Чумичка

I

В седьмом классе у девчонок резко проявились признаки.
Внешние признаки млекопитающих – молочные железы, в просторечии груди или титьки - которые начали расти. Бесстыдно выпучивали вперед школьную форму и делались особо заметными на физкультуре.
Тонкое трико стало проявлять предметы женского туалета. Точнее бюстгальтеры – в просторечии лифчики - то есть приспособления для поддержания наливающихся бюстов, оснащенные всяческими бантиками, кружевцами, лямками, пряжками и застежками и заставляющие каменеть соответствующие наши органы.
Те, которые - еще не познав своего истинного назначения - давно служили всем нам источником бесплатной радости. Не уверен, что хоть кто-нибудь из стоящих парней нашего класса не был мастером непристойного занятия. Хотя тема эта, публично охаянная, находилась за рамками обсуждений.
Растущие груди сразу подняли одноклассниц на неизмеримо высокий уровень.
Кузина, чье вымя перло, как на дрожжах, ходила, подтянув свои округлости к самому носу, задрав это нос и никого не замечая.
Другие от нее отставали, но любые молочные образования напоминали о женской сущности их носительниц и невольно манили глаз к прочим частям тел, которые тоже вдруг показались привлекательными.

У Староновой титьки росли медленнее, но она решила проблему по-своему. Укоротила школьные платья, обнажив до трусов свои толстые желтоватые ляжки и восполнила недостаток верхней части избытком нижней.
Груди Гительман не торчали вперед, как у Потаповой или Ванюшиной; они свисали вниз, как дыни, и обещали в будущем разить наповал. Пока же она будоражила умы невероятно округлившейся задницей.
И лишь единственная одноклассница – Аня Чумичёва по естественному прозвищу Чумичка – не участвовала в буйстве женской плоти.
Долговязая и нескладная, в уродских пластмассовых очках, она словно застыла в своем развитии.
Мамцев, сидевший с нею за одной партой, утверждал, что волосы на ее руках растут сильнее, чем у него.
Впрочем, Мамцеву никто особенно не верил. Он был толстым и одутловатым – по ряду достоверных данных еще ни разу не коснулся своего предмета! - и его никто не считал за человека. А Чумичка всегда носила платья с длинными манжетами, так что рассмотреть ее руки вряд ли было возможным.
Мы отмечали все такие мелочи  со скрупулезностью какой-нибудь бонны из пансиона благородных девиц, бдящей нравственность воспитанниц.
Под словом «мы» я подразумеваю не весь класс, а лишь нас пятерых, которых можно было перечислить по алфавиту:

Гоша Андреев, Саша Окунев, Лёва Шимановский, Вадик Смаков и я, Олег…

- не важно какой.
Скажу только, что школьная кличка моя - как и у всех, происходившая от фамилии - была нецензурной.

*   *   *

Чем были эти самые «мы»?
Тогда понятие казалось естественным, теперь трудно идентифицировать смысл нашей дружбы.
Мы не увлекались чем-то особенным, не составляли тайного кружка или ядра класса. С нами никто не считался, но мы считались сами с собой - и это казалось главным в ту далекую эпоху взросления..
Мы не дымили сигаретами, не пили пива – что уже отличало нас от большинства сверстников – и не думали день и ночь о том, где подешевле достать наркотики.
В какой-то момент мы ощутили,  что если не сплотиться маленькой кучкой, то жизнь задавит каждого по отдельности, а вот вместе можно как-то продержаться.
И мы собирались вместе.
Когда позволяла погода, на большой перемене сидели в грязной, воняющей мочой, застарелой блевотиной и человеческими экскрементами бетонной беседке, что стояла на школьном дворе за хоккейной коробкой - и вели бесконечные разговоры на волнующие темы.
А волновало нас в тот момент лишь одно: женщины.
Точнее, наши одноклассницы, принимающие новый облик.
И смутное знание того, что весь мир существует лишь для того, чтобы мы могли засунуть им нечто между ног.
Знание, еще не имеющее ни у кого из нас реализации.
Но зато подтвержденное многими безуспешными попытками.
Андреев тронул – просто тронул! – дрожащим пальцем подушкообразную грудь Кузиной, но в ответном потоке брани разобрал лишь слово «твою».
Смаков попробовал подержать Староновскую ляжку и тут же упал, как подкошенный, от пинка в коленную чашечку. После чего три недели хромал, пропустил шесть физкультур и неизвестно сколько новых лифчиков на семнадцати парах растущих грудей. Именно новых, поскольку девчонки непрерывно соревновались между собой перед нами в своих предметах женского туалета, меняли их порой среди дня, и никогда не пропускали возможности выпялиться в чем-то сногсшибательном как раз на физкультуре, где всем было видно всё.
Окунев подошел к Гительман сзади, на всякий случай закрыл глаза  и ошалело сграбастал ее богатые ягодицы. За что получил несколько ударов портфелем по темени.
И так далее, и тому подобное.
О собственных опытах я предпочту умолчать.
Жизнь шла в ритме парадокса.
Девчонки взрослели, выпячивались и по мере возможности заголялись.
Но любое физическое внимание каралось безжалостно и жестоко.

*   *   *

На этом волнующем фоне внезапным оказалось признание Смакова.
Сделанное все в той же загаженной бомжами беседке, откуда нас гонял дежурный учитель, обвиняя в курении - хотя прекрасно знал, что мы не курим.
В один из ясных майских дней, когда весна вступила во все свои права, каждая былинка готовилась стать цветком, а бегущие по небу облака казались е-мэйлами непрочитанных обещаний, и даже беседка воняла не так сильно.
Мы пялились на эти облака и обсуждали гениально фантастическую идею: соединить пухлые груди Кузьки, круглую задницу Гительманши и булкообразные ляжки Старохи, а потом взять эти титьки, развести эти ляжки, раздвинуть вместе с задницу и забить туда…
Мы фантазировали, прекрасно зная, что ни Кузина ни Гительман ни Старонова по отдельности - равно как и синтетическое чудовище - не позволят даже прикоснуться к своему телу.
Лихорадочно покраснев, Андреев вытащил из-за пазухи пластиковый пакет, воровато оглянулся, развернул и вытащил сильно помятый черный бюстгальтер с нашитым между чашечками белым цветочком.
На посыпавшиеся со всех сторон вопросы он с деланным смущением признался, что на последней физкультуре осуществил свою давнюю мечту: безобразиями добился, чтобы его выгнали с урока, заскочил в пустую девчоночью раздевалку и украл там вожделенный предмет. Схватил неизвестно чей, первый попавшийся, лежавший сверху на одежде. Но утверждал, что по запаху черный лифчик принадлежит именно Кузиной, по которой он страдал в своих сумеречных фантазиях и аромат подмышек которой мог бы узнать среди тысячи голых женщин.
Шимановский возразил, что бюстгальтер пахнет не подмышками, а подгрудными складками - то есть местом, где свисающая женская грудь снизу прикреплена к торсу… - и Андреев вряд ли мог его обнюхать у Кузиной.
Мы пустили трофей по кругу, по очереди тыкались в него носами, но не унюхали ничего: вещь была практически новая и не успела пропахнуть ни подмышками, ни неведомыми подгрудными складками.
Андреев заявил, что запахи не столь важны, как размер, а он явно Кузинский и ни чей больше.
Окунев надел черную чашечку на свой могучий кулак и сказал, что Кузиной она полезет только на нос, такой предмет нижнего белья могла носить только Чумичка, но она его носить не могла, потому что не носит таких вещей по причине отсутствия необходимости в последних.
Я возразил, что, конечно, груди какой-нибудь Рязановой, Морозовой или Лебедевой хороши в бюстгальтере, но зато на физкультуре у Чумички под футболкой заметны голые соски…
Смаков - почему-то не принимавший участия в горячечном разговоре - вскинул руку, обвел всех глазами и сообщил:
- Мужики! Пока вы тут звидзите ни о чем, я вчера эту самую Чумичку оприходовал.
Повисло молчание, словно кто-то выключил звук.
И тут же взорвалось вопросами.

Когда, и что именно он сделал, и как все это было и неужели именно с Чумичкой?!

Переждав шквал, Смаков пояснил:
- Оприходовал в прямом смысле. То есть трахнул. Чумичку, именно ее.
Чей-то вопрос:

…и у тебя на нее встал?!..

- потонул среди более конструктивных.
Смаков опять помолчал, ожидая утихновения страстей.
Потом описал свой подвиг с лаконичной точностью.
- Вчера вечером зашел к ней. Не для того, ясное дело, так получилось Она позвонила, пожаловалась, винды у нее глюкнулись из-за какой-то проги, просила типа помочь. Ну мне это дело как два пальца об асфальт, взял пару инстальников и ремкомплект - и дунул к ней.
Все молчали, понимая, что главное впереди.
- Комп у нее в самом деле завис. Она игру поставила – то есть не игру, а какую-то хрень «подбери прическу». В общем, пришлось винды сносить, диск форматировать и все устанавливать заново.
Смаков сделал паузу.
- Сами понимаете, на все время нужно, тут быстрее никак не выйдет, хоть умри. Она кофе заварила, принесла в свою комнату, чтобы не так скучно было.  В общем, сидим мы с ней, попиваем. Вот тут стол, внизу комп грузится, а вот тут…- рассказчик сделал округлый жест рукой. – Ее кровать. Разложенная. И родаков нет, мы вдвоем во всем доме.
- Ну - и ? – не выдержал паузы Окунев.
- Она в чем-то домашнем была. В каком-то халате или платье вот досюда…
Смаков  отмерил у себя на половине бедра.
- Ну, я сидел я сидел-сидел, а потом взял ее за коленку…
- А что? У Чумички есть коленки? – саркастически вставил Шимановский.
- Представь себе, есть. Это в школе она в платье до пят. А оказалось, что Литвиненка рядом с ней отдыхает, не говоря о Горбушке с ее мослами.
- Да…- ни к тому, ни к сему протянул Андреев.
- …Ну и положил я ей руки на коленки.
- А она тебе  в лоб, - с чувством продолжил опытный Окунев.
- А вот и нет. «Ты что?», - спрашивает – «Хочешь?» «Что «хочу?»» «Что-что, будто не знаешь что. Ноги мне раздвинуть, вот что!»
- Прямо так и сказала – «раздвинуть»?! - изумился Андреев.
Мечтательный и восторженный, как пятачок из мультфильма про Винни-Пуха, даром что скатился до воровства лифчика.
- Прямо так. А потом уточнила, пробовал ли я когда-нибудь это самое.
- И ты ? – спросил Окунев. – Что ей сказал?
- Правду. Что не пробовал, хотя представляю процесс.
- А она?
- «Хочешь попробовать по-настоящему?»
- Так и сказала ? – усомнился Шимановский.
- Так и сказала, - кивнул Смаков. – И платье подняла до пояса.
Он снова сделал паузу. Никто не решался ускорить.
- А под платьем у нее… ничего не было.
- Это как  «ничего»? – уточнил Окунев. – Вообще ничего?
- Ноги были. Живот был. Низ живота. Где эта самая…. звизда.
- Ты звизду у нее видел?! – ахнул Андреев.
- Ни звизды я не видел, - сострил Смаков. -  У нее там все так заросло, что она сама вряд ли что-нибудь видит.
- И ты ее изнасиловал, – вступил в разговор я.
По правде говоря, с трудом представляя себе точный смысл термина.
- Нет. Совершил добровольный половой акт. Причем она оказалась недевушкой.
- А как ты это выяснил? – спросил рассудительный Шимановский.
- Сама сказала. Что она женщина и я могу ничего не бояться.
- Вот это да… - Андреев сладко зажмурился.
- Но ты ее хотя бы раздел? – уточнил Окунев.
- Сама разделась, - Смаков вздохнул. – Хотя могла бы не трудиться.
- Почему?
- А потому что смотреть у нее нечего. Кожа да кости.
- А титьки? – с надеждой спросил эстет Андреев.
Да, и в том заключался великий парадокс нашей преждевременной информированности. Мы были подкованы в порнографии, как тысяча чертей; каждый из нас был мастером самоудовлетворения более виртуозным, нежели зэк, отбывший двадцать пять лет в одиночной камере. Но при всем том никто не только не трогал, но даже никогда не видел настоящей голой женской груди, не говоря о более потаенных местах.
- «Титьки»…- Смаков отмахнулся. – Два круглых соска чуть побольше моих. Или твоих. Правда, шишки на них торчат, как желуди, но это я и на физре видел.
- Так что же ты с ней делал ? – Шимановский все-таки потерял терпение.
- Я же сказал. Совершил половой акт.
- И как? По-настоящему и до самого конца?
- Кончил пять раз… нет, шесть: первый раз только ее ноги членом коснулся, так и полилось. Правда, она тряпку заранее подстелила, ничего ей в комнате не испачкали.
- А пять раз… в нее? – судорожно уточнил Андреев, комкая бюстгальтер.
- Ну. Когда она меня провожала, из нее по ногам до самых пяток текло, - подтвердил счастливец.
Мы замолчали, пытаясь представить картину, которая в один момент поставила скромного Смакова на сто порядков выше нас всех.
А Чумичку…
Чумичку, которая раздвинула ноги – настолько же выше остальных, грудастых и бедрастых девиц.
Особенно нас потряс факт, что она позволила Смакову совершить природное дело, не прерывая все удовольствие в последний момент. Ведь ничего не испытав, мы знали практически всё. Знали, что миг удовольствия всегда сопровождается излитием мутной беловатой жидкости, а последняя напрямую связана с появлением никому не нужных детей. На порноснимках партнер почти всегда вытаскивал свое орудие и делал все на живот своей партнерши или по очереди обливал ей груди. Считалось, будто это делается, чтобы партнерша не залетела – это слово было знакомо. Мы не понимали,  что эффект продиктован изобразительными причинами, что существует множество иных способов не беременеть - однако догадывались, что должно быть приятнее быть в женщине до самого конца, ничего не вынимая наружу.
- Ну и как… - первым заговорил Окунев. – Как там у нее в звизде?
- Нормально, – коротко ответил Смаков. – В звизде – как в звизде.
- Я не это имел ввиду. Как это в сравнении с…
- С мастурбацией, – подсказал Шимановский.
- С онанизмом? - Смаков на секунду задумался. – Ну все равно, что… Играть в самую крутую «Need for Speed» или ехать на самой раздолбанной, но настоящей машине.
Мы помолчали.
Вопросов не осталось.
Мы были девственниками и не надеялись познать женщину в ближайшем будущем – но техногенный век уже подарил каждому понятие, что значит водить автомобиль. Хоть несколько километров, с жесткой рукой отца на плече и по дачной трассе. На какой угодно машине: у Смаковых был 41-й «Москвич», а мой отец имел крутой в давние времена, хоть и сильно подержанный нынче джип «Гранд Чероки», который тратил сорок литров бензина и основное время простаивал, поскольку непрерывно требовал замены всяких стоек, реек и штанг, соединяющих кузов с колесами. Отец называл свою машину «банкомат на колесах», поскольку она непрерывно  требовала денег. Но он изредка давал мне водить и я помнил реальное чувство.
Мы понимали Смакова.
Но не ощущали к нему зависти.
Нами владело очень странное чувство.
Если бы то была грудастая Кузина…
Или ногастая Старонова.
Или хотя бы задастая Гительман…
Тогда все было бы понятным.
Но Чумичка… Девчонка которую ни один из нас даже в бреду не счел бы женщиной – о которой, готов дать руку, никто не вспомнил даже в самые сладостные секунды фантазий над самим собой… Это существо, отличавшееся от нас парней лишь тем, что пИсало сидя, а не стоя…  -  оказалось первым… Причем по собственному почину…
- Врешь ты, Смак, - неожиданно заявил Окунев. - Я тоже могу три короба наплести, все равно никто не проверит.
По беседке пролетел всеобщий вздох облегчения.
- Вчера, например, я зашел к Марише спросить насчет последней в этом году дискотеки…
Маришей мы звали нашу директрису - женщину, годящуюся всем нам в метрии, но носившую на животе груди раз в пять больше Кузинских.
-…Слово за слово, платье на ней расстегнул, лифон спустил, сисьё на спине завязал и пёр ее раком у стола, даже дверь не запер…
- Я не вру, - Смаков устало вздохнул. - Если ты, Ока, такой упертый,  завтра я тебе продемонстрирую. Поверишь.
- Забьемся? - Окунев наклонил голову. - На что?
- С дураками не забиваюсь, - ответил наш герой, не вынимая рук из карманов. - Завтра. На том же месте, в тот же час.



***********************************************************
ВЫ ПРОЧИТАЛИ ТРЕЙЛЕР ДАННОГО ПРОИЗВЕДЕНИЯ.

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ МОЖНО ПРИОБРЕСТИ У АВТОРА –

обращайтесь по адресу victor_ulin@mail.ru

*********************

ДЛЯ ЛЮБИТЕЛЕЙ ОТКРОВЕННОЙ ЭРОТИКИ.

***********************************************************
               
                2012 г.

© Виктор Улин 2007 г. - фотография.
© Виктор Улин 2018 г. – дизайн обложки (оригинал фото из Интернета).


Рецензии
Все миновалось, молодость прошла... (с)

Марк Сандомирский   07.03.2012 13:20     Заявить о нарушении
Марик, так все-таки это ты??!!!!
Если ты, то, надеюсь, не обидишься за фамилию персонажа. очень мне симпатичного.
Если тебе не нравится - могу поменять на другую.

Виктор Улин   07.03.2012 16:12   Заявить о нарушении