Преемственность в самодержавии

И будет мир, союз и перемена,
Сословия и титулы, (что были) низко, (находятся) высоко, те, что высоко, (сделаны) весьма низкими:
Подготовка к путешествию мучит первого (ребёнка),
Войне стихнуть, мирное развитие, споры.

10; 75
Долго ожидаемый, он никогда не возвратится,
Он явится в земле Азийской, (а будет) дома в Европе:
Тот кто выпущен из великого Гермеса,
И поднимется он превыше царей восточных.
 
Нострадамус.

ПРЕЕМСТВЕННОСТЬ В САМОДЕРЖАВИИ

12 декабря 1825 г. на русский престол вступил Николай I Павлович (1825 - 1855 гг.).
     Николай был третьим сыном Павла I. Старших сыновей Павла I - Александра и Константина - с детства готовили к престолу, младших - Николая и Михаила - к военной службе.
      Николаю шел пятый год, когда был задушен отец. Отца он помнил смутно, но, став императором, запретил в Зимнем дворце всякие разговоры о ночи 11 марта 1801 г. и комнату в Михайловском замке, в которой совершилось убийство отца, превратил в домашнюю церковь.
     После смерти Павла I его вдова императрица Мария Федоровна все свое время посвятила воспитанию детей. Старших сыновей она обожала, тщательно подбирала им преподавателей и благоговейно охраняла тишину и покой на их половине в часы занятий. Мимо половины младших она пробегала, заткнув уши: целыми днями там строились крепости, били барабаны, трубили трубы, стреляли пистолеты. Великие князья носились по Зимнему дворцу на деревянных лошадках, всё сметая на своем пути. На их проказы смотрели сквозь пальцы: уделом младших в монарших семьях всегда была военная служба.
     Преподавательский состав Николаю Павловичу подобрали не такой блестящий, как его старшим братьям. Учителя по общественным наукам не сумели привить ему интерес к своим дисциплинам. Зато ему давались точные и естественные науки, а его настоящим увлечением на всю жизнь стало военно-инженерное дело. Военным инженером он стал блестящим. В течение всей жизни он не раз с гордостью говорил о себе: "Мы, инженеры".
     Военное воспитание, наследственная страсть Романовых к армии, способность к точным наукам принесли результаты. Николай Павлович вырос цельным человеком, с твердыми принципами и убеждениями. Ему были не свойственны внутренние сомнения, колебания, метания, как его старшему брату Александру. Он во всем любил порядок, дисциплину. На его взгляд, нужно не убивать время в бесполезных философских мечтаниях, а строить - крепости, мосты, дороги. Николай в быту был необычайно скромным. Его апартаменты в Зимнем дворце поражали скромностью обстановки, чистотой, уютом. Его жизнь была жестко регламентирована: он рано вставал, спал на постели, набитой сеном, укрывался солдатской шинелью; много работал, был умерен в еде. Физическая красота Николая I была поистине царской. Красоту, величественность он сохранил до последних дней. Женат он был на дочери влиятельного в Европе прусского короля Фридриха-Вильгельма III Шарлотте, которая после принятия православия была наречена Александрой Федоровной. Супругу Николай Павлович обожал, ни в чем ей не отказывал, на себе же всю жизнь экономил. Когда умирал, возле его постели стояли дырявые домашние тапки. Среди сокровищ, оставленных Домом Романовых, известна коллекция платьев и драгоценностей Александры Федоровны. Николай обладал природным умом, железной волей, способностью находить талантливых исполнителей своих замыслов. Отношение к Николаю I его современников и потомков было неоднозначным: одни называли его грубым солдафоном, другие - гением русской истории.
Вступление Николая I на престол сопровождалось драматическими событиями.
19 октября 1825 г. в Таганроге неожиданно «умер» Александр I. Наследников у него не было. Его преемником должен был стать его брат Константин Павлович. Константин был очень похож на отца Павла I, привязан к нему и очень его любил. Смерть Павла I от рук пьяных гвардейцев потрясла Константина. Он дал себе слово, что никогда не взойдет на престол. В 1823 г. он отказался от престола в пользу младшего брата Николая Павловича. Но все это сохранялось в тайне.
После «смерти» Александра I в России наступило 3-недельное безцарствие. Константин Павлович был наместником Польши, находился в Варшаве и отказывался приехать в Россию. Начались переговоры между братьями, они затягивались, между тем одни присягали на верность Константину, другие - Николаю. И только 12 декабря 1825 г. 29-летний Николай Павлович вступил на престол после получения им письменного подтверждения от Константина о добровольном отречении от престола. На 14 декабря было назначено приведение к присяге Николаю I высших органов власти и обнародование манифеста о его восшествии на престол.
     12 декабря Николай I узнал, что в день принятия присяги будет предпринята попытка государственного переворота. Он понимал, что через день решится его судьба: или он будет императором могущественной империи, или будет задушен шарфом какого-нибудь пьяного гвардейца. В ночь на 14 декабря Николай I и Александра Федоровна горячо молились и поклялись друг другу, что если завтра им суждено умереть, то смерть они примут достойно.
     14 декабря 1825 г. Николай I проявил большое личное мужество. В шестом часу утра, раньше намеченного срока, он принял присягу членов Сената, Синода, Государственного совета, генералитета, затем сказал собравшимся: "После этого вы отвечаете мне головой за спокойствие столицы, а что до меня касается, если я хоть час буду императором, то покажу, что этого достоин". Далее Николай I отдал 7-летнего наследника Сашу верным гвардейцам и выехал на Сенатскую площадь…
В 1818 году 17 апреля в Московском Кремле родился старший сын императора Николая I Александр. 12 декабря 1825 года великий князь Александр Николаевич объявлен наследником престола. А 1826 году наставником наследника был назначен В. А. Жуковский, разработавший в том же году 10-летний план воспитания Александра Николаевича. 17 апреля 1834 года наследник в день своего совершеннолетия принес присягу на верность императору.
В 1837 году со 2 мая по 10 декабря Александр Николаевич совершает путешествие по России, во время которого посещает 29 губерний империи. Было это так. Весной 1837 г. великий князь Александр Николаевич завершил основной курс наук. Согласно «Плану учения», составленному В.А. Жуковским, в следующие два года цесаревич должен был осмыслить и систематизировать приобретенные знания - начиналась взрослая жизнь... Большую роль в воспитании отпрысков аристократических фамилий традиционно отводили путешествию, в которое они отправлялись без родителей, в сопровождении наставника. Путешествие наследника российского престола имело особенно важное значение, по мысли отца-императора он должен был «узнать Россию, сколько сие возможно, и дать себя видеть будущим подданным». Николай I лично подготовил для сына «Наставление» и «Инструкцию для путешествия», в которых подробно изложил цели поездки и регламентировал правила поведения великого князя и его свиты. Он составил также «Общую инструкцию» для всех участников вояжа, где имелись четкие указания о распорядке дня и форме одежды, времени пребывания в населенных пунктах и порядке осмотра достопримечательностей, и даже о количестве танцев на балах. Император, между прочим, повелел, «чтобы нигде по дороге никто из начальства не встречал и не сопровождал наследника цесаревича; чтобы нигде обедов для Его Высочества не делали...; а в тех местах на дороге, где находятся достопамятные заведения или исторические предметы любопытства, чтобы ближайшие начальники ожидали и показывали оные».
Александру Николаевичу, а также его спутникам А.В. Адлербергу и С.А. Юрьевичу предписывалось вести дневник путешествия. «Журнал хоть трудновато молодежи писать, но им оно здорово, ибо приучает к трудам и службе и очень пригодится впредь... Нужно в нем помещать более подробностей об виденном вами, ибо он должен быть общей resume или ваш памятник поездки, дабы со временем, в него заглядывая, вспоминать про виденное», - наставлял император.
Великого князя сопровождали его воспитатели и педагоги В.А. Жуковский и К.И. Арсеньев, князь Х.А. Ливен, полковник С.А. Юрьевич, генерал-адъютант А.А. Кавелин, полковник  В.А. Назимов, друзья цесаревича - А.В. Адлерберг, И.М. Виельгорский и А.В. Паткуль, лейб-медик И.В. Енохин, фельдъегери, камергер и кухня. Маршрут корректировался несколько раз и в результате должен был охватить громадное пространство от Санкт-Петербурга через Новгород, Тверь, Ярославль и Кострому за Урал; через Екатеринбург, Тюмень и Тобольск в Поволжье; через Воронеж, Тулу, Рязань, Смоленск и Бородино в первопрестольную, а затем через Владимир, Нижний и Муром на юг. За полгода предстояло объехать всю Россию и даже увидеть Сибирь. «Ты первый из нас в сем отдаленном крае!.. - восхищался сыном Николай Павлович, - Какая даль!.. Но какое и тебе на всю жизнь удовольствие, что там был, где еще никто из Русских Царей не бывал...»
2 мая 1837 г. кортеж тронулся в путь. «Мы летим, - писал В.А. Жуковский, - я едва успеваю ловить те предметы, которые мелькают как тени мимо глаз моих»; все бегло - краткие остановки, официальные мероприятия, обозрение казенных и богоугодных заведений, торжественные церковные службы... Вставали в половине шестого утра каждый день, ложились заполночь. Александр Николаевич добросовестно заполнял журнал, отправлял августейшим родителям письма. «Великий князь постоянно пишет к Вашему Величеству и Вы получаете от него обо всем самые свежие известия, - говорил Жуковский императрице Александре Федоровне, - завидую ему в этой способности владеть пером во всякое время, с незапутанными мыслями, после величайшей усталости… Могу всем сердцем радоваться живым полетам нашего возмужавшего орла и, следуя за ним глазами и думой в высоту, кричать ему с земли: смелее, вперед по твоему небу! И дай Бог силы его молодым крыльям! Дай Бог любопытства и зоркости глазам его: то небо, по которому он теперь мчится прекрасно, широко и светло: это - наша родная Россия!»
В июле 1837 года Василий Андреевич Жуковский, сопровождавший в поездке по России 19-летнего наследника престола, прибыл в Воронеж. Посетили губернскую гимназию, встречались и беседовали с поэтом А. В. Кольцовым, гуляли с ним по улицам города. Об этой встрече русских поэтов сообщает мемориальная доска, установленная на доме, принадлежавшем в прошлом веке дворянам Тулиновым (проспект Революции, 30). Сохранилось несколько рисунков В. А. Жуковского с изображением видов Воронежа в 1837 году.
В этом путешествии на В.А.Жуковского была возложена нелегкая обязанность – присматривать за Наследником, что бы тот неукоснительно выполнял все наставления Царственного батюшки. Но в родных местах Воронежской губернии Василий Андреевич не удержался от соблазна посетить своих близких. На три дня он оставил кортеж Наследника, который отправился по намеченному маршруту в Смоленск. Его путь лежал через Починок и Кимборово, где решено было заночевать 13 июля перед въездом в Смоленск. Здесь, в Кимборово, у великого князя случился довольно быстрый роман с местной красавицей Еленой Алексеевной Каретниковой. Они познакомились на ужине в доме её отца - Алексея Степановича Каретникова. Знакомство продолжилось в Смоленске на балу 15 июля в частном доме. (ГАРФ Ф.678, Оп. 1. Д. 817. л. 31-80; Д. 287. Л. 3-6 и Ф. 728. Оп. 1. Д. 1562, ч. II. Л. 1-109.)
Красивая, хорошо образованная девушка очень понравилась великому князю Александру Николаевичу. И в те жаркие дни середины июля 1837 года ярко вспыхнул огонь взаимной страсти, помешать которой был не в силах никто. Впечатлительная душа девятнадцатилетнего Александра Николаевича была покорена. В ней не осталось и следа от тех петербургских романов, против которых так был царственный батюшка Николай Павлович. Лечение путешествием и временное отсутствие Жуковского оказалось весьма кстати, как для наследника престола, так и для России. Помазанник Божий - Николай Павлович знал, что делал, отправляя сына в дальнюю дорогу.
В понедельник 9 августа путешественники покинули Москву и двинулись в сторону Владимира, миновав село Купавну, уездный город Богородск, где заходили в церковь Богоявления, и, наконец вступили в пределы «богатой и промышленной Владимирской губернии». По пути останавливались для смотра Казанскому и Углицкому Егерским полкам, а также Суздальскому пехотному у деревни Ундол, принадлежавшей А.В. Суворову.
Во Владимир прибыли на следующий день, и после представления великому князю гражданских властей и духовенства ему поднесли известные на всю округу владимирские вишни, торговля которыми приносила городу около 100 000 рублей ежегодно. Прежде всего, как и советовал в своем «Наставлении» Николай I, все отправились в Успенский собор, а затем посетили промышленную выставку, где особенное внимание цесаревича привлекли местные ткани - ситцы и полубархат, миткаль и кисея, а также «хрустальные изделия Мальцовых, железные - завода Баташевых, пеньковые рукавицы для пожарных машин купца Елизарова и двуствольное ружье, сделанное самоучкой крестьянином Панковым». Далее по списку следовали осмотр гимназии, острога, больницы, пожарной команды, заведения общественного призрения; Рождественский и Авраамиев монастыри. После вечернего чая в Дворянском собрании, Александр Николаевич полюбовался великолепной иллюминацией, а вернувшись домой, изложил свои впечатления в письме отцу: «Город Владимир из беднейших своей губернии, уездные, которые я видел, гораздо лучше его, но зато он богат историческими воспоминаниями...» 
На рассвете 11 августа из Владимира выехали в Нижний, где пробыли два дня, и ранним утром 14 взяли курс на Муром, осмотрев при выезде «работы, производимые по устроению новых спусков чрез крутизны и овраги». Первую остановку великокняжеский поезд сделал в селе графа Шереметьева Ворсма, где цесаревич ознакомился с фабрикой знаменитого «стального мастера» Завьялова; завтракали на станции Озяблицкий погост, а в 5 часов прибыли в древний Муром, встречавший наследника российского престола церковным благовестом.
Александр Николаевич переправился через Оку на той же лодке с теми же гребцами, которые в 1834 г. перевозили его августейшего отца. Следуя его примеру, великий князь приложился к святым мощам и иконам в соборе Рождества Богородицы, а затем поклонился святым благоверным князьям Константину, Михаилу и Федору в Благовещенском монастыре. Поздно вечером 14 августа Александр Николаевич, покидал гостеприимный Муром. Перед отъездом купец первой гильдии А.А. Титов преподнес цесаревичу составленное им «Историческое обозрение города Мурома». В небольшом предисловии автор указывал, что  «с 1820 г. начал приискивать для сего материалы, посвящая на это по нескольку часов от моих занятий торговых и мануфактурных. Читал Историю Государства Российского, творение незабвенного Карамзина, замечал статьи, до Мурома относящиеся, делал выписки, сообразив их с другими летописцами... Историею князя Щербатова, городскими официальными документами и преданиями народными, выбрав факты, сколь можно вернейшие, подтверждаемые живыми памятниками священнейших событий, составив из них записку общую...» Титов предполагал довести историю Мурома, подробно изложенную им с момента основания по 1723 г., до современного состояния города и представить ее в губернский Статистический комитет, членом которого являлся. Однако ожидавшийся визит наследника российского престола заставил Титова изменить первоначальный замысел.
Следует заметить, что во время путешествия подобные труды будущему самодержцу поднесли три города - Муром, Касимов и Рыбинск. Но в силу различных обстоятельств сохранилось только описание Мурома. Оно находится в фонде рукописного отделения библиотеки Зимнего дворца (Государственный архив Российской Федерации) и представляет собой рукописную книгу форматом 32 х 20 см в зеленом кожаном переплете с тиснением и позолоченным обрезом. На розовой муаровой подкладке наклеен экслибрис Александра II -  прямоугольник с вырезанными углами и изображением вензеля АН под императорской короной в окружении лучистого сияния и облаков; этот знак он использовал с конца 1840-х годов. Вероятно, сначала книга хранилась в кабинете великого князя, а затем поступила в его библиотеку, которая с 1840-х годов размещалась в Александровском дворце Царского Села.
12 декабря 1837 г. наследник цесаревич Александр Николаевич возвратился в Зимний дворец. Путешествие закончилось. Жуковский сравнивал его «с чтением книги, в которой теперь великий князь прочтет только оглавление, дабы получить общее понятие о ее содержании. После начнет читать он каждую главу особенно. Эта книга - Россия; но книга одушевленная, которая сама будет узнавать своего читателя. И это-то узнание есть главная цель... нашего путешествия...»
Потом Александр II совершит еще множество поездок по России, но ни одна из них не оставит столько впечатлений и столько документальных свидетельств, как путешествие 1837 года, ибо оно стало, говоря словами Жуковского ВЕНЧАНИЕМ С РОССИЕЙ. Неспроста так назвал Василий Андреевич вояж 1837 года….
Недалеко от Ельни, в деревне Кимборово, жил богатый помещик Алексей Степанович Каретников. Был он когда-то дворовым и на царскую службу соответственно происхождению был призван рядовым. Вскоре за гвардейский рост, физическую силу и усердие был переведен в фельд-егерский корпус. В течение трех лет даже состоял в свите Государя. Несколько раз был посылаем с поручениями в армию к Главнокомандующему. Дослужился до магазин-вахтера. А выйдя в отставку, был награжден чином коллежского регистратора (который давал его обладателю право на личное дворянство). После чего работал в петербургском пакгаузе таможенным смотрителем. Каретников, умница, богатырь и красавец, и женился с умом на прелестной купеческой дочери Ксении Ефимовне Демидовой. Взял хорошее приданое. А позже, купив на Смоленщине имение Кимборово, поселился здесь и занялся воспитанием своих детей. Человек по душе очень добрый, помогавший бед¬ным, большой любитель пения и музыки, хороший рассказчик и гостеприимный хозяин, он вскоре при¬влек внимание соседей. Частым гостем его дома стал и отставной офицер Михаил Кузьмич Пржевальский. Причиной этих ви¬зитов явилась дочь Каретникова — Елена. Михаил Кузьмич был высокого роста, худой, бледный, болезненный и некрасивый, с мутными глазами и колтуном на голове, был беден и не мог назваться завидным женихом. Начало роду Пржевальских положил в середине XVI века запорожский казак Корнила Анисимович Паровальский. Он поступил на службу в Войско Польское и за проявленные в Ливонской войне при взятии Полоцка и Великих Лук воинские доблести высочайшим повелением короля Польского Стефана Батория «льта 1581 ноября 28-го возведен на шляхетское достоинство на вечные времена и жалован гербом «Лук». Отныне Карнила Анисимович и потомки его должны были носить фамилию Пржевальские, что в переводе с польского означает «идущий напролом». На красном поле их герба изобра¬жен натянутый лук с направленной вверх стрелою и шлем с тремя страусовыми перьями. В 1589 году именным указом Стефан Баторий жалует новому дворянину «пять служб людей»: в Суражской воло¬сти— Шищинку, Юдуневскую и Островскую, в Beлижской волости — Пустовскую и Бобовую луку.
Но потомки запорожского казака так и не стали польскими шляхтичами. « Дед» Николая Михайловича, Казимир Фомич Пржевальский, бежал из Полоцкой иезуитской школы, не окончив ее, и перешел в право¬славную веру, сменив имя Казимир на Кузьму. Брат его, Франц Фомич, продолжал воинские традиции рода Пржевальских в русской армии. В послужном списке майора Франца Фомича Пржевальского мы читаем, что он отличился в 1812 году при Тарутине, за что награжден орденом Анны 4-го класса. Затем он участвовал в боях при Малом Ярославце и Вязь¬ме, был ранен под Дорогобужем, после излечения вторично ранен в 1813 году при взятии города Калиша.
Сын Кузьмы Фомича, Михаил, тоже был опреде¬лен на военную службу. Однако после пятнадцати¬летнего пребывания в армии был уволен в чине штабс-капитана в связи с болезнью. В 1835 году Михаил Кузьмич Пржевальский по¬селился у престарелого отца в имении помещика Палибина Ельнинского уезда на Смоленщине, где Кузьма Фомич был управляющим.
Родители Елены Алексеевны, справедливо возмутившиеся притязаниями Пржевальского и отказавшие ему от дома, в конце концов уступили, так как Елена была беременна от великого князя, и согласились на брак, который и состоялся весной 1838 года.
Сначала молодые жили в имении Каретниковых - Кимборове, где и родился 31 марта 1838 года сын Елены Алексеевны Николай, будущий исследователь Азии и отец Иосифа Сталина. Биографы Николая Михайловича Пржевальского, писавшие о нем в разное время (Дубровин Н.Ф. Николай Михайлович Прже¬вальский: Биографический очерк. СПб., 1890; Каратаев Н.М. Ни¬колай Михайлович Пржевальский - первый исследователь при¬роды Центральной Азии. М.: АН СССР, 1948; Хмельников С. Пржевальский. Л.: Географиздат, 1950. Сер. ЖЗЛ), называют да¬той его рождения 31 марта 1839 года. Видимо, первый биограф путешественника Н.Ф.Дубровин основывался на том, что сам Николай Михайлович в своем "Автобиографическом рассказе", записанном в 1881 году М.И.Семеновским - редактором и изда¬телем журнала "Русская старина", — называл именно 31 марта днем своего рождения. Все последующие авторы повторяли эту дату вслед за Н.Ф.Дубровиным, не сомневаясь и не проверяя...
Жизнь в доме тестя у Михаила Кузьмича не ла¬дилась. Некрасивый с виду, высокого роста, худой и бледный, он не нравился родителям жены, да и ей самой тоже. Алек¬сей Степанович не раз давал это понять своему зя¬тю, а в 1840 году, желая отделить молодых, выделил в наследство дочери старенький домик, находивший¬ся в лесу, в полутора километрах от Кимборова. Однако вскоре Елена Алексеевна получила по заве¬щанию умершей сестры 2500 рублей, на которые и было решено строить новый дом. К 1843 году он был закончен. Следует отметить, что Елена Алексеевна настолько была неравнодушна к мужу, что не заказала из этих денег ни одного его портрета. Именно поэтому мы не можем взглянуть сегодня на лицо этого человека. Излишне говорить, что изображения родственников мужа и их фамильного герба также отсутствовали в новом доме.
Новая усадьба стала называться Отрад¬ным. Здесь и прошли первые годы детства Николая Михайловича. Мать - женщина характера твердого и крутого - вела дом и хозяйство по старинке. Состояние ее - около тысячи десятин земли и 105 душ крестьян - давало возможность вести сытую, но скромную жизнь.
Когда Николаю Михайловичу исполнилось пять лет, согласно Своду Законов Российской Империи Михаил Кузьмич подал прошение в Смоленскую Духовную Консисторию на получение Свидетельства о рождении. Это прошение было рассмотрено на состоявшейся в Консистории резолюции. Понятно, что Император Николай Павлович был о сём верноподданнически законопослушно извещён, дабы узнать Его мнение по этому вопросу. Им был издан специальный указ, определивший каноническую дату рождения внука.
СВИДЕТЕЛЬСТВО.

По указу Его Императорского Величества из Смоленской Духовной Консистории.
Дано сие за надлежащим подписанием с приложением ка¬зенной печати штабс-капитану Михаилу Кузьмичу Пржеваль¬скому во следствие его прошения и на основании состоявшейся в Консистории резолюции для представления при определении сына Николая в какое-либо казенное учебное заведение в том, что рождение и крещение Николая по метрическим книгам Смоленского уезда села Лабкова записано следующею статьею 1839 года апреля 1-го числа Смоленского уезда сельца Кимборова отставной штабс-капитан Михаил Кузьмич и законная его жена Елена Алексеевна Пржевальские, оба православного вероисповедования, у них родился сын Николай, молитвами имя нарек и крещение совершил 3-го числа села Лабкова Свя¬щенник Иван Афанасьевич Праников с причтом, а при креще¬нии его восприемниками были Смоленского уезда сельца Кимборова коллежский асессор кавалер Алексей Степанов Карет¬ников и Черноморского казачьего полка генерал-майора и кавалера Николая Степанова Завадовского жена Елисавета Алексеевна Завадовская.
Города Смоленска сентября 18 дня 1843 года. (ЦГИА, ф. 1343, oп. 27, д. 6459, л. 6.)

Михаил Кузьмич Пржевальский, получая это свидетельство, не мог бы не заметить ошибки. Ведь рождение и крещение Николая по метрическим книгам Смоленского уезда села Лабкова записано статьею 1838 года марта 31-го числа. Да и не стал бы подавать прошение о регистрации на 4-х летнего ребенка грамотный человек во времена Николая Палкина, прочтя в документах действующего законодательства о порядке выдачи Свидетельств, даваемых детям с 5-и летнего возраста.
Директор Дома-музея Пржевальского вспоминает: «Мы понимали, что "Свидетельство", выданное отцу в 1843 году, это документ. Но документ не первичный. Первичным в дан¬ном случае является запись о рождении в церковной книге села Лабкова Смоленского уезда, так как деревня Кимборово, где родился Н.М.Пржевальский, относилась к приходу церкви села Лабкова. Надо было искать...
Смоленская область располагает богатейшими архивными фондами, хранятся и церковные книги. Не каждой церкви, не каждого уезда, но есть. На наше счастье церковная книга села Лобкова оказалась в сохранности.
С трепетом душевным брала я ее в руки, переворачивала полуистлевшие листы. И, наконец, в разделе записей за 1839 год увидела на одной из страниц знакомые имена!
Запись за номером 6026 гласила: "...1839 года апреля 1-го числа Смоленского уезда сельца Кимборова отставной штабс-капитан Михаил Кузьмич и законная его жена Елена Алексеевна Пржевальские, оба православного вероисповедования, у них родился сын Николай..." (Государственный Архив Смоленской области, фонд 48, 1839 год, связка 653, арх. № 1716, церковь № 30).»
Подлинник этой метрической книги никогда, нигде и никому публично не был представлен. Объясняется это невразумительно то ли ветхостью книги, то ли ветхостью перекрытий книгохранилища… Находящаяся в музее Пржевальского в Смоленской области рисованная копия листа метрической книги с упомянутой записью о рождении не может служить документальным свидетельством, так как в ней не указан год заполнения, не читается месяц рождения и не понятно, какое поставлено число рождения. Номер записи 6026 так же нигде на этом листе не присутствует. Указан лишь год выдачи свидетельства. Закавыченная директором музея часть записи в указанном ссылкой документе присутствует только в выделенной курсивом части. Не понятно почему нельзя было сделать простую фотокопию этого документа. Ведь искать художника и оплачивать его работу весьма затратно. Фтокопия передала бы оригинал точно, а рисованная копия оставляет простор для фантазии. На обороте этой рисованной копии нет ничего нотариально заверяющего её. Есть лишь отдельная справка из архива, пылящаяся в запасниках музея и которая не экспонировалась никогда. Такие характерные странности в заполнении документов и ограничении к ним доступа «просто так» не встречаются. Поэтому далее будет показано, что сам Николай Михайлович в письмах к матери косвенно подтверждает 1838 год, как год своего рождения.
Союз Елены Алексеевны и Михаила Кузьмича подарил миру выдающегося математика, автора таблицы логарифмов - Евгения Михайловича Пржевальского и известного юриста Владимира Михайловича Пржевальского. Недолго прожил в новой усадьбе Михаил Кузьмич. Болезнь легких прогрессировала, и в октябре 1846 года, на сорок втором году жизни, он скончал¬ся. На руках матери осталось трое сыновей — Ни¬колай, Владимир, Евгений. Елена Алексеевна сама взялась за воспитание детей и ведение хозяйства. Она окончила один из петербургских институтов, имела волевой характер и детей своих воспитывала с разумной строгостью. Вторым лицом после барыни была нянька Макарьевна, она же ключница и экономка - тип, не раз изображавшийся в нашей литературе: преданная до самозабвения господам, сварливая и злая для своей братии - крепостных. Пуще всего допекала она дворовых девушек, строго наблюдая за их поведением (сама она осталась незамужней) и донося барыне в случае "греха". Виновную выдавали замуж за первого попавшегося мужика - по уставу старопомещичьей морали. (Как когда-то выдали замуж саму Елену Алексеевну).
«На меня в раннем детстве,— писал Н.М. Прже¬вальский,— больше всего имел влияние мой дядька, а также мамка Ольга Макарьевна, которая часто рассказывала нам, детям, сказки и умела приучать нас к себе».
Дет¬ская привязанность к ней перешла в безграничное доверие на всю жизнь. Няня была ключницей, эко¬номкой и главной помощницей по хозяйству сначала в Отрадном, а потом в Слободе. Любовь Пржеваль¬ского к няне чем-то напоминает привязанность Пуш¬кина к Арине Родионовне. Она смотрела за паничами, баловала их, подкармливала сластями и яблоками, рассказывала сказки и так далее. "Из всех сказок,- говорит Пржевальский,- особенно нравилась мне, мальчику непокорному и шаловливому, "Иван, великий охотник"; бывало, как только закапризничаю, нянька и говорит: "Хочешь, я расскажу тебе об Иване, великом охотнике?" - и я тотчас стихаю". Пржевальский любил ее и со свойственным ему постоянством в привязанностях сохранил эту любовь в течение всей жизни. Он не замечал ее злобного отношения к окружающим, но высоко ценил ее нелицемерную преданность господам, какой не встретишь "в нынешнее огульно развратное время", как он выражался. Ольга Макарьевна деятельно помогала Елене Алексеевне ухаживать за малышами. Вслед за ними родились Евгений и Елизавета. Ольга Макарьевна так и осталась в семье Пржевальских, уже в качестве няни... Она стала верной помощницей овдовевшей Елены Алексеевны: по¬могала присматривать за детьми, была экономкой и ключницей; дворовые люди побаивались Макарьевны не меньше, чем хозяй¬ки.
Нянчила и растила она всех четверых, но сердце ее все-таки целиком было отдано первому, которого любила до самозабве¬ния. Женщина строгая, суровая и решительная, она, однако, в глубине души была нежной и заботливой. Эти крайности пре¬красно уживались в ее характере. Макарьевна баловала мальчи¬ков вяземскими пряниками и антоновкой, вечерами рассказывала им старинные предания, но чуть что — без колебаний брала в свои пухлые руки пук березовых розог.
"Вообще розог мне немало досталось в ранней юности, пото¬му что я был препорядочный сорванец", - вспоминал Николай Михайлович в "Автобиографическом рассказе".
В 1881 году, уже став прославленным путешественником, он писал: "На меня в раннем детстве больше всего имели влияние мой дядя, а также мамка Ольга Макарова, которая часто расска¬зывала нам, детям, сказки и умела приучать нас к себе".
Можно сказать, что Ольга Макарьевна была для путешествен¬ника примерно тем же, что и Арина Родионовна для Пушкина. Вышедшая из народа, она несла в своей душе его мудрость, его поэзию; своими сказками и преданиями она сумела развить у впечатлительного ребенка живое воображение, интерес и любовь к русской природе, ко всякой живой твари, населяющей родные леса и воды.
В то же время ее строгость и суровость, решительная требова¬тельность определили многие черты в характере будущего поко¬рителя просторов Центральной Азии. Он рос крепким, неизба¬лованным, не боявшимся ни гроз, ни метелей, умевшим подчи¬няться, но и научившимся впоследствии требовать безоговороч¬ного подчинения от других.
Мать Николая Михайловича скончалась в 1877 году, во время его пребывания в экспедиции. Некому было встречать его в От¬радном, кроме няни; она осталась теперь единственным близким ему человеком...
 Когда Н.М.Пржевальский переезжает в Слобо¬ду, Ольга Макарьевна без колебаний оставляет родные места и едет вместе с ним, чтобы на новом месте ее питомец не остался без должного присмотра. И здесь, в слободском доме Пржевальс¬кого, Ольга Макарьевна была главной хозяйкой, ей он безогово¬рочно доверял свои домашние заботы.
Вот он уходит в очередную экспедицию и на время своего отсутствия пишет подробную инструкцию управляющему. В пер¬вом же ее пункте записано: "Заведывание домашним хозяйством и скотом поручаю Макарьевне; все остальное — Вам. Прошу дей¬ствовать по обоюдному согласию...!"
В имении есть управляющий. Но Макарьевна не собирается спрашивать его разрешения на какие-то свои дела по дому — сле¬дует стычка за стычкой. Узнав об этом, Николай Михайлович призвал управляющего и сказал ему без обиняков: "Ты у меня Макарьевну не трожь!" - и четко разграничил на будущее "сфе¬ры влияния". В этой же инструкции он предписывает выдавать Макарьевне сверх положенного жалованья еще и ежегодную пенсию, а также постоянно обеспечивать ее сахаром и чаем. В конце инструкции Николай Михайлович пишет, что если Макарьевна по слабости или болезни не в состоянии будет следить за домашним хозяй¬ством, чтобы тотчас же ее освободили, найдя замену, что он давно этого желал бы для сохранения ее здоровья.
О ее здоровье и самочувствии он искренне заботился всегда. В каждом его письме издалека — вопрос о Макарьевне, в каждом письме из Слободы — обязательно строчка-другая о няне. Как-то она вывихнула руку в плече. Николай Михайлович не доверил дело лечения местным врачам, а отправил Макарьевну в Моск¬ву, дал ей в сопровождающие одного из казаков, находившихся при нем, несколько раз осведомлялся, все ли благополучно.
"Я любил Макарьевну как мать родную, - писал Пржевальс¬кий. — Тем дороже для меня была старуха, что и она любила меня искренне... В наш век всеобщей продажности такую пре¬данность и бескорыстную любовь не вдруг-то встретишь, и это надо ценить", - не раз говаривал он.
Он старался оберегать Макарьевну от лишних переживаний. Берег ее нервы. "Поедем в экспедицию в половине августа, — пишет Пржевальский управляющему. - Макарьевне передайте как-нибудь помягче о том, что я еду на два года. Уверьте ее — и это совершенно справедливо, - что в это время может быть война. Так что мне в пустынях Азии будет безопаснее. Нужно только как-нибудь обставить Макарьевну, чтобы она не скучала. Расхо¬ды я для этого сделаю какие угодно. Пусть откуда хочет выпишет себе подругу или возьмет кого-либо из родственников — я на все согласен, лишь бы моя любимая старуха могла жить спокойно".
В июле 1888 года Николай Михайлович последний раз при¬ехал в Слободу. На 5 августа был назначен отъезд в экспедицию. Шли последние сборы. В это время тяжело заболела Макарьевна. Надежды на ее выздоровление не было. Николай Михайлович был очень опечален и сокрушался, что приходится оставлять ее в та¬ком положении. Перед отъездом в далекое путешествие, попро¬щавшись со всеми провожавшими его, он отправился к больной няне. "Тяжелые, горькие рыдания огласили комнату... - пишет П.К.Козлов, бывший в те дни рядом с Пржевальским. - "В пос¬ледний раз!... " - сказала со вздохом старушка и смолкла... - сухие губы ее как-то произвольно двигались, влажные глаза скользили по нашим лицам. Прощаясь с няней, Николай Михайлович горь¬ко плакал и просил благословить его".Прибыв в Москву, Николай Михайлович получил первые авторские экземпляры только что вышедшей книги о четвертом путешествии. Он отправляет книги в подарок братьям, друзьям. Одна из них - Макарьевне, с такой надписью: "Искренне люби¬мой няне Ольге Макарьевне с пожеланием выздороветь и дож¬даться моего возвращения из "пятого" путешествия. 20 августа 1888 года. Автор".
Но книга, посланная в Слободу, уже не застала Макарьевну. На следующий день после того, как отправили книгу, в Москву на имя П.К.Козлова пришла телеграмма из Слободы: "Макарь¬евна 21 скончалась. Если сочтете возможным — сообщите Нико¬лаю Михайловичу. Денисов".
"Роковая весть о смерти Макарьевны, — писал Н.М.Прже¬вальский в ответ управляющему Денисову в Слободу, - застала меня достаточно уже подготовленным к такому событию. Но все-таки тяжело, очень тяжело... Прощай, прощай, дорогая! - так и скажите от меня на ее могиле. Оставьте для меня чашку и блюд¬це, из которых Макарьевна пила чай, и еще что-нибудь из ее вещей на память. Книгу, посланную Макарьевне, положите в мою библиотеку...
Похороните Макарьевну в ограде церкви, на лучшем месте... Могилу обнесите деревянною оградою, поставьте деревянный крест. На будущий год посадите в ограде цветов. Приеду - сделаю ограду настоящую... а может быть, когда-нибудь и сам там рядом лягу... (письмо Н.Пржевальского Е.С.Денисову от 22 августа 1888 года, Архив ГО).
В восемь лет Николай и его два младших брата остались на попечении матери. Елена Алексеевна была вынуждена полностью отдаться хозяйственным заботам. С детьми она всегда держалась ровно, строго и справедливо, сознавая, что должна теперь заменить им и отца. Через семь лет мать Елена Алексеевна снова выходит замуж. От второго брака она родила двух сыновей и дочь. Со всеми членами семьи у путешественника были одинаково добрые, хорошие отношения. Николай Михайлович всю жизнь нежно любил мать, при любой оказии писал ей письма. А похоронить не сумел: узнал о ее смерти лишь девять месяцев спустя после похорон.
Гувернером Николаю и младшему Владимиру мать наняла своего брата Павла Алексеевича Каретникова. Павел Алексеевич - человек в высшей степени добрый, но мот, гуляка и заядлый охотник, растратив отцовское наследство, с удовольствием принял предложение сестры, ибо иных средств к существованию не имел. Учил он ребят грамоте, французскому языку, стрельбе, охоте и рыбалке.
«Рос я в деревне дикарем, - вспоминал Пржевальский, - воспитание было самое спартанское: я мог выходить из дома во всякую погоду и рано пристрастился к охоте.».
Лучшим приятелем Николая был крестьянский мальчик по прозвищу Васька-шалун, за их проделки ребятишкам частенько доставалось «на орехи». Видимо, эта дружба во многом напоминала воспетые Марком Твеном приключения Тома Сойера и Геккельбери Фина. Соседи советовали матери: «Когда сорванец Колька вырастет, отправьте его служить на Кавказ. Там ему место».
А он и в самом деле рос таким удальцом, что, скажем, в погоне за дичью мог в костюме Адама пересечь зимой незастывший ручей, и никаких болезней. В смоленских лесах и болотах, на излучинах речушек он постигал природу, осваивал следопытские навыки, развивал меткость глаза и твердость руки.
Дети мокли под дождем, бегали по снегу, гуляли одни в лесу, где водились и медведи, лазили по деревьям - словом, пользовались большою свободой. Но и потачки им не давалось: мать относилась к ним очень строго, розги играли выдающуюся роль в ее педагогике, и будущему путешественнику досталось их немало: он уродился порядочным сорванцом, и за свои проказы получал неукоснительное воздаяние по предписаниям Домостроя.
Это, впрочем, не портило семейных отношений: напротив, Пржевальский нежно любил свою мать и всегда вспоминал о ней с благодарностью. Она да нянька Макарьевна - едва ли не единственные женщины, к которым он, заклятый женоненавистник, относился с искренним уважением.
Воспитание и окружающая среда имеют большее или меньшее значение для человека в зависимости от его прирожденных свойств. Одни поддаются внешним воздействиям легче, другие труднее: Пржевальский принадлежал к числу последних. Натура стойкая, неподатливая, упорная - он с юных лет обнаруживал замечательную самостоятельность и всегда был "сам по себе". Но и самые неподатливые люди не могут вполне освободиться от внешних влияний. "Спартанское воспитание" не прошло для него бесследно: некоторая грубоватость характера, неприятно поражавшая многих, кто сталкивался с ним впоследствии, развилась под влиянием грубой среды. (Сталин слишком груб! – визжали троцкисты слова из завещания Ульянова-Бланка).
На пятом году засадили Николая за ученье - в день пророка Наума, 1 декабря, потому что "пророк Наум наставляет на ум". Учителем был дядя Павел Алексеевич, брат Елены Алексеевны, промотавший собственное имение и приютившийся у сестры. Человек беспечный и страстный охотник, он представлял легкомысленный элемент в их суровой, ветхозаветной семье, но имел благотворное влияние на своих питомцев (Николая Михайловича и его брата Владимира), обучая их не только грамоте и французскому языку, но также стрельбе и охоте. "Сначала стрелял я из игрушечного ружья желудями,- рассказывает Пржевальский.- Потом из лука, а лет в двенадцать получил настоящее ружье. Руководителем в охоте был мой дядя, Павел Алексеевич Каретников, который, помимо охоты, имел другую страсть - запивал время от времени, и тогда на охоту не ходил". Под его влиянием развивалась в мальчике рано пробудившаяся любовь к природе, превратившаяся наконец в истинную страсть и создавшая из него путешественника-натуралиста. Отцовское ружье подарила ему мать. И на первой же охоте он подстрелил лису. Дядя раздувался от гордости
Года через два стали приглашать учителей-семинаристов, которые, впрочем, плохо соответствовали своему назначению и часто менялись. Наконец попался сносный ментор, подготовивший мальчиков в гимназию.
Мать хотела отдать их в кадетский корпус, но это не удалось, и она отправила их в Смоленск, где они были приняты во второй класс гимназии.
В Смоленске братья Пржевальские жили в ма¬ленькой квартирке, стоившей два рубля в месяц, нанятой на Армянской улице (ныне ул. Соболева), недалеко от Надвратной церк¬ви. Присматривали за ними дворовый человек Иг¬нат, сын которого Васька был постоянным участни¬ком различных шалостей Коли Пржевальского в Отрадном, и кухарка Анна, сестра няни Макарь¬евны.
Во время учебы в Смоленске братья Пржеваль¬ские находились под строгим контролем, и без дядь¬ки их никуда не выпускали. В гости они также не ходили, и встречи с товарищами по гимназии проис¬ходили только на крепостной стене, куда Игнат их водил погулять, или в крепостном рву, где гимнази¬сты играли в мяч и в лапту. Но такое случалось нечасто. Иногда братьям удавалось уговорить Игна¬та сходить с ними в окрестности города.
Николай Пржевальский был хорошим товарищем, но близких друзей не имел. Сверстники невольно подчинялись его влиянию: он был коноводом своего класса. Он всегда заступался за новичков - черта, свидетельствующая не только о великодушии, но и о независимом характере: в то время травля новичков считалась как бы священной обязанностью,- надо же "отшлифовать" парня, рассуждали товарищи... Но Пржевальский, как мы сказали, был сам по себе.
Ученье давалось ему легко: он обладал изумительной памятью - качество очень важное при тогдашней системе преподавания. Нелюбимым предметом его была математика, но и тут выручала память: "ему всегда ясно представлялась и страница книги, где был ответ на заданные вопросы, и каким шрифтом она напечатана, и какие буквы на геометрическом чертеже, и сами формулы со всеми их буквами и знаками". Присматривать в городе за ребятами отправили отца Васьки-шалуна дворового человека Игната. Вскоре он пишет матери, что «с паничами сладу нет». Учились оба неплохо, но игры в мяч и лапту в крепостном валу не давали полного выхода энергии мальчишек, привыкших к деревенской вольнице. Кроме того, большинство новых товарищей не могли служить примером, достойным подражания.
Состав гимназистов был крайне разнообразным: рядом с 10-летними мальчиками сидели 20-летние лентяи, оказывавшие дурной пример на остальных. В воспоминаниях обучавшихся в гимназии сохранился следующий случай: один из таких лентяев, кое-как добравшийся до 4-го класса, выражал неудовольствие учителю, имевшему взрослую дочь, следующими словами: «Я на твоей Катьке не женюсь!».
Во время каникул Николай приезжал в Отрад¬ное. Взяв отцовское ружье, вместе с дядей Павлом Алексеевичем бродил по лесам, утоляя страсть охот¬ника. Во флигель дяди, где жил он обычно с бра¬том, приходили частенько только поздним вечером. Такой режим развивал неутомимость и выносли¬вость, наблюдательность и внимание, укреплял здо¬ровье.
Любовь к родной смоленской природе, зародив¬шаяся в детские и юношеские годы, сохранилась по¬том на всю жизнь. Каждый раз по возвращении из экспедиции Николай Михайлович стремился в свое родное гнездо, чтобы снова увидеть дорогие его сердцу места.
В детские годы он приобрел те навыки общения с природой, которые затем пригодились ему в дале¬ких странствиях. Они же способствовали и форми¬рованию добрых душевных качеств путешественни¬ка, о чем хорошо сказал крупнейший ученый, мно¬голетний руководитель Русского географического общества П. П. Семенов-Тян-Шанский:
«Всему высокому, всему прекрасному научился богато одаренный юноша в лоне матери-природы; ее непосредственному влиянию обязан он и нравст¬венной чистотою и детской простотою своей прекрас¬ной души, и тонкою наблюдательностью своего ума, и своею неутомимою силою и энергией в борьбе с физическими и духовными препятствиями, и замеча¬тельным здоровьем души и тела, и беспредельной своей преданностью науке и Отечеству. В течение всей дальнейшей своей жизни Н. М. Пржевальский не разорвал своей связи с своею смоленскою родиною, с тем дорогим ему уголком земли, где прошло его беззаботное детство, где природа в юношеские его годы выработала из него, почти без посторонней помощи, все то, что сделало его одним из самых вы¬дающихся деятелей своего времени и своего Отече¬ства»1.
Интерес к охоте не мешал увлечению книгами по зоологии и о путешествиях, которые мать усердно выписывала.
В комнате дяди - ружейные стволы, птичьи чучела, манки, легавые псы, которые, ласкаясь, тычутся холодными носами прямо в лицо мальчику вокруг Отрадного - дикие загадочные леса и болота, где медведи скрывались в валежнике, где воро¬чался на ели тяжелый глухарь. Как бы действовал здесь Иван -Великий Охотник? - об этом нередко задумывался Николай, на¬слушавшись няниных рассказов и охотничьих баек дяди.
Именно в эти годы рождалась его неистовая любовь к приро¬де, к жизни в лесу, к нескончаемым охотничьим тропам. Буду¬щий великий землепроходец, он изучил каждый уголок леса вок¬руг Отрадного, бродил в колючих кустах, спускался в овраги...
Став гимназистом, он постоянно рвался из Смоленска до¬мой, в Отрадное. В 1851 году, на каникулах, Николай взял удяди старое ружье, сделал из него обрез, выследил в лесной чаще кра¬савицу-лису и уложил ее на месте метким выстрелом.
Охота была для него всегда на первом плане, он готов был поселиться в лесу навсегда. "Охоту сменяли иногда катанье вер¬хом и рыбная ловля. В небольшой речке, протекавшей немногим далее версты от нашего дома, было довольно рыбы, и я, бывало, в жаркий день, взяв несколько человек —дворовых, отправлялся на ловлю. Усердно всегда хлопотал я около заставленной сети... и тянувшегося бредня. Радостно билось сердце, когда его подтяги¬вали к берегу и серебристая плотва и окуни уже трепетали на мели. Впрочем, и сам я не был только простым зрителем; раздев¬шись, я помогал: или тянул невод, или болтал около заставлен¬ной сети, и эта работа продолжалась до тех пор, пока я не мог попасть, как говорится, зубом на зуб..."
"... но всего больше нравились мне дикие леса, и, приезжая в деревню, я проводил в них целые дни; впрочем, раз, когда меня хотели учить танцевать, а я в лес, то меня за это тотчас высек¬ли".
Самое тяжелое воспоминание сохранилось об инспекторе-изверге, усиленно секшем воспитанников по субботам «для собственного удовольствия», как не раз выражался Николай Михайлович. Вообще, в гимназии «науки было мало, а свободы много, и гимназисты не выглядели такими стариками, как нынешние, не ходили в пенсне или очках и долго оставались детьми, часто шумными и драчливыми». К числу сорванцов принадлежал и юный Николай, подвергавшийся часто наказаниям дома и в гимназии. «Розог немало мне досталось в ранней юности, - вспоминал он в своей автобиографии, - потому что я был препорядочный сорванец».
Будучи уже в 6-м классе, он подвергся строгому взысканию. Однажды учитель чем-то не угодил его одноклассникам, и решено было уничтожить список, в котором ставились отметки. Бросили жребий, и он выпал на долю старшего Пржевальского, который стащил список и бросил его в Днепр. Всех подозреваемых, в том числе и Пржевальского, посадили в карцер, пока не признается виновный. После нескольких дней сиденья, он признался в своей вине, и начальство постановило исключить его из гимназии. Таково было действующее законодательство. Мать просила не исключать сына, а хорошенько его высечь за сделанную шалость. Ей отвечали, что учеников - дворян с 6-го класса сечь нельзя, но на этот раз сделали исключение, испросив, предварительно мнение великого князя Александра Николаевича. Тот наложил на запрос попечителя учебных заведений историческую резолюцию – ВЫПОРОТЬ МЕРЗАВЦА И ВСЕГО ДЕЛОВ! Виновный был высечен и оставлен в гимназии. (Два раза нарушено действующее законодательство, да ещё во времена Николая Первого!) Случай этот остался навсегда в памяти наказанного, и впоследствии он сильно восставал против отмены розог в гимназиях.
- Что было бы со мною, - говорил Николай Михайлович в товарищеских беседах, - если бы меня не отодрали, а исключили бы из гимназии, - наверное, вышел бы из меня повеса из повес.
Под влиянием жизни в лесу, на воздухе закалялось и крепло здоровье; развивались энергия, неутомимость, выносливость, изощрялась наблюдательность, росла и укреплялась любовь к природе, придавшая всей его жизни такую своеобразную окраску.
Зато книжная сторона его воспитания сильно хромала. Литературу в доме его родителей заменяли лубочные издания, покупаемые у коробейников. В числе прочей дребедени попалась ему книжка "Воин без страха", сыгравшая немаловажную роль в его жизни. "Написанная прекрасным языком" и рисовавшая воинские добродетели самыми яркими красками, она произвела на него глубокое впечатление. Рассказы о севастопольских подвигах тоже кружили ему голову, и в конце концов он решил поступить на военную службу.
Гимназическое воспитание кончилось в 1855 году, когда Пржевальскому исполнилось семнадцать лет.
Лето провел он в деревне, занимаясь охотой и рыбной ловлей, а осенью должен был отправиться в Москву и поступить в полк.
В те времена это было целое путешествие, к которому готовились заблаговременно: ладили экипажи, закупали необходимые вещи и так далее.
Как ни мечтал Пржевальский о военных подвигах, но расставаться с родительским домом было ему тяжело. В последние дни перед отъездом он сильно тосковал. «Наконец наступил и самый день отъезда,— вспоминал Пржевальский впоследствии.— Это было 4 сентября. Погода была пасмурна, как бы гармони¬руя с мрачным настроением моего духа. Уже нака¬нуне я чувствовал себя как-то неловко. Грустные лица домашних, заплаканные глаза матери и ин¬стинктивное чувство, шептавшее мне что-то недоб¬рое, нагоняли на меня страшную тоску. Все предме¬ты, окружавшие меня в родном доме, получили те¬перь в глазах моих как бы большую цену. Глядя на легавую собаку, я думал: «Прощай, мой добрый, верный друг»,— и слезы невольно навертывались на глазах моих. Шел ли я в сад, уходил ли в рощу, все мне казалось как-то лучше, как будто все это я лю¬бил теперь больше, нежели прежде. Побродя немно¬го по болоту, я отправился домой; поднявшись на гору, с которой оно было видно как на ладони, я дал прощальный салют и быстро направился к дому; но, отойдя с полверсты, остановился; меня влекло назад, н я поворотил к знакомой горе. Взойдя на нее, я сел, и тысяча отрадных воспоминаний пронеслась в моем воображении. Сюда, бывало, приходил я гу¬лять сперва с моей няней, а потом с учителем, когда был еще ребенком; позднее здесь же отдыхал я всегда, утомясь на охоте; сколько раз в чудное ве¬сеннее утро ждал я здесь перелетную дичь и любо¬вался на весенний разлив. Как ни приятны были эти воспоминания, надо было, однако, с ними покончить. После чаю, пока до отъезда, я отправился в сад, чтобы хоть немного разогнать мрачные думы, но, они, как назло, становились все чернее и чернее. Каждый предмет навевал какую-то особенную грусть. Вот небольшой садик, посаженный мною еще в дет¬стве; скольких счастливых дней, скольких радостей был он свидетелем, но и тот смотрел теперь как-то угрюмо...   Прощай,   Отрадное,   прощайте навсегда,, счастливые  беззаботные годы...» "Наконец наступила роковая минута. Меня позвали к матери; я вошел в залу. У большого образа теплилась лампада, а на коленях перед ним молилась моя мать. В углу стояла няня, несколько дворовых, и все плакали. "Станьте здесь и молитесь",- обратилась ко мне и брату мать. Мы молча исполнили ее приказание. Глубокая тишина водворилась в комнате, изредка прерываемая тяжкими вздохами. Наконец мать встала и взяла образ; я подошел к ней. "Да сохранит тебя Господь Бог во всей твоей жизни",- сказала она и начала благословлять. Этой минуты не вынесла моя переполненная душа. Долго сдерживаемые слезы разом брызнули из глаз, и я заплакал как ребенок.
"Прощай, мой голубчик",- сказала, поцеловав меня, старая няня.- "Прощайте, барин, прощайте! Дай Бог вам счастья!" - слышалось со всех сторон. Да, это была минута тяжкого испытания; я не забуду ее никогда" (Пржевальский. Воспоминания охотника).
Геройские подвиги защитников Севастополя горячили его воображение. В сентябре этого же года юноша был зачислен вольноопределяющимся в сводно-запасный Рязанский полк, который через несколько дней вы¬ступил в поход сначала в Калугу, потом в город Белев. Пешком по 30 и более верст в день. «Кормили помоями, щи - объедение», - иронизировал Пржевальский. Он так, бедняга, при своих габаритах оголодал, что проходя через какую-то деревню, штыком заколол индюка. «Мы были словно голодная шайка грабителей».
Поголовное пьянство и бездуховность младших офицеров, конечно же, не могли не разочаровать паренька, рвавшегося послужить отечеству. Через полгода Николая назначили взводным ун¬тер-офицером, но это не принесло ему удовлетворе¬ния. Все больше разочаровываясь в военной службе, он увлекается чтением книг по истории и о путеше¬ственниках, часто бродит по лесам и полям, охотит¬ся, собирает растения. «Это,— говорит он,— навело меня на мысль, что я должен непременно отправить¬ся путешествовать».
Вскоре Пржевальскому присвоили офицерское звание и перевели в Полоцкий полк, стоявший в го¬роде Белом Смоленской губернии. Здесь картина не изменилась: царили дикий разгул и пьянство. Ротный говорил: «Не пьешь, из тебя, брат, толк будет». Другие офицеры замечали: «Он не наш, а только среди нас».
Зато когда с одним из них случилась беда, именно Пржевальский пришел на помощь. Полковой квартирмистр растратил казенные деньги, ему грозил суд, тюрьма и бесчестие. Однако известно было, что проступок он совершил не из корысти, а скорее, по беспечности. Пржевальский, тогда уже офицер, написал письма каждому из своих сослуживцев, в которых призывал скинуться, кто сколько может, - выручить товарища, а заодно и часть свою спасти от позора. Сам он внес все свои наличные деньги, его поддержали и другие. Суд не состоялся. Первые годы его военной службы прошли в небольших городках: смоленском Белом, тульском Белёве, в Кременце Волынской губернии. И всюду он видел одно; полнейшее безразличие офицеров к судьбам страны и солдат, бесконтрольность и безобразное поведение. Например, вот что пишет Пржевальский (полк их стоял в д. Литвиновой Бельского уезда Тульской губернии): "Товарищи мои были... человек сорок всякого сброда; некоторые из них при первом же переходе укра¬ли где-то сапоги и пропили в кабаке..." Такие происшествия по¬вторялись в разных вариантах, они тяжело действовали на Прже¬вальского.
Единственным утешением было для него в эти годы ружье, выписанное из деревни, и частенько выпадавшая возможность побродить с ним по окрестным лесам. Особенно памятна охотни¬чьими походами была для Пржевальского служба в Кременце, когда его Полоцкий полк был переведен в Волынскую губернию (1860 год). Заброшенный военной судьбою в этот дальний уго¬лок, он здесь каждый день имел серьезные "ученые" занятия, ибо решил во что бы то ни стало поступить в Академию Гене¬рального штаба. Надо было тщательно подготовить себя к вступи¬тельным экзаменам.
Но почти каждую свободную минуту он посвящал охоте, пре¬даваясь ей со всем увлечением, со всею страстью молодого горя¬чего охотника.
"Много радостных минут испытывал я на охоте, - вспоминает Пржевальский, - в особенности же весною. Неизгладимо вре¬зались они в моей памяти..." Постепенно в душе его возникает неодолимая потребность рассказать об этом, дать почувствовать другим наслаждение, которое дает охота.
Первое печатное произведение Н.М. Пржевальского так и на¬зывалось "Воспоминания охотника". Они были напечатаны в жур¬нале "Коннозаводство и охота" (№ 6,7, 8) в 1862 году.
Желание стать путешественником становилось все более сильным. Подан рапорт с просьбой перевести служить на Амур. Ответ начальства предельно прост — трое суток гауптвахты.
Интерес к неведомым странам возрастает и от сообщений в газетах, где печатаются отчеты Стэнли и Ливингстона об исследованиях в Африке. А на южной окраине России Петр Петрович Семенов от¬крыл для науки огромную горную страну Тянь-Шань. А что там дальше, за Тянь-Шанем? Ведь на геогра¬фических картах огромные районы Центральной Азии, по площади побольше Западной Европы изо¬бражались в виде белого пятна.
По высочайшему указу Николая I от 3 июля 1826 года было образовано Третье отделение Собственной Его Императорского Величества Канцелярии, которое состояло из четырех экспедиций. «Третья Канцелярия» выполняла в основном функции контрразведки.
18 февраля 1855 года скончался отравленный англичанами император Николай I. В предсмертном обращении к своему сыну Александру он сказал: «Сдаю тебе мою команду, к сожалению, не в таком порядке как желал, оставляю тебе много трудов и забот». На плечи нового императора Александра II легла тяжелейшая задача по восстановлению экономики страны и укреплению ее военной мощи.
19 февраля 1855 г. на престол вступил старший сын Николая I - Александр II Николаевич (1855 - 1881 гг.).
     Александр Николаевич по желанию отца воспитывался в простой обстановке. Николай I говорил, что хочет в сыне воспитать, прежде всего, человека. В воспитатели цесаревичу был выбран поэт В.А. Жуковский, человек умный, образованный, благородный. Шесть месяцев В.А. Жуковский готовил план воспитания наследника. Целью воспитания и образования В.А. Жуковский провозгласил "образование для благодетели". Для преподавания наук Александру Николаевичу были выбраны лучшие учителя того времени. Наследник овладел французским, английским, немецким, польским языками. Граф М.М. Сперанский познакомил его с наукой законодательства и управления государством. Другие лица познакомили с отношениями России с другими государствами, с наукой о народном хозяйстве. Отец позаботился о том, что цесаревич стал "военным человеком". Александр Николаевич с детства мог часами смотреть на парады, разводы петербургской гвардии. Александр Николаевич находился под сильным влиянием отца, перенял многие его качества, но был человеком мягким и великодушным. В 1837 г. по сложившейся традиции наследник отправился в путешествие по России. В 1838 г. состоялась продолжительная поездка за границу. Он посетил Данию, Пруссию, Италию, Австрию. Во время этой поездки наследник познакомился с Дармштадтской принцессой Марией, которая в 1841 г. стала его супругой Марией Александровной. По возвращении Александр Николаевич был назначен членом Государственного совета, а затем комитета министров.
     Таким образом, ещё до вступления на престол Александр Николаевич был хорошо знаком с делами высшего военного и гражданского управления.
     В первый день восшествия на престол Александр Николаевич был одушевлён самым искренним намерением сделать всё для устранения недостатков русской жизни.
     В день коронации 26 августа 1856 г. была дарована амнистия декабристам, 9000 человек получили освобождение от полицейского надзора, был закрыт цензурный комитет, было отменено ограничение числа студентов в университетах, был разрешён выезд российских подданных за границу, многих николаевских сановников Александр II отправил в отставку.
     По сравнению с жестким николаевским правлением это была новая политика. Поэт Ф.И. Тютчев назвал её словом оттепель.
     Александр II был намерен искоренить недостатки русской жизни. Главным недостатком он считал крепостное право. К этому времени идея отмены крепостного права получила широкое распространение в "верхах": правительстве, среди чиновничества, дворянства, интеллигенции. И Александр II решил отменить крепостное право.
     Между тем это была одна из сложнейших проблем, доставшихся Александру II в наследство. В стране было 25 млн. крепостных крестьян. Крепостное право слагалось на Руси веками - с 1497 г. по 1649 гг.- и было тесно связано с разными сторонами жизни русского крестьянина. Крестьянин зависел от феодала в личном, земельном, имущественном, юридическом отношениях. Мир вокруг русского крестьянина не менялся веками. Теперь крестьянина нужно было освободить от опеки помещика, дать ему личную свободу.
Нужно было решить сложнейшие задачи: с землёй или без земли освобождать крестьянина; за чей счёт наделять его землёй - у государства такого количества земли не было.
В исторической науке существуют различные мнения относительно причин, которые заставили самодержавие пойти на отмену крепостного права. В советский период господствующей являлась точка зрения, что крепостное право себя изжило: незаинтересованность крестьян в результатах своего труда, ужесточение эксплуатации в помещичьих имениях вели к заметному застою и деградации сельского хозяйства. Доходность помещичьих имений падала. Крепостное право тормозило развитие производительных сил в сельском хозяйстве, мешало развитию промышленности и торговли. Это привело к росту социальной напряжённости на рубеже 50-х - 60-х гг. XIX в. Социальная напряжённость выразилась в подъёме крестьянского движения и выступлениях радикальных общественных деятелей - Н.Г. Чернышевского, Н.А. Добролюбова и др..
     Основные положения другой точки зрения заключаются в том, что крепостное право далеко не исчерпало своих возможностей, антиправительственные выступления были крайне слабы. Ни экономическая, ни социальная катастрофа России не грозили. Главной бедой русского крестьянина в то время было не отсутствие земли и свобод, а разболтанность, нежелание работать, уход в другие религии. Но, сохраняя крепостное право, Россия могла выбыть из числа великих держав. Крестьянская реформа была вызвана в первую очередь внешнеполитическими факторами, необходимостью сохранить статус России как великой державы.
     В правление Николая I был собран большой подготовительный материал по проведению крестьянской реформы. По свидетельству П.Д. Киселёва, незадолго до своей кончины в беседе о крепостном праве Николай I сказал наследнику: "Гораздо лучше, чтобы это произошло сверху, нежели снизу".
     И Александр II решился. В начале 1857 г. для подготовки крестьянской реформы был учреждён Секретный комитет. Затем правительство решило ознакомить общество со своими намерениями, и Секретный комитет был переименован в Главный комитет. Дворянство всех областей должно было создавать губернские комитеты для выработки крестьянской реформы. Во всех комитетах развернулась настоящая борьба по вопросу: с землёй или без земли освобождать крестьян. В Западной Европе крестьяне были освобождены без земли, по выражению Ф.М. Достоевского, " в чём мать родила". Царь склонился к мысли, что крестьян нужно всё-таки освободить с землёй.
     В начале 1859 г. для обработки проектов реформы дворянских комитетов были созданы Редакционные комиссии во главе с Я.И. Ростовцевым. Комиссии стали готовить проект крестьянской реформы. В сентябре 1860 г. выработанный проект реформы был обсуждён депутатами, присланными дворянскими комитетами, а затем передан в высшие государственные органы.
     В середине февраля 1861 г. Положение об освобождении крестьян было рассмотрено и одобрено Государственным советом.
     18 февраля 1861 г. в шестую годовщину смерти своего отца Николая I император долго молился у его гробницы в Петропавловском соборе. На другой день, 19 февраля, ему принесли для подписания документы об отмене крепостного права.
     Это был великий закон. Александр II знал, насколько глубокие изменения в русской жизни последуют за его подписанием. Он приказал всем выйти из кабинета. Царь хотел остаться наедине со своей совестью.
19 февраля 1861 г. Александр II подписал два документа: Манифест "О всемилостивейшем даровании крепостным людям прав состояния свободных сельских обывателей"; "Положение" о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости.
В этих двух документах содержалась суть крестьянской реформы. Манифест был объявлен в обеих столицах в большой религиозный праздник - Прощённое воскресенье - 5 марта 1861 г., в других городах - в ближайшую неделю. Власть словно бы просила прощения у русского крестьянства за все те обиды, которые она ему нанесла.
Манифест и "Положения" касались трёх основных вопросов: личное освобождение крестьян; наделение их землёй; выкупные сделки.
Новый император провел реформы: отмену крепостного права, земскую, городскую, судебную и военную. Первые четыре способствовали усиленному развитию производительных сил России — материально-вещественной основе экономической безопасности страны. Пятая касалась не только реформирования армии, но и органов разведки и контрразведки. Стремительное развитие во второй половине XIX века промышленности, науки и техники требовало систематической и целенаправленной работы по подготовке страны к войнам нового типа с использованием современного оружия, средств передвижения и связи.
Новые задачи военной разведке были поставлены уже 10 июня 1856 года в утвержденной Александром II первой инструкции о работе военных агентов. В ней указывалось, о каких «предметах» агент должен стремиться получить «наивозможно точные и положительные сведения»: «… 5. Об опытах правительства над изобретениями и усовершенствованиями оружия и других военных потребностей, имеющих влияние на военное искусство» (в то время, как и последующие 150 лет, главным стимулом развития промышленности, технологий, техники и в значительной степени науки были армия и флот, поэтому данная задача касалась в целом промышленности). Значительно увеличивается численность военных агентов.
В 1863 году в России создаются первые централизованные органы военной разведки, она выделяется в особый вид деятельности, и Министерство ино¬странных дел перестает быть основным организатором сбора разведывательной информации военного характера за границей. Тем не менее, Министерство иностранных дел продолжало активно использовать «политические сношения» с иностранными государст¬вами для добывания секретной информации. Всем российским посольствам при европейских дворах было предписано в обязательном порядке обращать особое внимание на все появившиеся в странах их пребывания изобретения, открытия и усовершенст¬вования, «как по части военной, так и вообще по части мануфактур и промышленности», и немедленно «доставлять об оных подробные сведения».
Грубость и низменность окружающего общества не могли не развивать в Пржевальском известного презрения к людям. Он приучался к мысли, что это - грубое и дикое стадо, для которого необходимы кулак и палка.
"Я невольно задавал себе вопрос: где же нравственное совершенство человека, где бескорыстие и благородство его поступков, где те высокие идеалы, перед которыми я привык благоговеть с детства? И не мог дать себе удовлетворительного ответа на эти вопросы, и каждый месяц, можно сказать, каждый день дальнейшей жизни убеждал меня в противном, а пять лет, проведенные на службе, совершенно переменили прежние мои взгляды на жизнь и человека" (Воспоминания охотника).
Пржевальский скоро разочаровался в военной жизни. Окружающая среда тяготила его: недовольство, которое она возбуждала в нем, усиливало его любовь к природе, к одинокой и привольной жизни среди лесов. Жажда дела разумного и плодотворного не оставляла его,- но где найти это дело? Куда приложить свои силы? Полковая жизнь не давала ответа на вопросы - и Пржевальский снова обращался к природе, уходил в лес, проводил все свободное время на охоте, заинтересовался собиранием растений и начинал мечтать о путешествиях. Так обстановка вырабатывала из него будущего вечного странника. Ему приходилось так горько, что по временам он уходил в лес и плакал.
Поддержкой в этом тяжелом положении являлись, кроме любви к природе, переписка с матерью и случайные побывки в родном доме. Матери он писал очень часто, сообщая ей о всех мелочах своей военной жизни. То, что было хорошего в его спартанском воспитании - нежная любовь матери, сознание долга, твердость в исполнении обязанностей, которые она старалась привить детям,- оказали здесь благотворное влияние.
В 1860 году Пржевальский пишет матери : «Прослужить пять лет в армии, потаскавшись в караул и по всевозмож¬ным гауптвахтам и на стрельбу со взводом, я, нако¬нец, ясно осознал необходимость изменить подобный образ жизни и избрать более обширное поле дея¬тельности, где бы можно было тратить труд и время для разумной цели. Однако эти пять лет не пропали для меня даром. Не говоря уже о том, что они из¬менили мой возраст с 17 до 22 лет и что в продол¬жение этого периода в моих занятиях и взгляде на жизнь произошла огромная перемена,— я хорошо понял и изучил то общество, в котором находился».
Это письмо неоспоримо указывает на год 1838, как год рождения Николая Михайловича, ибо 1860-22=1838! Подтверждает это и вторая дата - год поступления на военную службу: 1855-17=1838!
Пржевальский принял твердое решение — поступить в Акаде¬мию Генерального штаба. Его полк в это время распо¬лагается в городе Кременце Волынской губернии. Местность здесь очень красивая. Восточные отроги Карпат покрыты богатыми лиственными лесами, к северу тянется обширная равнина с прихотливо из¬вивающейся речкой, с пойменными лугами и боло¬тами. Все свободное время Николай Михайлович — на природе, собирает гербарий, наблюдает сезонные явления природы. В это же время, в течение 11 месяцев, он усиленно готовится к экзаменам. В Петербург Пржевальский поехал налегке осенью 1861 года, заняв у одной знакомой 170 рублей с обязательством возвратить 270. К его великому ужасу, на экзамен в академию явилось 180 человек: он уже решил, что провалится, но несмотря на сильную конкуренцию, был принят одним из первых - большинство явившихся оказались плохо подготовленными.
Новый слушатель академии сразу привлек внима¬ние товарищей. Он был высокого роста, вспомина¬ет один из товарищей по учебе, хорошо сложен, но худощав, симпатичен по наружности и несколько нервен. Белая прядь в верхней части виска при об¬щей смуглости лица и черных волосах сразу броса¬лась в глаза. Несколько ленивый, с тяжелою и мед¬ленною походкой, Пржевальский совершенно преоб¬ражался, когда обстоятельства требовали быстрых решений и действий. Особенно поражала товарищей его феноменальная память. Николаю Михайловичу достаточно было прочитать один раз, и он помнил многие страницы почти текстуально. Живя в крайне стесненном материальном положении, нередко впроголодь, он сторонился товарищей, не примыкал ни к какому кружку и распределял время между посещением лекций и чтением книг по истории и естествознанию.
Военными науками он вовсе не интересовался, но на экзаменах вывозила его счастливая память. Прочитав книгу, он мог цитировать слово в слово целые страницы, и притом через несколько лет после того, как книга была прочитана. Однажды, впрочем, ему чуть не пришлось распрощаться с академией. Посланный летом на съемку в Боровской уезд, он занимался все время охотой; съемка оказалась плохой, и только блестящие ответы на устных экзаменах спасли его от исключения.
В это же время началась его литературная деятельность. Нуждаясь в деньгах, он написал статейку "Воспоминания охотника", которая была напечатана в "Журнале охоты и коннозаводства". Денег за нее он не получил, но был несказанно рад, что статья появилась в печати, держался обособленно, хотя привлекал всеобщее внимание высоким ростом, импозантной внешностью, независимостью суждений. В 1860 сделал доклад «О сущности жизни на земле» (опубликован в 1967), проявив себя приверженцем эволюционной теории.
Годы учебы проходят в однообразном упорном труде. В 1863 году, в начале польского восстания, офицерам старшего курса академии было объявлено, что тот, кто пожелает отправиться в Польшу, будет выпущен на льготных основаниях. В числе желающих оказался и Пржевальский. В июле 1863 года он был произведен в поручики и назначен полковым адъютантом в свой прежний Полоцкий полк.
В Польше он принимал участие в усмирении мятежа, но, кажется, больше интересовался охотой и книгами. Охотничья страсть едва не сыграла с ним злую шутку: увлекшись преследованием какой-то дичи, он попал однажды в шайку повстанцев и еле успел ускакать от них.
Среди офицеров он пользовался большим уважением за свой прямодушный, рыцарский характер; но и здесь держался особняком.
Вообще, стремление к одиночеству было у него всегда, начиная с гимназии и кончая последними годами жизни. Не нравились ему суета, шум и дрязги общественной жизни, стеснения, которые она налагает; наконец и характер его, повелительный и не лишенный властолюбия и нетерпимости, препятствовал слишком тесному сближению с людьми. Он был отличный товарищ, радушный хозяин, надежный вождь, заботливый патрон, но окружал себя только такими лицами, над которыми мог господствовать.
В свободное время он усердно занимался, читал, изучал зоологию и ботанику и мечтал о путешествии. В то время его занимала Африка - классическое поприще знаменитых путешественников. Подвиги Ливингстона и Бейкера кружили ему голову. Но до Африки было далеко, да и вообще путешествие казалось несбыточной мечтой безвестному офицеру, без имени, без средств, без протекции. Пока что приходилось искать поприща поскромнее. Жить в провинции ему не хотелось: недостаток средств и учебных пособий давал себя чувствовать все сильнее и сильнее по мере того, как инстинктивная любовь его к природе принимала осмысленный характер. Узнав, что в Варшаве открывается юнкерское училище, он начал хлопотать о переводе, и в декабре 1864 года был назначен туда взводным офицером и вместе с тем - преподавателем истории и географии. В Варшаве Пржевальский мог пополнить пробелы в своем образовании: тут к его услугам были и книги, и пособия, и общество специалистов. Двухлетнее пребывание в этом городе было теоретической подготовкой к путешествиям; последовавшая затем экспедиция в Уссурийский край - практической школой, в которой он испробовал свои силы и приобрел необходимый опыт.
Мечты об экспедиции в Африку пришлось оставить: она требовала слишком значительных средств. Внимание Пржевальского обратилось к Азии: здесь тоже открывалось богатое поле для исследований, и путешествие казалось более осуществимым.
В ожидании удобного случая он рьяно принялся за свои новые обязанности. Дело пошло как нельзя лучше. Лекции его имели огромный успех: юнкера из других отделений класса собирались послушать его живую, картинную, энергическую речь. Удивительная память позволяла ему цитировать лучшие страницы из авторов, писавших о трактуемом предмете. Он умел возбудить в своих учениках охоту к знаниям, так что многие из них поступали впоследствии в университет, земледельческую академию и тому подобное: результат красноречивый, если принять во внимание, что в юнкерское училище поступали молодые люди, скорее бежавшие от науки, чем стремившиеся к ней. Только некоторые из коллег Пржевальского были недовольны им и жаловались начальству, что он отбивает у них учеников. Он сформировал училищную библиотеку, руководил чтением юнкеров и пользовался среди них большой популярностью - как за преподавание, так и за безусловную справедливость.
"Система поблажки любимчикам находилась у него в полном отсутствии. Он был вполне беспристрастен и зачастую ставил единицу и нуль самым любимым юнкерам.
Часто посещавшему его и довольно близко к нему стоявшему юнкеру К. пришлось остаться на второй год за неудачу экзамена именно по истории и географии. Сам Пржевальский настоял на этом. Ни слезы матери, ни уверения К., что он будет учиться, ни просьбы за него товарищей и начальников не могли поколебать справедливого решения Пржевальского.
На все докучливые моления он отвечал нам: "Не буду ли я вам, юноши, смешон и жалок после такой уступки? Где же справедливость? Переправив К. двойку на тройку, во имя той же справедливости необходимо сделать это и для А., для Р. и других. Вспомните прекрасные слова: я знаю один народ - человечество, один закон - справедливость".
Юнкера нередко собирались у него на квартире, состоявшей из трех комнат с очень простым убранством: несколько боковых стульев, простой стол, кровать, ружья и полка с книгами, на которые он тратил большую часть свободных денег. Он был очень радушным и хлебосольным хозяином, любил поесть и накормить гостей до отвалу. Водки не пил и пьянство ненавидел, но был большим охотником до шипучих вод - яблочных, грушевых и так далее, которые держал целыми бочонками. Любил также сладости - "услады", как он выражался - и закуски. За чаем вместе с хлебом, вареньем, конфетами подавались у него колбасы, сыр, сардинки, яблоки, фиги, финики, а вместо ужина - сельди, семга и лососина.
Ел он много и быстро; копаться и смаковать кушанья по энергическому характеру своему не любил и часто удивлял гостей своих аппетитом.
"Николаю Михайловичу подали большую миску супа. По размерам посуды я думал, что он, вероятно, ожидает кого-нибудь из гостей; но каково было мое удивление, когда между разговорами он уничтожил все содержимое миски, затем налил полстакана красного вина, залпом выпил его, потом стакан сельтерской воды и приказал подать второе блюдо, которое заключалось в подобной же миске, но меньших размеров. В этой миске находилось три куска бифштекса, которые были уничтожены один за другим; при этом повторилось запивание их красным вином пополам с сельтерской водой".
"Мы никогда не стесняли его и не мешали ему, да он и не принадлежал к числу таких лиц, которые церемонятся. Чутьем мы знали, когда он намеревался заниматься: тогда никто из нас не дерзал войти в ту комнату, где он сидел. В таких случаях брали мы с заветных полок книги и просиживали целые вечера за чтением. Случались и такие дни, когда мы уходили, не видав его, пробыв в его квартире 6-7 часов. Заикин (слуга Пржевальского) в такие вечера, подавая чай и всевозможные закуски, грозил нам пальцем и говорил беспрерывно шепотом: "Тише, тише, господа юнкаря, Николай Михайлович не уважают шуму, когда в книжку читают". Затем он наливал чай, клал на тарелку яства и на цыпочках входил безмолвно к своему господину".
За время пребывания в Варшаве Пржевальский составил учебник географии, по отзывам сведущих в этом деле людей, представляющий большие достоинства, и много занимался историей, зоологией и ботаникой. Среднерусскую флору он изучил очень основательно: составил гербарий из растений Смоленской, Радомской и Варшавской губерний, посещал зоологический музей и ботанический сад, пользовался указаниями известного орнитолога Тачановского и ботаника Александровича. Мечтая о путешествии в Азию, он тщательно изучил географию этой части света. Гумбольдт и Риттер были его настольными книгами.
Погруженный в занятия, он редко ходил в гости, да и по характеру своему не любил балов, вечеринок и прочего. Вообще, это была замечательно цельная натура. Человек дела, он ненавидел суету и толчею; человек непосредственный и искренний, он питал какую-то органическую ненависть ко всему, что отдавало условностью, искусственностью и фальшью, хотя бы самой невинной. Это отражалось на его вкусах и привычках. Общественная жизнь с ее сложным кодексом условных правил отталкивала его, театра он не выносил, беллетристику недолюбливал. Ему нравилось только безыскуственное, неподкрашенное, простое, как сама природа.
Весь варшавский период жизни Н. М. Пржеваль¬ский посвящает самоподготовке. «Здесь,— пишет Николай Михайлович в своем автобиографическом очерке,— в течение двух лет и нескольких месяцев я, в уверенности, что рано или поздно, но осуществлю заветную мечту о путешест¬вии, усиленно изучал ботанику, зоологию, физическую географию и пр., а в летнее время ездил к себе в деревню, где, продолжая те же занятия, составлял гербарии. В то же время читал я публично лекции в училище по истории географических открытий трех последних веков и написал учебник географии для юнкеров... Вставал я очень рано и почти все время, свободное от лекций, сидел за книгами, так как, подав прошение о назначении в Восточную Сибирь, уже наметил план своего будущего путешествия.
За написанные ранее статьи — «Воспоминания охотника» и «Военно-статистическое обозрение При¬амурского края» —17 февраля 1864 года Пржеваль¬ского избирают действительным членом Русского географического общества.
Здесь же, в Варшаве, в 1867 году выходит из пе¬чати его «Учебник по всеобщей географии», переизданный вторично через три года. Этой книгой долгое время пользовались во многих учебных заведениях России.
Любимое развлечение его - охота - в окрестностях Варшавы оказалось почти недоступным вследствие смутного времени; однажды, охотясь в штатском платье, он был арестован и просидел в части, пока полиция не убедилась в его благонадежности.
Изредка навещал он своих сослуживцев, с которыми играл в карты, преимущественно в азартные игры, причем "собирал с товарищей иногда почтенную дань, которая совместно с деньгами, вырученными за издание учебника географии, послужила основанием скромного фонда при поездке в Сибирь".
Кроме юнкеров, с которыми, как мы видели, возился он очень заботливо, собирались иногда у него товарищи, офицеры генерального штаба и юнкерского училища, студенты университета и другие. В таких случаях засиживались иногда до поздней ночи, коротая время в разговорах, предметом которых были естественные науки или история.
Образ жизни он вел довольно правильный: вставал в 6 часов и занимался до 8, затем отправлялся в училище, около 12 часов уходил и, позавтракав где-нибудь в городе, шел в зоологический музей или ботанический сад; к трем часам возвращался в училище и занимался служебными делами. Вечера по большей части проводил дома и в 9 часов ложился спать, если не было гостей.
Между тем время шло, и мысль о путешествии преследовала Пржевальского все неотвязнее. Но как осуществить ее? Бедность, неизвестность, недостаток связей, наконец, польская фамилия являлись сильными помехами.
Наконец Александр Второй вспомнил про своего первенца и Пржевальскому удалось добиться причисления к Генеральному штабу и перевода в Восточно-Сибирский округ. В январе 1867 года Пржевальский выехал из Варшавы. С ним отправился немец-препаратор, Роберт Кехер; они условились делить пополам коллекции, которые соберут в путешествии. Проездом в Петербурге Пржевальский познакомился с Пет¬ром Петровичем Семеновым-Тян-Шанским, предсе¬дателем отделения физической географии Географи¬ческого общества, который сразу заинтересовался его планами и дал рекомендательные письма к западно¬сибирскому губернатору Корсакову и в Сибирское отделение Географического общества. В Российской империи быстрыми темпами росла и оснащалось передовыми технологиями промышленность. Россия была основным экспортером зерна на мировом рынке. Как и все мировые державы, она нуждалась в новых рынках сбыта, выгодных торговых путях, дешевых источниках сырья. Появление после реформы 1861 года большого числа свободных крестьян требовало освоения территорий пригодных для новых поселений. Это вызвало необходимость широких и целенаправленных исследований пределов империи и сопредельных стран. Подобные исследования были раньше, но носили в большей мере описательный, «инвентарный» характер.
       В 1858–1860 годах дипломатия России добилась договора с Китаем, по которому к ней отошли Амурский и Уссурийский край. Правительство России было озабочено необходимостью прояснить обстановку в дальневосточном Приморье. А также определить потенциальную военную угрозу со стороны Манчжурии и оценить возможности ее отражения. Нападения хунхузов (краснобородых бандитов, выходцев из Китая) на русские территориии в Приморье сопровождались поджогами и грабежами российких поселенцев. Положение становилось нестерпимым. Требовались  всесторонние меры безопасности и дальнейшего освоение Приморья.
         Генштабу понадобился офицер способный по личным и профессиональным качествам добровольно выполнить необходимые изыскания. Выбор по рекомендации вице-президента ИРГО Петра Семенова-Тяншанского пал на 27-летнего поручика, преподавателя истории и географии Варшавского юнкерского училища Николая Пржевальского.
 В экспедиции по Дальнему Востоку в 1867–1869 годах выпускник Академии Генерального штаба Пржевальский в сопровождении всего двух помощников нанес на карту область вдоль рек Амур и Уссури – новых владений Российской Империи. Она равна по площади Англии.К концу марта Н. М. Пржевальский прибыл в Иркутск. Здесь начинающего путешественника встре¬тили дружелюбно. В течение месяца в библиотеке Сибирского отделения Географического общества он знакомился с сочинениями по Азии, в том числе и рукописными, ранее ему неизвестными, делал об¬ширные выписки, которые впоследствии очень при¬годились.
В мае, наконец, была оформлена командировка в Уссурийский край. Наряду с чисто военными ее целями Сибирское отделение Географического обще¬ства предложило программу изучения края и ассиг¬новало на это небольшую сумму. Без деятельного участия Императорского Русского географического общества в Петербурге и Генерального штаба трудные и опасные центральноазиатские экспедиции Н. Пржевальского (прежде всего поздние — 1880-х годов) и, тем более, С. Гедина (1893-1897) не могли бы осуществиться: требовались и особое караванное снаряжение, и казачья охрана, и императорское покровительство. Соответственно главной целью Н.М. Пржевальского и его соратников при открытии новых земель с их неизведанной природой: флорой, фауной, населением и, конечно их оро- и гидрографией, было картографическое отражение исследованной местности. К концу XIX века во всех генерал - губернаторствах существовали тайные отделения, в которых сидели офицеры второго отдела управления генерального штаба и которые занимались разведкой, в том числе - нелегальной. Среди наших тогдашних разведчиков, в первую очередь разведчиков - нелегалов, было очень много выдающихся людей, большая часть которых известна нам как писатели, исследователи и путешественники. Тут можно вспомнить и Пржевальского, и Ивана Сергеевича Тургенева. Если взять период Отечественной войны 1812 года, то это - Александр Фигнер, а если уйти еще дальше в историю, можно вспомнить монаха Иакинфа Бичурина, известного своими исследованиями по Китаю.
Восторженное настроение, в котором находился Николай Михайлович, отразилось в следующем письме к своему дру¬гу И. Л. Фатееву: «Через три дня я еду на Амур, потом на реку Уссу¬ри, озеро Ханка и на берега Великого океана, к гра¬ницам Кореи. Вообще, экспедиция великолепная. Я рад до безумия. Главное, я один, могу свободно располагать своим временем, местом и занятием. Да, на меня выпала завидная доля и трудная обя¬занность: исследовать местности, большей частью в которых еще не ступала нога образованного евро¬пейца. Немец (Кехер), которого я привез из Варшавы, оказался никуда не годным и решительно не способным к перенесению каких-либо физических трудностей. Кроме того, каждый день плакал о своей невесте и о Варшаве, так что я наконец прогнал его от себя; последнее время он даже не хотел идти на охоту и ровно ничего не делал, говоря, что ничто его не тешит".
Испугавшись сибирских про¬сторов, Кехер решительно заявил: «Нет, я и так далеко заехал, дальше не поеду». Пришлось искать нового помощника. Приглянулся шестнадцатилетний топо¬граф Стась Ягунов.
И здоровье у него хорошее, и прилежание к работе отменное. Не беда, что он сын ссыльного польского повстанца. Новый офицер Ге¬нерального штаба не боится, что это бросит тень на его репутацию. Ягунов сразу же по¬нравился Николаю Михайловичу: он был серьезен, прекрасно рисовал и чертил, с искренней заинтересованностью слушал рас¬сказы Пржевальского о перспективах путешествия. Он согласил¬ся оставить свою должность и идти с начинающим путешествен¬ником. Интуиция не подвела Пржевальского: Ягунов оказался прекрасным помощником. "...К большому счастью я должен отнести то обстоятельство, что имел у себя деятельного и усердного помощника в лице вос¬питанника иркутской гимназии Николая Ягунова, который был неизменным спутником моих странствований. С этим энергич¬ным юношей делил я все свои труды, заботы и радости, так что считаю святым долгом высказать ему как ничтожную дань мою искреннюю признательность", - так говорит Пржевальский (Пу¬тешествие в Уссурийском крае. М., 1937. С. 8).
Кроме Ягунова, пришлось уже в дороге нанимать двух солдат для ухода за лошадьми, так как их было шесть, все они несли вьюки с экспедиционной поклажей.
"Быстро начали мелькать дни моего путешествия... Обыкно¬венно вставши с рассветом, я приказывал вьючить лошадей... которые должны были следовать с солдатами по указанному на¬правлению; сам же отправлялся вперед, иногда вместе с товари¬щем, чаще - один. На случай встречи с каким-нибудь врагом -человеком или зверем — я имел при себе, кроме ружья, кинжал и револьвер, а неизменный друг - лягавая собака - всегда могла заранее предупредить об опасности.
Особенную заманчивость всегда имели для меня эти одино¬кие странствия по здешним первобытным лесам... Кругом ни ма¬лейшего следа руки человека: все дико, пустынно, нетронуто. Только звери, которые то здесь, то там мелькают по сторонам, напоминают путнику, что и эти леса полны жизни, но жизни дикой, своеобразной..." (Путешествие в Уссурийском крае. С. 10).
Уссурийское путешествие длилось с небольшими перерыва¬ми около двух лет. Как яркий документ, говорящий о плодотвор¬ном участии в нем Николая Ягунова, хранится в Доме-музее Н.М.Пржевальского "Альбом Амурских видов"; в этом альбоме, на склеенных вручную обыкновенных листах белой бумаги, сде¬ланы Ягуновым девять карандашных рисунков. Они запечатлели характерные амурские пейзажи: скалу Корсакова, утес Бырки и другие.
По возвращении в Петербург Николай Михайлович хлопочет о будущем своего помощника. Он решил устроить Ягунова в во¬енное училище. Но для этого требуется серьезная подготовка. И Пржевальский ежедневно занимается с юношей: задает ему уро¬ки по географии и истории, проверяет его знания. В конце кон¬цов он добился определения Ягунова в Варшавское юнкерское училище, сдав его на попечение своему товарищу И.Л.Фатееву, который преподавал в училище географию. В письме к И.Л.Фате¬еву Николай Михайлович рекомендует Ягунова "как прекрасно го, доброго, честного и усердного молодого человека, который со временем будет, вероятно, одним из лучших Ваших учени¬ков".
Так оно и было. Ягунов действительно окончил Варшавское юнкерское училище в числе первых, был назначен служить в Кексгольмский гренадерский полк.
Но от судьбы не смогли уберечь его ни заботы Пржевальско¬го, ни отеческие наставления Фатеева. 8 июня 1875 года Ягунов утонул во время купания в Висле... Его трагическую кон¬чину Николай Михайлович воспринял как большое личное горе. "Я лишился преданного друга и человека, незаменимого в экс¬педиции..." - писал он Фатееву.
Пржевальский всю жизнь был военным, к тому же прикомандированным к Генеральному штабу. Поэтому во всех своих четырех знаменитых путешествиях офицер не забывал и о военно-политических интересах своей страны. По этому поводу рекомендую ознакомиться с его отчетом «О современном состоянии восточного Туркестана». Это заметки разведчика. Впрочем, за военную карьеру он никогда не цеплялся и даже писал в Географическое общество: «Я всегда готов выйти в отставку и посвятить себя исключительно служению науке». Но основным заказчиком этих экспедиций наряду с Императорским Русским географическим обществом, было военное министерство Российской Империи в лице Генерального штаба. Да и в самом ИРГО, созданном в 1845 году, было много военных - цели ученых и военных (скорее наоборот) часто совпадали.
      К девятнадцатому веку европейские державы в основном "открыли" для себя Африканский, Американский и Азиатские континенты и приступили к их планомерному изучению и колониальному освоению. Но Центральная Азия все еще оставалась "белым пятном" на географических картах. Формально относясь к Китаю, реально она им почти не контролировалась, а потому представляла лакомый кусок для европейских держав. Но прежде чем принять политическое решение, европейским правительствам нужно было понять, стоит ли вести борьбу за эти необъятные, малонаселенные, с суровым климатом территории. Основная борьба за влияние в этом регионе, которую Киплинг назвал Большой Игрой, развернулась между Россией и Англией. Задача соискателей "большого приза" упрощалась тем, что местное население китайцев не любило и властью их тяготилось. Слабая китайская армия с трудом подавляла часто вспыхивающие восстания, а многие территории ею вообще не контролировались.
      Период Большой Игры совпал с важными изменениями, которые происходили в характере военной разведки. По существу это была "революция в разведке" (Вэсли Уарк). Изменения, начавшиеся в период Наполеоновских войн, были результатом развития русской военной мысли. В ходе подготовки и ведения войн стали применяться научные методы накопления и систематизации информации. Прежде всего, это касалось сбора информации о численности вооруженных сил противника и его мобилизационных ресурсов, о топографии театра военных действий, о характере местного населения и т.д.
      Одним из идеологов нового подхода в разведке выступил профессор Николаевской Академии Д.А. Милютин, в дальнейшем военный министр: "Чтобы успешно вести войну, у нас должны быть фундаментальные сведения о том, где мы будем бороться, с информацией о средствах, и другая статистика, касающаяся этого региона".
      В прежние века разведывательную информацию о сопредельных странах в основном собирали дипломаты, военные атташе, чиновники пограничных постов, купцы, миссионеры и т.д. Это была так сказать "пассивная" разведка, которая велась "на себя". Накапливалась эта информация медленно, носила фрагментарный характер, перепроверка ее занимала годы, оперативность и достоверность была низка.
      Новое время, меняющийся характер войн, усложнение военной организации, рост объема информации, необходимой для принятия решений, развитие транспорта и военной техники требовало новых решений. Родоначальником нового подхода в разведке и нового вида разведки - "оперативной" (оперативной и по радиусу действия - на глубину театра военных действий, и по скорости получения информации) можно считать Николая Михайловича Пржевальского. Именно он, по существу, впервые в новейшей истории предложил вести "активную" разведку - "от себя", т.е. не ждать поступления информации, а самому искать необходимую. Агентура европейских держав активно вела разведку во всех странах региона, но благодаря тому, что нашелся такой человек как Пржевальский, Россия сразу получила огромное преимущество на Центральноазиатском ТВД.
      Первый практический опыт самостоятельной работы в полевых условиях выпускник Академии Генерального штаба Пржевальский получил во время экспедиции по Дальнему Востоку в 1867-1869 годах. Заручившись поддержкой вице-президента ИРГО П.П. Семенова-Тяншанского, молодой лейтенант в сопровождении всего двух помощников нанес на карту область вдоль рек Амур и Уссури - новых владений Российской Империи - равную по площади Англии.
В 1877 году, обследовав легендарное озеро Лобнор во время своего второго центрально-азиатского путешествия, Пржевальский намеревался идти в не менее загадочный Тибет. До сих пор еще в его столицу Лхасу не ступала нога ни одного европейского ученого, и путешественник торопился, так как туда же стремились и англичане, а Пржевальский хотел быть первым. 28 августа он записал в своем дневнике:"Еще раз пускаюсь я в далекие пустыни Азии. Идем в Тибет и вернемся на родину года через два. Сколько нужно будет перенести новых трудов и лишений!"
Однако планам его не суждено было осуществиться. В пути он заболел кожной болезнью, о которой сам записал так: "По выходе из Кульджи я заболел вздорней, но нестерпимой болезнью: у меня сильный зуд. Несомненно мы где-нибудь заразились от дурной воды, причиной могла также быть соленая пыль, постоянно стоявшая в воздухе Лобнора". Так как выздоровления не наступало, Пржевальский вынужден был прервать свое путешествие и идти в ближайший русский город для лечения. 20 декабря 1877 года экспедиция вступила в Зайсан, и здешние лекари со всей предупредительностью и старанием принялись лечить знаменитого географа. Бани, примочки, всевозможные мази помогли, но выздоровление шло очень медленно. Пржевальский тяготился вынужденной бездеятельностью, душа рвалась на просторы степей и гор. Раздраженный невозможностью выйти в поход, он не очень жаловал уютный городок и писал: "Зайсан пакость такая же, как Кульджа и вообще все наши сибирские города. Как курьез скажу, что даже лекарство приносят мне из лазарета, за неимением пузырьков, в водочных бутылках или полуштофах". Правда, Пржевальский и здесь не прекращал работу, ходил на экскурсии в горы, делал записи в дневнике, вел ежедневные метеорологические наблюдения. На новый 1978 год он сделал запись: "Дай бог, чтобы наступивший год был для меня более счастлив, чтобы прихотливая фортуна снова начала мне покровительствовать и дала возможность успешно закончить предпринятую экспедицию. Немало трудов и здоровья принесено мной в жертву заветной цели, пусть же такая цель будет вполне достигнута, не ради пустой славы, но для пользы науки".
А в мире было очень неспокойно. Задачей внешней политики России, возглавлявшейся в то время канцлером князем Горчаковым, было восстановление подорванного крымской войной военного и политического престижа страны. В 1871 году Империя восстановила свои права на Черном море. Вновь были отстроены крепости и воссоздан флот. Дольше всех сопротивлявшаяся этому Великобритания вынуждена была смириться, подписав итоговые документы Лондонской конференции 1871 года.
Нарушение Турцией прав балканских славян, массовые зверства во время подавления восстаний в Болгарии, Боснии и Герцеговине, вызвали в России массовый подъем общественного мнения в защиту южных славян. В 70-80-е годы XIX столетия выкристаллизовалась идеология панславизма, связанная с именами Н.Я.Данилевского, И.С.Аксакова, Ф.И.Тютчева, М.П.Погодина и других. Русско-турецкая война 1877-78 годов, начавшаяся для России не вполне удачно, закончилась полным военным разгромом Турции. Перейдя через Балканы, русские взяли Филиппополь и Адрианополь, передовые отряды русской армии подходили к Константинополю (Стамбулу). Турция запросила мира на русских условиях (Сан-Стефано).
Весной 1878 года армия была в состоянии одним броском захватить турецкую столицу и установить контроль над всем Балканским полуостровом.
Пржевальский не мог в силу своего энергического характера и понятия офицерской чести остаться в стороне от таких событий. Поэтому в начале 1878 года он уехал из Зайсана на Кавказ.
Кавказский театр войны представлял собой три направления, изолированные друг от друга горами, сходившиеся у важного турецкого административного центра — Эрзерума, очень слабо укрепленного. В небольшом удалении от русской границы они заграждались крепостями Ардаган, Карc, Баязет. Из них только Карc был достаточно подготовлен к обороне и снабжен 12-и тысячным гарнизоном; Ардаган имел гарнизон в 6 500 человек, Баязет — в 1 500 человек. Совершенно отдельным являлся приморский район, стратегически представлявший глухой тупик, но включавший в себя Батум — порт, захват коего являлся одной из целей русских в войне с турками. Последние поэтому выделили для обороны Батума 20 тыс. человек, а для действий вне крепостей на остальном театре у турецкого главнокомандующего Мухтара-паши оставалось только 4 тыс. В тылу шли формирования ополченских и нерегулярных частей. Все лучшее отправлялось турками на Балканы. В Азии у турок не было ни хороших пушек, ни хороших ружей, и средства Мухтара были ограничены до крайности. А удерживать ему приходилось фронт Батум — Баязет, протяжением свыше 300 км.
Русские в самый день объявления войны имели 110 тысяч человек, закончивших оперативное развертывание против турок. Впрочем, 28 тысяч из них было оставлено для защиты кавказского побережья от возможного турецкого десанта. Остальные силы, численно превосходившие турок вдвое и стоявшие по боеспособности несравненно выше турецких ополчений, прекрасно снабженные артиллерией, с очень энергичной кавалерией, развертывались так: против Батума — 25 тысяч, пропадавших для других операций; на главных направлениях: 14 тысяч против Ардагана, 25 тысяч — Александропольский отряд — против Карса, 11 тысяч — Эриванский отряд — против Баязета. 7 тысяч сохранились в резерве за правым флангом. Ввиду того, что по нашему плану следовало на Балканах нанести Турции сокрушительный удар, от Кавказского фронта требовалось лишь защищать наши границы от вторжения, но захват Батума, конечно, являлся желательным.
Наше командование хотело разрешить эту оборонительную задачу, перейдя границу и остановившись в недалеком от нее расстоянии, а на приморском театре целью являлся Батум. 24 апреля мы перешли границу. Мухтар отошел с 4 тысячами полевых войск к Эрзеруму, где шла работа над новыми формированиями. Перед нами неприятеля вне крепостей не было, за исключением батумского направления, но на последнем местность представляла ужасные горные дебри, и наши войска, имевшие только небольшой численный перевес, медленно, шаг за шагом, продвигались вперед. 17 мая наши войска овладели в атаке, подготовленной огнем осадных орудий, Ардаганом. Эту турецкую крепость защищал 4-тысячный турецкий гарнизон под командованием Сабрипаши. В апреле к Ардагану подошел Ахалцыхский отряд генерала Девеля (9 тыс. чел.). Но он не решился самостоятельно штурмовать эту сильную крепость и запросил подкреплений. В помощь ему был послан отряд Геймана. После мощной артиллерийской подготовки, от которой гарнизон Ардагана понес большие потери, крепость была взята приступом. На штурм войска пошли с музыкой и развернутыми знаменами. Турецкие войска покинули свои укрепления почти без сопротивления. Урон турок составил 1750 убитых и 400 пленных. Русские потеряли 344 чел. Это был первый крупный успех русской армии на Кавказском театре военных действий. Падение Ардагана обеспечило правый фланг русской Кавказской армии, которая после взятия этой крепости смогла приступить к первой блокаде Карса.
Баязет был занят нами без боя еще 29 апреля. Решено было, за отсутствием противника, овладеть Карсом: окружить его, бомбардировать осадной артиллерией, затем штурмовать. 1 июня обложение Карса было закончено.
Но в июне 1877 русский гарнизон Баязета (около 1650 человек) был осаждён турками (около 15 тысяч человек, 11 opудий).Взятием Баязета турецкое командование надеялось перерезать пути отступления из Восточной Турции Эриванскому отряду генерала А.А. Тергукасова. Обстрел и штурм Баязета 8 июня закончились для турок неудачей. Тогда они перешли к блокаде, надеясь, что голод и зной лучше справятся с осажденными. Комендант Баязета подполковник Пацевич, считая положение безнадежным, высказался на военном совете за сдачу, но был застрелен прапорщиком Клюгенау. Оборону возглавил капитан Штоквич — сторонник твердой обороны.
Гарнизон, несмотря на нехватку воды, отверг все предложения о сдаче. К концу июня солдатам выдавали лишь по одной деревянной ложке воды в день. Но гарнизон продолжал стойко держаться, уповая на выручку. Надежды баязетцев оправдались. 28 июня им на помощь подоспели отходившие из района Даяра подразделения генерала А.А. Тергукасова, которые с боем прорвались к крепости и спасли ее защитников. Потери гарнизона за время осады составили 7 офицеров и 310 нижних чинов. Героическая оборона Баязета не позволила туркам выйти в тыл войскам генерала Тергукасова и отрезать его Эриванскому отряду путь к отступлению.
Чтобы помешать Мухтару-паше явиться на выручку Карсу, Эриванскому отряду было приказано произвести против него энергичную демонстрацию. Эриванский отряд отважно двинулся вперед, разбил авангард Мухтара, но в бою у Даяра 21 июня вынужден был перейти к обороне; в тылу Эриванского отряда турецкие иррегулярные отряды и бывший баязетский гарнизон перехватили его сообщения. Чтобы помочь слабому Эриванскому отряду, из состава облагавших Карс войск 21 июня был двинут 17-тысячный отряд Геймана. Последний приблизился уже на полтора перехода к Эриванскому отряду, когда повстречался с 13-тысячным отрядом турок, занявших укрепленную, позицию под Зевиным. Находившийся при отряде Геймана фактически командовавший Кавказской армией генерал Лорис-Меликов (номинально — великий князь Михаил Николаевич) не решился оставить турок у себя на фланге и приказал их атаковать. Вялая атака 25 июня на турецкие позиции у Зевина не была доведена до конца. Значительная часть наших сил не была введена в бой. Потери наши составляли только 5% всего отряда.
Нашим командованием овладел приступ паники. 27 июня началось отступление Геймана и Эриванского отряда по расходящимся направлениям, по которым они прошли. Приморский отряд, прошедший полпути к Батуму, отошел на ближайшие к границе высоты. Эриванский отряд, освободив осажденный в Баязете русский гарнизон, очистил последний и ушел в русские пределы. На карсском направлении, на котором за Гейманом чрезвычайно осторожно следовал Мухтар, решено было снять осаду Карса. В ночь на 10 июля наши главные силы отошли от Карса и расположились для обороны подступов к Аледсандрополю, а 19 июля перед ними на Аладжинских высотах появилась армия Мухтара-паши — около 23 тыс. слабых войск сверх 12 тыс. гарнизона Карса.
Русское командование, располагая против Мухтара - паши 35 тыс., повсюду перешло к обороне и настойчиво требовало присылки подкреплений. Зевин явился своего рода Плевной для Кавказского фронта. И численностью и качеством по-прежнему мы сильно превосходили турок, и все же на этот явно второстепенный театр были посланы значительные подкрепления из центральной России (40-я пехотная дивизия — в августе, l-я Гренадерская дивизия — в конце сентября). Против Аладжинских высот мы ограничивались рекогносцировками, а турки, атакуя большими силами наши передовые части, иногда достигали небольших успехов, дававших основу для очень неприятных для нас сообщений в европейской печати.
Силы нашего Александропольского отряда достигли 60.тыс. с 220 орудиями. В течение лета и начала осени Мухтар-паша сумел притянуть на усиление своих главных сил еще до 15 тыс. только что мобилизованных людей; но снабжение турецкой армии было отвратительно, много людей заболевало и дезертировало; силы турок не достигали и 30 тыс.; турецкая артиллерия представляла всего около 40 орудий, частью очень плохих. Слабые силы турок были растянуты по фронту на 19 км; солдаты истощались в трудных позиционных работах, которые на каменистом грунте не могли получить такого развития, как под Плевной.
В этих условиях командированному на кавказский театр Обручеву удалось убедить Лорис-Меликова перейти в наступление. Первый наш переход к активным действиям 2-4 октября велся весьма неуверенно и скорее представлял рекогносцировку в армейском масштабе, а не решительную атаку; губительный плевненский опыт привел к тому, что мы ограничивались преимущественно артиллерийским обстрелом турецких позиций. Вследствие недостатка в воде и несвязности в действиях наши войска вернулись в исходное положение.
В отличие от плевненских неуспешных атак на этот раз турки-победители, плохо вооруженные, на каменистом грунте, понесли большие потери, чем мы, неудачно атаковавшие. Потери турок — 4 680 человек — на одну тысячу превосходили наши. Маленькой ополченской армии Мухтара-паша эти огромные потери были не под силу. Процесс ее разложения ускорился. Мухтар-паша, опасаясь повторения нашей атаки, которую он был бы не в силах отразить, начал изготавливаться к отступлению. Как только наша разведка установила, что турки собираются отступать, генерал Лорис-Меликов ободрился и организовал энергичную атаку; при нашем двойном численном перевесе явилась возможность выделить свыше трети наших сил для глубокого обхода правого фланга турок. 15 октября обходящие части вышли в тыл турецкому центру; у Авлиара он был прорван с фронта, турецкая армия была разрезана надвое; левое крыло успело частью скрыться в Каре, правое крыло было частью взято в плен, частью рассеялось. Все успехи Мухтаpa-паши основывались на психологии русского командования, и как только мираж турецких огромных сил да непобедимости прошел, с его слабой армией было кончено. Наши потери не достигали полутора тысяч человек. Эта операция замечательна тем, что в ней впервые в русской армии была применена телеграфная связь.
Непосредственного преследования организовано не было. Мухтар-паша, оставив в Карсе обломки армии, с отрядом в 4-е тыс. двинулся к Эрзеруму, отозвав для организации обороны подступов к нему турецкие войска, находившиеся против Эриванского отряда, недалеко от Игдыря, и часть войск от Батума.
Оставив значительные силы для осады Карса, остальные силы Александропольского и Эриванского отрядов двинулись к Эрзеруму. На перевале Деве-Бойну, в 7 км восточнее Эрзерума, имелась заблаговременно укрепленная позиция, которую Мухтар-паша занял 15 тысячами и 40 орудиями. Наши силы под командой генерала Геймана превосходили турок в 3 раза.
4 ноября русские атаковали турок. Последние были разбиты и, оставив всю артиллерию, бежали в Эрзерум. Немедленное преследование решило бы судьбу Эрзерума; турки его эвакуировали и не собирались защищать. Но так как Гейман собрался брать Эрзерум только через 4 суток, то Мухтар-паша успел изменить свое решение, паника улеглась, турки изготовились к обороне города. После неудачной и вялой попытки штурмовать Эрзерум Гейман должен был отвести свой отряд на зимовку в весьма невыгодных условиях. Взятие Эрзерума привело бы и к сдаче Карса и к общему прекращению сопротивления турок на Кавказском фронте.
Теперь же предстояло брать Карс. Гарнизон его достигал 19 тыс. человек, но лучшие части ушли с Мухтаром к Эрзеруму; беглецы с Аладжинских высот влились в него; численность наросла, но боеспособность пала.
25 октября было приступлено к постройке осадных батарей. Только 11 ноября началась бомбардировка, а в ночь на 18 ноября наши войска овладели крепостью штурмом, изобиловавшим, как и все ночные дела крупного масштаба, многими случайностями; успех штурма обусловливался упадком духа гарнизона, в чем нас заблаговременно ориентировали лихое действия наших разведчиков, врывавшихся внутрь крепости и забиравшихся с боем даже в город.
На этом действия на Кавказском фронте закончились. Эрзерум был оккупирован кавказской армией только по условиям адрианопольского перемирия, следовательно, вследствие наших успехов на главном театре, а Батум мы получили лишь после подписания мирных условий, поставленных нам на берлинском конгрессе.
К тому времени, когда Пржевальский достиг Тифлиса, боевые действия уже закончились. Надо было поправить подорванное в последней экспедиции здоровье. Пржевальский едет в Гори, где, будучи гостем князя Миминошвили (Соколовского), познакомился с его дальней родственницей, приехавшей в город из соседнего села, двадцатидвухлетней Екатериной Германовной Джугашвили, урожденной Геладзе. Она выросла в деревне, но к тому времени семья Геладзе уже давно переехала в Гори. Екатерина обучилась грамоте, что еще во время ее детства считалось привилегией наиболее знатных князей, помещиков и священнослужителей. Пржевальский, доселе не испытывавший особо рьяной тяги к женскому обществу, был очарован красотой юной и образованной грузинки. Встречался с ней и проводил время к взаимному удовольствию обеих сторон.
Родители Екатерины Георгиевны поженившись, покинули родные места и, по всей видимости, в поисках заработка поселились в селении Гамбареули, находившемся в предместье города Гори. Это селение принадлежало армянской фамилии Гамбаровых (Гамбарянц). В начале XIX века владельцем Гамбареули, по всей видимости, был Захарий Гамбаров, после смерти которого осталось по крайней мере три сына Кикола, Георгий и Захарий. Георгий скончался в 1849 г., Кикола не позднее 1852 г. Поэтому в 50-е годы, когда Глах Геладзе поселился в Гамбуреули, владельцем этого селения мог быть Захарий Захарьевич Гамбаров, после смерти которого осталось по крайней мере два сына – Александр и Сулхан Гамбареули славилось своими садами. Одним из садовников стал Глах Геладзе. От брака с Меланией Хомезурашвили он имел двух сыновей (Глаха и Сандала) и дочь Кеке – Екатерину. Один из сыновей Глаха стал гончаром, другой кирпичником. Известно, что у Глаха (Георгия Георгиевича) была жена, которую звали Софьей, жену Сандала (Сандро) звали Кеке. Глах не оставил потомства, и на нем эта ветвь Геладзе пресеклась.
В некрологе, опубликованном 8 июня 1937 г. на страницах газеты «Заря Востока» говорилось: «Екатерина Георгиевна Джугашвили (урожденная Геладзе) родилась в 1856 г. в селении Гамбареули близ города Гори в семье крепостного крестьянина. До 9 лет Екатерина Георгиевна росла в деревне и вместе со своей семьей испытывала нужду и гнет помещика. В 1864 г. после отмены крепостного права семья Геладзе переселилась из деревни в город Гори. Отец Екатерины Георгиевны умер рано, и семья осталась на попечении матери. Благодаря заботам матери и братьев, Екатерина Георгиевна обучилась грамоте». Мелания рано овдовела и вынуждена была искать поддержки у своего брата, Петра Хомезурашвили, который к этому времени тоже жил в Гори. Вскоре после переселения в Гори умерла и Мелания, в результате чего все ее дети оказались на попечении брата.
 «Я, – вспоминала троюродная сестра И.В. Сталина по матери Нина Михайловна Баланчивадзе (урожденная Мамулова, Мамулашвили), – слышала от матери, что Екатерина Джугашвили, оставшись в детстве круглой сиротой, воспитывалась в семье моего деда, Петра Хомезурашвили». С детства ее не только приучили к труду. Она получила также домашнее образование, научилась читать и писать по-грузински. Если в середине XIX века редкостью был грамотный крестьянин, еще большей редкостью была грамотная крестьянка. Это свидетельствует о том, что семья бывшего крепостного Петра Хомезурашвили была непростой семьей.
В 1872 г. Кеке исполнилось 16 лет, и ей стали искать жениха. За дело взялись свахи, которые сосватали ее за Бесо Джугашвили. Как явствует из метрической книги горийского Успенского собора, они поженились 17 мая 1874 г. Обряд вечания был совершен протоиереем Хахановым, запись о бракосочетании сделал священник Николай Яковлевич Касрадзе. Свидетелями со стороны жениха были жители Гори крестьяне Алексей Николаевич Зозаев (Зозишвили), Николай Ясеевич Копинов и Иван Иосифович Шарамов (по всей видимости, описка, и нужно читать: Барамов), а со стороны невесты – горийские горожане Иван Степанович Мамасахлисов, Иван Глахович Мечитов и Степан Георгиевич Галустов. Первый ребенок у Бесо и Кеке появился на свет 14 февраля 1875 г. Его окрестили Михаилом (так звали того Мачабели, при котором произошло переселение Джугашвили из Гери в Диди Лило). В качестве его восприемника, т.е. крестного отца был приглашен крестьянин с княжеской фамилией Шалва Бежанович Мачабели-швили (Бежаном звали брата Михаила Васильевича Мачабели).
Первенец прожил лишь одну неделю и 21 февраля умер. Второй ребенок родился 24 декабря 1876 г., его назвали Георгием. Так звали родного и двоюродного братьев Бесо, так звали брата Михаила Мачабели. Восприемником при крещении Георгия стал местный виноторговец Яков Егнатошвили. Георгий тоже прожил недолго и 19 июня 1877 г. умер от кори.
Долгое время считалось, что третий сын Бесо и Кеке Иосиф (Сосо) родился 9/21 декабря 1879 г. Однако, как свидетельствует запись в метрической книге горийского Успенского собора, Иосиф Джугашвили появился на свет 6/18 декабря 1878 г. и был крещен 17/29 декабря того же года. Первым на это обратил внимание историк Л. Спирин. «Обратимся к документам, – писал он, – на 33-м листе первой части метрической книги рожденных в 1878 г. (Горийская соборная церковь, Тифлисская губерния) сказано: «6 декабря у жителя Гори крестьянина Виссариона Ивановича Джугашвили и его законной супруги Екатерины Габриеловны (оба православного исповедания) родился сын Иосиф. Крестили новорожденного протоиерей Хаханов с причетником Квиникидзе… Таинство произошло 17 декабря» По свидетельству М.К. Абрамидзе-Цихитатришвили, роды принимала ее сноха Мариам. По документам, его восприемником стал Михаил Шиоевич Цихитатришвили. Однако Екатерина Джугашвили почему-то называла крестным отцом своего третьего сына Якова Егнатошвили.
В семье катастрофически не хватало денег, и Екатерина Геладзе была вынуждена заниматься наемной поденной работой, чтобы свести концы с концами. Однако ее муж стал спиваться и издеваться над ней. Даже на фоне других грузин — больших любителей вина, Виссарион просто пил как сапожник и бил свою жену. Поэтому Екатерина могла обратить взгляд на другого, куда более солидного, здорового человека. Таких мужчин можно было найти среди «благородий», русских господ офицеров, которые дружили с богатым и знатным родственником, князем Миминошвили (Соколовским). Родившийся через некоторое время после отъезда Пржевальского третий ребенок Екатерины Иосиф (он же Coco) рос здоровым и крепким. Жизнерадостный и общительный, он всегда был окружен товарищами. Родился И. Джугашвили 6 декабря 1878 г.– в день широко чтимого на Руси святителя Николая Чудотворца. Крестили же его в честь св. праведного Иосифа Обручника.
Екатерина к тому времени уже была четыре года как замужем за Виссарионом Джугашвили, сапожником из села Диди-Лило. Ее муж вначале получил славу известного на весь город мастера, имел много заказов и смог открыть собственную мастерскую. Тем не менее годы шли, а молодые супруги жили в Гори все в том же скромном домике недалеко от кафедрального собора в «русисубани» — русском квартале, где были расквартированы военные и... где, кстати, останавливались все русские путешественники.
До сих пор известна только одна фотография Бесо, которая демонстрируется в мемориальном музее И.В. Сталина в Гори. С этой фотографии на нас смотрит уже пожилой человек в кепке с лицом, заросшим бородой. К сожалению, оригинал ее неизвестен. Не удалось обнаружить и сведений о ее происхождении и времени, к которому она относится. Остается неясным, на основании чего она была атрибутирована как фотография Бесо Джугашвили. Круг материалов, которые содержат описание и характеристику Бесо, весьма ограничен. Одно из таких описаний принадлежит Нико Тлашадзе, бывшему сверстнику Сосо Джугашвили, жившему по соседству с ним. «Когда приходил отец Сосо Бесо – вспоминал он, – мы избегали играть в комнате. Бесо был очень своеобразным человеком. Он был среднего роста, смуглый, с большими черными усами и длинными бровями, выражение лица у него было строгое. Он ходил всегда мрачный. Он носил короткий карачогельский архалук и длинную карачогельскую черкеску, опоясывался узким кожаным поясом. Надевал сапоги, заправлял шаровары в голенища, шапку носил с козырьком». Хаханишвили Котэ: «Я хорошо помню родителей Сосо. Сапожник Бесо, высокий, худой, наряженный в черную черкеску». Он был убит "по пьянке" в селе Телави.. Сталин в 1905 и 1909 гг. показывал жандармам, что его отец Виссарион Иванович существует и ведет "бродячую жизнь". Только в 1912 г. Сталин подписал показания, где, в частности, говорилось, что его отец умер. 
В 1885 году Джугашвили-старший уехал на работу в Тифлис, а князь неоднократно передавал матери Сталина значительные суммы присланных со Смоленщины «алиментов». Об этом косвенным образом свидетельствует и внучка Иосифа Виссарионовича Галина Яковлевна Джугашвили. Она не считает” своим прадедом Пржевальского, но находит «внешнее сходство просто поразительным», а самое главное — соглашается с тем, что Пржевальский останавливался в Гори, а потом «высылал деньги Катерине». И высылал, как отмечено в других источниках, столько средств, что князь, который исполнял функцию «доверенного лица» путешественника и «банкира» его переводов, помогал Иосифу до конца своей жизни. Е.П. ГАВРИЛЕНКОВА (директор музея в Пржевальском): «Нам известно, что в конце XIX века в Грузии служили офицеры Евграф Пржевальский, Иероним Пржевальский, возможно, являющиеся дальними родственниками Николая Михайловича. В 1918 — 1920 гг в связи с события¬ми в Грузии упоминается и имя какого-то генерала Пржевальского.»
Версию отцовства Пржевальского высказывал писатель Николай Шахмагонов. Однако подавляющее большинство историков не принимают ее всерьез. Вместе с тем архивные поиски приводят порой к неожиданным находкам. Так, известный российский исследователь жизни Сталина Александр Колесник разыскал документы, которые подтверждают княжеское происхождение матери советского вождя.
Над городом — знойное небо. Старинная крепость венчает гору. На склонах — церкви, дома, утопающие в зелени садов. Поблизости сливаются Кура и Лиахва, а вдали, в облаках, виднеются величественные вершины Кавказа. Это — сердце Карталинии, это — Гори.
Затерялось в глубине веков начало истории города. Несчетное число раз стояли иноземные полчища под стенами Горис-Цихе. Арабы и турки, татаро-монголы и персы осаждали ее. Иногда город удавалось отстоять, но чаще захватчики были многочисленнее и сильнее, и тогда поднимались пожары, на месте домов оставались развалины и пепелища...
Только после присоединения Грузии к России, только с начала XIX века покой пришел в этот край.
Уездный городок Гори в семидесятых годах прошлого столетия жил мирно и тихо. Он невелик: по переписи 1873 года насчитывалось в Гори около 6 000 жителей. Национальный состав горожан смешанный — 3 495 армян, 2 250 грузин и 254 русских. Преобладание армян не было чем-то особенным, так как в ту пору во многих городах Грузии они составляли весьма существенную долю населения.
Все лучшие дома находились на главных улицах — Царской и Тифлисской. Остальные — кривые переулки, разбросанные без всякого плана и порядка. На одной из таких улочек, взбегавших по склону горы, пыльных в сухое время и грязных в дождливое, стоял домик на кирпичном фундаменте с деревянными стенами.
«Я спрашивал у прохожих в верхней части города, где Русис-убани, русский квартал. В этом квартале жила семья Джугашвили. Здесь недалеко были солдатские казармы, поэтому и квартал назывался русским. Никто из прохожих не знает, что такое Русис-убани, - это название исчезло.
От базара петляешь переулочками, и вдруг они расступаются. На широком пространстве стоит домик - такой, каких десятки вокруг, одноэтажный, маленький, кирпичный... В этом домике родился Сталин. Здесь, у входа в подвал дома, в холодке работал отец Сталина-сапожник Виссарион Иванович Джугашвили, прекрасный мастер, чьи сапоги славились по всему Гори. Здесь он работал молодым, статным, пока нужда не сгорбила и преждевременно не состарила его.»
(Б. Ивантер, На родине Сталина. Журнал "Пионер" № 1, стр. 12-13,1938 г.)
Coco было 5 лет, когда его отец уехал в Тифлис и стал работать на обувной фабрике Адельханова. Кеке со своим маленьким сыном осталась в Гори.
(По воспоминаниям Семена Гогличидзе. Матер. Тбил. фил. ИМЭЛ.)
Кто в Гори не знал эту живую и трудолюбивую женщину, которая всю свою жизнь проводила в работе? У этой одаренной от природы женщины все спорилось в руках - кройка и шитье, стирка, выпечка хлеба, расчесывание шерсти, уборка и т. п. Некоторые работы она брала сдельно. Она работала также поденно и брала шитье на дом.
(По воспоминаниям Семена Гогличидзе. Матер. Тбил. фил. ИМЭЛ.)
Мать Coco - Кеке - была прачкой. Она зарабатывала мало и с трудом воспитывала своего единственного сына Coco. После того как Виссарион Джугашвили уехал из Гори, Coco остался на попечении своей матери. Мать очень любила Coco и решила отдать его в школу. Судьба улыбнулась Кеке: Coco приняли в духовное училище. Ввиду тяжелого положения матери и выдающихся способностей ребенка Coco назначили стипендию: он получал в месяц три рубля. Мать его обслуживала учителей и школу, зарабатывала до десяти рублей в месяц, и этим они жили.
(По воспоминаниям Г. И. Елисабедашвили. Матер. Тбил. фил. ИМЭЛ.)
С виду Иосиф Джугашвили был худой, но крепкий мальчик. Жизнерадостный и общительный, он всегда окружен был товарищами. Он особенно любил играть со своими сверстниками в мяч (лапту) и "лахти". Это были излюбленные игры учеников. Иосиф умел подбирать лучших игроков, и наша группа всегда выигрывала.
(П. Капанадзе. Я должен увидеть Ленина. Сборник "Рассказы старых рабочих о великом вожде", стр. 19.)
В 1886 г., когда Coco шел восьмой год, по всей видимости, была сделана первая попытка определить его в школу. Об этом свиде¬тельствуют два сохранившихся документа: копия его метрического свидетельства, датированная 19 августа 1886 г., и справка о состо¬янии его здоровья, тоже выданная в августе того же года, правда, без указания конкретного числа.
Кеке хотела, чтобы ее сын стал священником. Однако, кроме того, что двери Горийского духовного училища были открыты главным образом для выходцев из духовного сосло¬вия, на пути к осуществлению желания Кеке имелось еще одно важное препятствие: обучение в училище велось на русском языке. Между тем, несмотря на то, что Coco жил в русском квартале, с детства слышал русскую речь и, вполне возможно, даже понимал отдельные фразы, для того, чтобы сесть за парту духовного учили¬ща, этого было недостаточно.
В 1886—1887 гг. семья Джугашвили переселилась в дом, при¬надлежавший священнику Христофору Чарквиани, который в это время имел приход в окрестностях Гори.
«Coco Джугашвили было около семи лет,— вспоминал сын Христофора Котэ, — когда я впервые познакомился с ним. Мы тогда жили в Гори. В переулке Павловской улицы имели двухэтажный дом. На одном этаже жили мы: я, брат мой Петя, сестры и бабушка; второй же мы сдавали в наем. Мне было тогда 12 лет, учился я во втором классе духовного училища. Как раз в это время освободилась наша вторая комната. Очень скоро мы приобрели новых квартиран¬тов — Кеке и Бесо Джугашвили со своим сыном Coco». Это было время, когда Бесо уже крепко запивал и семья понемногу распадалась. «Дядя Бесо, — отмечал Котэ Чарквиани, — с каждым днем сворачивал с пути, начал пить, бывали неприятности с тетей Кеке. Бедная тетя Кеке! Входила, бывало, к нам и изливала душу с бабушкой. Жаловалась, что дядя Бесо уже не содержит семью».
Перед зеркальцем и двумя подставками для свечей, что висят над буфетом рядом с самоваром, стоит незнакомая женщина в красивом голубом платье. Такого платья никогда не было у мамы. Юбка из тяжелой блестящей материи собрана сзади на талии и перехвачена тонким пояском, подол украшает темная бархатная тесьма в тон платья. Незнакомая тетя с маминым голосом, подняв руки, заплетает косы, и в разрезах рукавов, у запястья перехваченных обшлагами, виден другой, вставной рукав из тонкого расшитого узорами шелка.
Такую нарядную одежду Coco видел только у хозяек богатых домов, в которые мать иногда приводила сына. Косички огненно-рыжими струйками стекают по спине ниже пояса.
— Ты мама или не мама? — спрашивает Coco охрипшим от волнения голосом.
 Стоя босиком на голом полу, он озяб. И он побаивался незнакомой красивой спины. Но вот женщина обернулась, Coco увидел мамино лицо и обрадовался:
— Мама, это ты?
— Я, сынок, ты что, не узнал меня? Ой, да ты совсем заледенел!
Мать схватила Coco на руки, натянула на него теплый свитерок, шаровары, сапожки, усадила на тахту, сунула в руку кусок пирога.
— Ешь и сиди тихо, пока я не закончу свой праздничный наряд: выходит замуж моя закадычная подруга из родного села Гамбареули, и меня пригласили на венчание в церковь. Это большая честь, и я должна выглядеть не хуже других.
Coco, угревшись, за обе щеки уплетал пирог и любовался матерью. В широком вырезе платья виднелась расшитая шелком вставка. На бархатном головном ободке с сияющей надо лбом круглой заколкой, украшенной мишурой и блестками, закреплялись у висков косички и белоснежное покрывало лечаки, спадающее по плечам и спине.
— Теперь только вот разрисую лечаки — и дело с концом, голова с венцом! — припевая, сказала мама и попросила: — Но ты, пожалуйста, не мешай мне.
Coco знал уже, что разрисовать головное покрывало дело тонкое, а мама — непревзойденная в этом мастерица. Не раз в их дом приходили соседки, и мама никому не отказывала, а деньги брала только у богатых. Она натягивала материю на деревянную треугольную раму, замешивала крахмал с клеем — получалась вязкая белая кашица. Головкой булавки, смазанной этой кашицей, мама наносила на лечаки крохотные точечки, выводя разные узоры — ромбики, цветы, бабочек, гусениц и другие рисунки по заказу.
— Что будем рисовать? — спросила мама, будто разукрашивала лечаки не себе, а сыну.
— Коней, — попросил Coco и добавил: — И еще всадников со стрелами!
— Трудный заказ, — вздохнула мама. — Но я попробую.
Получилось очень здорово: всадники скакали по материи во всех направлениях, и стрелы летели в невидимых врагов.
Мама закрепила лечаки на голове — смотреть любо-дорого!
— Ой, мама, ты как царевна Анана! — в восхищении воскликнул Coco и, подражая матери, которая часто рассказывала полюбившуюся сказку, пропел: — «Имя у меня репейное, пояс укропный, простая я девушка!»
— Ах ты, мой умник! — Мама подхватила сына на руки и закружила по комнате, а он засмеялся от восторга. В самый разгар веселья дверь, жалобно скрипнув, широко распахнулась под ударом ноги, и в проеме выросла фигура отца. Кепка грязно-серого цвета низко надвинута на лоб. Из-под нее, прячась в зарослях лохматых бровей, колюче смотрят сощуренные глаза; щеки и подбородок черны от щетины, в недоброй улыбке щерится щербатый рот.
Отец стащил с плеча тощую суму и, покачнувшись, ухватился за косяк двери. Видно было, что он сильно пьян.
— Что тут у вас за праздник? — заплетающимся языком спросил он, сверля жену и сына глазами-буравчиками.
Coco зарылся головой в юбку матери; сердце билось в груди, как испуганная птичка в клетке, в голове стучало: «Сейчас начнет бить!»
— Беги! — шепнула мать, а отцу сказала спокойно, только дрожащий голос выдавал ее страх: — Ты что это, опоздал на тифлисский поезд? Или билета не досталось? Вроде день сегодня будний...
Coco глянул на дверь: отец качнулся в сторону, и можно было проскользнуть на улицу, но как оставить маму одну?
— А ты, выходит, обрадовалась моему отъезду и собралась к новому любовнику? Или к первому, от которого принесла мне этого ублюдка?
Coco не сразу почувствовал боль — отец ударом сапога отшвырнул его под стол, а сам набросился на мать. Опрокинув на тахту, он дубасил ее кулаками, вместе с волосами рвал лечаки и красивую вышивку на груди. Трещала тонкая материя, стонала Кеке, и Coco, презрев боль в локте, бросился матери на помощь. Но отец, как щенка, выбросил его за дверь на улицу. Стукнувшись головой о край летней печки, Coco уткнулся носом в щебенку и бессильно заплакал.
— Ты дэв, злее самого злого! — шептал он, сжимая кулаки. — Вот я вырасту — тогда побью тебя!
Соседки, разжигавшие печку щепками, подняли мальчика, привязали к разбитому локтю листок какого-то целебного растения.
— Какой же зверь этот Виссарион! Собака бешеная! Вовсе от вина осатанел! — на все лады честили они отца, а мать жалели: — Бедняжка эта Кеке. Красавица из красавиц, а такому выродку досталась! И тут Coco увидел мать: ее косы расплелись и спутанными прядями рассыпались, прикрывая разорванное платье, а прекрасное лечаки со скачущими конями превратилось в жалкую тряпку. Кеке схватила сына за руку и, видимо, стыдясь соседей — каково-то замужней грузинке простоволосой, без головного убора, показаться на улице! — устремилась по узкой тропке, петляющей меж камней на холм.
Женщины с состраданием провожали ее глазами, а одна, самая сердобольная, догнала бедняжку и набросила ей на голову свой платок.
Coco семенил рядом с матерью, пытаясь шагать с ней в ногу. Но подниматься по крутой тропинке было трудно, и он очень устал. Потревоженные ногами острые камешки больно ударяли по пальцам. Coco совсем выбился из сил, но тут мать сказала:
— Давай посидим, здесь никого нет.
Они устроились между двух диких груш, на голом корневище, с которого талые воды смыли землю. Рядом бил крохотный родничок. Оба умылись, и Кеке стала собирать какие-то листочки. Ими она залепила ссадины сына и свои. Кожа перестала саднить, и Coco огляделся.
Внизу, прилепившись друг к другу, как ласточкины гнезда на скалах, теснились домики бедняцкой окраины. Чудилось — протяни руку, и каждый уместится на ладони или в кармане. А самый маленький домик — их мазанка, у которой не было даже порога: выложенный булыжником двор переходил в кирпичный пол комнаты. Но Coco любил свой дом. Его плоскую, протекавшую во время дождей кровлю, по углам которой каким-то чудом вырастала трава. Любил дверь, которая распахивалась от малейшего толчка, а это очень удобно, когда приходится убегать от отца. Любил общую печку, на которой готовили вкуснейшие блюда, к сожалению, для других. Но порой и ему перепадал лакомый кусочек от сердобольных хозяек. А еще дальше улицы и дороги тонули в садах, окружавших особняки богатых людей.
За спиной Coco высились зубчатые стены крепости, врагами и временем превращенные в руины. Стены уступами поднимались вверх, чернея проломами. Охраняя древнюю твердыню, башни-великаны устрашающе смотрели на мир пустыми глазницами окон. За крепостью — горы, а в них на равных расстояниях друг от друга будто кто дырки просверлил. Это пещерный город, по преданию, выстроенный когда-то царицей Тамар и ставший ее последней печальной обителью.
А над всем этим каменным царством в бесконечную даль уходило другое, сияющее белизной, и чтобы увидеть его вершины, Coco приходилось запрокидывать голову.
— Мама, что это?
— Это горный хребет, а выше — Казбек. Видишь его снежную, будто засахаренную вершину? Казбек — самая высокая гора не только в нашей Грузии и на Кавказе, но, может, и во всем мире.
— Самая-самая? — переспросил Coco. — И выше ее уже ничего нет?

— Выше — царство Божие, а Казбек — престол Бога, вот почему так сияет. А выше, чище и лучше Бога ничего нет, потому что он создал все сущее и людей по своему образу и подобию.
— И папу тоже? — недоверчиво протянул Coco.
— И папу, — твердо ответила мать и перекрестилась, глядя на вершину Казбека. — Только многие не понимают этого, и таких ждет наказание. Но те, кто понимают и молятся Боженьке, просят у него прощения за свои грехи, а лучшие даже принимают церковный сан и служат Богу всю жизнь. Я мечтаю, чтобы ты стал таким.
— Каким?
— А вот пойдем сегодня в церковь, сам увидишь.
Наставляя сына, Кеке уже работала иголкой с ниткой, которую всегда носила при себе, втыкая в потайные места за воротом или обшлагом рукава. Скоро разорванное платье в проворных пальцах матери приняло почти прежний вид. И рукава, и вышитая вставочка на груди заняли свои места, и когда она снова надела платье, Coco удивленно воскликнул:
— Мама, да оно совсем как новое, и ты опять царевна!
— Спасибо, сынок, твои слова для меня высшая похвала, — поблагодарила растроганная Кеке.
Не хватало только лечаки, но мать заново расчесала и заплела в косы свои густые рыжие волосы, и они так засверкали в солнечных лучах, будто невидимый волшебник бросил в них горсть золотого песка.
Домой спустились по той же тропке. Мать низко поклонилась соседке, возвращая платок, и царственно поплыла к дому. «Наверно, — подумал Coco, — так дивились люди на сказочную царицу Феникс, когда та снова рождалась из пепла!»
Они вступили в свое жилье, и мамино лицо сразу постарело и осунулось: пол был усеян мелкими осколками. Все, что можно было разбить и искорежить, было испорчено. Особенно жалела мать изящный изумрудно-серый глиняный чайный сервиз для гостей, на который долго копила деньги. Пришлось его выбросить вместе с осколками стеклянных стаканов. Пол подмели, стол накрыли клеенкой.
Отец лежал на тахте, уткнувшись лицом в одну из вышитых подушек. Комната была наполнена густым храпом. Мать потихоньку стащила с Виссариона сапоги, накрыла его сползшим с тахты паласом и, приложив палец к губам, указала сыну на лестницу в подвал. Оба на цыпочках прошли мимо отца, спустились вниз и облегченно вздохнули: они снова были одни, отец проспит теперь до позднего вечера. Из хозяйственной ниши мать достала кусок материала — белого, как прежнее лечаки, — натянула его на треугольник и, глянув на сына, спросила:
— Опять всадников со стрелами?
— И еще Казбек с Божьим престолом. Можно?
— Можно, — кивнула мама и углубилась в работу.
 С помощью Ладо Coco скоро научился читать. Кеке прямо-таки благоговела перед гостем-подростком, просила отдавать ей в стирку и починку свою одежду, но Ладо наотрез отказался, и она старалась к его приходу приготовить что-нибудь вкусное.
В «Деда-эна» (Родной речи) было много интересных сказок, историй, преданий. Из-за вырванных страниц не всё удавалось понять, но Coco дополнял недостающее воображением. Однажды, сидя за учебником, Coco услышал конский топот и выглянул в окно. Во двор прискакал красивый серый жеребец в яблоках. Грузный господин в дорогой чохе, широкие плечи которой не могли скрыть его полноты, тяжело спрыгнул на землю. Coco вышел за дверь, чтобы полюбоваться конем.
— Это квартира Виссариона Джугашвили?
— Да, только он в Тифлисе.
— Что же мы стоим на пороге? — засмеялся незнакомец, привязывая коня к изгороди.
— Гостя полагается приглашать в дом.
Coco в растерянности спиной открыл дверь, и незваный гость прошел в комнату.
— Тебя как зовут?
— Coco.
— Иосиф, значит. Хорошее имя. — Заметив учебник на столе, спросил: — Что же ты его так обтрепал?
— Это не я. Он такой уже был, когда мама его принесла.
— Плохо дело. Да тут и страницы вырваны. Надо бы новый купить.
Coco промолчал: не объяснять же, что на новый денег нет.
— А ты уже умеешь читать? — Гость сделал большие глаза. — Такой маленький?
— Я не маленький, мне уже восемь, — приврал Coco и покраснел: он не любил, когда замечали его маленький рост.
— А ну, почитай! Садись за стол, а я на тахте устроюсь.
«И чего он ко мне пристал?» — подумал Coco, но просьбу выполнил: в грузинском доме желание гостя — закон.
— Молодец, бегло читаешь. Надо тебе новый учебник купить. Ведь уже скоро поступать в школу. А другие учебники есть? К примеру, учебник русского языка?
— Нет. А зачем он мне? — осмелел Coco.
— Как зачем? В школах русский язык тоже учат. Грузия же — часть России. И религия у нас общая, православная. А потом, русские — добрые и храбрые люди.
Знаешь, у меня друг есть. Замечательный путешественник Николай Михайлович Пржевальский. Сколько новых земель открыл, никому не известных животных!
Ты лошадей любишь? Так вот, в пустынях и горах Тибета он впервые увидел дикую лошадь и рассказал о ней... И знаешь, ты на него очень похож. Можешь гордиться. Coco не знал, что и подумать: почему он, Джугашвили, должен гордиться тем, что похож на какого-то русского, пусть и знаменитого?
Разговор как-то сам собою иссяк, и гость стал прощаться.
— Скажи матери, что я хотел починить сапог: подошва оторвалась.
Coco наметанным глазом — все же он жил в семье сапожника! — оглядел сапоги гостя. Они были совсем новенькие, с блестящими застежками на голенищах, и начищены так, что в них отражалось солнце. Подошвы были как влитые — ножом не отдерешь. Чего тут чинить?
Гость ушел, так и не назвав своего имени.
Но еще более странно повела себя мать, когда вернулась с работы и узнала о посетителе.
— Ну и что здесь особенного? — бросила она равнодушно. — Богатый человек, делать ему нечего, вот и точит лясы.
 Она не удивилась и тогда, когда через несколько дней к ним в дом принесли роскошную посылку: учебники «Деда-эна», «Русский язык» и еще несколько, совсем незнакомых Coco, а также тетради и цветные карандаши. И все новенькое, блестящее и приятно пахнущее красками. Сколько раз Coco разглядывал эти недоступные ему сокровища в витрине книжного магазина! И вот их принесли домой. Ну не чудо ли?! Он думал, что мать будет в восторге: ведь так радовалась даже растрепанному учебнику родного языка — началу домашней библиотеки сына! Но Кеке молчала, будто ничего не произошло.
Поскольку поступление Coco в духовное училище в 1886 г. не со¬стоялось, Кеке обратилась к детям Христофора Чарквиани с прось¬бой, чтобы они обучили ее сына русскому языку. Те согласились. Занятия начались. Они шли настолько успешно, что уже к лету 1888 г. Coco приобрел необходимые знания и навыки.
Виссарион, или Бесо, как звали его на фабрике, так запряг сына в работу, что тот и головы не мог поднять. Перекладывая задания мастера на Coco, отец все чаще пил, и тому приходилось разыскивать его по кабакам и лавкам, где тот глушил самое дешевое, перебродившее вино и спал где-нибудь в углу или на улице.
 Приближалась зима. Теперь в своей легкой одежонке Виссарион во всякий вечер мог замерзнуть, и Coco, усталый донельзя, искал отца в дешевых забегаловках и тащил на себе до ночлежки.
Осенью Адельханов вдруг объявил о временном сокращении штатов — соперник-кожевенник сумел перехватить у него крупный правительственный заказ, — и Виссарион отправился на прием к счастливому конкуренту Адельханова. Там уже стояла очередь, и Джугашвили надеялся на удачу: он был хорошим сапожником, а о пьянстве его не знали.
 Волею случая Coco и Арсен оказались не у дел и решили прогуляться по городу. Арсена задевало, что мальчишка младше его по возрасту читает стихи наизусть, и старался продемонстрировать перед ним свои способности гида. Целый день друзья бродили по Тифлису. Город разросся, и его улицы — прямые и широкие проспекты внизу, — взбираясь на склоны гор, как змеи, причудливо оплетали дома со свесившимися над мостовыми верандами и резными балкончиками, а некоторые превратились в лестницы, выдолбленные в камне.
 К полудню Арсен привел друга на центральную улицу, застроенную правительственными учреждениями, где находилась и семинария, в которой через четыре года он мог бы учиться, если бы не Виссарион. Coco увидел величественные дворцы и церкви, о которых особенно много рассказывал Арсен.
— А сам-то ты бывал в этих дворцах? — спросил Coco.
— Не пришлось, — вздохнул Арсен. — Зато я много прочел о них в Публичной библиотеке.
Ребята обошли кругом и здание библиотеки, но внутрь их не пустили, и они присели отдохнуть у тумбы с наклеенными на ней объявлениями и газетами.
— Смотри! — вдруг закричал Арсен, указывая на старый, наполовину заклеенный газетный лист. — Читай, беда-то какая: «От тифа скончался великий русский путешественник Николай Михайлович Пржевальский». Я ведь о нем знал. Думал даже в его экспедицию рабочим наняться, да не довелось с ним встретиться, а ведь он часто приезжал в Тифлис!
 Coco вгляделся в поясной портрет умершего, прочитал некролог. Тут Арсен пристально посмотрел на Coco, потом снова перевел взгляд на портрет.
— Слушай, а ты здорово на него похож. Знаешь, я бы гордился, будь я похож на такого человека!
Если бы не эти последние слова, Coco, возможно, и промолчал бы. Но тут его словно прорвало: он рассказал о побоях отца, о странном визите в Гори незнакомого князя и его подарке, о сходстве с Пржевальским, о котором ему уже говорили. Арсен слушал молча, не прерывая ни единым словом, а когда Coco смолк, сказал:
— А я-то удивлялся, чего это твой отец обращается с тобой хуже, чем отчим со мной. Теперь ясно. Да ты не переживай! Я бы на твоем месте гордился — такой человек! Я бы на этих шавок, что лают на тебя из подворотни, ноль внимания, фунт презрения! Они лают из зависти!
— Мне мать жалко, — пробормотал Coco.
— Так ты ей и вида не подавай, что догадался! Ты, может, тоже путешественником станешь или еще каким великим человеком. Ведь ты его сын. Вон ты уже и русский знаешь, и память у тебя как у него: я читал, что он сразу с лёту все запоминал, даже карты, а ты — стихотворения...
— Я тебе одному сказал, больше никому...
— Могила! Давай поклянемся. На крови, как побратимы.
Обмыв ножик в Куре, они сделали на коже тонкие надрезы и смазали их кровью друг друга. Coco впервые ощутил облегчение. Недаром гласит пословица: «Разделенное с другом горе легче вдвойне». Незаметно, то и дело отступая, как голодный пес к запретному куску, к осени подкрадывалась зима. Однажды поздним вечером, держа за пояс качающегося Виссариона, мальчик вернулся в знакомую ночлежку и уже издалека приметил сидящую на его топчане старушку в очках. В этом помещении спали только мужчины, и Coco подивился храбрости пожилой крестьянки: видимо, только крайняя нужда заставила ее приткнуться среди мужского лежбища.
«Придется все-таки ее согнать, куда же я этого пьяницу дену!» — подумал Coco, недоумевая, как это привратник пустил женщину. Однако, подойдя совсем близко, он с ужасом признал в ней свою мать. Опухшие глаза матери тонули в сети паучьих морщинок, углы губ были скорбно опущены.
— Ты ли это, мама? — прошептал Coco.
— Сосело, да ты ли это, моя кровиночка?! — Кеке ужаснулась худобе сына.
— Мама, не плачь, я здоров! — бормотал Coco, пытаясь ее утешить. — Ты-то как? Почему в очках?
— Много шила, сынок! Ты же знаешь, в подвале темно, работала при керосиновой лампе, а какой отнее свет? — Мать виновато оправдывалась. — Зато кое-что скопила тебе на ученье. Да и не спалось ночью, а за работой мысли меньше одолевают. Может, еще и поправится зрение!
— Зачем же ты гробила здоровье? Чтобы выучиться на сапожника, денег не надо, ты же знаешь об этом!
— Ты будешь учиться не на сапожника, а на священника. — Голос матери отвердел. — Завтра же едем домой!
Во время этого разговора Виссарион сидел на полу и бессмысленно моргал. Мать и сын подложили ему под голову хурджин, а сами валетом легли на топчан. И тут же заснули.
А утром между родителями разгорелся настоящий бой. Протрезвев и узнав, зачем явилась Кеке, Бесо ястребом наскочил на нее, и, если бы не Coco, быть бы ей избитой. Впервые Виссарион испытал тяжесть его кулаков и в бессилии закричал:
— Дождалась, сучка, защиты от своего выродка? Ну да ничего, я найду на вас управу! И твой ученый любовник теперь уже не поможет: в ящик сыграл, о том уже и в газетах писали!
Из-за спины загородившего ее Coco Кеке бесстрашно отвечала на его бешеные наскоки:
— Нигде не найдешь ты управы: управа одна — деньги! А ты беднее армейской вши. Я же ночами на шитье заработала достаточно. А нынешний твой хозяин, да и прежний, Адельханов, выгонит взашей такого беспробудного пьяницу, как ты, если Coco перестанет на тебя гнуть спину. Хватит, долго я молчала, но терпению пришел конец, теперь ты будешь один. А в Гори мы тебя и на порог не пустим, заруби это себе на носу!
Никогда еще Coco не видел мать такой. Кроткая и молчаливая, опускающая перед мужем глаза долу, она вдруг превратилась в львицу, защищающую свое детище, и голос ее отдавался рокотом под каменными сводами ночлежки. Толпа оборванных зевак с интересом встретила редкое зрелище, и многие встали на ее сторону.
— Давай, баба, громи его, забулдыгу! Ишь, приладился пить за счет мальца!
И Виссарион сник, даже как-то уменьшился ростом. Он проводил жену на вокзал и, усаживая в вагон, униженно попросил денег. Мать беспомощно сморщилась и сунула ему в руку несколько рублей. Сгорбившись, Виссарион вышел, но в дверях последний раз глянул на обоих глазами побитой собаки.
Поезд двинулся, медленно набирая ход. Coco еще долго различал через открытое окно одинокий согбенный силуэт на перроне, и сердце мальчика, несмотря на все пережитое, глухо заныло. Жалел он и о том, что не сумел проститься с побратимом: тот уже несколько дней болел и не приходил на фабрику. Всю дорогу Coco проспал на плече у матери, и только на подходе к Гори она разбудила его. Шли молча, и лишь у ворот родного двора Кеке молвила:
— Давай, сын, оставим поклажу да сходим в церковь, сейчас как раз начинается служба. Помолимся за хорошего, доброго человека — Николая Михайловича Пржевальского. Он много сделал для людей, для нас с тобой тоже...
 В соборе мать поставила свечку перед ликом Богородицы с Сыном и молилась, стоя на коленях. Лицо ее было залито слезами. Молился и Coco, думая о том, что Арсену теперь уже так и не удастся устроиться подсобным рабочим в экспедицию Пржевальского.
Домой вернулись молча и в тишине легли спать. Больше о нем мать не упоминала никогда.
Летом 1888 г. Христофор Чарквиани отвел Coco в духовное учи¬лище и помог ему поступить в него.
Запомнилась одежда, в которой Иосиф Джугашвили появился зимой в школе. Его заботливая мать, зарабатывавшая на жизнь кройкой, шитьем и стиркой белья, старалась, чтобы сын был одет тепло и опрятно.
На Иосифе было синее пальто, сапоги, войлочная шляпа и серые вязаные рукавицы. Шея обмотана широким красным шарфом. Нравился нам его яркий шарф.
Иосиф был среднего роста, худощав. В школу он ходил, перевесив через плечо сумку из красного ситца. Походка - уверенная, взгляд живой, весь он - подвижной, жизнерадостный
(Г. Глурджидзе, Памятные годы. Сборник "Рассказы старых рабочих о великом вожде", стр. 25-26.)
В конце каждого учебного года Coco переходил из класса в класс по первому разряду, как первый ученик... Его способности поневоле бросались всем в глаза.
У этого очень одаренного мальчика был приятный высокий голос-дискант. За два года он так хорошо усвоил ноты, что свободно пел по ним. Вскоре он стал уже помогать дирижеру и руководил хором...
В тот период, когда пел Coco, в хоре набрались хорошие голоса. При этом и я, как молодой дирижер, был заинтересован в том, чтобы показать себя хорошим руководителем. И действительно, хор у меня был поставлен хорошо. Мы исполняли вещи таких композиторов, как Бортнянский, Турчанинов, Чайковский и др. Coco хорошо пел в хору учеников духовного училища. Обычно он исполнял дуэты и соло. Часто заменял регента хора.
(Г. И. Елисабедашвили. Матер. Тбил. фил. ИМЭЛ.)
Как-то раз, 6-го января (в день церковного праздника "Крещения".) на "иордань", возле моста через Куру, пришло множество народу. На главной улице были выстроены войска. После церемонии духовенство возвращалось по своим церквам, причем все улицы были переполнены народом. Столпился народ и в узкой улочке около Оконской церкви. Никто и не заметил, что сверху бешено мчится фаэтон с пассажиром...
Фаэтон врезался в толпу как раз в том месте, где стоял наш хор певчих. Coco хотел было перебежать через улочку, по не успел: фаэтон налетел па него, ударил дышлом по щеке, сшиб с ног, но... по счастью, колеса переехали лишь по ногам мальчика.
Хор певчих мгновенно окружила толпа. Подняли потерявшего сознание ребенка (Coco было тогда 10-11 лет) и доставили домой. При виде изувеченного сына мать не смогла сдержать горестного вопля...
Coco открыл глаза и прошептал: "Не бойся, мама, я чувствую себя хорошо". Мать сразу успокоилась. Пришел доктор, промыл рану, остановил кровотечение, сделал перевязку и затем объявил:
- Внутренние органы не повреждены...
Coco пролежал в постели две недели, а затем снова вернулся к занятиям.
(По воспоминаниям С. П. Гогличидзе. Матер. Тбил. фил. ИМЭЛ.)
В духовном училище воспитывались будущие священники и поэтому им всячески старались привить богобоязнь и смирение.
Однако на Иосифа Джугашвили такая система воспитания не влияла. Ни одной из перечисленных выше добродетелей в нем не было заметно. Несмотря на строгий режим, он был и остался смелым и свободолюбивым мальчиком. В то время как другие ребята, в большинстве своем, чуть ли не трепетали перед школьным начальством, Иосиф смело подходил к любому преподавателю, говорил с ним о причинах отставания того или иного ученика, о средствах к его исправлению и т.п. Столь же смело обращался он с просьбами за провинившихся учеников к инспектору, к надзирателям.
(По воспоминаниям Г. И. Елисабедашвили. Матер. Тбил. фил. ИМЭЛ.)
В Горийском духовном училище разрешили ввести часы светского пения, и это надо приписать инициативе Coco. Помню, как-то раз, по окончании спевки. Coco обратился ко мне с вопросом, почему рядом с нами, в городском училище, наряду с церковными, поют и светские песни, а нам не разрешают.
После некоторого раздумья я ответил, что наша школа - духовное училище, поэтому мы должны хорошо знать церковное пение, для городского же училища это необязательно.
- Я думаю, - возразил Coco, - что и мы ничего не потеряем, если хоть иногда будем исполнять народные песни. Попросим, может быть, разрешат...
Спустя некоторое время из Тбилиси для производства ревизии в училище приехал преподаватель духовной семинарии. Результатами ревизии он остался доволен.
Очень понравился ему наш хор, в особенности сольное исполнение Coco. Последний воспользовался этим и шепнул мне, чтобы я поговорил с ревизором о введении в училище светского пения. Я передал ревизору о нашем общем желании, причем и Coco принял участие в этой беседе.
Ревизор предложил нам подать соответствующее заявление в правление училища и обещал, что поддержит наше ходатайство перед экзархом. Мы так и сделали. Через некоторое время от экзарха было получено разрешение исполнять светские песни и выделить особые часы для занятий учеников гимнастикой. После этого в стенах училища часто можно было слышать грузинские народные песни, исполняемые хором под руководством Coco: "Чаухтет да чаухтет Бараташвилса", "Курдгели чамоцанцалда", "Вай шен чемо тетро бато" и другие.
(По воспоминаниям С. П. Гогличидзе. Матер. Тбил. фил. ИМЭЛ.)
Разрядный список учеников Горийского духовного училища, составленный правлением училища после экзаменов, бывших в конце 1893/94 учебного года.
Класс IV.
Рекомендуются к переводу в семинарию.
Разряд первый:
1) Джугашвили Иосиф, Лиадзе Самсон, Тхинвалели Христесий, Гордезиани Дионисий, 5) Хурошвили Роман.
("Духовный вестник Грузинского экзархата" №14 от 15 июля 1894 г. стр. 14.)
Горийское духовное училище мы окончили в 1894 году. На выпускных экзаменах Иосиф особенно отличился. Помимо аттестата с круглыми пятерками, ему выдали похвальный лист, что для того времени являлось событием из ряда вон выходящим, потому что отец его был не духовного звания и занимался сапожным ремеслом.
(Д. Гогохия, На всю жизнь запомнились эти дни. Сборник "Рассказы старых рабочих о великом вожде", стр. 41.)
Разрядный список учеников Горийского духовного училища, составленный правлением училища после годичных испытаний, бывших в конце 1891-92 учебного года.
II класс.
Удостоены перевода в III класс. Разряд первый:
1) Джугашвили Иосиф, Карухнишвили Мина, Канделаки Александр, Тхинвалели Христесий, 5)Гигиташвили Георгий.
("Духовный вестник Грузинского экзархата" № 13 от 1 июля . 1892 г" стр. 14.)
Разрядный список учеников Горийского духовного училища, составленный после годичных экзаменов, бывших в конце 1892/3 учебн. года.
III класс.
Переводятся в IV класс. Разряд первый:
1) Джугашвили Иосиф, Гордезиани Дионисий, Тхинвалели Христесий.
("Духовный вестник Грузинского экзархата" № 14 от 15 июля 1893 г., стр. 7.)
В 1888 году родители определили меня в Горийское духовное училище. В классе я сидел на одной парте с Иосифом Джугашвили. Учился я слабо, и товарищ мой, Coco, всегда охотно помогал мне. В нашем классе учились дети богатых и бедняков. Их отношение к нам постепенно обострялось еще и потому, что Сталин, считавшийся в классе первым учеником, был из нашей среды.
Сталин обладал исключительной памятью. Объяснения преподавателей он усваивал отлично и потом в точности их пересказывал.
Он никогда не отказывался от своих слов, будучи всегда уверен в их правильности. Прекрасно отвечал он, когда его вызывали к доске.
...Преподаватель Илуридзе упорно придирался к Иосифу и всегда на уроке старался "срезать" его, как вожака нашей группы. Он называл нас "детьми нищих и несчастных".
Однажды Илуридзе вызвал Иосифа и спросил:
- Сколько верст от Петербурга до Петергофа? Coco ответил правильно. Но преподаватель не согласился с ним. Coco же настаивал на своем и не уступал.
Упорство его, нежелание отказаться от своих слов, страшно возмутили Илуридзе. Он стал угрожать и требовать извинений, но Иосиф обладал крепким, непримиримым характером и упорством. Он снова несколько раз повторил то же самое, заявляя, что он прав. К нему присоединились некоторые из учеников, и это еще более разозлило преподавателя.
Он стал кричать и ругаться. Сталин стоял неподвижно, глаза его так и расширились от гнева... Он так и не уступил.
(М. Титвинидзе. Страница воспоминаний. Газета "Заря Востока" № 187 от 12 августа 1936 г.)
Между Виссарионом и Кеке возникли неприятности по вопросу о воспитании сына. Отец был того мнения, что сын должен унаследовать профессию своего отца, а мать придерживалась совершенно иного взгляда.
- Ты хочешь, чтобы мой сын стал митрополитом? Ты никогда не доживешь до этого! Я - сапожник, и мой сын тоже должен стать сапожником, да и все равно будет он сапожником! - так часто говорил Виссарион своей жене.
Несмотря на то, что Виссарион жил и работал в Тифлисе, а Кеке с сыном - в Гори, она постоянно беспокоилась:
- А ну, как приедет Виссарион, да увезет сына и окончательно оторвет его от учебы?
(По воспоминаниям С. П. Гогличидзе. Матер. Tбил. фил. ИМЭЛ.)
Виссариону не давала покоя мысль, что его сын ходит в училище и не изучает ремесло. И вот в один прекрасный день в Гори приехал Виссарион и отдал Coco па фабрику Адельханова.
(По воспоминаниям С. П. Гогличидзе. Матер. Тбил. фил. ИМЭЛ.)
Маленький Coco работал на фабрике: помогал рабочим, мотал нитки, прислуживал старшим.
(По воспоминаниям С. П. Гогличидзе. Матер. Тбил. фил. ИМЭЛ.)
Через некоторое время мать в свою очередь поехала в Тифлис и увезла сына с фабрики. Некоторые из преподавателей знали о судьбе Coco и советовали оставить его в Тифлисе. Служители экзарха Грузии Предлагали ей то же самое, обещая, что Coco будет зачислен в хор экзарха, но Кеке и слышать об этом не хотела. Она спешила увезти сына обратно в Гори...
(По воспоминаниям С. П. Гогличидзе. Матер. Тбил. фил. ИМЭЛ.)
Ребята в то время зачитывались книгами Ильи Чавчавадзе, Ал. Казбеги и других грузинских писателей. Одной из партийных кличек Сталин впоследствии избрал себе "Коба" - это имя одного из героев Казбеги. Любимой книгой горийских школьников была поэма Ильи Чавчавадзе "Разбойник Како". Ребята непосредственно выражали свои чувства, чуть не плакали, когда помещик избивал старика, отца Како, и шумно восторгались, когда Како убивал помещика.
(Б. Ивантер. Па родине Сталина, стр. 24.)
Иосиф научился отлично рисовать, хотя в те годы в училище рисованию нас не обучали. Помню нарисованные им портреты Шота Руставели и других грузинских писателей.
(П. Капанадзе, Я должен увидеть Ленина. Сборник "Рассказы старых рабочих о великом вожде", стр. 20.)
Тифлис считается одним из древнейших городов на свете. Древностью он, как город, уступает известным городам Египта, Вавилонии, Ниневии, Персии, Финикии, Греции и Рима. Из городов Грузии он новее Мцхета и Кутаиса. Тифлис видел появление и исчезновение исторических народов: греков, римлян, арабов, монголов и византийцев. Он был поочередно под влиянием этих народов, оставивших свои следы в языке, нравах и учреждениях грузинского народа... Существование Тифлиса, прежде чем он сделался городом и резиденциею царей, теряется в мраке веков. Столицею Грузии он делается на исходе IV столетия н.э., до того же времени роль эта принадлежала Мцхету.
(Дмитрий Бакрадзе и Николай Берзеиов, Тифлис в историческом и этнографическом отношениях, стр. 1-2. СПБ. 1870 г.)
Осенью 1894 года Иосиф Джугашвили блестяще сдал приемные экзамены в Тифлисскую духовную семинарию и был принят в пансион при ней.
(По воспоминаниям С. П. Гогличидзе. Матер. Тбил. фил. ИМЭЛ.)
Непривычно было мальчику из тихого и маленького уездного городка очутиться в большом и шумном Тифлисе. К тому времени то был уже многолюдный город: по переписи 1897 года в нем насчитывалось свыше 160 тысяч жителей. Тифлис поражал своими контрастами. Наряду с улицами вполне европейскими — богатые здания современной архитектуры, великолепные магазины, конно-железная дорога (новинка для того времени), тут же по соседству, — лабиринт узеньких, искривленных и грязных переулков, тесных площадей, базаров, обрамленных открытыми, на восточный манер, лавчонками, мастерскими, кофейнями, цирюльнями... Улицы эти и базары наполняла шумная разноязыкая толпа носильщиков, водовозов, разносчиков, всадников, вереницы вьючных ослов и мулов, караваны верблюдов. От Гори до Тифлиса было около 75 км. В 1871 г. их соединила между собою Закавказская железная дорога. Если раньше путь из одного города в другой требовал не менее двух суток, теперь это расстояние можно было преодолеть за несколько часов. "Перепись 1897 г. зарегистрировала в Тифлисе около 160 тыс. человек. Несмотря на то, что он являлся грузинским городом, в 1897 г. блее 30% его населения составляли русские, почти столько же — Армяне и менее 26% — грузины. Кроме того, здесь проживали немцы — 3%, евреи — 3%, татары — 3% и около 5% приходилось на другие национальности. «Армяне... — читаем мы в „Тифлисском настольном календаре" /на 1894 г., — занимаются преимущественно фабричной и заводской промышленностью, торговлей и ремеслами... Русский элемент наи¬более заметен в чиновничестве и войске. В Тифлисе находится так¬же много молокан и вообще русских сектантов, занимающихся преимущественно извозом; они живут в Дидубэ и на Песках... Татары и персияне живут в старой части города, преимущественно на правом берегу Куры, на Воронцовской улице, у крепостной стены и в Сейд-ЧАбаде».
Тифлис был не только губернским центром, но и столицей Кавка¬за. До 1881 г. здесь находилась резиденция кавказского наместника, а с 1881 г. — после упразднения наместничества — резиденция главноначальствующего гражданской частью на Кавказе, который одно¬временно являлся командующим войсками Кавказского военного округа. С 1896 г. по 1905 г. этот пост занимал князь Г. С. Голицын.
По данным 1892 г., в городе насчитывалось 110 заводов и фаб¬рик (в основном это были предприятия легкой промышленности), на которых трудилось 2600 рабочих, а общая стоимость производи¬мой ими продукции составляла 3,5 млн. руб.
Из числа наиболее крупных и известных промышленных пред¬приятий можно назвать бумагопрядильню Г. М. Мирзоева, обувную фабрику Г. Г. Адельханова, табачные фабрики Н. И. Бозарджианца и А. Н. Энфианджианца, коньячный завод Д. 3. Сараджева (Сараджишвили), пивоваренные заводы, владельцами которых были ф. Г. Ветцель, О. Э. Гребнер и Л. Д. Мадер, машиностроительный завод М. Карапетова, чугунолитейный завод Алиханова и Яралова. Самым крупными предприятиями города являлись железнодорож¬ные мастерские и паровозное депо. Здесь была сконцентрирована почти половина всех рабочих города.
Вплоть до начала XX в. Тифлис представлял собой не столько промышленный, сколько торговый центр. Достаточно сказать, что на 110 промышленных предприятий приходилось около 3000 торго¬вых заведений, на 2,6 тыс. рабочих — 6 тыс. человек, имевших тор¬говые свидетельства. Объем товарооборота достигал 38 млн. руб. и более чем в 10 раз превосходил объем промышленного производст¬ва. Кроме 6 тыс. лиц с торговыми свидетельствами, в городе было около 600 купцов второй и около 80 купцов первой гильдии.

В городе имелось отделение Государственного банка, дейст¬вовали Тифлисский коммерческий банк и Тифлисский дворян¬ский земельный банк, а также Тифлисское общество взаимного кредита.
Свои представительства в Тифлисе имели иностранные фирмы, из числа которых можно назвать торговые дома «Братья Гольдлюст», «Сименс и Гальске», «Карл Стукен», американское стра¬ховое общество «Эквитебл», магазин известной германско-амери-канской кампании по производству швейных машинок «Зингер и К°», ателье модных товаров француза Эрвье, именовавшего себя на русский манер Иваном Ивановичем, и т. д. В Тифлисе можно было купить билет на пароход и отправиться из Батума в Запад¬ную Европу. Путь до Марселя обслуживала французская фирма «Н. Паке и К°», располагавшаяся на Сионской улице в доме И. М. Арцруни.
Необходимость защиты интересов иностранных подданных привела к открытию здесь консульств целого ряда иностранных го¬сударств, как азиатских, так и европейских.
Если обратиться к податным спискам Тифлиса 90-х гг. XIX в., то можно узнать, что богатейшими людьми в городе, т. е. владель¬цами самого крупного имущества в Тифлисе, были: 1) Иван Алек¬сеевич Читахов — 2931 руб. налога, 2) князь Иван Константинович Багратион-Мухранский — 2493 руб., 3) наследники Иосифа Алелова — 2179 руб., 4) Александр Иванович Манташев — 2064 руб., 5) Давид Захарович Сараджев — 1647 руб., 6) Исай Мартынович Цовьянов — 1300 руб., 7) Иван Гаврилович Тамашев — 1275 руб. Никто, кроме них, в городе не платил городского налога более 1000 руб. За исключением князя И. К. Багратион-Мухранского и И. Алелова самые богатые люди города были армянами. Тифлис являлся одним из важнейших культурных центров Кавказа.
В городе издавалось шесть газет на армянском языке, в том числе «Нор дар» («Новый век») под редакцией доктора права Лейпцигского университета С. А. Спандаряна и «Мшак» («Работник») под ре¬дакцией А. А. Калантара, пять газет на русском языке, в том числе «Кавказ» (редактор Ю. Н. Милютин), «Новое обозрение» (редактор князь В. М. Туманов), «Тифлисский листок» (редактор X. Г. Хачатуров), четыре газеты на грузинском языке, самыми известными из которых были «Иверия» («Грузия») (редактор И. Г. Чавчавадзе) и «Квали» («Борозда»). Официальным редактором последней явля¬лась Анастасия Михайловна Церетели (урожденная княжна Тума¬нова, сестра редактора «Нового обозрения»), а фактически — ее муж писатель Г. Е. Церетели.
В конце XIX в. в Тифлисе существовало единственное высшее учебное заведение — Александровский учительский институт. Вместе с тем здесь находилось четыре гимназии, реальное учили¬ще, православная духовная семинария.
Главной улицей Тифлиса справедливо считался Головинский проспект, проложенный параллельно реке Куре, одной из красивейших была Пушкинская улица. Ее украшал бюст А.С. Пушкина и мемориальная доска, напоминавшая о том, что в 1829 году поэт побывал здесь. На Пушкинской же улице, в четырехэтажном доме № 4, помещалась Тифлисская духовная семинария
Распорядок дня был построен так, чтобы жизнь в семинарии текла однообразно и монотонно. Вставали семинаристы в семь часов. После молитвы шли пить чай, затем в классы. Здесь дежурный ученик вновь читал молитву, и занятия продолжались, с перерывом, до двух часов дня. В три часа — обед, в пять часов перекличка, после которой категорически запрещалось покидать здание семинарии. Затем следовала вечерняя молитва, в восемь часов семинаристы опять пили чай, расходились по классам готовить уроки, а в десять часов раздавался звонок — пора спать.
В дополнение к внешнему распорядку семинарское начальство установило строжайший надзор за внутренним душевным миром семинаристов. Им запрещалось чтение художественной литературы. Особенно пресекался интерес к естественным наукам. Семинаристам не разрешалось посещать театры, публичные лекции, вообще выходить из здания семинарии без соответствующего позволения. Пропуск церковной службы, разумеется, считался крупнейшим проступком. Воспитательные "мероприятия" семинарского начальства завершались доносами и обысками, без стеснения применяемыми ректором, инспектором и большинством преподавателей.
Тифлисская семинария была центром оппозиции русским властям. В 1885 году Сильвестр Джибладзе, студент, ставший позже революционным лидером, был сослан в Сибирь за оскорбление ректора, который отзывался о грузинском языке как о «языке для собак». Потом ректора застрелили. В марте 1890 года студенты бастовали в течение недели. Позже, в 1893 году, Михаил Цхакая и Ладо Кецховели, ставшие впоследствии активными революционерами, провели еще одну забастовку. Полиция закрыла семинарию. Восемьдесят семь студентов были исключены. Архивы тифлисской полиции, опубликованные в 1930 году, показывают, что основным источником студенческих волнений был ярый национализм, а не либеральные или революционные идеи. В семинарских событиях, как в зеркале, отражались противоречия общественной жизни этого многонационального края. Немалая часть семинаристов, происходивших из малоимущих слоев населения, чутко воспринимала социальный гнет, жадно тянулась к знаниям и была склонна усваивать революционные идеи. Достаточно лишь назвать знаменитые имена будущих видных социал-демократов - М. Цхакая, Ф. Махарадзе, Л. Кецховели.
Семинария располагалась в самом центре города недалеко от Эриванской площади на углу Лорис-Меликовского проспекта и Пушкинской улицы . В первом этаже размещались столовая и гардеробная; второй и третий были отведены под классы, а в верхнем — спальные комнаты, по 20 — 30 человек в каждой. В здании находилась небольшая церковь. Сюда летом 1894 г. и пришел Coco Джугашвили.

Фасад здания духовной семинарии выглядел с улицы так же, как и теперь, за тем исключением, что на балконе, выходящем на Пушкинский сквер, висели в то время колокола (были подвешены на железной штанге). К зданию примыкал большой двор с несколькими акациями и скамьями около них. У стены были сложены большие поленницы дров. В глубине двора помещалась начальная школа для приходящих детей. Здесь воспитанники 5-го и 6-го классов давали детям пробные уроки.
Главный вход в семинарию - со стороны Пушкинского сквера. При входе в первый этаж налево помещались инспектор и надзиратели, направо - канцелярия; прямо против входа - больница. В подвальном помещении были расположены гардероб и столовая с кухней при ней.
Во втором этаже: посредине - домовая церковь семинарии, а по сторонам ее (окнами на улицу) классы, учительская и квартира ректора; в квартире была устроена секретная дверь, через которую ректор незаметно мог наблюдать за поведением учеников в церкви.
В третьем этаже помещались спальные комнаты и библиотека.
(Записано со слов Г. И. Елисабедашвили и 3. А. Давиташвили.)
На что надеялась Кеке, отклоняя предложение С. П. Гогличидзе о помощи? Ведь она знала, что в духовную семинарию прежде всего брали выходцев из духовного сословия и что за обучение необхо¬димо было платить.
По свидетельству Г. В. Паркадзе, когда Coco поступал в семи¬нарию, «за него хлопотал историк-археолог Федор Жордания», который в рассматриваемое время преподавал в Тифлисской пра¬вославной семинарии церковные грузинские предметы. Но отку¬да ему был известен «сын горийского сапожника»? По словам того же Г. В. Паркадзе, Ф. Жордания «знал его по отзывам преподава¬телей» Горийского духовного училища, а также «зубного врача Сологова».
Кто именно из преподавателей Горийского духовного учили¬ща был близко знаком с Ф. Жордания и кто из них порекомендо¬вал ему Coco, мы не знаем. Что же касается «зубного врача Сологова», то это был Александр Георгиевич Сологошвили, ставший зубным врачом несколько позднее.
Кроме Ф. Жордания, у Coco был еще один покровитель. Дело в том, что к этому времени брат Кеке Сандал перебрался из Гори в Тифлис и поселился по адресу: Ведзинский переулок, дом № 6. ; Владельцем этого дома являлся Георгий Чагунава, который служил в Тифлисской духовной семинарии и занимал там должность ) «эконома». Обращает на себя внимание то, что в его доме, будучи семинаристом, некоторое время жил Ладо Кецховели. Когда Кеке привезла Coco в Тифлис, она, остановившись у своего брата, обратилась за помощью к жене Г. Чагунава и получила ее поддержку.
«Поступающим в семинарию, — вспоминал Кита Николаевич Тхинвалели, — необходимо было быть в Тифлисе 15 августа», од¬нако Coco Джугашвили и Васо Хаханошвили уехали туда «на не¬сколько дней раньше» 22 августа Coco подал заявление о допуске его к вступительным экзаменам, в течение нескольких дней сдал восемь предметов и 2 сентября «на общих основаниях» был зачислен в семинарию.
Чтобы понять смысл этой формулировки, необходимо учиты¬вать, что если утвержденный 22 августа 1884 г. «Устав православ¬ной духовной семинарии» не предусматривал плату за обучение в семинарии, то затем она была введена для «иносословных» лиц, т. е. лиц, не принадлежавших к духовному сословию.
Поэтому в «Журнале общего педагогического собрания Правле¬ния Тифлисской духовной семинарии» № 20 за 2 сентября 1894 г. говорилось: «Из принимаемых ныне в 1 класс воспитанников сле¬дующие должны быть причислены к иносословным, обязанным в силу Высочайшего повеления от 30 октября 1890 г. вносить уста¬новленную плату за право обучения в семинарии по 40 руб. в год». Далее шел список иносословных воспитанников, среди которых фигурировал и Coco Джугашвили.
Но дело заключалось не только в плате за обучение. «Устав пра¬вославной духовной семинарии» предполагал возмещение расхо¬дов за содержание семинаристов: проживание их в общежитии, пи¬тание и одежду.
А поскольку не все семинаристы были способны платить за это, они подразделялись на две категории: своекоштных и казенно¬коштных. Первые должны были нести расходы по обучению сами, вторые находились на содержании государства. Причем «Устав» Допускал возможность как полного, так и частичного содержания воспитанников за счет государства. В нем говорилось, что «казен¬нокоштные, живя в семинарии, пользуются от нее полным или по¬ловинным содержанием», а «своекоштные принимаются или пол¬ными пансионерами, или и в качестве полупансионеров, неполу¬чающих из полного содержания только одежды». И далее: «Плата за полных пансионеров, также и за тех, которые пользуются в семинарии только помещением и столом, определяется по представ¬лению Правления семинарии епархиальным архиереем для каждой местности особо, сообразно с потребными на то или другое содер¬жание расходами».
О том, как в это время определялась подобная плата в Тифлис¬ской семинарии, можно узнать из первого номера «Духовного вест¬ника грузинского экзархата» за 1 января 1895 г. В нем говорится: «Воспитанники, не содержащиеся на казенном содержании и не по¬лучающие пособия, вообще не поименованные в настоящем списке, но содержащиеся в общежитии, обязаны вносить за свое содержа¬ние по 100 руб в год».
Следовательно, Coco, принятый на общих основаниях как свое¬коштный, должен был не только одеваться за свой счет, но и пла¬тить 40 руб. за право обучение и 100 руб. за содержание в общежи¬тии, т. е. .140р в год.
«Плата, — говорилось в „Уставе православной духовной семи¬нарии" 1884 г., — вносится по третям года, в течение первой поло¬вины первого третного месяца», т. е. до 15 сентября, 15 января и 15 мая. Это значит, что Coco обязан был немедленно приобрести форменную одежду и не позднее 15 сентября 1894 г. внести 46 руб. 67 коп.
Таких денег у Кеке не было, поэтому, несмотря на успешно сданные вступительные экзамены, ее сын уже через две-три недели после его зачисления мог оказаться за стенами семинарии.
Имел ли он право на казенное содержание? Устав 1884 разрешал принимать на подобное содержание только «сирот, а из имею¬щих родителей тех, которые представили надлежащее удостовере¬ние и бедность и недостаточное имущественное положение которых известно Правлению и которые кроме того оказали лучшие успехи и поведение, преимущественно из воспитанников духовного звания» Из этого явствует, что Coco мог быть принят на полное или по¬ловинное казенное содержание, только в виде исключения. «На счастье, — вспоминал С. П. Гогличидзе, — у Кеке среди преподава¬телей оказались знакомые, они знали, как нуждается Кеке, сказали об этом ректору, заявив также на собрании, и Coco был принят в пансион».
Действительно, сразу же после того, как ему стало известно о его зачислении в семинарию на общих основаниях, в этот же день, 2 сентября 1894 г., Coco Джугашвили подал прошение на имя рек¬тора семинарии, в котором просил принять его «в пансион», хотя бы «на полуказенное содержание». 3 сентября, прежнее решение было пересмотрено, и он был зачислен в семинарию в качестве полупансионера. Это означало бесплатное проживание в общежитии семинарии и пользование семинарийской столовой. Но Coco должен был платить 40 руб. в год за право обучения и одеваться полностью за свой счет.
В 1894г. педагогический коллектив семинарии состоял из 23 че¬ловек, его возглавлял ректор архимандрит Серафим, помощником которого был инспектор семинарии, кандидат богословия иеромонах Гермоген. Канонизирован епископ Гермоген на Юбилейном Архиерейском Соборе Русской Православной Церкви в августе 2000 года.
В Государственном архиве Саратовской области (ГаСо) есть отдельный фонд, в котором собрана коллекция личных бумаг саратовских епископов. Большую ее часть составляют бумаги Преосвященного Гермогена, бывшего в 1901-1903 гг. Вольским Викарием, а позднее (1903-1912 гг.) епископом Саратовским и Царицынским. Среди этих документов сохранилась часть, относящаяся к периоду служения Владыки Гермогена в городе Тифлисе ректором Тифлисской Духовной Семинарии (1893-1901 гг.). В основном, это списки воспитанников семинарии, но один документ представляет собой объяснительную записку одного из воспитанников на имя инспектора семинарии, но один документ представляет собой объяснительную занаха Иоанникия (Ф. 1132, о. 1, ед. хр. 149). Эта записка, быть может, не представляла бы особого интереса, если бы этим воспитанным не был Иосиф Джугашвили (Сталин).
Совершенно удивительно, что эта записка не исчезла в известные времена, когда все подобные свидетельства изымались и уничтожались.
В ГаСо сохранились также два упоминания о Джугашвили в списках воспитанников семинарии (Ф. 1132, о. 1, ед. хр. 26). Первое - 1897 - 1898 учебный год, где указывается, что он обучается в первом отделении IV класса и что квартиры он не имеет. Второе - в списках за 1899 год, Иосиф Джугашвили в том же отделении V класса. В списках воспитанников, бывших у исповеди и Св. Причастия на первой неделе Великого Поста 1899 года его уже нет. Следовательно, публикуемый нами документ нельзя датировать позднее этого года. Этот документ не имеет определенной даты, и мы воспроизводим его текст без изменения орфографии, свойственной автору.
"О. Инспектор!
Я не осмелился бы писать Вам письмо, но долг - избавить Вас от недоразумений на щет неисполнения мною данного Вам слова-возвратиться в семинарию в понедельник-обязывает меня решиться на это.
Вот моя история. Я прибыл в Гори в воскресение. Оказывается умерший завещал похоронить его вместе с отцом в ближайшей деревне - Свенеты. В понедельник перевезли туда умершаго, а во вторник похоронили. Я решился было возвратиться во вторник ночью, но вот обстоятельства, связывающий руки самому сильному в каком бы отношении ни было человеку: так много потерпевшая от холодной судьбы мать умершаго со слезами умоляет меня "быть ея сыном хоть на неделью".
Никак не могу устоять при виде плачущей матери и, надеюсь простоте, решился тут остаться, тем более, что в среду отпускаете желающих. Воспитан. И. Джугашвили."
В Тифлисской духовной семинарии о. Гурам препода¬вал историю религий.
С детства искалеченный тяжелою болезнью, он пере¬двигался на костылях. Каждый шаг давался старику му¬чительно. Выкинув обе ноги вперед, он, напрягая плечи, подтягивал их, волоча по полу. Особенно трудными были крутые семинарские лестницы.
Прежде чем начать урок, о. Гурам долго устраивался на кафедре и переводил дух. В этом изломанном человеке жила только голова: седая, курчавая, переполненная поразитель¬ными знаниями по истории. Своей ученостью о. Гурам был известен всему Тифлису. Его комната на первом этаже, зава¬ленная книгами, напоминала келью схимника. Время от вре¬мени к нему приезжали гости и среди них глазевшие в окна семинаристы всегда узнавали И. Чавчавадзе, знаменитого поэта, издателя газет «Иверия» и «Квати», человека большой учености, известного в Петербурге и Москве. Почтенного поэта неизменно сопровождал князь И. Абашидзе.
Калечество с детских лет сильно ограничивало подвиж¬ность о. Гурама. Однако неугомонный дух заставлял пре¬одолевать физическую слабость. Влача свое тело на костылях, он сумел облазить всю Грузию, избирая места, где в давние века находились, по его представлению, центры национальной грузинской культуры: монастыри и храмы.
История древних веков не являлась для о. Гурама зак¬рытой книгой. Его знаний хватало, чтобы сделать вывод: судьба любимой Грузии соприкасалась и даже пересека¬лась с судьбой еврейского народа. Скорей всего, считал о. Гурам, жители Иудеи, рассеянные по лицу земли после гибели Первого храма, в своих скитаниях проникли сна¬чала в Персию, а затем и на Кавказ. Здесь, в благодатной земле Грузии, они нашли вторую родину.
Широкую известность о. Гураму принесла работа из ис¬тории Макковеев. Он добрался до событий, о которых чрез¬вычайно сжато повествовалось на страницах Книги книг — Библии (второй век до Рождества Христова). Тогда строп¬тивая Иудея испытала очередную ярость римских легионов. Император Антиох разрушил стены Иерусалима и поставил в покоренном городе сирийский гарнизон. Местным жите¬лям под страхом смертной казни запрещалось совершать обрезание младенцев и праздновать субботу. В храме Соло¬мона на месте скинии был воздвигнут жертвенник Зевсу Олимпийскому. Такое неслыханное оскорбление религиоз¬ных иудеев вызвало сначала глухой ропот, а затем и восста¬ние. Возглавил мятежников отчаянный Иуда Макковей.
Завершение труда не принесло желанного удовлетво¬рения. Воображению о. Гурама открывались новые гори¬зонты. Древность приоткрывала свои секреты и соблаз¬няла открытиями, каких не знали даже известные исто¬рики Грузии. Старого исследователя захватил азарт архе¬олога, почуявшего свою Трою.
Сознавая ограниченность своих сил, о. Гурам решил побывать в Крыму. Туда, так же, как и на Кавказ, устрем¬лялись несчастные беженцы из разгромленной Иудеи. Кроме того, оттуда, из Херсонеса, двинулось на Север, в Киевскую Русь, раннее христианство. И получилось так, что на земле Тавриды, как и в Палестине, стали сосед¬ствовать иудаизм, ислам и христианство.
Несмотря на отговоры почитателей, пугавших его труд¬ностями дороги, о. Гурам отправился в Крым.
Полуостров, омываемый теплыми водами Понта Эвксинского, увиделся о. Гурамом таким, каким ему пред¬ставлялась земля, на которой родился Спаситель: цвету¬щее побережье и сухой, испепеляемый солнцем материк. Паломнику из Грузии довелось застать в живых Фир-ковича, патриарха местных караимов, человека дряхлого возраста, большой учености и аскетического жития. Вет¬хий праведник обитал в замшелом городишке Чуфут-Кале, считавшемся столицей крымских иудеев.
Караимы — одна из ветвей библейского иудаизма, со¬хранившаяся на самой окраине еврейской Ойкумены, в Крыму. Как выяснил о. Гурам, караимы решительно не признавали Талмуда и, отрицая его божественное проис¬хождение, почитали только Пятикнижие Моисея — свя¬щенную Тору. Основоположником вероучения караимов считался Анан бен Давид, протестант, своего рода иудей¬ский Лютер. Особенно рьяно он восставал против устно¬го толкования таинств Талмуда — целого учения, вну¬шенного якобы Моисею самим Иеговой на горе Синай.
Великие столетия пролетели над знойной землей Таври¬ды, оставив, как и всюду, молчаливые каменные надгробия. На могильных плитах о. Гурам необыкновенно часто видел изображение змеи. По древней мифологии именно Змей соблазнил легкомысленную Еву. Проклятый Вседержите¬лем, коварный Змей был низвергнут на землю и обречен на вечное обитание среди рода человеческого.
В ветхозаветные времена, как знал о. Гурам, евреи вели кочевой образ жизни и, как всякие кочевники, в своей религиозной символике отдавали дань изображениям львов, быков, баранов, рыб. Впоследствии эта символика исчезла, евреи вдруг стали поклоняться Змею, недавнему небожителю, низвергнутому с небес на землю. Затем, по мере укрепления кастового вероучения, Змей, как гроз¬ный образ Иеговы, уступил место Золотому Тельцу.
Жизнь еврейского племени складывалась так, что быв¬шим кочевникам приходилось разрешать две задачи ра¬зом: с одной стороны, выжить и не исчезнуть, не раство¬риться среди соседей, с другой же — завоевать мир, как того требовал Иегова, беседуя с Моисеем на горе Синай. Справиться с обеими задачами было нелегко — приходи¬лось изворачиваться из последних сил.
Из бесед с патриархом о. Гурам составил представле¬ние о религиозном мировоззрении караимов. Маленькая колония евреев, обосновавшаяся в Крыму, держалась убеждений мирного сосуществования, добрососедства. Мир Божий создан для всех, а не для одних избранных. Исповедывать эти убеждения крымских евреев заставила суровая действительность. По соседству с Чуфут-Кале находился православный Успенский монастырь, с келья¬ми, вырубленными в скалах. От времен турецкого влады¬чества сохранилось несколько старинных минаретов — все, что осталось от мечетей.
Караимы отвергали нетерпимость и насилие. (Фирко-вич нелестно отзывался о хасидах, непримиримых идео¬логах еврейского сопротивления). Но вот что поразило гостя из Грузии: среди непримиримых врагов крымских иудеев патриарх постоянно называл... чеченцев. Да, че¬ченцев, столь, казалось бы, далеких от Крыма.
Влияние старости, немощи?
Нет, тут угадывалось что-то иное.
Однажды старец поведал о каком-то корабле, который бу¬рей принесло к мысу Херсонес. На берег сошли воины, зако¬ванные в греческие латы. Они принялись расспрашивать о стране «необрезанных людей». Им указали на кавказское побережье. Корабль снова поднял паруса... По ряду призна¬ков о. Гурам заподозрил, что Фиркович рассказывал легенду об аргонавтах, направлявшихся в Колхиду. Но почему они спрашивали о «необрезанных»? Не отгого ли, что сами отно¬сились к «обрезанным»? Но тогда кто же они были?
Кроме того, заставляла задуматься и цель их долгого и опасного плавания. Вроде бы они поплыли в Колхиду за зо¬лотым руном, т.е. за поживой. Но таких плаваний предпри¬нималось великое множество (мореплаватели тех времен обо¬гнули даже Африку!), однако в летописях сохранился один колхидский рейс. Что тому было причиной? Какая исключи¬тельность? Еще в те крымские дни о. Гурам допустил пред¬положение: а точно ли, что аргонавты ехали за золотом? Не связано ли их путешествие с чем-то секретным и этот секрет имеет самое прямое отношение к истории Грузии?
Отрицание караимами Талмуда невольно возбуждало подозрение, что крымские иудеи появились на земле Тав¬риды до нападения Навуходоносора на Иерусалим, т.е. до разрушения Первого храма. Но что, в таком случае, при¬вело их сюда, по какой причине они оказались так далеко от земли обетованной?
Бегство во имя сохранения жизни исключалось совер¬шенно.
Но если не бегство, то... что?
Ответ на этот вопрос позволял разрешить о. Гураму и многие загадки Грузии.
Избежав испытаний вавилонского пленения, крымские иудеи подверглись ужасам иных нашествий: скифов, печенегов, турок. А в 1392 году в Крым нагрянули латники литовского князя Витовта, разгромили ханское войско и в качестве трофеев увели в полон целые селения караи¬мов. На земле Литвы крымские иудеи поселились в Луц¬ке, Галиче и Троках.
Поездка в Крым только добавила загадок. Гость из Гру¬зии узнал довольно много, однако ни на шаг не прибли¬зился к ответам на свои вопросы.
Жажда знаний оставалась единственной страстью о. Гурама. Поездка в Крым убедила его в том, что знает он ничтожно мало.
Он решил совершить паломничество туда, где, как ему казалось, находятся ответы на все непостижимые вопро¬сы — на Святую Землю.
Князь Амилахвари остановил коня и, не слезая с седла, постучал рукояткой плетки в окошко жалкой лачуги са¬пожника Виссариона. Затем в нетерпении ударил в раму ногой. Он был по обыкновению пьян. Из хибарки выско¬чил хозяин, узнал князя и, подобострастно кланяясь, при¬близился. Высвободив ногу из стремени, всадник протя¬нул ее сапожнику прямо в лицо. На грязном сапоге от¬стала подошва. Виссарион бережно стащил сапог. Князь, не сказав ни слова, поехал прочь.
Он приехал вечером и также не сошел с седла. Висса¬рион натянул сапог на протянутую ногу. Князь поехал, а сапожник так и застыл в полупоклоне. Амилахвари оста¬новился и бросил на землю несколько монет. Виссарион подбежал и жадно их подобрал... Вечером он напился в духане и ввязался в драку. В крови, в разорванной рубахе, он заявился поздно ночью домой и принялся избивать жену. Маленький Coco со страхом наблюдал за безобраз¬ной сценой, не имея сил помочь несчастной матери.
Понадобилось время, чтобы Coco понял: мать была единственным живым существом, на ком сапожник имел возможность отвести свою озлобленную душу. Задавлен¬ный безысходной бедностью, он находил отдушину в вине и в издевательствах над домашними. Он и смерть нашел в духане, в пьяной драке.
Унижения, связанные с бедностью, грязь и убожество детских лет, навсегда наложили отпечаток на впечатли¬тельную душу грузинского подростка. Семья, задавлен¬ная нуждой, не согревала его родительской любовью. Время, которое счастливая детвора всю жизнь вспоминает, как зеленую лужайку, залитую ярким солнцем, в па¬мяти Coco закрепилось пьяными выходками отца и сле¬зами терпеливой матери. Темное голодное детство было началом его трудного жизненного пути. Екатерина Джугашвили все силы положила на воспитание единственного ребен¬ка. Она зарабатывала мытьем полов в домах богатых ев¬реев. Скудные копейки шли на пропитание, на одежду. В душу маленького Coco навсегда вошел образ матери, ве¬ликой бессловесной труженицы, задавшейся целью выве¬сти его, сына сапожника, в люди.
Бесплатное образование в те годы давала лишь грузин¬ская православная церковь. Мать, религиозная женщина, добилась, чтобы его приняли в Горийское духовное учи¬лище. Она мечтала сделать своего сына служителем Бога, священником.
Годы учебы в родном городе пролетели быстро. Мальчик учился жадно, поражая своих наставников. Сердце матери радовалось. Она постоянно видела своего Иосифа в черном одеянии служителя старинного Горийского храма.
Летом мать съездила в Тифлис, нашла там земляка, о. Гурама, и униженно попросила его о помощи. Изло¬манный старик, известный своей ученостью, принял зем¬ляков ласково. Подраставший Coco стал учащимся Тиф¬лисской духовной семинарии. Ему исполнилось 15 лет.
В первый год учебы Coco совсем не видел о. Гурама. Старик отправился в Крым и лекции по истории религий читал новый ректор семинарии о. Мераб. Семинаристы старших курсов с нетерпением ожидали возвращения о. Гурама. О его лекциях они рассказывали чудеса. По их словам, послушать старого преподавателя приезжали уче¬ные люди из Кутаиса и Телави.
Трехэтажное каменное здание семинарии со спальня¬ми на 30 человек напоминало солдатскую казарму. В обы¬чае были частые обыски. У семинаристов старших курсов постоянно находили (и отбирали) запрещенную литера¬туру. Это свидетельствовало о том, что бурливая жизнь проникала и в стены семинарии, казалось бы наглухо изо¬лированной от влияния улицы. Начальство, оставляя вос¬питанникам много времени для самоутлубления, рассчитывали, что мысли молодых людей будут заняты Богом и промыслом Его на земле. Поняв свою ошибку, воспита¬тели принялись ужесточать режим. Паренек из Гори отличался среди сверстников угрю¬мой нелюдимостью. Он был вспыльчив, невоздержан, но в потасовках ему мешала покалеченная левая рука. Не¬сколько лет назад пьяный извозчик врезался в толпу у церкви — пять человек, в том числе маленький Coco, ока¬зались под колесами пролетки.
«Осенью... — вспоминал Доментий Гогохия, — мы приехали в Тифлис, впервые в нашей жизни очутились в большом городе. Нас ввели в четырехэтажный дом, в огромные комнаты общежития, в которых размещалось по 20—30 человек. Это здание и было Тиф¬лисской духовной семинарией. Жизнь в духовной семинарии про¬текала однообразно и монотонно. Вставали мы в семь часов утра. Сначала нас заставляли молиться, потом мы пили чай, после звон¬ка шли в класс. Дежурный ученик читал молитву „Царю небесно¬му" и занятия продолжались с перерывами до двух часов дня. В три часа — обед. В пять часов вечера — перекличка, после которой вы¬ходить на улицу запрещалось. Мы чувствовали себя как в каменном мешке. Нас снова водили на вечернюю молитву, в восемь часов пили чай, затем расходились по классам готовить уроки, а в десять часов — по койкам, спать».
Таким образом воспитанники почти в течение всего дня нахо¬дились под постоянным контролем своих преподавателей и имели лишь полтора-два свободных часа личного времени в обычные дни: между 15.00 и 17.00 плюс воскресенье.
Coco появился в Тифлисской семинарии после того, как она пере¬жила волнения 1893 г. и на протяжении почти девяти месяцев была закрыта. В связи с этим в 1894 г. в семинарии оказалось два отделе¬ния первого класса. Одно состояло из поступивших в 1893 г., дру¬гое—из поступивших в 1894 г. Так Coco догнал Миху Давиташвили. Они оказались в разных отделениях одного и того же первого класса.
Вместе с И. Джугашвили из Гори в семинарию поступили Дормидонт Гогохия, Гриша Глурджидзе, Иосиф Иремашвили, Петр Капанадзе, Валико Касрадзе, Гриша Паркадзе, Кита Тхинвалели, Васо Хаханашвили. К ним присоединились Симон Натрошвили из Телави и Арчил (Ростом) Долидзе из Озургет. Позднее, в 1896 г., Coco сблизился с Михаилом Монаселидзе.
Среди воспитанников семинарии находились дети обес¬печенных родителей. Иосиф Джугашвили таких сторонил¬ся. Он болезненно переносил их пренебрежительное от¬ношение. Они были совершенно разными людьми.
Избегая сверстников, Coco держался нелюдимо, в при¬вычном одиночестве.
Громадной отдушиной для мечтательного мальчика были регулярные занятия с хором. Руководитель Сандро Кавсадзе нашел у него исключительный слух и замеча¬тельный голос. Высокий чистый дискант Coco легко взви¬вался под самые купола древнего храма. Сандро Кавсадзе оберегал маленького певца от перегрузок, дожидаясь, когда голос мальчика разовьется и окрепнет.
В семинарии воспитанники прежде всего группировались по месту жительства и национальности. Г. Паркадзе утверждал, что горийцы теснее всего дружили с телавцами.
Первоначально Coco чувствовал себя в большом городе и в новой среде неуверенно. Вот каким вспоминал его учившийся в 1894 г. в третьем классе Сеид Девдориани: «Тихий, предупредительный, стыдливый, застенчивый — таким я помню Coco с первых дней се¬минарии до знакомства».
С воспоминаниями С. Девдориани перекликаются воспомина¬ния В. Кецховели, который утверждал, что после поступления в се¬минарию Coco стал более сдержанным, молчаливым и даже замк¬нутым: «В этот период характер товарища Сталина совершенно из¬менился: прошла любовь к играм и забавам детства. Он стал задумчивым и, казалось, замкнутым».
Однако он очень быстро освоился на новом месте. 21 сентября 1894 г. его фамилия впервые появилась в кондуитном журнале. Правда, допущенные им прегрешения были несерьезны, и первый класс он закончил по первому разряду с оценкой «отлично» по поведению, причем в выписке класса по итогам года значился 8-м.
Где и как Coco провел свой первые летние каникулы, мы точно не знаем. Но заслуживают внимания воспоминания Г. Елисабедашвили, который писал: «Летние месяцы Coco часто проводил в де¬ревне Цроми (около железнодорожной станции Гоми), что нахо¬дится по правую сторону Куры, в доме покойного Миши Давита¬швили».
Имеются сведения, что летом 1895 г. в Гори Coco встречался с приехавшими на каникулы студентами медицинского факультета Московского университета Иосифом Барамовым и Петром Дондаровым. Оба к этому времени уже приобщились к существовавшим в университете студенческим кружкам, и от них Coco мог узнать о той жизни, которую вели московские студенты и которая принци¬пиально отличалась от жизни воспитанников семинарии.
Во дворе семинарии было сложено несколько саженей дров. Между стеной, со стороны теперешней улицы Кецховели, и дровами оставлено было довольно широкое укрытое место, угол. В этом углу часто сидели Coco, Миша Давиташвили, Арчил Долидзе и другие и спорили по интересовавшим их вопросам. Часто сидел здесь один Coco и читал книгу.
(По воспоминаниям Симона Натрошвили. Матер. Тбил. фил. ИМЭЛ.)
"Джугашвили, оказалось, имеет абонементный лист из "Дешевой Библиотеки", книгами из которой он пользуется. Сегодня я конфисковал у него соч. В. Гюго "Труженики моря", где нашел и названный лист".
"Пом. инсп. С. Мураховский. Инспектор Семинарии Иеромонах Гермоген".
"Наказать продолжительным карцером - мною был уже предупрежден по поводу посторонней книги - "93 г." В. Гюго".
(Запись (в ноябре 1896 г.) в кондуитном журнале Тифлисской дух. семинарии. Экспонат Тбилисского филиала Центрального музея имени В. И. Ленина.)
"В 11 ч. в. мною отобрана у Джугашвили Иосифа книга "Литературное развитие народных рас" Летурно, взятая им из "Дешевой Библиотеки"; в книге оказался и абонементный листок. Читал названную книгу Джугашвили на церковной лестнице. В чтении книг из "Дешевой Библиотеки" названный ученик замечается уже в 13-й раз. Книга представлена мною о. Инспектору. Пом. Инспектора С. Мураховский".
"По распоряжению о. Ректора, - продолжительный карцер и строгое предупреждение".
(Запись в марте 1897 г. в кондуитном журнале Тифлисской духовной семинарии. Экспонат Тбилисского филиала Центрального музея имени В. И, Ленина.)
"Джугашвили Иосиф (V, I,) во время совершения членами инспекции обыска у некоторых учеников 5-го класса, несколько раз пускался в объяснения с членами инспекции, выражая в своих заявлениях недовольство производящимися время от времени обысками среди учеников семинарии, и заявил при этом, что-де ни в одной семинарии подобных обысков не производится. Ученик Джугашвили вообще не почтителен и груб в обращении с начальствующими лицами, систематически не кланяется одному из преподавателей (С. А. Мураховскому), как последний неоднократно уже заявлял инспекции.
Помощник инспектора А. Ржавенский". "Сделан был выговор. Посажен в карцер, по распоряжению о. Ректора, на пять часов. И. Д". (Иеромонах Димитрий Абашидзе.)
(Запись в кондуитном журнале Тифлисской духовной семинарии за 1898-1899 гг. Экспонат Тбилисского филиала Центрального музея имени В. И. Ленина.)
Вспоминается 1898 год. Как-то раз, после обеда, мы, ученики, сидели в Пушкинском сквере, около семинарии. Вдруг кто-то закричал: "Инспектор Абашидзе производит обыск у Джугашвили!" Я бросился в семинарию, подбежал к гардеробу, находившемуся в нижнем этаже, где хранились наши вещи в закрываемых нами на замок ящиках.
Войдя в гардероб, я увидел, что инспектор Абашидзе уже закончил обыск. Он взломал ящик Coco, достал оттуда нелегальные книги и, забрав их под мышку, поднимался на второй этаж здания. Рядом с ним шел Coco...
Вдруг в это время к инспектору неожиданно подбежал ученик шестого класса Василий Келбакиани и толкнул монаха, чтобы выбить из его рук книги. Это оказалось безуспешным. Тогда Келбакиани набросился на инспектора спереди, и книги тут же посыпались на пол. Coco и Келбакиани быстро подхватили книги и бросились бежать...
Опешивший инспектор Абашидзе так и остался ни с чем.
(По воспоминаниям П. Талаквадзе. Матер. Тбил. фал. ИМЭЛ.)
Что касается самого И. В. Сталина, то, по свидетельству монахини Сергии (Клименко), за Сталина «молился схиархиепископ Антоний (Абашидзе). Он был инспектором той семинарии, где учился Сталин. И когда Сталина за “проказы” сажали в карцер на хлеб и воду, он его жалел и посылал ему покушать. А когда времена переменились, когда уже Сталин стал самодержцем, а он архиепископом, его хотели арестовать. И вот Сталину дали знать: помнишь князя Абашидзе, который тебе кушать посылал, когда ты в карцере сидел? И Сталин сказал: “Не трогать его”. И владыка Антоний за него молился и что-то ему вымолил. Уж какая судьба Сталина, мы не знаем, это Бог Один знает, но все-таки с него началось освобождение».
С будущим Владыкой (а тогда иеромонахом Димитрием) И. В. Сталин познакомился в 1896 г., когда тот был назначен преподавателем Священного Писания в Тифлисскую духовную семинарию. (Напомним в связи с этим прекрасное знание И. В. Сталиным Библии, которую он нередко цитировал.) В 1898 г. (после годичного пребывания в Кутаисской духовной семинарии) о. Димитрий вновь возвратился в Тифлис, где был назначен инспектором в семинарию. Именно в годы его инспекторства из семинарии ушел его ученик И. Джугашвили. Однако и после этого неприятного события «они несколько раз виделись, переписывались».
Позднее, в годы гражданской войны, ставший уже архиепископом Таврическим и Симферопольским, Димитрий был членом образованного на территории белых армий Временного Высшего Церковного Управления на юго-востоке России. К тому времени бывший семинарист И. Джугашвили стал представителем Совнаркома, возглавляя оборону Царицына. Сохранились сведения, что в это время Владыка через линию фронта не раз обращался к своему бывшему ученику, добиваясь от него «смягчения судьбы священнослужителей, попавших в плен к красноармейцам».
После эвакуации белых армий из Крыма архиепископ Димитрий не пожелал покинуть Россию. Его арестовали. Однако благодаря вмешательству Сталина он получил минимальное наказание . Лаврским отцам в Киеве, опасавшимся поселять Владыку из-за его запутанных отношений с властями, архиепископ Димитрий «показывал какие-то письма свои Сталину и ответы последнего, а также полученные им справки и разрешение киевских властей на проживание в городе».
В 1928 г. Владыка принял великую схиму с именем Антоний. Скончался 1 ноября 1942 г. в Киево-Печерской Лавре, где был и похоронен.
В начале зимы из Крыма наконец-то возвратился о. Гурам. Он словно помолодел в трудном путешествии и был оживлен, доступен, разговорчив. Его возвращение было радостным для всех.
По семинарской традиции первая лекция о. Гурама считалась общедоступной. Для интеллигенции Тифлиса рассказ старого путешественника об очередных открыти¬ях становился событием в культурной жизни. В большую аудиторию набивалось столько народа, что семинаристам приходилось стоять в проходах и тесниться возле стен. С высоты кафедры гремел звучный голос неутомимого ис¬следователя. Его открытия как бы листали забытые стра¬ницы истории грузинского народа. Любовь образованных тифлисцев к земляку Иосифа, знатоку древности, возра¬стала год от года, от путешествия старика к путешествию.
Исполняя обещание Екатерине Джугашвили, о. Гурам заботливо опекал своего маленького земляка. По вечерам в келье старика собирались семинаристы старшего возра¬ста. Иосиф сделался постоянным посетителем этих со¬браний. Он обыкновенно сидел молча, уперев локти в колени и положив подбородок на сомкнутые кулаки. Уча¬стия в разговорах он никогда не принимал. Но все, о чем говорилось, о чем спорилось (порою — очень горячо), запоминалось им и обдумывалось наедине.
Занятия с хором и вечера в келье о. Гурама не занимали всего досуга угрюмого семинариста. Как всякий не¬рвный и застенчивый подросток, Coco давал волю вооб¬ражению, своей безудержной мечтательности. Этому спо¬собствовало также и лихорадочное чтение. Таясь от буй¬ных сверстников, он бормочет строки собственных сти¬хов, украдкой записывает их в тетради. Он стыдится сво¬его занятия. «Узнают — засмеют...» Однажды в городе он отважился зайти в редакцию газеты «Иверия». Ему повез¬ло попасть на самого редактора Илью Чавчавадзе. Стихи стеснительного подростка понравились седому мастито¬му поэту. 14 июня 1895 года в «Иверии» увидело свет пер¬вое стихотворение худенького семинариста.
Помимо «Иверии» Илья Чавчавадзе редактировал еще одну газету «Квали» («Борозда»). На страницах обеих изда¬ний князь стал печатать произведения так понравившегося ему семинариста. Он поверил в его талант и предсказывал застенчивому сочинителю блестящее будущее. Несколько стихотворений Сосело (так подписывался молодой поэт) были помещены в школьных хрестоматиях. А одна строка даже вошла в текст государственного гимна Грузии.
Первое стихотворение своего воспитанника привело о. Гурама в восторг.
— Мальчик мой, Бог отметил тебя своей Всевышней милостью. «Сначала бьшо Слово...» Помни, великий Шота своей поэмой сделал для Грузии больше, нежели все ее цари и герои!
Он называл Боговдохновленное Слово инструментом необыкновенной силы. Благодаря Слову, люди обрели гимны, псалмы, пророчества... молитвы, наконец! Эти стихотворения (в переводе с грузинского) приводятся ниже. Первые пять из них опубликованы в июне-декабре 1895 года в издававшейся известным деятелем грузинской культуры Ильей Чавчавадзе газете "Иверия" (№№123, 203, 218, 234 и 280), последнее - в июле 1896 года в №32 газеты "Квали".
ЛУНЕ
Плыви, как прежде, неустанно
Над скрытой тучами землей,
Своим серебряным сияньем
Развей тумана мрак густой.
К земле, раскинувшейся сонно,
С улыбкой нежною склонись,
Пой колыбельную Казбеку,
Чьи льды к тебе стремятся ввысь.
Но твердо знай, кто был однажды
Повергнут в прах и угнетен,
Еще сравняется с Мтацминдой,
Своей надеждой окрылен.
Сияй на темном небосводе,
Лучами бледными играй,
И, как бывало, ровным светом
Ты озари мне отчий край.
Я грудь свою тебе раскрою,
Навстречу руку протяну,
И снова с трепетом душевным
Увижу светлую луну.

Посвящается Рафаэлу Эристави
Когда крестьянской горькой долей,
Певец, ты тронут был до слез,
С тех пор немало жгучей боли
Тебе увидеть привелось.
Когда ты ликовал, взволнован
Величием своей страны,
Твои звучали песни, словно
Лились с небесной вышины.
Когда, отчизной вдохновленный,
Заветных струн касался ты,
То, словно юноша влюбленный,
Ей посвящал свои мечты.
С тех пор с народом воедино
Ты связан узами любви,
И в сердце каждого грузина
Ты памятник воздвиг себе.
Певца отчизны труд упорный
Награда увенчать должна:
Уже пустило семя корни,
Теперь ты жатву пожинай.
Не зря народ тебя прославил,
Перешагнешь ты грань веков,
И пусть подобных Эристави
Страна моя растит сынов.
* * *
Ходил он от дома к дому,
Стучась у чужих дверей,
Со старым дубовым пандури,
С нехитрою песней своей.
А в песне его, а в песне -
Как солнечный блеск чиста,
Звучала великая правда,
Возвышенная мечта.
Сердца, превращенные в камень,
Заставить биться сумел,
У многих будил он разум,
Дремавший в глубокой тьме.
Но вместо величья славы
Люди его земли
Отверженному отраву
В чаше преподнесли.
Сказали ему: "Проклятый,
Пей, осуши до дна ...
И песня твоя чужда нам,
И правда твоя не нужна!"
* * *
Когда луна своим сияньем
Вдруг озаряет мир земной
И свет ее над дальней гранью
Играет бледной синевой,
Когда над рощею в лазури
Рокочут трели соловья
И нежный голос саламури
Звучит свободно, не таясь,
Когда, утихнув на мгновенье,
Вновь зазвенят в горах ключи
И ветра нежным дуновеньем
Разбужен темный лес в ночи,
Когда, кромешной тьмой томимый,
Вновь попадет в свой скорбный край,
Когда кромешной тьмой томимый,
Увидит солнце невзначай, -
Тогда гнетущей душу тучи
Развеют сумрачный покров,
Надежда голосом могучим
Мне сердце пробуждает вновь.
Стремится ввысь душа поэта,
И сердце бьется неспроста:
Я знаю, что надежда эта
Благословенна и чиста!

УТРО
Раскрылся розовый бутон,
Прильнул к фиалке голубой,
И, легким ветром пробужден,
Склонился ландыш над травой.
Пел жаворонок в синеве,
Взлетая выше облаков,
И сладкозвучный соловей
Пел детям песню из кустов:
"Цвети, о Грузия моя!
Пусть мир царит в родном краю!
А вы учебою, друзья,
Прославьте Родину свою!"

СТАРЕЦ НИНИКА
Постарел наш друг Ниника,
Сломлен злою сединой.
Плечи мощные поникли,
Стал беспомощным герой.
Вот беда! Когда, бывало,
Он с неистовым серпом
Проходил по полю шквалом -
Сноп валился за снопом.
По жнивью шагал он прямо,
Отирая пот с лица,
И тогда веселья пламя
Озаряло молодца.
А теперь не ходят ноги: -
Злая старость не щадит ...
Все лежит старик убогий,
Внукам сказки говорит.
А когда услышит с нивы
Песню вольного труда,
Сердце, крепкое на диво,
Встрепенется, как всегда.
На костыль свой опираясь,
Приподнимется старик
И, ребятам улыбаясь,
Загорается на миг.
К сожалению, не зная грузинского языка, мы не можем сами оценить уровень этих стихов. Однако это уже сделали другие. Так, стихотворение, посвященное Р.Эристави, было перепечатано в 1899 году в юбилейном сборнике Р.Эристави, а в 1907 году - в изданной М.Келенджеридзе "Грузинской хрестоматии или сборнике лучших образцов грузинской словесности" (т.1, с.43). Стихотворение "Утро" ("Дила") вошло в изданный в 1916 году Якобом Гогебашвили учебник родного языка "Деда эна".
В тот вечер собрание в келье старика закончилось скан¬далом. Ладо Кецховели, воспитанник старшего класса, стал возражать о. Гураму — почтительно, но твердо, убежден¬но. Он считал, что прочней всего людей объединяет не общая вера, а классовая принадлежность. Богатые дер¬жатся один за другого страхом потерять свои сокровища. Бедняки же сплочены своею нищетой, убожеством, бес¬правием. Ладо заявил, что на стороне братства бедняков находится сам Спаситель. Разве это не Он изрек, что бо¬гачу проникнуть в райские кущи так же трудно, как вер¬блюду пролезть в игольное ушко? Но почему-то служите¬ли Бога совсем забыли эти великие слова. Уж не потому ли, что стали слишком толстобрюхи?
— Безумец! — вскричат о. Гурам. — Подумай хорошень¬ко, что ты говоришь!
Сдерживая гнев, Кецховели почтительно проговорил:
— Батоно, вы давно не говорили с простым народом. Люди ненавидят попов. Они смотрят на них, как на представите¬лей власти. Это обыкновенные чиновники в рясах... Цер¬ковь предала Спасителя. Она стала на сторону богатых.
На старика было страшно взглянуть. Его огромные раз¬верстые глаза на изможденном лице выдавали нечелове¬ческую боль души. Теряя силы, он прошептал:
— Не кощунствуй. Бог всевидящ и всемогущ. Он про¬явит свой гнев, и тогда тебе придется возопить: «Госпо¬ди, помилуй и спаси!»
— У меня есть револьвер! — запальчиво крикнул юно¬ша и вылетел из кельи.
Силы совсем оставили о. Гурама. Он сидел потухший, удрученный. Ладо Кецховели повторил путь старших то¬варищей. Через эту келью уже прошли Николай Чхеидзе, Миха Цхакая, Филипп Махарадзе и Ной Жордания. Они оставили стены семинарии и с головой ушли в политику. Жизнь отбирала у о. Гурама лучших учеников.
Старик еще раз убедился в том, что его завидная ученость не дает плодов, от бесед с ним получают наслаждение пожи¬лые образованные люди, но докричаться до рассудка своих семинаристов он не в состоянии. А ведь он жил для молодых!
Он поднял взгляд на своего молоденького земляка. Неужели и этот тоже? Старый проповедник мучительно страдал от постоянного непонимания своих подрастаю¬щих учеников.
— Твоя мать, Coco... твоя бедная мать сидела там же, где ты сейчас сидишь. И я ей обещал... Будь благоразу¬мен, сын мой. Не обмани ее. «Из кувшина выльется лишь то, что в него налито», — изрек старик свою любимую поговорку и вдруг спросил: — Что там у тебя нашли?
Coco смутился. Он надеялся, что учитель не узнает о вче¬рашнем происшествии. При обыске в спальне инспектор обнаружил роман французского писателя В. Гюго «Труженики моря». Книга входила в список запрещенных, ее кон¬фисковали. Прошел слух, что семинариста Иосифа Джу¬гашвили вызовут к ректору о. Мирабу для отеческого нази¬дания. Coco надеялся, что этим все и обойдется. Могло быть гораздо хуже, если бы инспектор догадался заглянуть в про¬реху на матрасе. Там Coco спрятал действительно опасную нелегальщину: листовки. С прошлого года, когда о. Гурам уехал в Крым, товарищ Coco Петр Капанидзе затащил его на собрание членов партии «Месаме-даси». У Петра, к удив¬лению Иосифа, уже завелась своя жизнь за стенами семи¬нарии. На партийных собраниях всегда присутствовало не¬сколько рабочих-железнодорожников. Эти люди горячо спо¬рили о том, как трудно выжить человеку, обремененному семьей и получающему за тяжелую работу жалкие гроши. Однажды на собрании Иосиф встретился с Ладо Кецхове¬ли. Старший товарищ просиял улыбкой. После собрания Ладо стал расспрашивать его о здоровье о. Гурама. Сам он появляться в семинарии остерегался, — полиция хорошо знала дорогу в эту обитель смуты и разномыслия.
Спустя два месяца Иосифу Джугашвили поручили вес¬ти занятия кружка рабочих железнодорожного депо.
От о. Гурама не укрылось замешательство юного зем¬ляка. Старик не мог забыть грубой выходки Ладо. Буду¬щий священник и... револьвер? Чудовищно!
— Не надо нам крови! — проговорил он, пытаясь пой¬мать убегающий взгляд Coco.
Он напомнил Иосифу о матери, своей землячке, боясь, как бы не оставил его последний ученик. Почему они, та¬кие молодые, полные сил, не хотят прислушаться к его со¬ветам, выверенным такой долгой трудной жизнью? Почему они пренебрегают опытом человека, много узнавшего и те¬перь подошедшего к концу своего жизненного пути? Как же они легкомысленны, как самонадеянны!
О молодость, прекрасная пора, когда жизнь кажется такою бесконечной!
Но кому же он передаст свой тяжкий, с таким трудом накопленный опыт?
Он выглядел в этот вечер болезненным, усталым и ста¬рым, очень старым. Неужели на него так подействовала за¬пальчивость Ладо, так непочтительно хлопнувшего дверью?
В душе Иосиф был на стороне Ладо, но ему было боль¬но добавлять страданий старому учителю, такому одино¬кому и несчастному. Поддерживая разговор, он не возражал, а ограничивался тем, что задавал вопросы. Разве Спаситель не выгнал развратных торговцев из Божьего храма? Разве он не сказал, что принес не мир, а меч?
— Мальчишка! — рассердился о. Гурам. — Ты на пло¬хом пути. Что я скажу твоей бедной матери? Не забы¬вай — ты у нее один.
В скором времени о. Гурам вновь исчез из семинарии — он отправился на Святую Землю.
Об этом путешествии больного старика наперебой су¬дили не только в стенах семинарии, но и в городе...
Затея казалась безрассудной: в таком состоянии да еще в такие годы!
Старик, однако, остался тверд...
Путешествие о. Гурама на Святую Землю заняло почти два года.
Добычей неутомимого исследователя из Грузии по обык¬новению стали сохранившиеся следы далекой старины. На этот раз дело не ограничилось камнями. В Иерусалиме су¬ществовал грузинский православный монастырь. Там еще теплилась жизнь, доживали дряхлые священнослужители. Когда-то обитель населяли более 400 человек. Теперь оста¬лось только 12 древних старцев. Каждое утро на рассвете их будил звон монастырского колокола. При первых проблес¬ках зари раздавалось 33 мерных медлительных удара: по одному за каждый год земной жизни Спасителя.
Грузинская обитель на Святой Земле, как обнаружил о. Гурам, хранила множество удивительных свидетельств о событиях давно минувших лет. Своим любознательным умом он припал к этому кладезю старины, уподобившись путнику, изнывавшему от нестерпимой жажды. Откры¬тия, малые и значительные, хлынули потоком, заполняя белые пятна в разнообразной мозаике его знаний. Мгно¬венно отлетели и померкли мучения трудного пути. Гру¬зинский паломник благословил тот час, когда он решил¬ся на это изнурительное путешествие.
Евреям, как установил о. Гурам, всегда было чуждо понятие исторической достоверности. Их разнообразные сказания были обработаны и канонизированы с одною явной целью: доказать, что миром управляет только все¬могущий Иегова и Он, мудрый и всесильный, назвал сы¬нов Израиля своими избранниками перед остальными. Земля Ханаанская, в которую вторглись евреи по ука¬занию Иеговы, мало чем уступала материальной культуре Египта, Сирии и Месопотамии, ее города славились сво¬ими общественными зданиями и дворцами, а также вы¬сокой культурой земледелия: отсюда в Египет регулярно поставлялись вина, оливки и овощи.
И вот в этот цветущий край вторглись орды Моисея!
К небесам понеслись вопли избиваемых. Захватчики не щадили не только пленных воинов, но и женщин с детьми, а также всякий скот. Они признавали лишь одну добычу: золото и серебро.
Иудея, как еврейская держава, прекратила свое существо¬вание под мечами римского императора Тита. Произошло это в первом веке после Рождества Христова (70 г.). Второй храм Соломона на этот раз был снесен рассвирепевшими легионерами, а сам Иерусалим разрушен до основания.
Сокрушительное поражение ожесточило иудеев и вызва¬ло внезапный взрыв национальных сил. Племя устреми¬лось в неосвоенные регионы и вскоре появилось в Персии, а затем в Армении и Грузии. Освоив Закавказье, сыны Из¬раиля устремились на просторы Великой Степи. Основание Хазарского каганата, третьей державы тогдашнего мира, было свидетельством великой силы древней Торы. Племя иудеев упорно осуществляло заветы Иеговы.
Русский князь Святослав взмахами боевого меча раз¬двигал горизонты крепнущего государства русов. Жерт¬вой его воинственности стал и Хазарский каганат. Русь таким образом не приняла пришельцев с берегов Иорда¬на. Они отхлынули на Северный Кавказ и в ожесточении закрепились на горных кручах Чечни и Дагестана. Отсту¬пать дальше они не собирались.
Здесь, в труднодоступных горных районах, обоснова¬лись самые непримиримые из иудеев — таты. Это воин¬ственное племя полно решимости вернуть утраченное всемогущество сынам Израиля и жестоко отомстить сво¬им врагам (в первую очередь — русам). Осуществлению этих кровожадных планов всячески помогала Турция, не оставляющая своих надежд на образование Великого Турана, государства от Босфора до Алтайских гор.
По мере убывания веков еврейство совершенствовало не только методы завоеваний, но и свою внутреннюю органи¬зацию. Метод был избран окончательно: финансовый.
Знаменитые гетто, поселения евреев в черте боль¬ших городов Европы и Средиземноморья, являлись до¬полнительной мерой искусственной изоляции сынов Из¬раиля от массы гоев. Там, в гетто, действовали только законы Иеговы, продиктованные Моисею. Впоследствии стены гетто рухнули, зато вознеслись под облака величе¬ственные небоскребы банков, твердынь еврейского могу¬щества, где сейфы из самой прочной стали превратились в скинии, каждая со своим святым ковчегом.
Могущественные банки раздвинули стены древних гетто до пределов планеты.
Возвращение о. Гурама из затянувшегося путешествия стало событием в жизни Тифлиса. В келью старика нача¬лось беспрерывное паломничество. Напрасно семинари¬сты пытались заглянуть к любимому Учителю. Застать его в привычном одиночестве никому не удавалось.
Заметно было, что паломничество слишком заметно сказалось на старике. Его словно высушило солнцем Па¬лестины, он почернел и сделался беспокоен. Посетители объясняли эти перемены трудностями дороги и преклон¬ным возрастом паломника.
Первая лекция о. Гурама была объявлена открытой. При¬ехали гости из города. Присутствовал весь преподавательс¬кий состав во главе с о. Мирабом, ректором семинарии.
Старик начал свою лекцию со старинного примера. В прошлые времена для проверки силачей предлагалось испытание: переломить руками пучок стрел. Сделать та¬кого никому не удавалось. Тоненькие каждая в отдельно¬сти, стрелы, собранные вместе, оказывались не по силам даже прославленным богатырям.
Не то ли самое произошло и с Грузией?
Могучее государство карталинцев, кахетинцев, гурий¬цев и мингрелов оказалось вдруг раздробленным и сдела¬лось легкой и лакомой добычей соседей-хищников.
Национальная раздробленность — вот бич даже самых сильных держав.
Разложение изнутри, порождение неустроенности и взаимной вражды — излюбленный прием захватчиков, ал¬чных и коварных, мечтающих о покорении народов.
Так чья же алчность, чье коварство лишили Грузию могущества и обрекли ее народ на горе и национальное унижение?
Ответ на этот жгучий для грузин вопрос о. Гурам на¬шел, как ему казалось, еще во время поездки в Крым.
Недобросовестные летописцы с к а к о й-т о целью усердно извращают ход Истории. Прежде всего это относится к появлению евреев в Грузии. Сопоставляя даты и события, он опроверг установившуюся точку зрения. Для него является бесспорным, что евреи появились в Грузии не после гибели Первого храма Соломона в Иерусалиме, а гораздо раньше. Иными словами, Грузия стала не местом спасения евреев от ассирийского нашествия на Иудею, а жертвой хорошо рассчитанной и подготовленной / экспансии, агрессии евреев.
Метод при этом был применен, испытанный Моисеем при захвате земли Ханаанской. Посланная вперед разведка уста¬новила, что грузины воинственны, отчаянны в бою (в отли¬чие от филистимлян). Тогда агрессоры спрятали мечи и дос¬тали кошельки. Сражаться стало золото, а не булат! Крови защитников вроде бы не проливалось, однако жертвы гру¬зинского народа оказались неисчислимы. Грузинам выпало повторить судьбу филистимлян, коренных жителей Ханаана.
Если в Палестине евреи попросту уничтожали коренных жителей, освобождая территорию от гоев, то уже в Египте они действовали иначе. Иосиф Прекрасный, купленный раб, сумел прибрать к рукам сначала фараона, а затем и всю страну. Как ему удалось? Он продуманно организовал повальный голод и скупил у отчаявшихся феллахов за бес¬ценок основное их богатство — землю. А что народ без зем¬ли? Бесправный раб с рабочими руками и желудком.
«Египетский способ» был использован евреями и в Грузии.
Итак, иудаизм укрепился на берегах Куры, Риона и Арагвы за десять веков до появления святой Нино, крестительницы Грузии!
Лишившись земли, грузины утратили единство, как сильное, хорошо организованное государство. Появилось множество князей, владетелей огромных латифундий, а на тр оне верховной власти воцарилась династия Багратидов, чей род ведется от Давида, второго царя Иудеи.
Среди духовенства, занимавшего первые ряды, возникло шевеление. Несколько голов в черных клобуках склони¬лось к о. Мерабу. Он что-то сердито выговаривал. Один из преподавателей, высокий, весь в черном, направился к дверям, с трудом пробираясь среди семинаристов, за¬бивших все проходы и плотно стоявших вдоль стен.
А голос старика гремел:
— Бог низринул Дьявола с небес и заставил его жить среди людей. Для своих происков Дьявол избрал ничтожнейшее из племен — евреев. С тех пор род людской потерял покой, ибо козни Дьявола порой сильнее промысла Всевышнего!
Вопреки ожиданиям о. Гурама, раскинувшего перед слу¬шателями все богатство своих с таким трудом доставшихся открытий, его лекция вызвала большой общественный скан¬дал. Ректору семинарии о. Мерабу пришлось унизиться до объяснений насчет почтенного возраста лектора и немыс¬лимых трудностей утомительного путешествия. Следующая лекция была отменена, о. Гурам объявлен заболевшим. Не¬давняя гордость семинарии вдруг стал ее бедой, ее позором.
Затворившись в своей келье, старик мучительно пере¬живал. Ему казалось, что он нашел волшебный ключ к истинному пониманию великих исторических событий. Но вот итог всех его исканий: волшебный ключ отверг¬нут, а сам он объявлен едва ли не сумасшедшим. И док¬ричаться до рассудка окружающих его людей (даже очень образованных) он не в состоянии. Общество предпочло набор фальшивых представлений и оттолкнуло велико¬душный дар открытий, стоивших старому мудрецу уси¬лий целой жизни. О, слепые поводыри слепых!
Насилие принудительного заточения придавало его стра¬даниям оттенок религиозного мученичества. Старика со¬гревал великий жертвенный пример Спасителя. Каждого истинно верующего ждет своя Голгофа, и он был готов даже к тяжкому кресту самопожертвования во имя Истины. Ему не жаль остатков жизни, лишь бы раскрыть людям глаза.
В начавшемся затворе о. Гурама для Иосифа Джугаш¬вили открылась возможность чаще бывать в келье почтен¬ного земляка и дольше беседовать.
Этот текст взят из видеофильма Анны Москвиной «Бич Божий»:
«В мае 1899 года в Тифлисской семинарии на последнем курсе к последнему экзамену готовился Иосиф Джугашвилли. По преданию, ему явился старец и призвал к себе. Начальство отпустило. Но Иосиф в семинарию не вернулся.
Тем старцем был архимандрит Иерон (настоятель Ново-Афонского монастыря).
Он сказал Иосифу:
Грядет царство зверя на Россию. Жиды будут уничтожать Русский народ. А ты будешь уничтожать их. Иди!...
Отец Иерон благословил Иосифа Иконой Избавительницей -главной святыней монастыря.
Наверное не случайно на Новом Афоне была южная дача Сталина»


Рецензии
Хорошее исследование, Алексей!
Полностью сгласен с изложенным Вами.
Понравилось!
Желаю здоровья и вдохновения!

Витя Иванов   14.02.2013 17:53     Заявить о нарушении
Спасибо за прочтение и отзыв. Заходите ещё.
Здесь нет отечества и отчеств тоже нет.

Алексей Николаевич Крылов   14.02.2013 18:30   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 3 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.