёздах», как говорят немцы, но они (перемены) грядут со свойственным Германии относительным спокойствием, стабильностью и последовательностью.               
 

         
                /Глава четвёртая «Об эмансипации, "сексшопах", курении и алкоголе»/
 
          О том, что русские и немцы различаются не только своим внутренним миром, но и просто внешне, оказалось для меня тогда чем-то вроде неприятности. Дело в том, что если в России я слыл со своим ростом (1,88м) человеком высоким, то в Германии, на фоне рослых и здоровенных, в массе, немецких мужчин рост мой представлялся уже, скорее, средним. При общении, в беседах с немцами часто приходилось слегка поднимать голову, что было непривычно, странно и, как уже сказал, неприятно. По сравнению с россиянами немцы казались не только крупнее, но "осанестее", "светловолосее"; у них было другое, более спокойное и благородное выражение лица и всегда хорошие крупные белые зубы. В общем, - «полубоги». Мы, с нашими монгольскими чертами, испуганными глазами, раскрашенными, как обезьяны, и нелепо одетыми женщинами и мужчинами с золотыми зубами отличались от них везде и всегда. Наших людей, особенно пожилых, видно было «со спины». Но была в этой, для нашего люда, бочке дёгтя, и ложка мёда: я никогда прежде не встречал такого количества некрасивых, пусть и более «голубых кровей», но всё же отталкивающих некрасивостью и эмансипированных до предела страшилищ-немок. Неестественный, для нашего восприятия абсурд, царивший во взаимоотношениях двух полов, назывался здесь равноправием для всех; но и в равноправии этом, "равноправнее" были всё-таки немки. -
Биологический паритет с презрением к мужчинам и уклоном на некоторую матриархальную доминантность, что, впрочем, и это обстоятельство я подчёркиваю особо, совершенно не оскорбляло немецких мужчин. То ли это и впрямь было общество «белых людей», то ли уродливый отросток человеческой цивилизации, но положение дел в вопросе о женской эмансипации в Германии вступало в резкое противоречие с ветхозаветным "грехопаденим" и наказом Всевышнего Еве о подчинении её Адаму (…). Редкая, очень редкая немка позволяла мужу, скажем, бить себя, издеваться над собой. Немки существовали независимо, "черезчур" независимо, что естественно (или нет) толкало немецких мужиков на поиски своей второй половины в страны СНГ, в Азию, где они рассчитывали реализовать-таки свое мужское превосходство, а порой и просто найти хорошую безропотную домохозяйку и заботливую жену и мать детей.               
           Вместо трёх детей на семью, необходимых для поддержания популяции, немки рожали аж 1,3.. , да и то, в возрасте далеко за тридцать. Немецкая нация медленно, но верно сокращалась, хотя население страны, казалось, не убывало, очевидно всё из-за того же притока иностранцев. Деторождение вытеснялось карьерой, развлечениями, сексуальными отклонениями, равно как и, субъективно, недостаточным материальным благополучием. Семейная жизнь подменялась повсеместным и общепринятым сожительством, которое можно было прервать в любую минуту, а естественные интимные отношения полов изящно дополнялись или подменялись продукцией из бутиков, а то и настоящих галерей «до 18 и старше» (…). И чего в них только не было.. ! Разнообразие форм и цветов, различные диковинные "штучки-дрючки", видеокабины, тысячи порнофильмов на любой, даже самый нетрадиционный и взыскательный вкус. Ничего подобного не было ещё в те времена в большей части России, тем более провинциальной.
          

           Во всех кабаках, на дискотеках, и даже во многих офисах, в общественных учреждениях и помещениях разрешалось курить. Курили немцы много и многие; цветущая молодёжь и желтоватые больные старики, невзирая и игнорируя некурящее окружение, которое, как это было ни странно, помалкивало, а также на многочисленные данные исследований вреда пассивного курения. Враньё — любое заявление, что «в Европе никто не курит». - Сигареты мог приобрести любой ребёнок, закинувший в сигаретный автомат пять немецких марок (акцизы на табак постоянно повышались, едва заметно, но неумолимо так, что спустя каких-то десть лет после моего приезда, пачка «хороших» сигарет стоила уже около пяти евро, - подорожание приблизительно на 80%, учитывая введение евро в начале 2002 года). Таким образом, пачка сигарет приравнивалась, по стоимости, на тот момент, к четырём литрам (здешнего) бензина, либо к двадцати стаканчикам йогурта «Danone“, либо к ; обычной мужской стрижки в парикмахерской. Но, несмотря на это, школьники, простолюдины и интеллигенция утопали в "дымотабачных оргиях". По главным улицам невозможно было пройти без перманентного «услаждения» выдуваемой курильщиками табачной дряни. На рабочем месте, особенно на низко квалифицированных работах, некурящие сотрудники вынуждены были жевать свои бутерброды, окутанные едким болезнетворным облаком... Женщины, странным образом, чуть уступали в этом вопросе мужчинам — курила примерно каждая третья немка и около сорока процентов всех мужчин. Годы спустя государство ввело ряд ограничительных мер по продаже и употреблению табака, но гигантское немецкое "табакокурительное сообщество" уступало свои позиции с большим скрежетом. Замечу ещё раз: курильщики предавались своему пороку совершенно без церемоний, безо всяких угрызений совести относительно некурящих, даже в небольших закрытых помещениях, вплоть до лифтов! Тогда как некурящая публика позорно (в первое время этот факт казался мне необъяснимым) молчала. Да, по всей видимости, протестное сознание и делание революций не являлись качествами немецкой души.
           Не чужды были немцы ничего человеческого. Грешили и чрезмерным употреблением горячительного. Здесь можно было бы привести пару ссылок о степени алкоголизации населения Германии, но примеры из первых рук, на мой взгляд, нагляднее показывают, кто есть кто на интернациональной иерархической лестнице пропойц и забулдыг. В авангарде потребителей «зелёного змия» располагалась, разумеется, всё та же молодёжь. Новостные программы "кишили" сообщениями о (то тут, то там) «нажравшихся в стельку», вернее до состояния комы подростках, нередко в возрасте до четырнадцати лет. Сообщалось о пугающих своей частотой алкогольных отравлениях и гибели людей, главным образом не знавших меры несовершеннолетних, и это при том, что в Германии не существовало «палёного» спиртного (!). «Закладывали за воротник» и старшие поколения. Пожалуй единственным существенным отличием между немецкими и российскими пьяницами (в смысле: напившимися) было то, что немцы, несмотря на агрессию, вызываемую алкоголем, почти никогда не ввязывались в пьяные драки, какие-либо потасовки, не устраивали дебоши; и, что называется, ни к кому не цеплялись. В отличие от беспардонных немецких курильщиков, обкуривавших всех и вся, тутошние «алкаши» пили (в отличии от наших, которые пили сами и вливали в других), так сказать, только в себя. Даже на всевозможных пьяных сборищах, вроде «октябрьского фестиваля» в Мюнхене, а также по пятницам и субботам, на дискотеках, они, хоть и напивались, частенько, до «свинячьего визга», но до драк доходило гораздо реже, чем в аналогичных случаях у нас на Родине или на «русских» дискотеках в Германии (наши молодые соотечественники пили там в основном водку, постоянно задирали и цеплялись друг к другу). Немцы предпочитали водке - пиво, травку и синтетические наркотики, безжалостному и бессмысленному мордобитию — смех, крики, вопли и всякий прочий, неприятный, иногда вызывающий, но чаще безобидный выпендрёж.
           Немцы не прикладывались к бутылке на рабочем месте, не прогуливались по городу с бутылкой пива; немца трудно было пригласить «выпить за компанию», просто так, по-нашему... А пьяный немец настолько сильно отличался от нашего пьяницы, что они вряд ли нашли бы общий язык, даже если бы разговаривали на одном языке... И вопрос определённо не заключался в количестве выпитого алкоголя... 
           Чем же объяснялось такое различие? Чем объясняется различие между «БМВ» и «Ладой»? …


                /Глава пятая «Курсы»/

           Около полутора месяцев беззаботного "торчания", гуляния и порхания в новой стране подходили к концу. То, что благополучие "среднестатистического" немца катилось, согласно закону Ньютона, по нисходящей, меня ещё мало занимало, как мало занимает младенца в колыбели, оплачены ли в доме счета за отопление. Подошёл новый этап интеграции в здешнюю систему и, согласно библейскому «вначале было слово»...
          Жаркое иллюзорное лето плавно переходило в отрезвляющую красочную осень, когда я уже второй месяц долбил гранит теории немецкого языка на курсах, заботливо оплачиваемых государством. В новеньком здании частного образовательного учреждения «Kolping“, в центре города, куда мне посчастливилось попасть, обучались сразу несколько групп, в основном русскоязычных эмигрантов; в основном учили немецкий, на разных уровнях. Наш же «выводок», тех, что только приехали, путём несложного теста распределили в две группы: «сильную» и «слабую». К позору своему я попал во вторую, где оказался самым молодым и самым способным, в компании примерно пятнадцати других учеников, прежде всего пожилых евреев из Москвы, Питера, Украины, а также их жён, чаще русских. Жёны эти, несмотря на солидный возраст, оказались вполне способными, очень активными ученицами, как в вопросах усвоения материала, так и в вопросах противопоставления себя некоторой лёгкой дескриминации со стороны евреев. В общем и целом же группа была вполне дружной, весёлой, сплочённой. Учились по будням с восьми утра и до трёх часов пополудни с большой и маленькими паузами на обед и перекур. Несмотря на усталость и известное однообразие, учились рьяно, с удовольствием и инициативой, хоть временами и излишней... По прошествии лет, погрузившись в житейские проблемы, тоску и ни кому не нужность, времена этого полугодового обучения немецкому вспоминались, особенно пожилыми, с радостью и теплом.
           «Биржа труда» (Arbeitsamt) исправно оплачивавшая обучение людям, часто уже пенсионерам, перечисляла также ежемесячно около девятисот немецких марок на счёт каждого ученика, что было хоть и больше, чем социальное пособие, но людям с незаурядными покупательными способностями приходилось туговато. Вопрос экономии, сильной экономии денег, повис над всем нашим контингентом. Экономить приходилось на продуктах, на одежде — на всём, чтобы позволить себе, например, поездку В Париж, в Альпы, а кое-кому не терпелось почаще ездить на Родину.
           Преподаватели-немки (в основном женщины-германистки), улыбающиеся, мотивированные — сказывалась хорошая зарплата — прыгали-вертелись у доски, подчёркивая разноцветными мелками какие-то тонкости и закономерности немецкой грамматики (занятия проходили исключительно на немецком). Ах, какими казались они нам тогда милыми! Возникало ощущение, что мы им действительно небезразличны! Это заблуждение рассеивалось по мере постижения здешних общественных норм и морали, по мере лучшего узнавания немецкого менталитета, но и, справедливости ради сказать, по мере выпячивания нами нашего варварства, несдержанности в словах и делах, бестактности и нежелания признавать немецкую культуру и немецкий образ жизни доминирующими, что было проблемой не законности, но отсутствия того же терпения и такта, так необходимых для пущей интеграции в немецкую среду! Из вежливости ли или из-за той же, "проевшей нам плешь", повсеместной немецкой экономии на всём, в материалы курса не входило обучение основам местного этикета, что, на мой взгляд, являлось большим упущением; ведь оказалось, что люди наши так нуждались в привитии некоторых неписаных правил поведения в новой стране! Как оказалось, улыбаясь искусственными немецкими улыбками, учителя наши заметно недолюбливали нас за бесцеремонное проявление нашего национального характера, за навязывание им наших традиций, за открытость и широту взглядов — всё это так не приветствовалось в Германии, как выяснилось... Но мы везде лезли с нашей культурой и бестактностью, а они всё улыбались, вернее искажали лица в подобии улыбки, делая вид, что им действительно интересно, кто из наших поэтов переводил на русский язык Гёте, откуда, на самом деле, произошло слово «бистрО», не говоря уже о «песнях военных лет», которые было затянули наши «старики» на прощальном банкете по случаю окончания курсов в конце января. «Метроном», мерно чеканивший правила поведения и взаимоотношений в немецком обществе, ещё крайне трудно было расслышать большой части эмигрантов, в силу своей идеологической отуплённости, чрезмерной для Германии открытости и несдержанности, привыкших и полагавших, что весь остальной мир так же открыт и беспечен, чтобы разделить их странный патриотизм, заблуждения и глупости.
          Бывало, хоть здесь и совсем редко, что преподаватели наши не выдерживали бесконечной отвлечённой болтовни и недостаточной, по их мнению, усидчивости и, как припадочные, следуя своей национальной особенности, переходили на "ор", на несколько секунд. Этот страшный немецкий "ор"... Он всегда повергал нашего эмигранта в шок — полное ощущение, что сейчас тебя начнут бить, ну или хотя бы ударят раз-другой; но "ор" вскоре стихал и занятие шло дальше: немцы вообще умели быстро «переключаться».
          Знания давались всем по-разному. Кто-то хватал материл с ходу и мог хоть как-то объясниться, кто-то усердно помалкивал, с умным видом, стараясь не выдать того, что язык ему не даётся вообще. Если обрисовать ситуацию коротко, то ближе к концу полугодового обучения становилось ясно, что ни один из нас в немецком, к сожалению, «ни бэ-ни мэ». Это живя в России мы полагали, что немецкий язык прост и доступен любому; лично я вообще не придавал большого значения этой проблеме.. , оказалось же, что это — проблема, да ещё какая проблема, — самая настоящая наша общая беда. От качества немецкого здесь зависело абсолютно всё. И если наши пожилые сокурсники, волей-неволей, по окончании курсов вновь «съезжали» на социальное пособие, то для молодых, если они хотели добиться в Германии хоть сколько-нибудь приличного социального статуса, это означало одно: урвать! … Выучиться, выстоять, выбиться, быть лучше, чем немцы, и урвать! … В меньшей степени способности или тщеславие, в гораздо большей — инстинктивное, привитое веками желание выжить в откровенно враждебной чужеродной среде, выталкивало эмигрантов, прежде всего еврейских, в верхи немецкого общества.

         
          Свободное от учёбы время посвящалось самым обычным житейским хлопотам, "общаговым" дрязгам и отдыху. Признаться, обучение изматывало. Помимо явной «неуспеваемости» за захлестнувшим и неотвратимым для нас потоком событий, давало о себе знать, пусть и каждому в разной степени, чувство.. , ну, что-то вроде ностальгии. Противоречие менталитетов и образа жизни рождало мысли о том, что на Родине всё было не так уж и плохо... Телевидение вещало о каких-то событиях, суть которых многие ухватывали лишь по отдельным словам и по картинке — чемпионат мира по футболу, "дефолт в Росси" и "криминал со стороны иностранцев в Германии" - попадались соотечественники, не понимавшие, или не желавшие уже понимать даже этого. Отверженность и отсутствие каких-либо перспектив, пусть даже для простого бытового общения, порождало, кое в ком из «наших» самые нелепые и отчаянные полу шизофренические теории и домыслы. Кто-то уверял, что получил бы здешнее высшее образование и сделал бы карьеру, приехав сюда не в шестьдесят пять, а хотя бы лет на двадцать пораньше; кто-то уверял, что никогда бы и не поехал в Германию, знай он, какая здесь невкусная картошка...
          Молодые учились; старики обречённо жаловались, причитали, ходили на прогулки, на какие-то немудрёные бесплатные мероприятия, возвращались и снова жаловались, или же, напротив, пафосно вещали всем соседям по хайму, кто хотел или не хотел слушать, как незабываемо они провели этот чудесный вечер. Потом незаметно расходились по своим убогим комнатушкам, идя навстречу, следующему дню, такому же чуждому, проклятому и, вместе с тем «плодотворному» и по-стариковски серо-длинному и уныло-спокойному. Общежитие было тем местом, где они ещё хоть как-нибудь и с кем-нибудь могли поделиться последними впечатлениями и рассказать небылицы о былом времени, о своём славном и востребованном прошлом. Они больше говорили, значительно реже слушали, - всё сплошь бывшие инженеры, врачи, химики и физики, офицеры и музыканты, кандидаты и доктора всевозможных наук, - в Германии они в одночасье стали никем, ненавистной и презираемой немцами и самими собой, жалкой паразитирующей массой. Многих удерживали в Германии всё же комфорт и порядок, а также знаменитая на весь мир немецкая медицина, на которую они, конечно, тоже жаловались, но получали от неё, однако, сполна, удобно и оперативно, различные сложные операции, вставные челюсти, титановые суставы и прочие недешёвые и очень качественные услуги, не тратя, практически, никаких денег, поскольку считалось, что кроме незавидного пособия денег у наших эмигрантов нет, а «больничные кассы» так или иначе оплачивали весьма широкий перечень медицинских вмешательств, несмотря на постоянные и неизбежные сокращения и урезания этого перечня.
          Социальная система, заманившая некогда орды эмигрантов, стариков, желавших «подлечиться», молодых, с горящими глазами, таких же неотёсанных, как и старики, с каждым годом всё убывала; привлекательность ФРГ всё уменьшалась; страны исхода норовили всё чаще равняться с Германией уровнем жизни и перспективой благополучного будущего, что приводило, например, некоторых казахстанских немцев к отказу от немецкого гражданства и возвращению в Астану или в Караганду (…).
          Продолжительность пребывания, в хайме зивисела, главным образом, от самих жильцов. Несмотря на некоторые положительные стороны, жизнь в «курятнике» мало кого вполне устраивала. Отдельная квартира (её тоже оплачивал город) хоть и отнимала у любителей «потрепаться» аудиторию слушателей, но предоставляла больший комфорт и покой. Почти обезумевшие от безделья старики либо лежали целыми днями в кровати, либо начинали заниматься писательской деятельностью: писали стихи, романы и фельетоны для местных «русских» газет; забрасывали «социал» неграмотно составленными гневными письмами с денежными претензиями о сроках и размере выплат социального пособия; временами, а кто-то и регулярно, посещали синагогу, рекламные мероприятия, акции и прочие собрания, на которых можно было получить бесплатную безделушку... Женщины готовили, занимались покупками, собирались в небольшие компании, гуляли, обменивались сплетнями, посещали дополнительные бесплатные благотворительные курсы немецкого языка. И те и другие постоянно ходили по врачам.               
         

          Наступил январь. Приближалось время расставания с «Kolping-ом». Последний день проходил в небольшом актовом зале за чаем и пирогами, выпеченными нашими «старушками». Преподавательницы наши не приминули и в этот последний день оставить о себе пару неприятных воспоминаний. Но отныне наши пути-дороги расходились навсегда. Расходились и жизненные пути друг друга. Система выбрасывала нас на «вольные хлеба», в безвестие и безвременье, кого куда, кого на первую работу, кого на дальнейшее обучение, а кого-то и в могилу.
          В первые дни я спал до обеда, но уже очень скоро биржа труда заявила о себе, приглашая меня на какой-то интеграционный проект, намекая, в письмах, что в случае отказа мне «не поздоровится» - имелся ввиду отказ в выплате пособия. И поскольку от этих денег я сильно зависел, а по причине ещё очень плохого владения немецким не мог ни учиться, ни работать, то был вынужден посещать этот навязанный мне курс, целью которого было пристроить молодых безработных, опять же в основном русскоязычных, на обучение каким-то рабочим профессиям. Но в мои планы не входило становиться ни слесарем, ни токарем, а бестолковость подготовительных занятий, содержащих некие элементы немецкого языка, социологии и труда, вызывала лишь раздражение и какую-то непонятную тоску. Здесь не располагали к себе даже стены из красного необработанного кирпича, синие рамы окон и дверей и запах машинного масла. Мне было нехорошо здесь. Время, казалось, не шло, а ползло; а немецкий, вернее жалкое его подобие, не давал возможности устроить здесь свою жизнь. И так бесплодно прошли ещё четыре месяца из пяти запланированных, после которых я просто покинул проект и ярким солнечным майским днём уехал на несколько недель в Россию, встречу с которой так долго ждал.. , о которой мечтал всё это время (…).


                /Глава шестая «Работа в Германии»/

          Уже упомянутый как-то мною небольшой замок на виноградном холме, начала девятнадцатого века постройки, вмещал в себе ныне четырёхзвёздный отель с бассейном и кухней. Если не считать двух дней практики, в одной из множества турецких забегаловок, в центре города S, откуда, по причине недостаточной проворности «выкинули» меня турки, это была моя первая настоящая работа в Германии. Уже негодующий моим, по его мнению, праздношатанием «социал», всучил мне-таки направление на работу в этот отель, в должности "посудомоя", на полную ставку в 1600 марок в месяц. Разумеется, никакая другая должность после года в Германии ещё не рассматривалась.
           Скорее с радостью и надеждой на лучшие времена, а также на хорошую по моим меркам тогда, грядущую зарплату, я заполнял вступительную анкету, в которой, помимо прочего, я обязался «бережно относиться к вверенному мне имуществу» отеля-ресторана.
           Дверь в кухню со скрипом отворилась. Оттуда повеяло какой-то едой, паром и моющими средствами. Повсюду кто-то бегал, гремели тарелки, шумела старая посудомоечная машина. Широко раскрытые от испуга неожиданно моего появления глаза молодой и, как быстро выяснилось, умственно отсталой немки-"посудомойщицы", не предвещали ничего хорошего. В работу надлежало включаться мгновенно. Любое стояние без дела или промедление влекли за собой жёсткую критику со стороны поваров, но, прежде всего со стороны тридцатилетнего невероятно строгого и хамоватого шеф-повара. Большие и маленькие тарелки быстро с грохотом вытаскивались из машины, чтобы тут же запихнуть туда новую партию тарелок. Официантки приносили из ресторана грязную посуду быстрее, чем с ней справлялась машина. Пар. Шум. Положение казалось безвыходным. Кричал шеф-повар, требуя какие-то жёлтые тарелки. Ситуация была накалена до предела. Мне подумалось, что моя новая сотрудница-немка «тронулась умом» именно здесь, в "посудомойне". Тарелки, чашки и столовые приборы, только вынутые из машины, жгли руки, а посуда всё прибывала. Между тем шёл всего лишь завтрак на восемьдесят персон. И без того напряжённая атмосфера усугублялась раздражённостью поваров, требовавших немедленно вымыть ту или иную кастрюлю или сковороду. Шеф-повар строго поглядывал из-за угла. Как выяснилось позднее, сам он почти ничего не готовил; в его функции входил жёсткий контроль над всеми кухонными работниками. Медлительность или, не дай бог, невыполнение его команд, чреваты были скорым увольнением.
          Шеф-повар и директор отеля со звучными фамилиями «Шуберт» и «Вагнер» отличались
постоянными упрёками, грубостью и вообще манерой цепляться к любому движению, в основном что касалось самых «незащищённых» работников — "посудомоев" и учеников повара. Никто и никогда не вправе был что-либо возразить. Если требования беспрекословного подчинения ещё можно было понять, то хамство и тотальное психическое подавление работников, и без того пребывающих в состоянии стресса, объяснить было затруднительно. Так ожидались быстрота, точность и безропотность в выполнении всех указаний. Если поток посуды замедлялся или заканчивался ближе к обеду вовсе, то поступали команды немедленно приступить к чистке-мойке столов из нержавейки, кафеля, каких-то приборов и приспособлений.
          Вход в помещение для перекуров, оно же — раздевалка для обоих полов, оно же — обеденное помещение для персонала, терялся где-то среди многочисленных узких и кривых замковых проходов, ниже уровня кухни. Большая грязная комната, с коричневыми от табачного дыма стенами и сводчатым потолком, освещалась мёртвым светом неоновой лампы. Шкафчики с замочками для одежды. Видавшие виды деревянные столы с пепельницами, и скамейки. Фернандо, третий "посудомой", здоровый, краснолиций сорокалетний выходец со «свободного острова» Куба, энергичный, знающий уже, несмотря на свой третий день работы в замке, все нюансы непростых кухонных взаимоотношений, невозмутимо покуривал сейчас «мальборо». По причине своего боксёрского прошлого, Фернандо был едва ли не самым уважаемым человеком на кухне — вот уж и впрямь: «... против молодца и сам овца» - а поскольку он ещё и умудрился быстро сдружиться с Герром Шубертом, то и имел явное преимущество при распределении Герром Шубертом кухонных смен. Фернандо был мужиком вась-вась — весёлым, смелым, жизнерадостным, харизматичным, но и хитроватым. Он частенько виртуозно увиливал от «непопулярной», суматошной работы во время банкетов и праздников; так, когда сломалась посудомоечная машина и абсолютно всю посуду приходилось мыть вручную, в раковине, Фернандо получил отгул. Каждый, как мог, мы общались между собой по-немецки. Он (Фернандо) поднимал настроение. В разговорах между нами называл кухонных работников-немцев, да и немцев вообще, «говном», недолюбливал также и итальянцев, в то время как русских хорошо знал и жалел. Однажды сама судьба склонила голову перед его харизмой и Фернандо выиграл в местной лотереи двести пятьдесят тысяч немецких марок, но продолжал работать "посудомоем", так как хорошо знал цену деньгам.
          В тяжёлом и неблагодарном труде мелькали дни. Золотая осень вновь сменилась холодной (около нуля) немецкой зимой. Зарплата в отеле уже не казалось такой большой — работа вытягивала все жилы. Некоторые смены длились с девяти до пятнадцати часов, потом ещё с восемнадцати до двадцати трёх, до полной сияющей чистоты в "посудомойне", крадя при этом всё свободное время; а на путь к отелю и обратно уходило около полутора часов. Чрезмерное необъяснимое давление и хамство, царившее повсюду на кухне, не уменьшалось; привычки к ним не возникало. Шеф-повар никогда не обращался ко мне по имени, зато иногда по фамилии, но без «Герр» - такое обращение считалось верхом невежливости в Германии. Была ли это русофобия или же просто личная неприязнь, для меня так и осталось загадкой. Да и ещё, за время работы в отеле я выучил все немецкие ругательства. Самыми счастливыми моментами для меня тогда были окончание рабочего дня и блаженное сидение на остановке в ожидании автобуса. Усталость была такой, что уже не хотелось ничего делать по дому; не было сил что-либо читать или с кем-либо встречаться; оставалось только около часа тупо таращиться в телевизор. Работа поедала меня. На работу не хотелось идти, а мысли об увольнении или поиске другого места подавлялись той же хронической усталостью и отсутствием времени на такие размышления. Психическое подавление стало причиной появлению «волн» на ногтях, чего не было никогда до этого. Стоя у посудомоечной машины, я с грустью вспоминал о России, о друзьях, летних вечерах и общих попойках, что было странно, ведь жизнь на Родине не казалась мне тогда такой уж беззаботной... Сказывалось свойство памяти вытеснять всё плохое. Я приехал в Германию в поисках лучшей жизни, да и просто из любопытства; оказывалось же, что хорошо и вправду лишь «там, где нас нет». А по этой причине выходило, что не стоило и особо тосковать по Родине — хорошо там будет лишь в первое время, пока не закончатся привезённые с собой "доич-марки" и не начнутся серые будни. Впрочем, позднее жизнь сама расставила всё на свои места... Ну а пока злободневной была такая шутка: «розы — красные, фиалки — голубые, я — шизофреник, и я тоже». Если кто-то не понял, — это не так важно, — просто он ещё не жил в эмиграции...
          Работой в Германии было принято дорожить. Едва ли кто-то помышлял уйти на больничный или как-либо иначе «откосить». Высокая производительность труда была абсолютной нормой, а «бюллетени» или непокладистость характера ставили крест на карьере и являлись первым звоночком к увольнению. Люди, особенно пожилого возраста, да и молодые, связанные всевозможными кредитами и другими финансовыми обязательствами, ужасно боялись заболеть. Страшный "моббинг" со стороны начальства и коллег по работе были обычным для Германии явлением и становились причиной частых психических расстройств. По скромной статистике, каждый пятый немец страдал клинически значимой формой депрессии; намечалась тенденция к увеличению количества таких больных. А здоровый, безынициативный, но быстрый исполнительный работник мог рассчитывать, со временем, на более высокую зарплату и продвижение по службе — скорость и качество труда, безропотность и непритязательность характеризовали идеального работника — никаких возражений и дискуссий, винтик-винтиком и точка — столь оскорбительное для нашего восприятия положение вещей царило даже на квалифицированных рабочих местах; оно же вступало в фундаментальное противоречие с немецкой конституцией, провозглашавшей первыми своими словами «неприкосновенность человеческого достоинства». Очевидно, либо работодатели изящно увиливали от соблюдения правовых норм, либо считали такую схему отношений вполне достойной человека.
          Нет, что-то здесь было не так... Это была не моя Германия... Неужели высокий уровень жизни и правопорядок в этом государстве поддерживались таким странным и преступным образом.. ?
          Через пять месяцев меня уволили. В пособии по безработице, составлявшем что-то около шестидесяти процентов от былой зарплаты, мне было отказано, так-как я не проработал ещё года. Чтобы прожить, необходимо было либо срочно искать новую работу, либо «вставать на социал». Но дикий кошмар общения с «социаловскими» чиновниками ещё свежо жил в моей памяти. Отдохнув недельку, я несколько дней ходил, представлялся по местным ресторанчикам и "кафэшкам" в поисках новой работы "посудомоя"-помощника повара.
И наконец, мне повезло! Я нашёл-таки новую службу вторым помощником повара в одном ветхом немецком кабаке. Договорились, что мне будут платить «по-чёрному», двенадцать марок в час... «По-чёрному», означало — без уплаты налогов, что хоть и было незаконно, но практиковалось часто, и на тот момент устраивало меня вполне, а хорошие отношения, быстро сложившиеся с поваром-немцем, да и вообще со всеми, кроме старухи-уборщицы, радовали меня несказанно. В мои обязанности входило мытьё посуды, салата, чистка овощей и подготовка завтрака, наутро, для постояльцев нескольких гостиных комнат, этажом выше... Параллельно с работой мы много разговаривали на самые разные темы. Мой немецкий улучшался.
          Так прошло около месяца в интенсивной, но спокойной и безмятежной работе. Затем мой непосредственный начальник повар Томас по-немецки внезапно объявил, что переходит работать в какой-то другой кабак. На его место быстро нашли высокого, худощавого, в круглых очках, с видом профессора, повара-немца, средних лет, родом аж из Гамбурга. Нормальное, сперва, взаимопонимание, вскоре куда-то улетучилось; их заменили подозрительность и взаимная лёгкая антипатия. Мой новый «начальник», стоя у газовой плиты, заметно корчил из себя умного, образованного, превосходящего меня, априори, человека, а я, уже освободившись и "раскрепостившись" от последствий террора в отеле, всё чаще позволял себе некоторое панибратство и вольнодумство. Моё не немецкое происхождение и ещё очень сильный акцент, формально, и не играли, пока, никакой роли, но законы «субординации» всё же просачивалась, делая это место работы всё менее для меня приемлемым. Откровенные русофобские реплики повара, вроде: «скоро вы будете жрать свои танки от голода» или «мы даём вам кредиты, чтобы вы не нажали вашу «красную кнопку», становились обычным делом. Апогеем же всего стал, откуда не возьмись, внезапный выкрик моего коллеги: «сраные иностранцы!»...


          Лёжа на диване мне подумалось, что безработица — не такая уж плохая штука... Не надо рано вставать; не надо обрекать себя изо дня в день на унижения на и без того тяжёлой и неблагодарной работе. «И что же, чёрт возьми, вытворяют эти немцы.. ?! Ну кому выгодно такое.. ?!».
 

                /Глава седьмая «Кладбище»/
          
          Он то и дело зевал, не прикрывая рот, что «с потрохами» выдавало его простое происхождение. Это был, типичный, для рабочего, немец, туповатый и.. , впрочем, "прилюдно" сморкаться в бумажный платок было особенностью всех немцев. Под началом бригадира Оливера на главном городском погосте работало ещё около десятка постоянных рабочих-немцев — могильщики, садовники, дворники, а также временщики от «социала»: юрист из Москвы, какой-то инженер, тоже из России, пианист из Одессы, ну и так.. - пара казахстанских немцев. Независимо от погоды и времени года, работа всегда начиналась ровно в семь утра. Одни начинали готовить в последний путь покойников в примыкавшем к помещению для персонала морге, другие, за исключением слесаря, были привлечены к уборке кладбища — подметанию листвы и мусора на всей его территории.
          Это было настоящее немецкое кладбище, красивое и ухоженное. Чистенькие могилки и склепы, безо всяких там скамеек и оградок; они "простилались", окружённые по периметру кладбища каменными стенами, на несколько кварталов, ровными рядами, среди нависающих над ними уже жёлто-красных клёнов. Да, на таком кладбище было не стыдно и не обидно лежать, хотя были тут, как водится, и подозрительные моменты. Дело в том, что людей на немецких кладбищах хоронили не навсегда, а только, как бы, на время... Если родные и близкие не вносили, как правило, внушительную сумму денег, то останки выкапывали через пятнадцать лет и "перезахоранивали" их уже на удалённом, лесном кладбище, в синем мешке, уже без привычной могилы, но с табличкой с номером. Освободившееся место занимал новый покойник. Однако дело осложнялось тем, что мертвецы, в силу очень плохой глинообразной земли и обилия консервантов в телах современных покойников, уже не успевали разлагаться за эти пятнадцать лет, а лежали там, что называется, как новенькие, и в «синий мешок» уже не помещались. Но вот как выходили из положения в таких случаях, я так и не узнал.               
         
          Стояла осень и светало поздно. Моросил холодный дождь. Пробило семь, и нас, иностранцев, как всегда, выгнали с "подметательным" инструментом и тачками на территорию. Непроглядную тьму прорезали лишь редкие красные огоньки могильных свечей. Стояли так среди могил, пока не рассвело. Кто-то курил, кто-то матерился с досады. Кто-то ныл из-за опасения «посадить» зрение, вглядываясь во тьму. Бессмыслица такого стояния была продолжением строгой немецкой «пунктуальности», и тем ещё, что жалование кладбищенским работникам выплачивал «аморфный» город, а не какой-нибудь частный предприниматель. В отличие от приватной гастрономии, «социальщиков» на кладбище, за исключением утра, никто не подгонял, но положение, в котором оказывались здесь наши соотечественники, было униженное. Разница образовательного и интеллектуального уровня наших эмигрантов и немцев с погоста, явно не была в пользу последних, но это не имело здесь вообще никакого значения. Железная иерархия провозглашала господство бригадира Оливера над всеми садовниками, над казахстанскими немцами, и уж конечно над нами. Самым умным считался слесарь Олаф. Сидя в перерывах с гробокопателями в соседней комнате он обсуждал с ними какие-то глобальные проблемы. Немногословный Оливер часто засыпал. Русские играли в карты.
          Работали по будням, каждый день, изо дня в день. Крупные кленовые листья всё падали на немецкое кладбище, а русскоязычные эмигранты их всё подметали. Если не было дождя и непогоды, то работа на свежем воздухе казалось даже приятной. Можно было погрузиться в себя, "пофилосовствовать", помечтать о чём-нибудь. Иногда, из некоторых склепов, а также из осыпающихся, относительно свежих могил доносился запах тления.
          Накануне Рождества город S всякий раз предоставлял кладбищенским работникам, для корпоративных нужд, какое-то мясо и вино. Оливер, Олаф и гробокопатели праздновали, никогда не приглашая за стол «наших», пускали кроме того и двух казахстанских немцев, но и их в первые годы просто отсылали домой.
          Так выглядела интеграция в немецкое общество, которую так требовали и, в то же время, которую так не желали и боялись немцы. Порой я приходил к пугающему заключению, что в Германии мне нравится всё.. , кроме немцев. 

                                              
                /Глава восьмая «Консульский отдел“/

          Грянула весна 200... года. Надо было менять паспорт. Красный, плохо защищённый, никем не уважаемый документ - собственность Российской Федерации. Нам, жившим постоянно в ФРГ, загранпаспорт необходимо было менять каждые пять лет. Жили всё время, как умели, бились о лёд в чужой стране, всякое было. Но вот, наконец-то, встреча с Родиной, пусть и в миниатюре: встреча с нашими людьми, на нашей земле, пусть и в центре Мюнхена...
          Я начал с того, что попытался дозвониться до консульского отдела России в баварском Мюнхене, на Зайдельштрассе. Но ни тут-то было. Всякий раз меня встречал автоответчик, сначала по-русски, затем - по немецки; разъясняя, где, что и как получать, какие справки в каком виде подавать. Но информации, необходимой мне, в записи не было. Но мне повезло: через пару дней я достучался-таки, вернее, дозвонился до какой-то женщины в консульстве, вежливо, в хорошем тоне, ответившей, что и как нужно сделать в моём случае.
          И вот, заветный день. Утро. Встаю рано. На поезде ехать через пол-Баварии, часа три. Надо добраться загодя, так как консульство РФ в Мюнхене принимает граждан только с 9:00 до 13:00 часов. От вокзала недалеко. Встреча с Россией, такая долгожданная и трепетная, уже совсем близко. И вот он, наверху: российский флаг посреди баварской столицы! Как приятно, чёрт побери.. ! А внизу, перед входом в консульство, - очередь... Человек тридцать. "Так, сейчас 9:15.. хорошо, что я такой предусмотрительный и собрался заблаговременно" - подумал я. Люди стояли снаружи, потому, что отдел был совсем небольшой, ну, метров двадцать квадратных. Стены помещения отделаны дешёвым ламинатом, а на полу лежал, потрескавшийся местами, линолеум. Но вот, зато, жизнь и здоровье российских дипломатов в окнах, с первого по пятое, стерегли толстенные пуленепробиваемые стёкла. - В Германии такие "линзы" я видел только в банках и в ювелирных магазинах. - Тогда как дверь, из которой наши чиновники, периодически, выходили на улицу, покурить, была вполне обычной.
          Время шло. Очередь, казалось, не двигалась. От мысли, что эту поездку придётся повторить, у меня прошёл лёгкий холодок по спине. А тут ещё и сограждане поговаривают, что очередь занимать надо часов в шесть утра (за три часа до открытия?!), иначе - труба-дело. Не было возможности сходить в туалет, например, и вообще что-либо сделать возможности не было. Нужно было только ждать. Важно было дождаться, не оставлять веру в то, что до часу дня твой родной консул успеет тебя обслужить.
 11:20. Мы стоим, печально, почти по-советски. По тротуару, мимо нас, проходят редкие пешеходы, немцы. Поглядывают на нас и идут дальше. А мы все стоим, снаружи, в уже основательно подзабытой нами "очереди". Мужик какой-то, с семьей, подходит. Спрашивает меня, не знаю ли я, где здесь украинское консульство. Я ответил, что понятия не имею и пошутил, что был бы он российским гражданином, стоял бы тут, как человек.
 11:55. Одной ногой я уже в помещении консульства, и потому слышу некоторые разговоры людей с чиновниками. А благодать Родины и предвкушение скорой развязки, перемешиваются во мне с одной мыслью: "А что, если не успею.. ?".
 12:11. Старичок-еврей, возмущённо машет руками у окошка №5 "... я не могу без паспорта... дайте мне хоть какую-нибудь справку в том, что мой паспорт находится у вас..." Окно отвечает, что "справок мы не даём.. когда будет - тогда и получите его по почте.. и не нагружайте нас своими проблемами.. ! Следующий!" ... "Я никуда не уйду! И с места не двинусь, пока не дадите мне справку..." Окно орёт: "если будете дебоширить, - мы вызовем полицию! Не задерживайте очередь!" - "Прекрасно! Вызывайте! Пусть посмотрят немцы, как вы обращаетесь со своими гражданами! ... Я на вас в МИД пожалуюсь!" ...
 12:14. Какая-то вульгарная девица входит, по-свойски, с улицы, в служебную дверь, безо всяких вопросов минует охрану; и вот она уже вешается на шею морде, той, что "блажит" из окошка №1... Морда, на мгновение, "отмякает", улыбается, шепчет что-то девице... Потом возвращается к своим прямым обязанностям - "оформлению пенсий".    
 12:25. Слышу, что женщина говорит что-то, туда, в стекло, не успел разобрать, что; на что оттуда ей отвечают: "... Вы же не избрали страной проживания Никарагуа...".
 12:35. Другая женщина обращается в окно №4 с вопросом о получении российского гражданства, несмотря на то, что отказалась от него когда-то, и теперь она — гражданка Германии... Оттуда ей ответили лаконично, что "сидеть на двух стульях неудобно, в правовом отношении".
 12:42. Обстановка накаляется. Мне становится ясно, что бронированные стекла, вероятно, не лишни, когда имеешь дело с таким сбродом, как мы. Пристрелим и не посмотрим, что агенты "КаГеБе" под прикрытием, там, тоже люди, кое-где.
 12:53. (Ура!) Здравствуйте! Я хотел бы подать документы на новый загранпаспорт. (кивает) Просовываю туда старый паспорт, заявление, фотографии, квитанцию на 60 евро... (смотрит) "так... а почтовые марки где?" - спрашивает он меня. (???) Какие ещё марки? Всё, что мне было сказано предоставить, по-телефону, я предоставил... Приехал за 300 километров, пораньше.. и едва успел... "Ну, можно и за 600 километров приехать..." - усмехнулся он. (т.е. дурак все-таки я) Ну хорошо.. , ну, давайте я вам оставлю деньги на марки... - неужели это может стать проблемой? "Денег мы не берём. А документы принимаются в пакете. (13:00) У Вас последний шанс: идите на вокзал - там сможете купить марки. Когда вернётесь, нажмите кнопку звонка. Я предупрежу охрану консульства." (ставни с шумом захлопываются).
          Май. Русский флаг. Великодушие нашего консула... Конечно, я всё исполнил: передал папку в дверную щель, человеку в форме российского офицера, с синей полоской на капитанском погоне.
          Ёк-макарёк! Как же всё-таки прекрасен этот мир!
          С того случая прошло несколько лет. Я стал гражданином Германии. И лишь случайно узнал, что очередей у консульства России в Мюнхене, больше не бывает. Приём ведётся теперь строго по записи через интернет. А для тех десятков тысяч малоимущих пожилых российских граждан, у кого интернета нет, введён единый контактный телефон, который отвечает всегда, исчерпывающе, на любые вопросы.. за 1,99 евро в минуту (…).


* * *
 
                /Глава девятая «Два пассажира и один иностранец»/
Справка.
Население Германии: около 81 млн. человек; немцы - 92%. В землях Бранденбург и Саксония проживают лужицкие сербы (100 тыс.). В северных районах земли Шлезвиг-Гольштейн - датчане (50 тыс.). В стране насчитывается 7,4 млн. иностранных граждан, из которых более 2 млн. - турки; 1,5 млн. выходцев из европейских стран, не являющихся членами ЕС; 1,3 млн. - выходцы из республик бывшей Югославии; 600 тыс. - итальянцы. Более 240 тыс. человек - граждане России. Начиная с 1987 г., в ФРГ на постоянное место жительства прибыли почти 2 млн. переселенцев немецкого происхождения из бывшего СССР. Численность мусульманского населения Германии составляет 3,4 млн. человек, из них 63% - турки. У каждого четвёртого ребёнка, рождающегося сегодня в Германии, как минимум один из родителей - иностранец.
          Данные не учитывают внушительного количество уже натурализованных мигрантов, тех, кто хоть и приобрёл немецкое гражданство, но "дома" себя так и не почувствовал.


          На одной из станций, в Германии, в поезд зашли три человека; уселись в свободное полупрозрачное купе, ожидая проводника. И тот, как это водится в Германии, появился почти сразу:
               - Добрый вечер, дамы и господа! Пожалуйста, Ваши проездные билеты... Спасибо! - Пожалуйста! ... Пожалуйста... О, большое спасибо... Так, а что у Вас.. ? - обратился он к человеку смуглому и, судя по стилю одежды, не местному. С испуганными глазами, тот начал выкладывать перед проводником самые разношёрстные билеты.. , однако, ни один из них не позволял ему ехать этим поездом. Человек объяснял что-то на ломаном и почти непонятном немецком... Проводник "заухмылялся", чем вызвал и улыбки двух своих сограждан. После чего, иностранец замолчал, удручённо.
               - Слушай меня, - заговорил проводник, куда менее вежливо, - Ты меня понимать?! Ты сидеть здесь! Понял?! Сидеть, и никуда не уходить!!! ...
 Проводник скрылся в проходе. "У меня тут два пассажира и один иностранец, - сообщал он по рации, - да, ни билета, ни денег, - думаю, нелегал.. , оповести там, пожалуйста, полицию, пусть заберут его на следующей станции! Спасибо большое! И тебе желаю приятного окончания рабочего дня! Всего хорошего.. !" ...

                     
          Стоял я как-то на остановке, в Германии, ждал автобус. Вскоре ко мне присоединился один престарелый немец, а вслед за ним, подошли несколько, неизвестного происхождения, иностранцев.. ; они безостановочно галдели что-то на непонятном и, субъективно, неприятном языке. Подошёл автобус (точно в 12:55), а пожилой немец, приняв меня, очевидно, за "своего", повернулся ко мне, заходя в автобус, и сказал: "Скоро немцев можно будет встретить только на кладбище". Я улыбнулся и не стал окончательно портить старику настроение, ответив что-нибудь едкое со своим русским акцентом.
          Да, многие, очень многие немцы хотели бы повернуть время вспять: выстроить заново Берлинскую стену, вернуть немецкую марку.. - какие красивые были купюры.. !!! Хотели бы выйти на улицу, и не слышать ничего, кроме чистой и спокойной немецкой речи... Но даже при таком колоссальном наплыве мигрантов со всего мира, немцам без труда удалось сохранить и правопорядок, и гражданское общество.. ; и не ходить "стенка на стенку" на инородцев.. - когда возникают проблемы, у кого бы то ни было, тут же приезжает полиция: это не наши "менты", где плюнуть не на что, немецкие полицейские — люди уважаемые, профессионалы, с отличной психофизической подготовкой; ну и конечно, в Германии нет необходимости в полчищах охранников; здесь не нужен ни "омон", ни "собр", ни "альфа" с "вымпелом" - всё это не нужно, если период варварства преодолён, а уровень коррупции ничтожно мал. Да, в Германии существует спецподразделение "GSG-9" (GrenzSchutzGruppe-9); офицеры нашей легендарной "альфы" с уважением отзываются о нём.. но, есть и есть, прекрасно работает, когда надо.. ; но никто в немецком обществе не молится на "GSG-9", не сочинят хвалебные песни...
      
                            
  (...)   Если в России, "русский", - это просто достойный сын своей страны, будь он хоть чукчей.. , то одно слово "русский" в Германии, многим бюргерам "режет слух", - незавидная репутация. А "немец", для немцев, это совокупность безупречного языка, немецкого гражданства и манерно-ценностной общности. Этот шаблон действует до сих пор, но это не значит, однако, что в Германии нет приличных людей, - их здесь достаточно, я знаю, о чём говорю.
          Этнос, история, религия, геополитика.. - и было бы странно, согласитесь, если бы они были, как мы. Один мой знакомый немец сказал однажды: "Если бы все люди были одинаковы, то достаточно было бы одного". А почему такое отношение к русским? Ну, во-первых: это общеевропейская пропаганда русофобии, славянофобии вообще, которой уже не одна сотня лет, а во-вторых... - вы видели, когда-нибудь, как ведут себя наши люди за границей.. ? Как плебеи. Мужчины с тупыми, псевдопатриотическими физиономиями, в трико и с бутылкой пива в руке; женщины.. , уж простите, хуже, если на пляже, но и так: яркая помада, пышные тела.. - этакие свиноматки, шумные и вульгарные; ни те, ни другие, как правило, не владеют английским, что воспринимается, в Германии, как крайне низкая образованность. Немцы, увидев это, просто промолчат, но в странах "попроще", в Турции или Египте, отношение к нашим женщинам, девушкам (там их называют «Наташами»), как к шлюхам.
           В вопросах с иностранцами, немцы сильно "сдавлены" памятью об известных событиях средины прошлого века. Иногда это называют "комплексом Гитлера". Но несмотря на всю озлобленность немцев из-за наплыва в страну мигрантов, "коричневые" партии в Германии, никогда не набирают сколько-нибудь весомого количества голосов.. , причём, в Германии чётко действует тайна голосования; и ни что, казалось бы, не мешает гражданину попытаться что-то изменить.. , - если бы не страх! - Не голосуют немцы за фашистов, и всё тут! Здесь сказываются как послевоенное "воспитание", так и генетическая память, и не только генетическая, - память о Дрездене, Гамбурге, Берлине, Вюрцбурге и десятках других городов, превращённых союзниками в пепелище.
          Но, о глубине пассивного неприятия немцами "чужих", свидетельствует ещё один хороший пример. В 1989 году, в период падения Берлинской стены, ГДР, уже де факто, прекратила своё существование. Не надо объяснять всю радость и ликование восточных немцев: бывшие жители Саксонии, Тюрингии, Бранденбурга.. стали, в одночасье, полноправными гражданами ФРГ. Но, не тут-то было! Жители Западной Германии быстро поняли: объединение, конечно, штука хорошая и, в общем, это наши люди, но (!) колоссальные расходы, связанные с вожделенным объединением двух Германий, полностью легли на плечи западных немцев, изрядно подкосив мощную экономику ФРГ. И это одна из причин, почему множеством западных немцев, свои же восточные соплеменники часто не воспринимаются, как полноценные сограждане! До сих пор! Над восточными немцами презрительно подшучивают и подтрунивают, временами. …
 
 (...)    Структура общества в Германии - классовая, а сознание - селекционное. Русская поговорка "каждый сверчок - знай свой шесток", - точно отображает немецкий менталитет. В Германии, есть порядок и культурность (не путать с Культурой); есть очень привлекательный "набор" прав и свобод.. , но в Германии нет.. демократии, как это ни странно, т.к. "власть народа" подразумевает самоопределение, участие самого народа в своей судьбе. Но немцы, как это водится, стыдливо молчали, и каждому, кто хотел лучше понять «загадочную немецкую душу», предстояло обучиться очень типичной для Германию постыдной науке: «чтению между строк». Если бы немцев кто-то спрашивал, то не было бы ни воссоединения Германий, ни иностранцев, ни введения новой валюты - евро; поляки бы остались европейцами только географически. Демократия немыслима при "внешнем управлении", давящем на немцев с весны 1945 года. Под страхом уголовного преследования, в Европе вообще, а немцам особенно, запрещено теперь сомневаться (!) в правдивости официальной версии Новейшей истории (...). Предвижу в этом будущие серьёзнейшие проблемы европейцев с реализацией их гражданских прав и свободы совести. ... Вы будете смеяться, но на наших просторах, порой, больше свободы, чем на "цивилизованном" Западе; хотя, конечно, наши свободы могут быть просто побочным продуктом нашего бардака и нигилизма.


                /Глава десятая «Загадочная немецкая душа»/               

          Задумывались ли вы когда-нибудь о свободе слова? В общем, чего над этим задумываться, скажете вы, ведь мы уже привыкли к тому, что она, свобода, есть - говори, что хочешь, в рамках, разумеется дозволенного законом: нельзя никого оскорблять, унижать, угрожать.. , а в остальном, ты - вольный ветер; и все, казалось бы, замечательно. Я же хочу рассказать о том, как обстоят дела со свободой слова в благополучной Германии.
          Свобода слова - это отсутствие ограничений в вербальном самовыражении личности, за исключением тех случаев, когда свобода эта ограничивается законодательством, так как ущемляет свободы других людей, призывает к противоправным действиям, нарушает общественный покой и порядок. Германия известна во всем мире своим порядком и спокойствием, но мало кто знает, что за все эти несомненно похвальные достижения немецкой нации, немцы расплачиваются тем, что свобода слова для них уже очень давно стала делом сугубо индивидуальным.. - как поговаривают немцы: "это можно думать, а это - говорить" - это часть немецкого характера, если хотите, полагать, что то, что я говорю, никого не интересует, ничего не даст и, кроме неприятностей, ничего не принесёт. Да, именно неприятностей! Это страх перед последствиями сказанного, страх перед ответственностью... Всё тот же "комплекс Гитлера". Представьте себе: обезумевшая под гипнозом нацизма Германия, ликующая нация, поверившая в свою исключительность и в то, что немецкий рейх просуществует тысячу лет, как минимум... И вот, 1943 год, перелом в войне; после поражения под Сталинградом немцы уже только отступали на запад; 1944 год: высадка союзников в Нормандии - второй фронт. Становилось ясно: Германия проиграет войну. Конечно, немцы боялись; боялись русского вторжения и плена, боялись быть разодранными на клочки, ну или хотя бы изнасилованными за все те зверства, которые учинили они на оккупированных территориях. То есть нынешний страх немцев не "ляпнуть" чего-нибудь лишнего, сидит глубоко в их забитых душах с тех самых времен. Понятно, что никому не хотелось тогда хоть как-то быть причастным к газовым камерам и крематориям концлагерей, и еще до того, как раздались первые залпы русской артиллерии под Берлином, многие немцы дистанцировались, как могли, от ужасов войны; отвечать за них никто не спешил. Это был мощнейший импульс страха, последствия которого и по сей день, несмотря на смену поколений, просмотреть невозможно.
          Но и помимо «комплекса Гитлера» немецкие нормы морали гласили, что при общей свободе и демократии всё же не каждый равноправен — неписаное правило — ещё раз: «каждый сверчок знай свой шесток»! Что дозволялось немцу, не дозволялось иностранцу; что было позволено программисту, не позволялось водопроводчику — лицемерное классовое общество, цивилизация по-немецки.
          Немцы редко чувствовали себя в чём-либо виноватыми. Будь то доведённый ими "моббингом" до самоубийства или до «психушки» коллега по работе, или в отношении с теми же иностранцами, они не чувствовали за собой ни вины, ни ответственности (!), иногда из-за страха потерять работу, выступив, скажем, свидетелем на суде, иногда просто из общих эгоистических соображений о собственном благополучии. -- Разумеется, как и всегда речь не идёт обо ВСЕХ, но именно от позорного невмешательства и бездействия окружающих становились возможными такие страшные вещи. — В этом заключалась ещё одна занимательная особенность немецкой души — лишь в редких случаях немцы искренне извинялись. В отличие от русских, немцам, для их внутреннего спокойствия и очистки совести не требовалось прощения ближнего. Но и прощать самим кого-либо в Германии тоже не было распространено. Считалось, что если ты виноват (по его мнению), то ты должен жить с этим. Понятно, что и «прощёного воскресения» у немцев тоже не было. Значительно чаще, однако, они ожидали и даже требовали извинений от тех же ближних за те или иные оплошности. Именно совесть, скрученная каким-то необъяснимо-жестоким образом делало немцев похожими на злобных гномов. Такая душа, трусоватая и злобная, подкреплённая хроническим комплексом неполноценности, глубокой "оскорблённостью" по результатам Первой мировой войны, чёрствостью и железной дисциплиной, вероятно, и подвигла тогда большинство немецких избирателей поставить галочку напротив имени «Адольф Гитлер». Нет, немцы были неспособны на подвиги: «фюрер» стал вершителем их подвигов, их «спасителем», а после поражения в той самой кровавой в истории войне и их козлом отпущения, потому что: «Гитлер не был немцем! Он был австрийцем!» ...    
 

          Каждый, кто знаком с порядками в сегодняшней Германии, знает, что все, что он скажет, например, на работе, своему коллеге, может быть тут же "слито" начальнику. Или попробуйте пофлиртовать, скажем, в больнице с „сестричкой“, полу приватно, о какой-нибудь ерунде... - будьте уверены, этот "разговорчик" моментально будет передан вашему лечащему врачу, а с ним и главврачу... Речь уже не идет, разумеется, о многочисленных госучреждениях, в которых откладывается в „акты“ абсолютно каждая мелочь; такие вещи могут периодически „всплывать“ и преследовать человека в течении всей его жизни. Культура "стукачества", настолько знакомая нам, особенно по 30-40 годам XX века, это, казалось бы "омерзительнейшее" явление, стоявшее головы бесчисленному числу наших людей.. , так вот, в Германии "стукачество" в порядке вещей. Конечно, никто не говорит об откровенных репрессиях, пока; здесь просто действует особая разновидность гражданского общества, когда государство отнюдь не враг, которого не грех обвести и обмануть, а скорее что-то вроде отца.. , как говорят немцы: "Vater-Staat" (отец-государство); именно отца, заботливого, хозяйственного, с плоской душой, но, зато в доме - порядок. Немцы убеждены, что этот отец должен знать обо всем, что происходит в его доме (за пределами собственных четырёх стен, разумеется), а уж он, несомненно, разберётся и примет наилучшее для обитателей общего дома решение.         
          Положительные стороны такого положения вещей очевидны. Представьте, идёте вы по ночному немецкому городу или селу; в свете фонарей видите стройплощадку, на ней - стройматериалы лежат, кирпичи... Ну что говорить, все мы люди и можем "сорваться", да и шансы неплохие: площадка, улица, фонарь... Но, если хоть кто-то заметит вас за попыткой кражи кирпичей, будь то даже водитель проезжающего мимо автомобиля, - он моментально позвонит в полицию, и уже через пару минут вы будете сидеть в наручниках на заднем сиденье патрульной машины. Это может быть и любая потасовка молодежи на улице, любой шум после 22:00 вечера.. , да даже просто, бывает и такое, - чья-то речь на ломаном немецком и, тут как тут - полицейское авто и проверка документов. О полиции можно рассказывать долго: полиция в Германии — это отлично отлаженный инструмент контроля граждан. Она появляется моментально из ниоткуда и действует корректно и жестко, не оставляя практически никаких шансов злоумышленникам. Давать взятку немецкому полицейскому - дело бессмысленное, настолько бессмысленное, что никому и в голову не придёт, что такой вариант вообще возможен. И тем не менее, за все приходится платить. Возможно и правы, кое-где, некоторые философы-"каббалисты", что в этой нашей странной жизни всё выравнивается, гармония, так сказать - чем хуже, тем лучше для тебя и наоборот: хочешь почти идеальный общественный порядок? - Клади на полку доверие, великодушие и определенную непредсказуемость, в хорошем смысле; хочешь "стучать" на ближнего, по делу и без, ради более высоких общественных интересов? - Стучи! И будут у тебя мерседесы и автобаны, и будет всё смазано и отлажено, но помни: всё, что ты скажешь, озираясь по сторонам, своему лучшему другу, может стать где-нибудь известно, так как интересы "фатерланда" намного выше дружбы; отпуск на море, машина и собственный дом - ценности куда более привлекательные, чем задушевные беседы "на кухне" долгими зимними вечерами... В общем, как пел один бард: "следи за собой, будь осторожен!".
          Хочу внести небольшую поправку. Германия — неоднородная масса: при всех вышеупомянутых особенностях здешней жизни, необходимо учесть, что быт и повадки жителей Южной Баварии несколько отличаются от от тех, что наблюдаются в Бремене или Берлине, не говоря уже о так называемых "новых землях" - пяти землях бывшей ГДР (где уровень жизни значительно ниже, чем в "старых" землях), где огромная безработица и сильнейшие право-радикальные настроения. Согласно исследованиям, около 60% жителей новых земель не скрывают своих националистических воззрений! - Вот вам и Германия, восточная Германия. Что и говорить, восточные немцы не разрывались от радости, пребывая в зоне Варшавского пакта: многие семьи были разлучены, наши солдаты вели себя там безобразно, а уровень жизни был, мягко говоря, не ахти. После окончательного вывода российских войск (ЗГВ), (он полностью завершился в 1994 году, когда вывозились последние ядерные ракеты), восточные немцы хоть и получили долгожданную свободу и колоссальные финансовые вливания со стороны западных земель, но разруха в инфраструктуре, шизофреническое сознание и неприятие со стороны своих же, но западных немцев сделали свое дело. Высокий уровень криминала и, как уже было сказано, невероятно сильные "коричневые" настроения делают эту часть Германии малопривлекательной для кого бы то ни было и, конечно, создают серьезный контраст с той Германией, которая никогда не топталась русским сапогом, о которой, собственно, и идет сейчас речь. После ухода русских из бывшей ГДР, доходило до того, что тамошние неофашисты избивали и убивали иностранцев, устраивали "зоны свободные от иностранцев", запрещая под угрозой расправы, заходить в них НЕнемцам. Те же НЕнемцы, кто хотел жаловаться и как-то оградить себя от произвола "коричневых", слышали нередко такую фразу: "Что вы! Не вздумайте обращаться в полицию! Многие полицейские - члены тех же националистических ячеек! …" - Вот что происходило в Восточной Германии, в некоторых ее регионах, когда, казалось бы, живи и радуйся (…).
         
      
          В массе своей, немцы довольно "серые", неинтересные, посредственные люди. Но даже интеллигенция, с прекрасным образованием и кругозором, ограничена-таки, сама того не ведая, рамками собственной пропаганды и интегрированной в неё самой настоящей русофобией. - Мышление "google.de" (по причине цензуры, немецкий интернет не содержит и малой доли той «крамольной» и критической информации, какую содержит русская Сеть), я бы сказал. Они убеждены, что та хорошо отфильтрованная информация, которую черпают они через немецкие и другие "свободные" СМИ, уж конечно же и есть полная правда! А, как вам это нравится? Конечно, пропаганда получает всех нас, и русских и немцев, каждый день; не стоит уже и говорить о „великом американском племени“, искренне полагающем, что это они сломали шею Гитлеру, вот только.. в каком веке это было, примерно?
          При более объективном и не предвзятом рассмотрении и сравнении становится ясно, что российские СМИ на сегодня, значительно более свободны и объективны, чем те, которые вещают в ФРГ. За исключением некоторых "правительственных" каналов; теле- и радиоэфир в России всё-таки более пёстрый и интересный, дающий всё-таки представление о том, что вообще-то происходит в мире, что вообще-то бывает и иначе.

               
                /Глава одиннадцатая, она же и последняя/

 (...)    По облику и манерам своим, немцы-переселенцы походили на коренных немцев не сильнее, чем украинские евреи походили на евреев питерских. Белёсые, простецкие, по ментальности они больше напоминали представителей русской разухабистой провинции. Были счастливы получить в Германии рабочую профессию, но плохой немецкий, крутой нрав и проблемы с алкоголем сделали их со временем, а вместе с ними и всех русскоязычных, мало привлекательными для рынка труда. "Погано-предвзятое" отношение к нашим людям, формировалось, конечно, на протяжении столетий, но усугублено было ещё и появлением контингента «русаков» из казахских степей. Контакты с прочими русскими, НЕрусаками, не всегда ладились, в особенности на начальном этапе проживания в ФРГ — исходила, бывало, от «русаков» и русофобия, и антисемитизм, да и всё то же превосходство над всеми остальными, включая и коренных немцев. Несомненно, что помимо общего негативного вклада в репутацию русской эмиграции в Германии, именно немцы из Казахстана, «русаки», как они себя здесь называют, благодаря своей численности и поведенческому своеобразию, существенно подпортили отношение коренных жителей страны к выходцам из бывшего СССР, осложнив восприятие и, и без того затруднительный процесс взаимопонимания и терпимости. В зависимости от регионов, казахстанские немцы, нередко, численно преобладают в школах низшего уровня, в учреждениях для адаптации и перевоспитания трудных подростков, в тюрьмах, а кроме этого ещё и в немецкой армии (Bundeswehr), куда ими была благополучно привнесена советская дедовщина, пусть и в гораздо более скромном виде.
          От простоватых «рубаха-русаков», евреев-эмигрантов отличали значительно более мощный разум, интеллект и остроумие; лучшая сплочённость и целеустремлённость, результатом которых, нередко, становились получения профессий и должностей, доступных далеко не каждому коренному жителю страны. Но вместе с высочайшей компетентностью, талантливостью и исчерпывающей осведомлённостью в отдельных профессиональных областях, равно как и общей образованностью, эрудицией и огромным кругозором, евреям, во избежание обвинений в двойной морали, уж никак ни к лицу было рассыпать проклятия в адрес других, не менее, но и не более поражённых шовинизмом этнических групп, точно так же, по сути, справедливо или нет, полагавших себя и свою культуру самой особенной и исключительной.    
          В контексте национальной озабоченности и превосходства одних над другими, следует заметить, что и Германия, с позиции немалой доли немецкого населения, также является самой-самой лучшей в мире страной. Нет, к ним не наведывались пророки; гигантскими "днепрогэсами" и ужасающими ракетами они тоже не баловались, но вот «вольно, смирно и кругом» - немецкий порядок и дисциплина, наука, медицина, техника, организация, автомобили, дороги, пиво и путешествия — всё это чего-то да стоило... И приехав сюда, я узнал, со временем, что самая исключительная, всё-таки, именно Германия. Надо сказать, мне сообщили об этом не сразу. Дело осложнялось проклятым немецким языком, или его незнанием? А ещё и тем, что немцы, в отличии от нас, намного сдержаннее в своих откровениях и "излитиях души". Тому есть причины, о которых я уже упомянул.
          Представьте себе, что живёте вы во вполне благополучной стране, обеспеченной, ухоженной и спокойной, и вдруг, в течении нескольких лет её наводняют иностранцы, да ни какие-нибудь, подданные Норвегии или граждане Французской республики, а самые настоящие варвары: дикие, грязные, шумные, местных обычаев соблюдать не желающие. То есть, мы-то понимаем, что мы не такие, но в глазах немцев, вероятно, это выглядело именно так. В зависимости от статуса пребывания в стране, люди эти имели, нередко, такой же доступ и право пользования знаменитой на весь мир немецкой социальной системой: всевозможными пособиями, льготами, ну и конечно системой здравоохранения, едва ли не лучшей на планете. Ко всему этому добавлялось то, что многие из них, как например турки, абсолютно не желали учить немецкий, полагая, что никому ничего здесь не должны, что если им надо, то пусть учат турецкий. - Поведение наглое, и не могло не вызвать неприязнь, и не только в немецкой среде. - Турецкий национализм, ничем, по сути, не отличающийся от других, вышеперечисленных "национализмов". С той лишь разницей, что турецкая община Германии — самая крупная в мире. В Германии проживают поколения турок, начавших съезжаться сюда сразу после войны, в качестве рабочих-строителей, многие из которых не стремились и не стремятся к интеграции в этой стране (хотя и немцы её тоже не очень жаждут), и даже большАя часть родившихся здесь детей, подростков, разговаривают не только с акцентом, но и просто на ломаном немецком, что придаёт их существованию в Германии соответственно низкий социальный уровень.
          Эмоциональное неприятие иностранцев, прежде всего турок и русских, сильно. В Германии существуют газетёнки, такие как „Bild Zeitung“, «жёлтые» до мозга костей, но с огромной читательской аудиторией.. , той аудиторией, которой никогда в жизни не прививалось критическое мышление, и всё написанное в немецкой газете, украшенное цветными картинками и броскими цифрами, принимается, как истина в последней инстанции. А миллионы простеньких недальновидных читателей искренне убеждены в том, что серьёзнейшие экономические проблемы Германии последних лет вызваны колоссальным притоком инородцев, которые, конечно, хороши, но не настолько же...
          Были ещё поляки. „Я — ПОляк!“, называли они себя, намеренно, с гордостью делая ударение на первом слоге. Что сказать, братья-славяне не питали к нам нежных чувств. Намного "лояльнее" к немцам, чем те же турки, поляки Германии лучше интегрированы; считают, что моральных прав находиться здесь у них больше, чем у всех других НЕнемцев, что было усугублено, впоследствии, вступлением Польши в ЕС. Конечно же, речь идёт ни о всех, а только о мстительных и злопамятных ПОляках. Находясь длительное время „между молотом и наковальней“ в своей стране, они заметно тяготели не к нам. Одной из главных "штучек-поминалок", этакой вывеской польской русофобии стала трагедия в Катыни. Не сопоставимая, например, с Шоа (холокостом) или с геноцидом армян, американских индейцев или негров-рабов, по размаху, она прочно засела в их неоднократно униженных душах, беспрестанно тлея. Вот и это историческое событие не даёт покоя ПОлякам и по сей день. На мой взгляд, здесь, как это часто случается, делается намёк на коллективную историческую ответственность, сторонником которой я не являюсь, безотносительно к национальности и событию.
          Будь то русские (казахстанские немцы, евреи, русские, украинцы и т. п.), турки, поляки, греки, итальянцы или представители других народов — все они, живя в Германии и "кучкуясь" в своих племенных формированиях, диаспорах, часто, недолюбливали немцев.. за снобизм, за скупость и прямолинейность, за малодушие, за посредственное мышление и общенациональную "зазомбированность"; за трусость, чёрствость и равнодушие — они презирали немцев! Но и коммуникация между собой у них не всегда складывалась. Немцы же, в свою очередь, с трудом, но всё жё чаще пытались скрывать свою неприязнь к амбициозным и "гоноровитым" пришельцам, противящимся признавать немецкую культуру («Leitkultur») доминирующей. Доводы и тех и других понятны и приводить их незачем. Восточные же немцы, бывшие граждане ГДР, - люди с самым мощным потенциалом экстремизма и насилия (среди немцев) — они (являясь главным фактором, истинной причиной экономического упадка) ненавидели всех иностранцев: прежде всего, конечно, русских и турок... Но и сами они были, мягко говоря, не особенно желанны и любимы, как иностранцами, так и Западными немцами, но всё-таки имели явное преимущество по отношению к иностранцам, хотя бы языковое.

          Вот такой вот "винегретик" здесь у нас в Германии замешался. Самые лучшие и самые исключительные "повыскакивали", как чёртики из коробочек, изо всех уголков нашей общей маленькой планеты с высоко задранными носами и распушёнными хвостами, с амбициями, визгами и маханием руками перед лицом собеседника...
          Некрасиво трясти своими флагами и культурами будучи в эмиграции, например в Германии. Южным и горным людям объяснить такое сложно — ну и бог с ними, но вот нам не понимать этого стыдновато. Германия многое переварила и ещё переварит, - трудолюбивая, забитая, трусоватая и безропотная, культурная и не очень — какая она есть. Она — не лучше и не хуже, и понять и принять её не всегда возможно; и лелеет она эмигранта и проклинает, умиляет и раздражает — вот такая она — другая, вот и всё.
          Поиск счастья и лучшей жизни — обычное для человека дело. Поиск счастья на чужбине, учитывая всю сложность адаптации в чужой стране, занятие почти экстремальное. Трудно привыкнуть к новому месту, трудно порвать с Родиной. „Патриоты — идиоты“ - могу теперь подтвердить. Германия ведь тоже, кое для кого, — родина. Но и будучи не „своим“, всё равно хочется, почему-то, уважительного к себе отношения.
Так как же быть? Стоит ли оборачиваться, уходя на чужбину? …         



Город S, 2010-2012 гг.


Рецензии
Интересная новелла.
У меня есть книга "Эмигранты" на подобную тему.
С уважением,

Ева Голдева   04.06.2019 19:22     Заявить о нарушении
На это произведение написано 18 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.