Сталин и Бунин

 «...когда будет возрождаться национальная Россия, политическое масонство, страшась пуще всего торжества в России «проклятых фашистских сил», страшась, что это возрождение нанесет новый удар тем идеям и установлениям, которые были порождены XIX веком, несомненно будет бороться против русского великодержавного и истинно национального оздоровления».
Л. Любимов 1938 г.

Сталин и Бунин.

Л. Любимов в своей книге нашел очень точное определение : «Эмигрантский патриотизм — лишь кривое зеркало подлинной национальной гордости. Эмигранты хвалились Шаляпиным и Рахманиновым, Алехиным и конструктором «Нормандии». И это позволяло им еще больше уходить в прошлое, в пустые мечты, еще больше отдаляться от настоящей России... »
Жизнь даже выдающихся людей в отрыве от Родины оказывалась надломленной. Рахманинов, Шаляпин, Бунин — эта надломленность терзала их до смерти...
«И вот, оказавшись на чужбине, этот большой русский писатель в творчестве своем все же обращался к родному дому, как к единственно подлинному источнику вдохновения, хоть и не желал принять его новое бытие».
Осмысляя сказанное Любимовым, думается, становится яснее — кем был Сталин для антирусских сил Европы и Америки. И как важно было помешать ему в его победоносных усилиях создать великую Державу — в большом и малом. В том числе помешать желанию вернуть России Бунина...
Впрочем, писатель-эмигрант, автор ряда антимасонских книг В.Ф. Иванов в книге «Русская интеллигенция и масонство. От Петра Первого до наших дней» (1934 г.) утверждал: «И.Бунин... при содействии масонов получил Нобелевскую премию, которая, как общее правило, выделяется только масонам». Все эти обстоятельства нельзя не учитывать, говоря о влиянии масона Алданова на Бунина. Оказавшись в изгнании, русская политическая и культурная элита унесла с собой и грех самопредательства. Об этом также не следует забывать, осмысляя сказанное Буниным в знаменитом выступлении, потрясшем многих. Наиболее активная ее часть оказалась не мудрым водителем народа, а передатчиком, проводником разрушительных идей, с варварской жадностью впитанных опять же на Западе, стала слепым инструментом враждебных России сил.
Впрочем, прозрения были. Приведу здесь фрагменты дневниковых записей Леонида Андреева и его статьи «Европа в опасности» (1918 год):
«Русский большевизм начался с двойной измены: императору Вильгельму и измены Революции. Став платным слугой Германии и обязавшись исполнять ее волю, он тайно стремился к собственным целям... Назвавшись вождем русской революции, он тайно подчинил ее велениям и целям германского штаба, главной из коих было разрушение русского великого царства. Ворующий слуга и продажный вождь, он явился на свет, как образ двуличия и лжи, измены и предательства... »
«Гибель великодержавной России так грандиозна и неожиданна, что никто в нее по-настоящему не верит: ни немцы, ни даже сама Россия; будто дурной сон, который вот-вот кончится пробуждением... Теперь, когда Россия почти вся уже разрублена... и поделена между трапезующимися, можно сказать с уверенностью, что убийство не было ни случайным, ни аффективным. По самому трупу России можно увидеть, что тут орудовал не разъяренный и слепой убийца.., а работал внимательный и знающий свое дело мясник... »
Уже в те годы, когда прозвучала бунинская «Миссия русской эмиграции», стало очевидным — эмиграция внутренне раскалывается. Да и немудрено — за рубежом оказался весь политический спектр дореволюционной России: с одной стороны «февралисты» — кадеты и социалисты, с другой — монархисты, а затем список движений, партий, союзов достигает едва ли не двух десятков.
Пока в России сохранялась власть с явными антирусскими устремлениями. Пока на историческую арену не взошла личность, ставшая — на годы — символом русского возрождения, но уже принципиально нового политико-идеологического образования — СССР. Речь — о Сталине, за годы правления которого власть «интернационалистов» была устранена и стала национально-русской, а СССР обрел исторически присущую России форму существования (и единственно возможную в многонациональной стране) — имперскую, великодержавную. В этом была великая миссия Сталина, вызволившая подъяремный русский народ из-под обломков России монархической, из-под ига чуждой России еврейской местечковой «элиты», заполнившей все властные государственные институты. Со Сталиным возникло (воскресло) и вышло на арену истории новое поколение русских людей... Понимали ли это в эмиграции? Видел ли своим орлиным взором Бунин — что зреет в России?
Раздвоенность и раскол особенно остро ощутились в годы Второй мировой войны. Вне сознания многих, да и, кажется, самого Бунина, странным образом прошел незамеченным тот факт, что «планетарный злодей», усевшийся на шею «русского дикаря» и подмявший под себя великую империю, взращен был (идейно, духовно, да и финансово) здесь, на Западе, где и оказались представители «непокорившейся и непокоренной» России...
Зададимся вопросом — к кому, кроме как к самому себе, к изгнанникам, обращено страстное слово Бунина? Кто мог услышать его в насквозь прагматичном, своекорыстном европейском мире? Вот что писал, например, в 1936 году в обращении к членам Союза младороссов (впоследствии партии) ее глава Александр Казем-Бек:
«На родине произошли утешительные события. Поворачиваясь на оси, русская революция дошла сегодня до символического перелома, которым завершается целый исторический период.
Последние могикане ленинского большевизма погибли под пулями палачей. Старая гвардия Октябрьской революции истреблена. Разгромив дело Ленина, Сталину оставалось только убить людей Ленина.
Эти люди были давно обезврежены, сломлены, заточены. Их казнили, чтобы казнить идею, которой они оставались верны. В этом смысл и значение происходящего...»
Надо ли напоминать об идее «верных ленинцев» — бросить Россию и народ русский в топку «мировой революции»?
Задача, которую Запад ставил перед собой — разрушить традиционные государства-империи (Россию и Германию), стравив их между собой, была решена. Эмиссары же большевизма, вся эта интернациональная сволочь, были не только вскормлены молоком западных учений, но и щедро финансировались банкирами Уолл-Стрита и банкирских домов Европы. Их власть стала предпочтительней монархического правления Романовых. С их помощью, в дальнейшем, предполагалось осуществить и давнюю мечту о расчленении России...
Личность гениальная, Сталин уже в конце двадцатых годов прозревал опасность, неизбежно приближающуюся к России извне. Как и ту, что существовала внутри страны, олицетворенная в фигуре и устремлениях Троцкого и радикальных настроениях «революционеров-ленинцев», объединенных в мощный сионистский клан. Все усилия Сталина проходили в обстоятельствах неустанной атаки сионистов на Россию историческую, на него самого. В недавно увидевшем свет эссе писателя Аркадия Первенцева «Сталин» есть немало пронзительно-точных наблюдений и выводов о том, поистине дьявольском, кружении бесов вокруг него — носителя не только власти, но и неуступчиво утверждавшего в жизни идеалы справедливого мироустройства. Самое страшное для них было видеть, как неуклонно шли навстречу друг другу тысячелетняя Русь и идеалы, мечты коммунизма. «Русский коммунизм» — это было невыносимо...
«Возле него велась жестокая, коварная, изменчивая игра, возле него — а те, кто вел эту игру, указывали на первоисточник, на Сталина, постепенно приучая себя к мысли о том, что именно Сталин ведет жестокую, коварную игру, а они только пособники поневоле и даже не соучастники. Приучив себя к такой мысли, они все больше наглели, окружили Сталина пустырем, «горелым лесом», лишили его легкие кислорода. Вот почему так опасна для любой революции шайка приспособленцев, ловчил, двурушников, подхалимов. Они вершат судьбы наций и народов, вершат политику, растасовывают кадры из ими же крапленой колоды, выдергивают якобы наобум шестерку, выдавая ее за козырного туза... Сталин знал, за что его ненавидят...
Троцкисты сочиняли гнусные версии, они ненавидели Сталина, ибо он прежде всего мешал им, разгадав их сложные политические интриги по захвату власти для господства над Россией. Потомок карталинских повстанцев вступился за оскорбленную Русь и выдвинул себя наряду с Дмитрием Донским, Иваном Калитой, Грозным и Петром...
А вот дневниковая запись Бунина от 21 августа 1940 года: «...наконец-то эта кровавая гадина дождалась окончательного возмездия». Это — после прочтения в вечерней газете известия о смерти Лейбы Бронштейна (Троцкого)...
Все годы Второй Мировой войны семья Буниных прожила в маленьком приморском Грассе в крайней нужде. 2.05.1941 Бунин писал из Грасса А. Толстому о том, что находится в ужасном положении, Толстой 18.06.1941 отправил Сталину письмо, в котором просил разрешить Бунину вернуться в СССР или помочь ему материально.
Приведу его письмо полностью:
«17 июня 1941 г.
Дорогой Иосиф Виссарионович, я получил открытку от писателя Ивана Алексеевича Бунина, из неоккупированной Франции. Он пишет, что положение его ужасно, он голодает и просит помощи. Неделей позже писатель Телешов также получил от него открытку, где Бунин говорит уже прямо: «Хочу домой».
Мастерство Бунина для нашей литературы чрезвычайно важный пример — как нужно обращаться с русским языком, как нужно видеть предмет и пластически изображать его. Мы учимся у него мастерству слова, образности и реализму.
Бунину сейчас около семидесяти лет, он еще полон сил, написал новую книгу рассказов. Насколько мне известно, в эмиграции он не занимался активной антисоветской политикой. Он держался особняком, в особенности после того, как получил Нобелевскую премию. В 1937 году я встретил его в Париже, он тогда же говорил, что его искусство здесь никому не нужно, его не читают, его книги расходятся в десятках экземпляров.
Дорогой Иосиф Виссарионович, обращаюсь к Вам с важным вопросом, волнующим многих советских писателей, — мог бы я ответить Бунину на его открытку, подав ему надежду на то, что возможно его возвращение на Родину?
Если такую надежду подать ему будет нельзя, то не могло бы Советское правительство через наше посольство оказать ему материальную помощь. Книги Бунина не раз переиздавались Гослитиздатом.
С глубоким уважением и с любовью Алексей Толстой».(Лит. наследство. Т. 84. Кн. 2. С. 396)
В архиве А. Толстого сохранилось три черновых варианта письма Сталину с обширными и очень высокими по оценкам характеристиками Бунина-писателя.
Самое поразительное — просьба эта не была забыта Сталиным: сразу же после войны вопрос о возвращении Бунина встал вновь. И, конечно, по инициативе самого Иосифа Виссарионовича.
А пока Бунин на юге Франции, в Грассе, на ставшей родной вилле «Жаннет». Вспоминает молодые годы в Озерках, Васильевском. Читает «Отечественные записки», «Вестник Европы» — старые журналы милой России, произведения писателей прошлого века — Щедрина, Лескова, Эртеля... Дивится: «Лунная ночь, среди чего приходится жить — эти ночи, кипарисы, чей-то английский дом, горы, долины, море... А когда-то Озерки!».
Муки одиночества, старость въяве. И терзающие сердце воспоминания о любви к той, чья жизнь так нелепо шла тут же, рядом — к Галине Кузнецовой: «Что вышло из Г.! Какая тупость, какое бездушие, какая бессм. жизнь!».
А кованный немецкий сапог уже гуляет по Европе: солдаты вермахта вот-вот перешагнут «неприступную», как тешили себя французы, оборонительную линию Мажи-но.
«Страшные, решительные дни — идут на Париж, с каждым днем продвигаются... Немало было французов, которые начали ждать войны чуть не 10 лет тому назад (как мировой катастрофы). И вот Франция оказалась совсем не готовой к ней!».
А затем покатилось: Люксембург, Голландия, Бельгия, налеты «алертов» на Париж — все чаще и все страшней.
Уезжают в Америку те, кто побогаче, порасторопнее: Алданов, Авксентьев, Руднев, Вишняк. Цетлины уговаривают и Бунина «подумать об Америке», звали за собой.
И уж горькая строчка появляется в дневнике: «Итак, наш второй исход, вторая эмиграция!».
В Америку Бунин, однако, не уехал. Лишь чутко и обостренно продолжал следить за развитием охватившей всю Европу войны, на этом безрадостном полотне выписывая строчки и своей личной судьбы: «Дым от пожаров в Англии виден с северных берегов Франции. Вечернее радио: немцы продолжают свое дело. Англичане три часа бомбардировали Гамбург. В какой-то американской газете говорят: «Это истинный ад на земле!». Опять думал о том необыкнов. одиночестве, в котором я живу уже столько лет. Достойно написания».
Наступил 41-й год. Особый для Бунина, для всей русской эмигрантской колонии во Франции, внутри которой шли серьезные драматические процессы размежевания. Мысли были с Россией, на которую напал Гитлер. Но каждый из эмигрантов думал о «своей России». И пути спасения ее виделись также различными.
Что думал Бунин? Какие чувства и мысли терзали его сердце и душу? Ведь и для него наступило время нелегкого испытания — где быть? Здесь, в поверженной немцами Франции?
Или?..
Весну 1941 года Бунин встречал в подавленном настроении. Да и было от чего печалиться. Нищета, старость, все редеющий круг друзей и знакомых. Европа в огне развязанной Гитлером войны. Вторжение в Югославию, Грецию, захвачены Австрия, Чехия, Польша, Голландия, Бельгия, Франция...
И мысли, мысли! Вот дневниковая запись от 27. IV. 41. Воскресенье.

В шестом часу вернулись с Верой от Самойловых - завтракали (курица под белым соусом). С утра солнечно, но дуло холодным ветром, вроде мистраля.

Г. сказала: слушали радио - на Акрополе немецкий флаг. Вот тебе и Англия. Сейчас (около шести) тихо, слабое закатное солнце по равнине, все неподвижно. И также неподвижно, грустно-покорно на душе.

Слух, что умер Шмелев.

Нет больше ни Югославии, ни Греции. Все погибло в один месяц.


2 мая 1941 года:
«12 тысяч немцев с танками и пр. в Финляндии — это в швейцарской газете — будто бы идут на отдых из Норвегии. Предостережение Сталину? В пять минут возьмем Птб... ежели ты...»
В эти-то тревожные дни он отправляет (8 мая) из Грасса открытку старому московскому другу — писателю Николаю Телешову. Это быгла первая весточка от него после двадцатилетнего перерыва. В кратком письме он сообщает о своем житье-бытье, о болезни Веры Николаевны, о голоде. Интересуется делами литературными. Но самое главное — приписка на полях, мелко, но твердо написанная фраза: «Я сед, сух, худ, но еще ядовит. Очень хочу домой».
Есть у него в дневниковой записи от 6 июля одна знаменательная проговорка — о наиболее сокровенном, потаенном: «Сейчас 3 часа, очень горячее солнце. Юг неба в белесой дымке, над горами на востоке кремовые, розоватые облака, красивые и неясные, тоже в мути. Там всегда моя сладкая мука...».
Там, за горами Эстереля, на востоке — Россия, «его Россия», что унес он в своем сердце двадцать лет назад.
А накануне нападения Гитлера на СССР, в мае, Бунин писал так: «10 1/2 часов вечера. Зуров слушает русское радио. Слушал начало и я. Какой-то «народный певец» живет в каком-то «чудном уголке» и поет: «Слово Сталина в народе золотой течет струей...» Ехать в такую подлую, изолгавшуюся страну!».
Здесь весь Бунин-художник: непримиримый к любой пошлости, он, конечно, не мог принять фальшь советского официоза, выросшего из ужасов «Окаянных дней», очевидцем которых он был.
Но было и другое, куда более сильное, прочное, не подверженное никаким влияниям извне — мука о России...
Эти два чувства терзали его в роковые годы особенно. Вчитаемся в некоторые дневниковые записи писателя, сделанные им в 1941 году. Они говорят о многом.
«22.VI.41. 2 часа дня.
С новой страницы: пишу продолжение этого дня: великое событие — Германия нынче утром объявила войну России — и финны, и румыны уже вторглись в пределы: ее...
27.VI.41.
Итак, пошли на войну с Россией: немцы, финны, итальянцы, словаки, венгры, албанцы: (!) и румыны. И все говорят, что это священная война против коммунизма. Как поздно опомнились! Почти 23 года терпели его...
12.8.41.
...Страна за страной отличается в ленивости, в холопстве. Двадцать четыре года не «боролись» — наконец-то продрали глаза...
Вести с русских фронтов продолжаю вырезывать и собирать... »
В этих записях отражены два абсолютно противоположных чувства, Буниным владевших. Как, впрочем, и немалой частью всей русской эмиграции: хотелось бы видеть «коммунизм» сокрушенным, но как отделить его от России, о поражении которой и помыслить было невозможно?
Кроме того, в них зафиксировано слепое заблуждение многих эмигрантов (и Бунин здесь не исключение), что Гитлер, прежде всего, пошел в поход «на коммунистов» ради освобождения России именно от «большевистского ига». Но продолжу...
«5.09. Пятн.
...Контрнаступление русских. У немцев дела неважные. 9.10.41. Четверг.
...Полчаса тому назад пришел Зуров — радио в 9 часов: взят Орел (сообщили сами русские). Дело оч. серьезно. Нет, немцы, кажется, победят. А может, это и неплохо будет?
11.10.41. Суббота.
Самые страшные для России дни, идут страшные бои... «Ничего, вот-вот русские перейдут в наступление — и тогда... »
Но ведь то же самое говорили, думали и чувствовали в прошлом году в мае, когда немцы двинулись на Францию... «17.10.41. Пятница.
Вчера вечером радио: взяты Калуга, Тверь, (г. Калинин «по-советски»)... Русские, кажется, разбиты вдребезги. Д. б., вот-вот будет взята Москва, потом Петербург... 13.12.41.
...Русские взяли Ефремов, Ливны и еще что-то. В Ефремове были немцы! Непостижимо! И какой теперь этот Ефремов, где был дом брата Евгения, где похоронен и он, и Настя, и наша мать!
30.12.41.
...Хотят, чтобы я любил Россию, столица которой — Ленинград, Нижний — Горький. Тверь — Калинин — по имени ничтожеств, типа метранпажа захолустной типографии! Балаган... »
И снова, вопреки протесту, эстетическому неприятию советского антуража, действительно безобразно-пошлому, «плебейскому» — в таких вот проявлениях — глубочайшее понимание важности победы русского оружия.
Запись от 4 марта 1942 года:
«...Битвы в России. Что-то будет? Это главное, главное — судьба всего мира зависит от этого... »
И опять — жесткое, яростное отторжение многоликой пошлости, на этот раз в литературе, «совецкой» литературе:
«12.04.42. Воскресенье.
Кончил читать рассказы Бабеля «Конармия», «Одесские рассказы» и «Рассказы». Лучшее — «Одесские рассказы». Очень способный — и удивительный мерзавец. Все цветисто и часто гнусно до нужника. Патологическое пристрастие к кощунству, подлому, нарочито мерзкому. Как это случилось — забылось сердцем, что такое были эти «товарищи» и «бойцы» и прочее!.. Какой грязный хам, телесно и душевно! Ненависть у меня опять ко всему этому до тошноты. И какое сходство у всех этих писателей-хамов того времени — например, у Бабеля — и Шолохова. Та же цветистость, те же грязные хамы и скоты, вонючие телом, мерзкие умом и душой... »
Дорого стоит такая запись, особенно когда заходит речь о «зверствах» Сталина по отношению к некоторым писателям «Совдепии», о судьбах которых Бунин спрашивал при встречах после войны Константина Симонова. Как ни жестока такая постановка вопроса, но именно эта бунинская запись — как раз серьезное оправдание Сталина — не его палачей, а его цели: строительства и укрепления государственности и могущества России-СССР. Цели, подчеркну, достигнутой, позволившей стране не только опрокинуть военную машину Гитлера, стать сверхдержавой мира, но и жить народам СССР самостоятельной и независимой жизнью еще полвека после его смерти. До наших «окаянных лет»...
Годы оккупации Франции стали испытанием прочности нации на крепость. Франция была покорена так легко, что сами французы, кажется, и не осознали всей трагедии, происшедшей со страной. Особенно тяжкой оказалась доля русских эмигрантов, и без того считавшихся в этой стране людьми второго сорта...
Тяготы жизни военных лет порой были невыносимы, и тогда из-под пера Бунина выходили такие горькие строки:
«27.XII.42. Воскресенье.
...Писал заметки о России. Тем, что я не уехал с Цетлиным и Алдановым в Америку, я подписал себе смертный приговор. Кончить дни в Грассе, в нищете, в холоде, в собачьем голоде!..
28.4.43. Пятница.
...Часто думаю о возвращении домой. Доживу ли? И что там встречу?»
Затаив дыхание, следил писатель за великой битвой, которую вел его народ с фашистскими ордами. Он страстно желает Родине победы. Даже его ненависть к большевизму в этот период как будто ослабла. Казалось, он сам был немало удивлен, когда в дни Тегеранской конференции неожиданно поймал себя на мысли, что беспокоится о безопасности Сталина.
Дневниковые записи 1944 года—гордость за наступление и победы русских. Восторженные, ликующие строчки: «Русские идут, идут»; «Взята Одесса. Радуюсь. Как все перевернулось!»; «Взят Псков. Освобождена уже вся Россия. Совершено истинно гигантское дело!» Дополняет это бунинское состояние дневниковая запись В.Н. Буниной от 29 августа 1944 года: «Ян сказал: «Все же, если бы немцы заняли Москву и Петербург и мне предложили бы туда ехать, дав... лучшие условия, — я отказался бы. Я не мог бы видеть Москву под владычеством немцев, видеть, как они там командуют... Чтобы иностранцы: там командовали — нет, этого не потерпел бы!»
А в самый канун нового, 1945 года дает такую характеристику эмигрантской колонии в Париже: «Русские все стали вдруг красней красного. У одних страх, у других хамство, у третьих — стадность. «Горе рака красит!»
Вообще строчки его дневника за победный, 1945 год, дают очень много в понимании тех, чрезвычайно противоречивых чувств и мыслей, владевших Буниным.
Иронизирует над теми, кто безоговорочно принял победу Советского Союза, как свою, своей родины: «Патриоты», «Amis de ba patrie, sovietiguc!.. (Необыкновенно глупо: «Советское отечество»! Уж не говоря о том, что никто там ни с кем не советуется)».
Саркастически откликается на празднование дня Красной армии (23 февраля): «Какая-то годовщина «Красной армии», празднества и в России и во Франции... Все сошли с ума (русские, тут) именно от побед этой армии, от «ее любви к родине, ее жертвенности». Это все-таки еще не причина». (В эти же дни — поразившее его известие о смерти в Москве Толстого).
24 марта 1945 года: «Полночь. Пишу под радио из Москвы — под «советский» гимн. Только что говорили Лондон и Америка о нынешнем дне, как об историческом — «о последней битве с Германией», о громадном наступлении на нее, о переправе через Рейн, о решительном последнем шаге к победе. Помоги, Бог! Даже жутко!.. »
В записях этих — отражение тех сложных настроений, что происходили в кругах эмиграции Франции с победой русского оружия. Лев Любимов подробно описал — как это происходило: «После освобождения Франции патриотические настроения значительной части русской эмиграции полностью вылились наружу, охватывая все более широкие круги. Порой могло даже казаться, что чуть ли не вся эмиграция, ликуя, приветствует великую победу русского оружия...»
Гитлера Бунин ненавидел люто. 1 мая 1945 года он писал своему другу в Париж: «Поздравляю с Берлином! “Mein Kampf”… повоевал так его так! Ах, если бы поймали да провезли по всей Европе в железной клетке!»
«Сталин лишь притворяется, будто он герольд большевистской революции. На самом деле он отождествляет себя с Россией и царями и просто возродил традицию панславизма. Для него большевизм — только средство, только маскировка, цель которой — обмануть германские и латинские народы».
Умен был Адольф Гитлер, что ни говори! Это ведь его слова.
Великая война, из которой Россия вышла победительницей, высветила — уже лучом Истории — всю правду этой святой любви: и тех, кто лелеял мечту о России в изгнании, и тех, кто жил в России, воюя и побеждая — за нее же. Сталин был во главе тех, кто победил, кто спас Россию. Историческая правота его любви стала фактом, игнорировать который невозможно.
Здесь-то, в любви к России, точка соприкосновения двух личностей, двух судеб — Бунина и Сталина.
Домой Бунин рвался уже накануне войны, словно предчувствуя, что ожидает Россию. Думал о своем возвращении и все годы войны и после нее. Впрочем, сказать «думал» — значит, сказать очень мало. Это было, скорее, выражаясь толстовским определением, «мысль-чувство». Всеобъемлющее, сокровенно-потаенное, глубоко личное — в окружении других страстей, чувств и дум, но другого порядка. Выход из этого состояния был один — в творчестве...
Все творчество писателей-эмигрантов, его современников, так или иначе — «возвращение в Россию». У Бунина оно было необычайно сильным и мощным в силу того, что как писатель в жизни он формировался не в узкой интеллигентской петербургской среде, как, скажем, Георгий Иванов или Георгий Адамович, не в ученой «книжности» Мережковского, не средь особого, замоскворецкого уклада, как Шмелев... Он видел «свою» Россию панорамно, широко, где все было для него ясно и знакомо — до мельчайших деталей. Но видел он и историческую глубину ее судьбы, особой, неповторимой, трагически-прекрасной. Видел Россию и в унижении, и в юродстве, и в святости... Такой и изображал ее, утраченную, когда «...в страшный час над Черным морем Россия рухнула во тьму» (Георгий Иванов).
Для него самого бездна Черного моря открылась 26 января 1920 года: «Вдруг я совсем очнулся, вдруг меня озарило: да, так вот оно что — я в Черном море, я на чужом пароходе, я зачем-то плыву в Константинополь. России — конец...»
А дальше началось, нет, не жизнь — пребывание с Россией в сердце, но вне России.
Темнеет, свищут сумерки в пустыне. Поля и океан...
Кто утолит в пустыне, на чужбине Боль крестных ран? Гляжу вперед на черное Распятье Среди дорог —
И простирает скорбные объятья Почивший Бог.
12 февраля 1945 года, советское посольство посетили некоторые русские эмигранты во главе с В. А. Маклаковым, послом в Париже с 1917-го по 1924 год. Во время визита произошел обмен речами, говорили тосты за Красную Армию, за Сталина. Маклаков был символом русского либерализма, и он заявил о прекращении борьбы с Советской властью, хотя и заметил, что это вовсе не означает признания правоты Советской власти. Прием породил в эмигрантской среде бурю.
Сенсацией осени 1945 года среди эмигрантов стал завтрак Бунина у А. Е. Богомолова, советского посла во Франции. В разговоре с послом Бунин сказал о своем уважении к стране, разгромившей фашистов, благодарил за приглашение вернуться в СССР, одобрительно отозвался относительно возвращения в СССР Куприна.
21 июня 1946 года вышел спецвыпуск ЦК Союза советских патриотов, в котором был напечатан Указ Президиуа Верховного Совета СССР от 14.06.46 о восстановлении в гражданстве СССР подданных бывшей Российской Империи, а также утративших советское гражданство и проживающих на территории Франции лиц. Этот указ распространялся как на служивших в белой армии, так и на эмигрантов в целом. По свидетельству Веры Николаевны Буниной, в семьях эмигрантов «произошел раскол», волновались по поводу отъезда.
Лев Любимов вспоминает: «...Торжественное собрание в одном из самых больших залов Парижа. На трибуне — посол СССР во Франции А. Е. Богомолов и его сотрудники. Все полно, в проходах толпа. А две трети вставших на улице в очередь за четыре часа до открытия собрания так и не вместились в зале. Выдача паспортов первым двадцати новым советским гражданам. Их вызывают поименно, и посол вручает каждому красную книжечку с золотым серпом и молотом в венке. И каждый раз стены зала потрясают громовые аплодисменты... Тысячи русских людей воспрянули душой в этот незабываемый день, как бы очистились сразу от накипи всех годов прозябания и унижения...»
За Буниным начинают «ухаживать» сотрудники советского посольства. Осенью 1945 года советское издательство «Художественная литература» даже начало подготовку к публикации двадцатипятилистного тома произведений Бунина. Сталин, прекрасно разбираясь в литературе и литературном процессе, надо полагать, знал истинную цену Бунину — первому русскому писателю, нобелевскому лауреату. И понимал, что имя его и в эмигрантской среде, и среди извечных врагов России (теперь Советского Союза) используется и будет использоваться в спекулятивных политических интересах. Сам Бунин, кстати, мог и не участвовать в этой игре — он был неким символом, не использовать который в антисоветской (антирусской) тайной войне было бы нелогично. Сталин, по-видимому, желал бы исключить использование имени большого русского писателя в спекулятивных политических маневрах врагов. И если даже не привлечь его, скажем так, в «стан единомышленников» (что было просто невозможно в случае с Буниным), то вернуть писателя России. Как того заслуживал он.
Сталин, надо полагать, никогда не разрешил бы публикации его книг в СССР (а их было несколько изданий и переизданий), если бы видел в нем ярого «антисоветчика» только. За антисоветизмом Бунина очевидно просматривалось и другое — боль о России утраченной.
Сталин эту Россию, ее величие возрождал. В новом качестве, своим путем, в тяжкой борьбе с истинными разрушителями России — бывшими как вне, так и внутри страны, но возрождал. Ее мощь, ее величие, ее независимость. И в литературе в том числе.
Летом 1946 года во Францию едет, по личному указанию Сталина, Константин Симонов. Цель — склонить к возвращению в Советской Союз Бунина и шахматиста Алехина. Его миссию довольно полно отразил в своей книге писатель Аркадий Львов. Но упоминание о тех днях есть и у самого Симонова, сделанные, правда, много лет спустя. Обратимся вначале к ним.
«Я виделся с Буниным пять или шесть раз в Париже летом сорок шестого года», — пишет Симонов. Наиболее важно, пожалуй, описание первой встречи, которая состоялась в зале Мютюалите 21 июля 1946 года на многолюдном собрании русских эмигрантов, посвященных указу Советского правительства «О восстановлении в гражданстве» от 14 июня этого же года.
«...Я выступал вместе с нашим тогдашним послом во Франции А.Е. Богомоловым на вечере в большом парижском зале, уже не помню, как он назывался. В зале собралось тысячи полторы человек из русской колонии в Париже. Часть собравшихся уже приняла советское гражданство, многие думали об этом. После доклада А. Е. Богомолова, говорившего о нашей победе и о возможности для возвращения на родину, открывавшихся перед присутствующими, я прочел «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины...» и некоторые другие военные стихи 1941— 1942 годов. Два или три из прочитанных мною стихотворений взволновали зал, и меня долго не отпускали. А потом все кончилось, кто-то из руководителей «Союза советских патриотов» подвел меня к сидевшему в первых рядах Бунину и познакомил меня с ним...
Бунин и при первой и при последующих встречах... казался мне человеком другой эпохи и другого времени, человеком, которому, чтобы вернуться домой, надо необычайно много преодолеть в себе — словом, человеком, которому будет у нас очень трудно. В моем ощущении он был человеком глубоко и последовательно антидемократичным по всем своим повадкам. Это не значило, что он в принципе не мог в чем-то сочувствовать нам, своим советским соотечественникам, или не мог любить всех нас, в общем и целом как русский народ. Но я был уверен, что при встрече с родиной конкретные современные представители этого русского народа оказались бы для него чем-то непривычным и раздражающим. Это был человек не только внутренне не принявший никаких перемен, совершенных в России Октябрьской революцией, но и в душе все еще никак не соглашавшийся с самой возможностью таких перемен, все еще не привыкший к ним как к историческому факту. Он как бы закостенел в своем прежнем ощущении людей, жизни, быта, в представлениях о том, как эти люди должны относиться к нему и как он должен относиться к ним, какими они могут быть и какими быть не имеют права... »
Оценка, что ни говори, глубокая. Хочу обратить внимание лишь на одно слово, вольно или невольно проскользнувшее у Симонова в обрисовке «психологической карты» бунинского характера, — его якобы антидемократичность. На мой взгляд, дело здесь в другом. Бунин был консерватор и традиционалист по убеждениям, мировоззрению и своим взглядам на историческую судьбу России. Он оставался, как и глубоко ощущал себя, представителем русской национальной аристократии, поместного дворянства, веками строившей и укреплявшей империю, державу. Большевизм, умело используемый масонством и мировым ростовщическим капиталом, нанес удар, в первую очередь, именно по такой, сердечно и психологически близкой Бунину России. По сословию, по монархии, по Православию, по империи...
Мог ли простить это аристократ Бунин?
Симонов как писатель и человек умный понимал — с Буниным лобовые уговоры «за возвращение» не пройдут: ведь для последнего это не просто вопрос пространственного перемещения из страны в страну. Дело куда глубже: как преодолеть психологический барьер, чтобы оказаться не только в другой эпохе, но и вне времени, в координатах которого все эти годы жила душа? К тому же «новое время» шло по минувшему, по могилам всего того, что оставил он в роковом 20-м году за кромкой одесского порта...
Сидя с гостем в ресторане «Лаперуз», Иван Алексеевич размышлял именно об этом:
«— Поздно, поздно... Я уже стар, и друзей никого в живых не осталось. Из близких остался один Телешов... Боюсь почувствовать себя в пустыне... А заводить новых друзей в этом возрасте поздно. Лучше уж я буду думать обо всех вас, о России — издали...» Было у него желание — он и об этом думал — просто «поехать, посмотреть, побывать в знакомых местах, но его смущает возраст...»
Дело тут, думается, не в возрасте. Скорее всего, Бунин не мог преодолеть — внутри себя — две серьезнейшие преграды на этом, чисто туристическом, посещении Советского Союза. Взять советский паспорт — значит показаться в глазах близкого окружения (чьим мнением он все-таки дорожил) «отступником». Впрочем, таковым, в глазах части «непримиримой» эмиграции, он и остался.
Бунин говорил, что Советы сулят ему мосты из золота, лишь бы возбудить в нем желание ехать в Россию
На шутки Банин Бунин отвечал: «Смейтесь, дорогая моя, смейтесь по вашей привычке. Все равно, если я соглашусь вернуться в СССР, мне это не помешает быть там знаменитым писателем, не помешает тому, что передо мной будут заискивать, что меня будут ласкать и осыпать золотом.»
Важно еще учесть вот какую мысль, высказанную Буниным Симонову. Тот, в беседе, возражая на утверждение писателя о том, что Франция «не чужая для него страна», заметил: «Как же вы, Иван Алексеевич, привыкли к французской жизни, если живете истым эмигрантом и вся ваша жизнь здешняя — в русской колонии?»
Бунин, вспоминает Симонов, ответил не сразу. Но ответ его был неожиданным для собеседника: и в советской России он будет чувствовать себя, как в колонии...
Трудно не согласиться с этим: четверть века человеческой жизни — срок немалый. Поменять почву? Вернуться туда, где давно вырос молодой подлесок? Нет, старые деревья не пересаживают!
Константин Симонов дополняет к обстоятельствам прощальной встречи такие факты: «Перед моим отъездом в Москву Бунин просил уладить кое-какие дела его с «Гослитиздатом». Настроение у него держалось в основном прежнее. До меня доходило, что Алданов сильно накручивал его против большевиков, но старик все-таки не уклонялся от разговора, видно, оставалось чувство недосказанного. А когда я воротился в Москву, как раз взяли в оборот Зощенко с Ахматовой, так что Бунин отпал сам собой...
Нет, в Россию он не вернулся бы. Это чепуха, будто Бунин пересмотрел позицию. Ничего он не пересмотрел!.. »
Есть свидетельство, что неудача Симонова связана, в определенной мере, с его «недипломатичным» поведением на одной из встреч. О том поведал в своих воспоминаниях бывший сотрудник внешней разведки КГБ Борис Бараев. В 1955 году он занимался вопросами отправки бунинского архива в СССР, для чего несколько раз встречался с Верой Николаевной Буниной и Леонидом Зуровым. В одной из бесед она поведала о тех днях, когда перед Буниным стояло непростое решение — ехать или остаться: «В 1945 году Бунин получил советское гражданство и приступил к решению практических вопросов для переезда в Москву. А помешал этому, по словам Веры Николаевны, нелепый случай, какой-то злой рок. Вскоре после войны в Париже побывал Константин Симонов... Направляясь к Симонову в консульство СССР, он (Иван Алексеевич) рассчитывал найти понимание, дружеское участие, а столкнулся с жестким, бездушным обращением. «На что вы истратили лучшие годы? На борьбу с нами?» — такими словами был встречен Бунин. Словно мальчишку отчитал нобелевского лауреата Симонов. Надо знать характер Ивана Алексеевича, рассказывала Вера Николаевна. Тут же на глазах Симонова он разорвал свой советский паспорт... »
Более подробные воспоминания о послевоенной весне Бунина оставил публицист Виктор Полторацкий, который побывал в Париже (в качестве корреспондента «Известий) как раз в дни опубликования Указа «О восстановлении в гражданстве СССР подданных бывшей Российской империи...» 8 мая 1946 года, пишет Полторацкий, Бунин пришел в посольство СССР, где и состоялся разговор о его возможном возвращении на родину. Вот что ответил Бунин:
«— Не знаю. В России меня забыли, даже похоронили. — И криво усмехнувшись, добавил: — Сам читал.
Действительно, в одной из наших газет в свое время промелькнула заметка о том, что в Париже умер Бунин. Бунин нахмурился, помолчал и заговорил с горькой откровенностью:
— Трудно. Представить страшно, что туда, где когда-то я прыгал козлом, вдруг явлюсь древним стариком, с палочкой. Близких никого уже нет, старые друзья умерли... Вот и буду ходить, как по кладбищу... Подумать, подумать надо. Но русским я был и остался».
В 1948 году началась новая волна вокруг имени Бунина в связи с его выходом из Союза писателей. В ноябре 1947-го Союз писателей исключил из своих членов взявших советские паспорта. В знак солидарности о выходе из Союза заявили и другие писатели. Бунин, полагая, что раскол в Союзе справедлив, что соединение в нем эмигрантов и советских подданных невозможно, отказался поддержать исключенных. Однако позже, недели через две, он сам вышел из Союза и сложил с себя обязанности его почетного члена. Объяснения содержались в его письме к М. С. Цетлин. Бунин писал: «Почему я не ушел из Союза уже давным-давно? Да просто потому, что жизнь его текла прежде незаметно, мирно. Но вот начались какие-то бурные заседания его, какие-то распри, изменения устава, после чего начался уже его распад, превращение в кучку сотрудников “Русской мысли”, среди которых блистает чуть не в каждом номере Шмелев, участник парижских молебнов о даровании победы Гитлеру…Мне вообще теперь не до Союзов и всяких политиканств, я всегда был чужд всему подобному»
Из советских писателей он высоко ценил дарование Алексея Толстого, но относился к нему крайне отрицательно, как к человеку, что, впрочем, широко известно.А. Седых вспоминает: "Бунин прочел "Петра I" А. Толстого и пришел в восторг. Не долго думая, сел за стол и послал на имя Алексея Толстого, в редакцию "Известий", такую открытку: "Алеша! Хоть ты и [...], но талантливый писатель. Продолжай в том же духе. И. Бунин" (Седых А. Далекие, близкие. С. 207). К этому роману Бунин возвращался не раз. 3 января 1941 г. записал в дневнике: "Перечитывал "Петра" А. Толстого вчера на ночь. Очень талантлив!"Бунин исключительно высоко ценил огромный художественный дар А. Н. Толстого ("редкая талантливость всей его натуры, наделенной к тому же большим художественным даром", "все русское знал и чувствовал как очень немногие", "работник он был первоклассный" и т. д.- очерк "Третий Толстой"). Но одновременно он находил в нем ряд неизвинительных человеческих слабостей, по его мнению, определивших судьбу Толстого. Немалую роль в этих оценках сыграл, конечно, и последующий отъезд А. Толстого в Советскую Россию (1923 г.), обретение там признания и популярности уже в качестве одного из ведущих советских писателей, автора трилогии о революции и гражданской войне "Хождение по мукам", повести "Хлеб" и т. д. Встречавшийся с Буниным в 1946 г. в Париже К. Симонов приводит его слова о А. Толстом: "После [...] предварительного злого пассажа в адрес Толстого Бунин много и долго говорил о нем. И за этими воспоминаниями чувствовалось все вместе: и давняя любовь, и нежность к Толстому, и ревность, зависть к иначе и счастливей сложившейся судьбе, и отстаивание правильности своего собственного пути" (Симонов К. Об Иване Алексеевиче Бунине//Лит. Россия. 1966. № 30, 22 июля).
 Года за два до смерти Бунин прочел одну из повестей Паустовского, пришел в восторг и решил написать об этом автору. Ответа, однако, не получил и сомневался, дошло ли до Паустовского письмо, посланное на адрес Союза писателей. Был еще его отзыв, в высшей степени одобрительный, о "Василии Теркине" Твардовского.
Они умерли в один и тот же роковой 1953 год: Сталин и Бунин...
Без Бунина осиротела великая русская литература. Со смертью Сталина одиноким почуял себя (не осознал, подчеркну, а именно почуял своей интуицией) русский народ.


Рецензии
Елена Годлевская (журналист одной из газет города Орла) пишет
- В своё время за наследством первого русского писателя – Нобелевского лауреата Ивана Бунина охотилось КГБ. Однако в конце 60-х годов прошлого столетия ЦК КПСС не захотел приобретать бунинские реликвии. И архив оказался в Великобритании, сначала – в Эдинбургском университете, а затем в Лидском. А на днях орловский музей И.А. Бунина получил странный запрос от адвокатского бюро «Падва и партнеры». Столичные адвокаты прочитали интервью пятилетней давности с директором музея Инной Костомаровой, в котором она упомянула об аукционе, где продавали никем не виданную вещь – завещание писателя на французском языке. В нём он недвусмысленно завещает своей жене «всю… материальную и интеллектуальную собственность, без исключения и оговорок…». Столичные адвокаты спрашивают, а что ещё известно в Орле об аукционе, завещании и о покупателе?
Директор Музея И. А. Бунина Инна Костомарова.Странный запрос заставил вспомнить ту беседу и даже найти каталог Дома антикварной книги «В Никитском» с анонсом уникального лота. А также вернуться к истории большого энтузиазма и великого пренебрежения к тому, что создаёт величие нашей страны. И полистать страницы интернета, чтобы понять, какие такие события сегодняшнего дня заставили окунуться в прошлое? Соединив три составляющие, получила детектив. Начну, пожалуй, со смерти писателя – к слову, не так давно – 8 ноября исполнилось 65 лет, как не стало нашего именитого орловца.
Как известно, Иван Бунин не принял «революцию» 1917 года и эмигрировал во Францию. Последние годы своей жизни он много работал над систематизацией и описью своего архива, чтобы передать его в Русский архив при Колумбийском университете (США), временно, с условием, что он будет отдан в Москву, как только в России сменится режим. 7 ноября 1951 года ему сообщили, что директор Колумбийского университета «согласен на перевозку Архива в Москву в случае освобождения России». И Бунин отправил в Нью-Йорк 53 папки с описью материалов. То есть опись, не сам архив. Остальное не успел. Умер.
Его жена Вера Николаевна заняла выжидательную позицию. Возможно, потому что в СССР началась так называемая политическая оттепель – с имени Бунина сняли запрет, в 1956 году вышел пятитомник его сочинений, а в 1957 году в Орле открыли Музей писателей-орловцев, где одну из экспозиций посвятили творчеству писателя. Тогда же началась переписка с директором Музея И.С. Тургенева Леонидом Афониным, к которой подключился и друг семьи Буниных – Леонид Зуров. О чём? Конечно же, о наследии. Афонин прекрасно понимал его ценность, и поначалу его стремление обогатить им Советский Союз разделяло политическое руководство страны. Да, советская власть выразила готовность приобрести парижский архив писателя.
Получить и вывезти его из Франции было поручено органам внешней разведки КГБ во Франции. Секретную миссию возложили на молодого разведчика Бориса Батраева, который позже вспоминал: «Я работал «под крышей» атташе по культуре… и искренне удивился, когда получил необычное задание. Мне предстояло установить контакт с Верой Николаевной, причём на конспиративной основе, постараться расположить её, помочь поверить нам и не допустить исчезновения бунинского архива».
И у него получилось!

Юрий Казаков   09.01.2019 15:26     Заявить о нарушении
Вера Николаевна согласилась передать архив. Но не бесплатно. В обмен на пожизненную пенсию. И с января 1956 года она стала получать от Союза писателей СССР по 70 тысяч старых франков ежемесячно. Было так: Батраев приезжал, вручал деньги, а от неё увозил пакеты с рукописями Бунина и книгами из личной библиотеки писателя. Всё это поступало сначала в Посольство СССР в Париже, а затем по описи пересылалось в Москву в комиссию по бунинскому литературному наследию, созданную в Союзе писателей. Также вдове выплатили гонорар за изданный в СССР двухтомник избранных сочинений Бунина.
В результате в 1957 году Посольство СССР из архива уже получило «Митину любовь» на 176 рукописных страницах, три первые рукописные страницы «Тёмных аллей», «Бульварный роман» (Дело корнета Елагина»), «Божье дерево» и многое другое. В следующем году Вера Николаевна передала 18 книг и журнал с произведениями И.А. Бунина, переведёнными на иностранные языки, рукописи стихов с 1915 года (102 стихотворения), рукописи рассказов «В Париже», «Памятный бал», «Руся» и «Волки» и др. Часть книг уже тогда была библиографической редкостью.
В 1959 году Москва получит два экземпляра книги самой Веры Николаевны «Жизнь Бунина», изданной в Париже, а также рецензии эмигрантской прессы на книги писателя, пакет с рукописями стихов «Венки» и рассказов «Качели» и «Ловчий».
Однако Батраев не успеет завершить свою миссию. 3 апреля 1961 года В.Н. Муромцевой-Буниной не станет. По её завещанию все архивы, личные вещи, обстановка парижской квартиры перейдут к другу семьи Леониду Зурову. А ему пенсию никто платить не собирался…
В фондах Орловского государственного литературного музея И.С. Тургенева есть папка под названием «Переписка по поводу приобретения Советским Союзом у Л.Ф Зубова мебели, вещей и архива И.А.Бунина». В ней 34 письма – переписка директора Музея И.С. Тургенева Леонида Афонина с людьми, от которых зависело, быть в России бунинскому наследию, или не быть, – с Зуровым, с исследователем творчества Бунина и редактором в издательстве «Художественная литература» Бабореко, литературоведом Мануйловым, с писателями Никулиным, Фединым, Воронковым, с Министерством культуры СССР. Сохранились письма участников тех событий и в Архиве внешней политики РФ, частично опубликованные в книге М. Рощина «Иван Бунин», вышедшей в серии ЖЗЛ в 2000 году. О чём писали?
Из письма посла СССР во Франции С. Виноградова – председателю Союза писателей СССР К. Федину, автору «Молодой гвардии»: «Вызывает беспокойство то, что архив Бунина и все остальное его наследство находятся под угрозой реквизиции со стороны французских властей, т.к. за Буниной оказался долг в размере более 7 000 новых франков… Зуров, он не в состоянии оплатить эти долги, и имущество Бунина, включая архив, может быть продано с молотка. Подозрительный интерес к этому имуществу проявляют различные организации и деятели США. Считаем в этой связи целесообразным рассмотреть вопрос об оказании Зурову материальной помощи (7-8 тыс. новых франков) для погашения долгов…»
Неизвестно, дали ли Зурову деньги и в каком количестве, но 30 апреля 1961 года он обратился к Афонину: «На моих руках… вся жизнь Буниных… А квартира под ударом. Дети владельца дома хотят её получить. Надо спасти вещи». А как спасёшь? Железный занавес отрезал все пути-дороги личной инициативе.
Поэтому 21 мая Афонин с провинциальной хитрецой пишет первому секретарю Союза писателей ССР Константину Федину: «Я слышал, что парижский архив И.А. Бунина будет приобретён Союзом писателей СССР. Если это так, то нельзя ли вместе с архивом получить у Л.Ф. Зурова письменный стол и другие вещи И.А. Бунина, которые наследник писателя… хочет передать Государственному музею И.С. Тургенева?»

Юрий Казаков   09.01.2019 15:28   Заявить о нарушении
3 июня Федин ответит: «Пока мне ничего неизвестно о намерении Союза писателей приобрести архив Бунина…».
А в июле 1961 года французские власти выселят Зурова из бунинской парижской квартиры. Не потому, что не любили или не чтили Бунина, просто за долги. Капитализм – он и есть капитализм.
Слава Богу, перед тем, как вывезти все вещи, Зуров начертит план расположения мебели в комнатах, фотограф Лувра Шюзевилль сделает снимки столовой и кабинета Бунина, а бывший тогда в Париже академик Михаил Алексеев поможет Зурову перевезти бунинскую мебель на склад в Буживале в надежде, что она будет всё же востребована в СССР. Это всё очень даже пригодиться при оформлении парижского кабинета писателя в орловском музее.
Тем временем советник Посольства СССР во Франции В. Вдовин посвятит замминистра культуры СССР А. Кузнецова в детали: «Зуров согласен передать Советскому Союзу только мебель писателя И.А. Бунина. Что же касается личных вещей, и особенно архива Бунина, Зуров пока не собирается их передавать… Он ссылается на устное завещание Буниной-Муромцевой, в котором она якобы просила вначале разобрать архив, а затем передать его нам. В то же время Зуров заявляет, что в настоящее время он слишком занят, чтобы приступить к разбору архива».
О чём тогда думал Зуров – больной туберкулёзом, нищий, страдающий хронической шизофренией, – Бог весть, но предъявить такому человеку претензии сложно. Другое дело – позиция Союза писателей СССР. А факты таковы: до конца 1961 года Союз писателей не предпринял ничего, чтобы архив Бунина оказался в СССР. Читая документы, складывается впечатление, что тормозил процесс лауреат Сталинской премии третьей степени писатель Лев Никулин – «любимец спецкомисссий и загранотделов» по характеристике Бабореко. 14 ноября 1961 года он напишет Афонину: «Л.Ф. Зуров говорит, что в завещании нет ничего о передаче архива И.А. Бунина нам. Завещания никто не видел… Мне думается, что в переписке с ним… не следует поднимать вопрос об архиве и прочем». Такой вот совет орловскому музейщику. Дескать, и вспоминать о бунинском наследии не стоит.
Надо отдать должное Леониду Афонину – несмотря на недвусмысленный совет признанного тогда писателя остановиться, он рискнул напрямую обратиться к министру культуры Екатерине Фурцевой. Бил на политическую составляющую: «Дальнейшая отсрочка приобретения и отправки вещей И.А. Бунина в СССР могут быть неправильно истолкованы и даже использованы во вред нашей стране. В связи с этим прошу Вас через Посольство СССР во Франции оказать Л.Ф. Зурову необходимую помощь в отправлении вещей И.А. Бунина в Орёл за счёт соответствующих советских организаций».
НЕ получив ответа, пишет второе письмо. Наконец, Посольство его информирует: «…Мебель из квартиры И.А. Бунина… хранится на складе в течение почти целого года. По словам Л.Ф. Зурова, условия хранения плохие, так как склад не отапливается. Зуров Л.Ф. регулярно платит за хранение… Личные и мемориальные вещи Бунина И.А. (одежда, картины, письменные принадлежности, чемоданы, трости и др.) хранятся на квартире Л.Ф. Зурова и содержатся в плохом состоянии. Архивы… в неразобранном виде. Зуров Л.Ф. согласен вначале продать нам мебель и личные вещи Бунина И.А. при условии, что при передаче ему заплатят (исключая расходы на упаковку и перевозку) 7 500 новых франков… Архивы Бунина И.А. после их разборки и приведения в порядок Зуров Л.Ф. предлагает продавать нам по частям, явно преследуя при этом корыстные цели. Зуров Л.Ф. не сообщил, какую сумму он хочет получить за архив…».
Всё упёрлось в деньги, к слову, даже не в миллионы.
Тем временем в Союзе писателей «бунинское дело» поручили ответственному секретарю Константину Воронкову. 4 апреля 1962 года он просит посла СССР Виноградова: «Судя по тому, что Зуров уклоняется от прямого ответа на протяжении одиннадцати месяцев, что он либо не смог добиться выгодной сделки с американцами, либо уже сбыл им наиболее ценные материалы. Не исключено также, что он попытается сохранить ряд материалов для своих дальнейших коммерческих операций… Следует ожидать, что Зуров потребует за архив чрезмерно крупную сумму и притом попытается сбыть нам наименее ценные материалы Мы же заинтересованы в приобретении, в первую очередь, военных и других дневников И.А.Бунина, его писем и автографов… Необходимо прежде всего выяснить, какие именно архивные материалы намерен передать нам Зуров».
15 мая 1962 года Зуров пишет Афонину: «Вот выдержка из письма… Бабореко: «Сегодня виделся с Конст. Васил. Воронковым. Он горячо поддерживает мою просьбу относительно командировки в Париж…». Надо и выяснить, и убедить!
Но за рубеж из СССР без одобрения многочисленных инстанций выехать было невозможно. Начались бесконечные, «выматывающие душу» хождения к Воронкову и вышестоящие инстанции. В сентябре вопрос о командировке поступил на рассмотрение в ЦК КПСС и секретарю по идеологии всесильному Михаилу Суслову. Решили: командировать в январе следующего года. Однако в начале 1963-го поездку отменили – свою негативную роль в этом сыграл писатель Никулин. Как писал Бабореко Афонину, «Никулин написал длинное письмо Союзу писателей, мне читал его К.В.Воронков (это между нами). Я сразу же опроверг доводы Никулина и переубедил Воронкова, и он согласился, что вещи Бунина купить надо, и надо вести переговоры об архиве. Но когда согласились в Союзе писателей, Никулин написал Центральному Комитету письмо, пытаясь убедить, что приобретение бунинских вещей дело нестоящее, а в парижском архиве Бунина будто бы ничего ценного не осталось. Тогда я обратился к А.Т. Твардовскому».
Твардовский всё понял и 15 июля 1963 года добился приёма секретаря ЦК КПСС Л.Ф. Ильичёва. После чего литературный отдел ЦК дал положительное заключение. В августе командировка Баборенко в Париж получила поддержку не только литературного, но и международного отделов ЦК. Однако Бабореко в Париж вновь не пустили…
История почти трёхлетней борьбы за бунинские мемориальные реликвии закончилась драматически. 24 января 1964 года Бабореко послал Афонину копию полученного им письма Зурова от 15 января. Тот писал: «Уведомляю Вас, дорогой Александр Кузьмич, что бунинские вещи я хранил на складе до конца ноября. 20 ноября 1963 года часть вещей… рабочие перенесли в другое помещение. Большую часть… пришлось бросить на складе. От них Союз писателей отказался… 30 ноября 1963 года большая часть вещей была ликвидирована. И за ликвидацию этих вещей я заплатил складу 2 000 стар. франц. франков. Всё это произошло при свидетелях. За хранение оставшихся вещей надо вносить 500 стар. франц. франков в месяц…».
… В апреле 1964 года в Париж к Зурову поехал не Бабореко, а писатель Василий Ажаев. Вернувшись, он отписался «директивным органам»: «у Зурова архив не архив», а «стулья» Бунина нам не нужны».
24 апреля 1964 года Афонин с горечью напишет: «три года тянется эта постыдная канитель. Когда-нибудь люди о ней будут говорить с негодованием, ибо каждая бунинская рукопись – величайшее национальное достояние».
В сентябре того же года в ЦК КПСС приняли окончательное решение. Бабореко писал: «В ЦК решили на этом деле поставить крест»…
Сэкономили.
Оставшиеся архивы Бунина и его жены, их личные вещи Зуров в 1971 году завещал доценту Эдинбургского университета Милице Грин, и они были вывезены в Шотландию. В 1988 году Милица Грин через академика Дмитрия Лихачёва передала орловскому музею бесценную коллекцию личных вещей Бунина: серебряные бювар, подстаканник, солонку и поднос, на котором в день вручения писателю Нобелевской премии в Стокгольме 10 декабря 1933 года ему преподнесли хлеб-соль; потрет Бунина работы Л.С. Бакста и портрет Л.Н. Толстого, выполненный его сыном Львом Львовичем Толстым; книги из личной библиотеки Ивана Алексеевича.

Юрий Казаков   09.01.2019 15:28   Заявить о нарушении
Архивы же Милица Грин передала на хранение в Русский архив, основанный в Великобритании при Лидском университете. Что касается мебели из парижской квартиры Буниных, то с 1964 года она хранилась в семье писательницы Натальи Кодрянской. В 1973 году она прислала эту мебель в Орёл – в дар Орловскому государственному литературному музею И.С. Тургенева.
А в 1991 году в Орле открылся Музей И.А. Бунина. В экспозиции – и воссозданный парижский кабинет писателя. Бунинские «стулья» теперь наша гордость.
Раньше на этом можно было ставить точку. Однако жизнь сделала крутой поворот – судя по всему, нашлись люди, которые хотят закрепить свое право на бунинское наследие, хранящееся в Лидсе.
Выдвинута версия, что архив Ивана Бунина находится в Великобритании незаконно. Так считают группа юристов из России и французская компания, специализирующаяся на наследственной генеалогии Coutot-Roehrig International. Отчего же?
Как известно, юристы опираются на формальные основания, а не на какую-то там правду-справеливость-целесообразность. Итак, в Русский архив университета Лидса бунинское наследие попало на основании завещания Милицы Грин. Но это можно расценить как нарушение законодательства, потому что она тогда… была жива.
Дальше – больше. «На момент смерти Бунина он и его жена были апатридами — лицами без гражданства, но на них распространялись нормы французского законодательства. А по ним писатель должен был составить завещание на супругу. При отсутствии этого документа имущество передавалось родственникам мужа. Так требовал действовавший тогда Кодекс Наполеона, который приравнивал права женщины к правам ребёнка. Окончательно эта норма права ушла лишь в 2006 году. Но завещания Иван Бунин не оставил! Вера Муромцева фактически приняла наследство и стала распоряжаться имуществом. — Сообщил неделю назад сайт Культуромания – Недавно проведенные исследования совместно с французскими нотариусами подтвердили, что завещания Бунина не существует в природе. Ни один французский архив такого документа не содержит, хотя в целом семья писателя была законопослушной и от ее жизни во Франции остались правовые «следы». Поэтому принятие Муромцевой наследства в отсутствие завещания не имело под собой юридических оснований. Но оспаривать факт наследования никому не пришло в голову, тем более племянникам писателя. А ведь именно их потомки, по последним данным, полученным с помощью французских генеалогов, являются наследниками Бунина».
Стоп! Исследования подтвердили, что завещания Ивана Бунина не существует в природе. Что же тогда в 2012 году продавал на аукционе Дом антикварной книги «В Никитском»?Лот под № 245 имел начальную цену в 100–120 тыс. рублей, в каталоге — фото и перевод.
фото 4фото 3Подделка? Или, наоборот, реальное завещание, которое претендует на литературоведческую бомбу и отрезает для потомков Бунина все пути и к Русскому архиву в Лидсе, и права на наследие? Похоже, ответ на этот вопрос ищут и столичные адвокаты.
Может, подскажет интернет? Вот оно, объявление об аукционе. Почитаем внимательнее… Фигушки! Не открывается документик.

Юрий Казаков   09.01.2019 15:29   Заявить о нарушении
Ссылки не работают.Ссылка отсылает любопытных к… Маяковскому. Но почему? Кто и зачем убрал объявление о продаже бунинского автографа?
Такая вот детективная история на 65-м году смерти нобелевского лауреата.
Очевидно, что если завещание существует, то архив Бунина нам не светит, и винить в этом некого — сами отказались. Но если его всё же нет, то племянники писателя могут претендовать, том числе, на авторские отчисления за книги, опубликованные с 1953 года (после смерти Бунина) и за те, которые будут опубликованы вплоть до 2013 года. К слову, придётся тогда раскошеливаться и нашим орловским издательствам…
Ох, уж эта «постыдная канитель» …
Автор: Елена Годлевская

Юрий Казаков   09.01.2019 15:30   Заявить о нарушении
На это произведение написано 6 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.