Дни страха или пир горой

ДНИ  СТРАХА  ИЛИ ПИР ГОРОЙ.
         В НЁМ ЖЕЛАННЫХ ВИДЕНИЙ СОМКНУТ КРУГ.

                Пылает огнедышащее солнце, мои видения подобны тающему айсбергу, они искрятся, плывут гонимые вечными волнами океана во власти неведомой судьбы. Восход пылающего дракона, преисполненного ярости, огня и монолит студёного полюса,  ведомый,  навстречу обречённым людям, чтоб принести миру их грёз холод, смерть, боль.

                Ночь ушла, скуля прочь, забрав мои видения до следующего вечера. Я проснулся, отбросив поволоку снов, мне стало дурно от запаха кофе, я открыл глаза. Тишина, за окном высотного дома визжит жизнь вперёд без компромиссов, там бойко торгуют необходимыми желаниями по разным ценам, включая магию чисел отрывных талонов, скидки на чудо сотворения. Рассматриваю миллион разных лиц на стене, с отвращением представляя их проблемы, рвотные спазмы мозга погребенного в черепной коробке. Почему очередной за этим миллионом будет распят? Почему первый, а не второй? Почему его обязательно облачат в тесную тогу страдальца, нарекут мессией, выдадут звёздный карт-бланш и утопят слепым котёнком в словесном вареве мира фарисеев, чтоб остальные скорбно сыпали пеплом агнца в жутком смраде коровьего бешенства.

 
  Время вышло, отойдя к прошлому вместе с почёсыванием затылка, новость в том, что просто два дня не принимал душ, вот подумываю выйти на улицу, а что ждёт там? Жующие челюсти буддистских псевдо коров. Комичная надломленность лиц из эволюционирующего быта наших ограниченных субкультур. Суетные зазывалы под кислотным дождем. Гоп парады гей меньшинства, любовь сука в двух личинах. Сирены служб опоздания, телефоны одноразового спасения. Ботинки Мартин-с и скин вкусивший кровь и прелесть чистой идеи, где каждый сообща строит свою вавилонскую башню, а с крыш смеются блудливые. Сегодня день бескрылых ангелов, который продлится ещё тысячу лет до четверга, где каждый день полон высоких интонаций, каждый день только одно. Безобразное, глупое пребывание в искушении построения золотой клети личного, положительно бодрого счастья с кондоминиумом прогрессирующих идей, золотовалютных, тушеночных запасов, лекарственных препаратов и прочего жизненно важного барахла. Странно одно, неизвестность анонимного изобретателя игры, в которой мы умираем, но он, же существует в каком-то лице, может идущего тебе навстречу.


Откуда всё возникло? Естественно или по воле разума? Никто в этой первородной пустоте не сможет ответить на поставленный вопрос, даже вечный мудрец, хранитель обители двенадцати башен, всего лишь перескажет немую сказку и устав сомкнёт уста как всегда, навсегда. Лучше начну с истоков реки времени, где затерялись и исчезли камни с преданиями обо всём произошедшем, былом и идущем навстречу тому, кто решился выйти из пустоты кокона шелкопряда.


Вот он я, не былое скрипуче ветхое я, а настоящее, осязаемое, практически сущность. Пройден путь от рождения и парадоксальных реинкарнаций. Теперь есть кость и плоть, беззащитный пульсар туманный фантом теплокровного кокона с бьющимся живым сердцем, так нетерпеливо желающим вырваться из уютной тюрьмы закономерностей, к существующей холодной, тёмной пустоте вселенной, где ещё не пылает буйство чужих пожарищ сотворённых откровений. Шло долгое неизвестное пребывание в родной оболочке с далёким шёпотом голосов, которые я не понимал, это порождало  неприятие инородных прикосновений, они чужды мне. Ведь там, за этими мягкими стенами околоплодной тюрьмы. Существуют такие же тюрьмы с сердцами и мыслями, что нашёптывают гадание судеб и муки безумия. Они уже вскрыты бездушием. Хлещет теплая субстанция, освежевали новообращенного. Его высушат иссушающей страстью, прикормят, подвяжут к пуповине. Теперь готов мост в царство тлена холоднокровных, которые прозябают в сырости мрака, скованные трупным окоченением и льдом суровых ветров, они ждут обещанного дня и часа.


Дрожь, вползающая в нутро сыпучим ознобом, странное время возникновения нервной системы, ползущей во тьме бледно серыми нитями трескучего тока. Эта безнадежная безмерность контролирующей тебя паутины  горизонт уже не подвластен мысли, она сама  вздрогнет от неопознанности, если выскочит. Нервы  принесли первую боль и правдивость вырвавшегося крика, ускорился сонный метаболизм. Амёба в груди агонизировала, распадаясь на мысли, на человека из плоти и крови с заострёнными клыками, когтями, который учуял запах сладковатый, тлетворный, манящий с посулами и ядом, завлекающими в омут бегства. Мы начали выбор естественного оружия, наполняясь желанием вкусить плоти и крови, есть жизнь, следовательно, необходима борьба. Вот и крик созрел громоподобный, рёв трубный - Да будет битва!- а подробности не подходят для серьёзных инстинктов.


Пройти этот путь, чтоб прийти к черте исчезновения ещё не успев осознать лицедейство рождения, когда не обрёл доспех наследия, когда нет понимания, выжить и победить. Это схватка слепцов, внутриутробная резня эмбриональных богонаследников. Рвётся призрачная теснота тюрьмы и уже остывшие, хладные уста божества шипят о муках смерти, слюна обращается в яд, холод космоса обостряет чувство одиночества и войны, происходит взрыв супер-новой, он приносит вспышку, яркий слепящий свет, что плавит восковые веки и ожогами латает бледность кожи. Впервые ты видишь врага, потому что он первый - Ты первый!- истошно вопит это существо, яростно набрасываясь на тебя.   Чувствуешь боль от укуса, когти полосуют твоё нагое, новорождённое тело и ты вопишь в унисон с ним, отвечая гортанным рыком, рвёшь врагу глотку, пальцами выдавливая глаза, пьянея от его бессилья, вкус победы сладок, а её горечь затеряна в веках. Наступает тьма. До очередного столкновения звёзд, когда нам станет доступен новый свет вновь сотворённой, более совершенной истины, судьбы, а так бесконечность, ярость, ненависть, превыше философии времени. Мы от рождения совершенны, но падки от пустоты на каннибализм и убийство, в этом заключена данная минута, в секундах которой происходит борьба одного лишь вида, в зубах моих соплеменник испускает бунтарский дух, челюсти мои пережёвывают плоть сырую, но тёплую, его кровь наполняет меня чарующей магией и очередная схватка в темноте.


Обречённые те, кто бился до победы, и осталась их горсть пепла. Обречены те, кто покинул поле боя. Загнав себя в угол иного выхода, падения в бездну, те, кому не довелось увидеть рождение алой звезды, они стали трусами. Шальной, очумелый, залитый кровью врага, ослепший от боли и темноты с тяжёлым дыханием, но не убоявшийся гнёта этого отчаяния, я желал продолжения битвы, веря во что-то, чему скоро быть, даже не чувствуя укусы наполненные самым смертельным ядом. Во тьме я вырос, во тьме приобрёл неуязвимую плоть, во тьме получил силу, умение быть свирепым хищником, а после полыхнула звезда разделившая мир на свет и тьму. Был близок финал, потому как огонь пожирал всех, награждая лишь пеплом. Выжившие существа, подобные мне, чьих имён, как и своего, я не знал, исчезали в этом голоде великих перемен. Алая звезда пылала, она была предвестником новой эры, знаком нашей скорой погибели и кто мог, бежал, скуля трусливо во тьму, чтоб там скрыть остатки древней магии и уродство ожогов. Именно там они вкусившие сполна силы света, убоявшиеся его, войдут в родство с отребьем холоднокровных, заключив союз презренных пожирателей тлена.


Доза яда во мне глубоко, ожила, словно новое сердце. Впервые занемог душой, глазами в кровавой поволоке любуясь новой звездой, страхи, как и рваные раны, исчезали в дымящихся ожогах. Я был жив. Я всецело понимал, принимая и отторгая недавнее, что-то осталось при мне, остальное сгорело, запеклось с кровью, и голод ушёл, этот бездушный выродок отступил. Уступив место вакууму, и я закричал пронзительно на сотни тысяч лет, взрослея с каждой секундой, зная о пришествии абсолютно другой, совершенной истины.


Один в океане бездушия, с набором откровений и верных амулетов, чередуя боль с криком, долго, долго в бесконечность и до хрипа. Я познал слепоту открытых глаз, я был животным собственного творения, собственноручно затравленным прихотью неосознанного желания. Познать страх, прикоснуться к этому зыбкому состоянию вещества без формулы, время было на всё и оставалось вдалеке.


Тьма и вселенная, тлеюще-гниющая агрессия, сиплое дыхание лёгких, в которых клокочет магма и шипением нашёптывающий голос постаревших от бессмертия призраков, невидимок их далёкие голоса, сотканные из пульса истин. Они говорят, говорят о сверхновой. Пророчествуя сбывшимся. Безумцы, зрячие обожествлённые безумцы, заговорённые на идее гармонии хаоса и животного порядка, все они требуют неведения в сотворённых делах. Спорить с толкователями занятие беспредметное и утомительное. Они нарекли себя первыми. Они первыми причастились алтарями единоорганичного я, возведя это к безумию самопочитания, и увидел я воочию, что эти богоподобные сами не в ладах с собою. Что у каждого есть своя ядовитая половина. Это раковая опухоль в полжизни, в пол души, это память рваных шрамов уже окаменелых существ, чьи руки медленно со скрипом запускают игрище вселенское, именуемое колесом истории.


Кровь хлынет потоками полноводными, взращивая безумие и ненависть, обращая борьбу в противостояние упрямства. Нещадно давя слабых, собирая останки бренные в народы кочевые, донося неумолимые законы эволюций и делая это приговором в исполнении. Говоря лишь сложным животным инстинктом, ставя кресты руками трупоедов чёрных, но кто-то ведь вышел из строя, сошёл течением в сторону, перебрался, не оглядываясь на привычное волшебство. Выжил, отбросив нелепицу словесных видений, принял на веру бесконечность пути, зная, что где то там...


               
Пора странствовать, искать потаённую загадку пустоты да стать волшебником и исполнять всякие диковинные желания разных путников бредущих навстречу звезде. Придумал крылатый, солнечный ветер и помчался, куда глаза глядят, мечтая о великих чудесах, которые пока не замыслил, да и повидать не пришлось, но окружающее безмерно, громадно и сколько, сколько загадочного ждёт впереди. Закружилось, завертелось, засвистело тонким писком ветра моё паломничество, а почему бы не возникнуть ярким, кочевым кометам, ведь не порядок они должны быть, пусть ведут, чей-то разум к вдохновению и открытиям, пусть их холод перетекает в красотищу невиданную, иначе как? Руки в карманы и ну разбрасывать по разные стороны бусы ожерелья млечного пути, пусть там, среди туманностей парных-молочных схоронятся мои дворцы белокаменные да острозубые, пускай великолепие волшебное погрузится в сон новорождённого, ожидая, что когда-нибудь ступит там нога пилигрима странника.


Далее только глубины, где от пустоты ещё жутко и интересно, идти дорогою избранной, чтоб сердце не зря билось от волненья, в ожидании постоянно возникающих идей. Вот забава да выдумка, зажечь огромное солнце и запустить вращение планет. Созерцая миг миллионов лет прорастающие семена буйной зелени, в какую красотищу досель неприметную превращаются молчаливые скалы и как вода искрами разлетается в невиданные океаны да моря с узорами островов диковинных. Тихо там не шумит птица иль зверь лесной, нет погони с гиканьем, свиста стрел, крови, весёлого пира, ждёт мать природа идущих детей.


Дорога зачаровала меня, одаривая с каждым шагом новым, чудом фантастическим, которое я видел и чувствовал. Прикасался, обдумывая. Фантазировал, не замечая, во что ухожу с головою, когда необходимо  правильно исполнить команду «замри» застыть, превратившись в далёкий, мёртвый свет звезды. Ведь он отчасти вечен, а ты попросту жив с мыслями змейками замышляешь творение без последствий навек. Ручеёк текуче перекатный в сплошное бесконечное превращение чистых форм ума и тела, где дух лишён сути, где истина утопична на мелководье и порогах, она лёгкий эфир утреннего тумана, шёпот космоса, всего лишь сказка.


Холодные звёзды окружили меня, заточив в клеть тошных поступков, как же желали они дать сытый ошейник да жалкий вой на дороги разноликих лун. Рванул я прытко, да прочная цепь придушила, что ж так? подумал, всё чаще вижу, ощущаю чуждое на своём затылке. Звёзды, звёзды мега светила с большими прилагательными регалий, малые геройские секундные вспышки, а вот навязывают отторгаемое, жалуют местечко приметное в скоплении. Поговаривают с присказкой - Вот погоди немного, и  нас нарекут чем-то путеводным, мы будем морочить их головы будущим, этим гормоном гороскопии и гаданий наверняка, чтоб достичь они могли совершенства и абсолюта во всём. Я расхохотался. Неужели остаётся столь гадкий выход подсказок, чтоб достичь мнимого совершенства, которое возвышает над другими, но не подлец ли ты после этого. Лучше придумать эдакий эликсир, дурманящий и плевать, что нарекут злом мирским, погрузиться в это шаткое пространство размазанных теней по небу, отыскать мудрость в озёрной тине, заглянуть в глубину цвета речных камешков, их язык прост как и мудрость, для остального мира это ересь и абракадабра. То, что пришло ко мне извне, было моим сомнением, которое породило моё же сознание.


Туман, в котором пылает звезда, он чуден, в нём мелькают огоньки нитевидного пульса, это нечто сродни колыбели, которую покачивает невидимая длань космоса, почему то замираю на месте. Там в глубине есть причина, влекущая к действию дуновения, кажется, коснись этого и произойдёт чудо, крохотное, невзрачное, но только на первый взгляд, это может та звезда жизни средь миллиардов бесплодных вселенных, та единственная, готовая разрешиться от бремени. Бери жизнь, твори её, не убойся страха, начни с нуля.


Вот пока ничто с песком, льдом, блеском ультрафиолета, ожидающее, чьей-то руки. Круто заварить первым молекулярную кашу, чтоб буйно всё, вспять времени забродило молодым вином свободы. Промчаться ветром безвкусным. Создать вращения головокружения и навертеть клубы тумана посеребрённого звёздной пылью, что в карманах завалялась и на самой острозубой скале пока безмолвного мира замыслить себе гнездовище с множеством припрятанных про запас диковин. Там хрустальный змий о двух личинах, да армию глупых ножей во главе с ногой без ботинка. Деву любовь из слоновой кости, сумеречный лес с людом разномастным и пошло поехало, где в бред, где волшебство буйное, апрельское. Вдруг понял, что работы то не початый край, а поначалу баловать фантазию, выйдет уродство.


Нарисовал я планы разноцветных городов, развёл миллиарды огней, всмотрелся внимательно в блеск камня, каким ему быть на новых стенах да башнях, думал, на века создаю, а в немоту с глухотой застыло задуманное, может великое детище, окостенело гулом морской раковины, тусклым ожерельем тлело, ожидая свет звезды. Тогда отчаяния ещё не было. Да и держать задницу на шее не прописали буквою закона царя Хаммурапи. Вот и полетели клочья, щепки в разные стороны да концы света, указывая, что идёт лепка творения, пока лишь податливой глины не живого мира, а только моргайте глазами, раззивая рты пошире. Вот там, за далью горизонта, вспыхнуло рыжебокое зарево победы без войны и каменные лики идолов ожили волчьим голодом, пожирая блеск чешуи двуликого змия из хрусталя - Если  б могли - бессильно стонали их желания, а змий то ползал и жалил презрением души гранитных гигантов, ждущих часа отмщения. Его дух, что ветер, рождается, уносится, исчезает, достаёт до звёзд, в нём нет природы вулкана, не бурлит клёкот магмы, сеющей серу сжигающих идей, он волен в неволе, он свободен в обречении свободы.


Время, когда отсутствует царь горы и давка за вакантные должности, не имеет названия, оно неизвестно, призрачно, как белое пятно в летописи вселенной. Вот и ходит по миру моему армия глупых ножей с ничтожным вождём во главе, не способная воевать, но страшная силища.


Закаты, рассветы определяют лишь состояние ночи, темноты, где не сильно желание. Изначальный первый страх там правит надеждой самосохранения. Рефлексы полны неразгаданных тайн и мотивов - Найти смысл - звучало и звучит, вызывая оскал улыбки хищных властелинов правой веры, которые умеют отлично пнуть в сторону голгофы заблудшего, блудного сына. Изъясняясь патриархальной мудростью – Мол, прости, велики от газов наши задумки, а мудрости на розги и плеть лишь хватает, иначе вас не сдержать. Свобода без наказаний, одно баловство. Умолчим о сказанном, смерть в жизнь обернём, истолкуем силой актуального слова, предадим форму мученичества и самоистязания, окропим неподдельным чувством вины, а сами изопьём винца истины, чтоб хмельным уснуть у врат далёкого храма золотых дождей.


Пройду немного в сторону, куда око метнулось, размахнусь да брошу вдаль зёрна тёмных, туманных миров, что в карманах вечность припадали, наверчу клубящихся туч свинцовых с громом барабанным в плясках слезливых молний. Пусть камень взвоет болью терзаний, он станет первородной колыбелью бытия для многих, кто идёт следом, а сейчас выползает свист зелёный, младой с пушком наивностей, обрастающий коркой, плющом самым хитрым, лес сумеречный вот что нарождается. Тень поползла от листьев, веток размашистых, деревья кривые с причудами выросли, шум смешался с тучами бродяжными, хаос возник от радости нежданной задарма полученной. Сердце моё вновь ожило кровоточащей раной жизни, как красиво-то стало, и замок хамелеоном радужным обернулся, и змий зашипел языком небесного дракона забияки, пугая булатных вояк горделивых с ножами в запазухах. Народ возник в сумерках лесных, кое-как скроенный, грубовато слепленный, не совершенный на скорую руку, не раса чистокровок небожителей, а вот правдивый с хитрющими глазёнками, знающий тайну деревьев и как они растут. Не пахари да не убийцы харизматики с громогласными именами они, но с жилкой пульсара далёкого, искрой душевной, одним словом странные, любители тенью махнуться, придумав первое, что взбредёт на ум.


Топот донёсся издалека, где пыль рисовала знаки извилистые, я подумал, что новое племя идёт, пахнущее потом дорог с обветренными язвами морщинистых лиц, в руках таких есть всегда игральные кости, фальшивые на ощупь как глаза блудливых с хвостами.  Знаковые, там кладезь тайн обмана, там чёрная материя края мирозданья. Вскарабкался на скалу и много долго всматривался, ломая голову в поисках степных костров, хмыкал, почёсывая подбородок, может с волнением поджидал - Ничего нет в пыльном, многоликом будущем, сколько не мучай голову обманом провидения. Ничерта. Одна пустота бескрайних белых песков и ветер гонит бури, жадные до дел мирских.


Эй, тёмный колдун чёрной скалы, выходи на клич мой. Быть бою кровавому, если не трус ты!- и затрубил рог мифического драконоборца исполина, пришедшего стезёю крови и лжи, не победителя, но во славе искупанного, он острием копья ударил в раскрытую летопись вечности, привнеся грязь и гниение плоти. Слово моё вырвалось разящим согласием бури неистовой, всё мигом вонзилось в исполина лжеца. Судороги скрутили стальные мышцы, я, всмотрелся в черноту глаз, не замечая страшного крика агонизирующей боли, что там дальше? Новая вселенная, где вспять идёт вращение вечного закона порядка. Пусть оседает паутина, пыль, время для тебя остановятся, замрут на месте как зачарованный путник. Умирай, засыпая с открытыми веками, а после вспыхнут яркие звёзды, холод коснётся остывающих пят, пред твоей одинокой фигуркой откроются, миллиарды златых врат и шёпот голосов будет звать, манить, затягивая вглубь, начала начал и твоя бесценность станет видимой, осязаемой, и ты поймёшь, что её заберут, просто вытянут жилой и навсегда спрячут.


Ровная земля, а с небес сыплются листья жёлтые, радужные как просто улыбки, мраком наполнилось моё нутро и без того тёмное. Ожидал варваров кочевых увидеть, проиграться серебром да златом в незнакомых играх, сотворить волшебство на спор вздорный, оросить бриллиантами утреннюю росу. Нет в степи живых, лишь ветры скулят, одичало, да листопады трауром скрывают небо. Крики пугливых ворон, высматривающих искру в глазах путников. Они сидят, на вытесанных крестах предстоящих сражений, глазёнками пуговками пропуская, мимолётное слово. Их любопытство ощутимо дыханием тлена на затылке, ни гром, ни молнии, не в силах вспугнуть серые стаи, потому что каменные химеры они. Не живые, но в тоже время воскресшие, готовые стряхнуть зыбкое оцепенение с крыл своих, а там, в краю заоблачном полыхнули ужасные молнии из свинцовых туч и ловец небесного огня помчался навстречу смерти, держа в руках острые сабли, которые по его разумению грозное оружие в схватке стихий.


Красив крик безумца идущего с презрением навстречу вечному бессмертию, он долго бежит, свист тонет в раскатах громовых и исчезает в тупых, жующих глазах, прыщавой девы, краснощёкой красавицы с губищами упыря сытого, разноряженной в красотищу тленную, она наше лоно с кудрявыми лесами невозделанных тучных нив. Бег ловца молний оставит только память забытую и след ветром сотрётся, но это вечная погоня по кругу в царствие заоблачное. Сродни заклинанию волшебному, которое есть во всём и ограничено лишь слепостью зрячего человека.


Дорога желаний на пути возникла, вся неизведанная от широты до долготы, краями, ухабами меченая, знаковостью видений и щедрот зримых, местами пустынная от изгаженности с теми редкими пропащими деревцами на чьих ветвях позвякивают бубенцы висельников болтливых. Ступаю поступью осторожной, смехом бы наполнить здешние места балаганные, эка невидаль, ещё не разрослось многолюдьем цветочных соцветий, а всё ж туда метит, страху напустить. Волшебство надумал, значит, дунул и плюнул под ноги, пыль прибил дорожную, дождями звонкими и пошло, поехало. Всяко  чудо диво в пути встретишь. Тем паче всякую и вот она, дева страсть, не стошнит от зелья выпитого, не уйдёшь по другой стороне, сплюнув через плечо. Она в сердце вцепится, крючковатыми цепкими пальцами рук загребущих, так умна, мила девка продажная, её не добьешься, не возьмёшь приступом, но своё получишь сполна, взвоешь дико от одиночества. Началось действо плёвого заклинания, расцвела округа молчаливая, пузырясь слюною липкой, пора весны выходит, наступила, заодно с грязными пахучими цветами, что откуда не возьмись, повылезали. Дождь прошёл, всё в рост ушло, и неведомо мне было, как далее всё обернётся, каков урожай пожну.


Пляс топотливых душ разлетелся по горам и долам. Вопли сонливых в зачатии желаний острыми иглами вонзались в уши. Хотим!- смелее - Хочу! давай быстрее, завтра кто знает!- и сколько действенных слов напридуманных появилось, что с языка никак не сбросишь и ну давай страсть зад оголять младой да розовый в мордах жадных до прикосновений. Такой пожар разожгла своей легкой близостью, что крикун кривоногий возжелал ремесло своё бросить и стать не менее чем степным отшельником в далёкой стране пожирателей тлена, только бы ещё разок испытать на шкуре своей её желания.


Огни ярче, расползлись по голой земле, ступень, за ступенью подбираясь к моему замку, не убоялся, но забеспокоился от внезапной весны сердец непокорных, диких. Завопили истошно, рвя волосы на буйных головах, весеннее первое брожение народилось от роду и дня не сочтёшь, но неладное учуял, я всё быстрей и явственней, осознавая поспешность, неосознанного волшебства своего детского, давшего злые корни прекрасным деревьям. Мир некогда огромный, стал мал для этих подросших гигантов с целенаправленным половым влечением. Нам мало съеденного! Нам малы чудеса бытия! Нам мало недосказанных чувств и того существенного, что необходимо обернуть в искомое! Дай то, что мы должны иметь, и желаем! Дай всё и сверх того! Расширь горизонт и вздуй солнце, сделай мрак тёплым. Нам надоело вечное превращение в никуда, оскопим завтрашние крылья и прошлое бессмертие, наши потомки настрадаются лучше и счастья в их стенах будет больше - бушевала буря хриплых, озлобленных голосов.


Пустился в поиск и бег, вжав голову в плечи, а следом полетели пробные камни новейших догматов морали, тяжело дышащей толпы напуганных преследователей. К замку, за крепкие нерушимые стены высоких башен, стать деспотичным властелином пустот, смотреть на землю тысячами стрел купидона, ненавидеть. Бредить, пожирать сырую плоть, мечтать о красоте и всё заполонить одиночеством, кто смел, тот вступит в это химериальное царство. Сгустились башковитые тучи, и стаи воронья собрались стервятниками на стенах, пусть будет тьма беспросветная, и придут желанья с виденьями существ уродливых, любящих крови и плоти отведать на пирах кладбищенских. Нет звёзд! Есть хаос! Маскарад бурлит болотною жижей и там всепрощение тонет без крика, чтоб на дне забродить вседозволенностью. Всё есть хаос, и звёзд нет!


Что было после? После забытых, выброшенных, долгих лет сна и морфия в замке моих грёз. Я спал, ничего не видя, словно мертвец, пыль оседала в комнатах времён года, и летели, кружась, листья подобные красно-бурым. Было плохо, затем ещё хуже, чувствовал непонимание со своей стороны, пил лихие напитки, перепрыгивая далеко, далеко за рамки положенного головокружения, может, и тьма возникшая заглядывала в мою душу, что она могла видеть? - Кости, плоть, кровь, агонизирующий мозг полный яда истин, никакой цены в бесценном теле нет. Молчал, внимая, зову могил, крепче сжимая зубы от выпитого, пусть одиночество, пусть бесцельность скатывания  в никуда, может это возвращение к истокам рожденья, так звучит правильно.


Настала пауза. Скорбное молчание. Так всегда среди общего неугомонного шума наступает момент вновь прорубившей окно в сознание истины, а после мы ловим исторический момент и начинаем культы распития кровей, пожирания жизней невинных. Пишем долгие покаяния, моля о снисхождениях очень искренне и проклиная злую судьбу с сотнями лжепророков, которые попутали словесами громогласными. А всё ограничилось стенами скал отчужденья, оскалами жизненных форм, мол, реки крови сметут авгиевы конюшни, они вообще ведают, предопределяя существование видов. Грубые руки зверья инородного, душили младенческие проявления разума свободолюбивого. Они скармливали нам мёртвечину и цепной лай собак, а далее за затмением и потерями почестей, ждали голодные хохотуньи гиены огненной, девы брали лучших из нас в опровергнутый рай.


Я стану злом в самом себе, жестоким, коварным, трусливым, а может приму без остатка тёмное перерождение сна и воплощусь в видение опиумное из подземной курильни, миллионы сухих рук желанием коснуться меня, втянут задержав дыхание и мир мой, станет фоном их мирка наполненного бредом жизни. Я есть первейший опий, и глаза роковой женщины не смогут располосовать на живое мясо мою сущность, плевки безразличия ко всему, делают из разума дым сизый. Я опиум, опиум с крыльями из свинца, чей пух приносит лёгкость мысли, а смерть равна выходу из долгого лабиринта радужных стен. Я опиум и шёпот многоликой армии теней, твердит в ответ - Дай нам свободу, дай нам спасение. Я проклятый опиум! Моё царство велико и безбрежно, как океан. Найдись безумец и опрокинь предложенную мной чашу с зельем для души. Вознамерься, эта паутина стальных прутьев сломает с хрустом боли любое живое сопротивление, она затянет так глубоко, что с ужасом замрёшь на лобном месте, постоянно видя своё изуродованное нутро, по ту сторону, где я, нет грани добра и зла, смотрите, я открываю нарисованную наспех дверь.


После забываем, просто отбрасываем за ненадобностью тлен ценностей, они более не существуют, ведь кругом первичный вакуум, чем ты будешь кичиться? Но не об этом сказ поведётся и через обряд перехода, сказка моя истеричным воем с самой колокольни разольётся тёмными пещерами дремлющего разума. Чистым бредом обезглавленного начала всего.


СКВОЗЬ БРЕД МЕТАФОР И САРКАЗМА.


Ты можешь делать собой абсолютно всё, но только ради себя и собственного удовольствия, больше никто в этом мире не оценит по достоинству тобой сделанное, если не получит выгоды. То, что ты видишь человек, слышишь не про тебя, лучше забудь, шире растягивая резину улыбки, и руками нарисуй глаза без зрачков, это и есть ты.


Зачем ты выводишь лозунги пентаграмм на стенах соборов? это ведь крамольная мистика. Зачем на кость наращиваешь мясо, бойся людоедов, а ты утверждаешь, что это счастье и истина в житейском бульоне. Не пой эти песни, составленные малодушными выродками, их смысл тебе не понятен или ты хочешь верить в реальность этого геморроя? Лучше постарайся дать латинское название мне как мотыльку на игле, ещё мёртвому, но с шансом на воскрешение, зачем всё видишь в прицеле снайперской винтовки, с пальцем на спуске, лишнее действие, я знаю об этом. Счастлив тот, кто знает истину жизни, он не вырывает сердца для продления линии жизни на пухлой руке.


Каждый новый день и до воскресения, все дети рисуют войну на тротуарах, а взрослые играют в их игры, копируя с разноцветных рисунков новейшие планы предрешённых баталий. Они больны, но почитаются уважаемыми людьми, кровожадная свора.


Проступают кумачовые слова между белых в крови строк с древними истинами злословия, давно поднято знамя божьих, рогатых скопцов, которые твердят, что знают. Ощущение всего мира, его законы, порядки, связующие нити, я чувствую всё это, не в силах описать словами, разбить по слогам, меня рвёт зловонным бредом на цифры законов, придуманными скопцами они уродливы, извращены, лживы их мозг гнойник отравленный, их доброта попахивает или верней смердит трупами погибших за пустоту. Жизнь такова, подумай о людях окружающих тебя, немного вникни в суть, а потом растрезвонь закономерный вывод, о котором скорей всего не вспомнишь, тяжело дыша в поту собственной судьбы.


Я лицо чужого человека с неприятной, чересчур детской простотой на не бритой коже. Руки намертво вцепились в окровавленное древко лопаты, ставшей по воле случая орудием убийства - Хочу играть разноцветным мячом! Хочу шлёпать босыми ногами по грязным лужам! Хочу убегать за забор общего режима детства!- слеза, слёзы, невнятные просьбы. Они простят и заставят спать днём, когда яркое солнце ослепляет глаза, и только успевай отдышаться. Тёплое молоко, подобное гною вольют внутрь, естественно со строгостью улыбчивой – Полезно – значит, в этой жестокости кроется польза. А кто узнает? Как страшно ночью в детской, как ежеминутно накаляются пружины от идущих шорохов, а просто – Бах - и запахло палёной едкостью. Другое утро, другой мир, другие люди с родительскими обязанностями, смотрят, глазеют, на тебя, тянут влажные руки, погладить их маленького котёнка. Слёзы, жаль, сумасшествие, с мысли спрыгнуть не возможно, если она вошла во вкус.


Вот и пришло время тёмной комнаты, полной кривоногих крикунов пускающих слюну счастья. Туманные обрывки неизвестно чего с резким запахом мочи. Иногда в бледное лицо проникают лучи солнечных ламп, белое, его ровно столько, сколько синего и красного, когда это всё превращается в единородную массу, наступает день всех ангелов, можно позвонить богу и пожаловаться на любом из доступных фантазии языков.


Твоя жизнь ненормальна с точки зрения миллиардов других живущих в реально ужасных условиях. П-п-поймите, я мечтаю о маленьком существе, которое сможет жить в кармане моих штанов, я буду заботиться о нём, защищать, если придется и убью каждого, кто посмеет прикоснуться - так сбивчиво прозвучит, а после дополнить - Моя мечта, это брючная змея в кармане!- сколько дебилов заразится смехом. Так тихо с шипением, с цветом блеклым проходит то, что именуется счастьем. Мой случай живёт в четырёх стенах, миллионом лиц зыбких на стене, а я второй гений, как же заразительно они катаются по вонючему полу, захлёбываясь собственным смехом - Кто они? Да дебилы!


Дальше в бред, поодаль, не пачкая рук восприятием жизни геев, туда, где абстрактно, абсурдно, сюрреализм, циклопичность, лошадиное ржание розовых кошек с сиамскими глазами и пальцами лап, где не услышать правды о лжи, окружённого зверя в волчьей яме. Там будет режим безвыходности, примитивной паутины сотканной из блеска алмазных нитей со следами слёз недавно выпавшей войны, там ещё всё взахлёб, раскрепощённость страха, ты прав и не прав в абсолюте совершенств и глаза омертвелых дев немелованных, будут рассматривать тебя, из любопытства кошачьего лениво глазея. Всё можно логично объяснить, докопавшись до сути, но ничерта не поймёшь, потому что это не имеет смысла!- благодаря таким словам мне удаётся каждую девятую ночь лихо сходить с ума, паря в пространстве сортирной, потной палаты.


Слезятся глаза, а может плачу, холодное как ржавчина входит ко мне чуждой душою, принося спокойствие доброго волшебника с крестом во всё тело, он шипит, рассказывая дивную быль, снятую с пыльной полки, слова как капли из крана переполняют чашу изрытого мозга, припудренного пыльцой белой с кислым вкусом. Хочу нехотя, не зная, о чём поведает его шёпот. Перед глазами, целая страна чудесная, земля обетованная с манной небесной, правдой святой, мудростью старцев, вечным светом древности великой, славой родины в которую не гадят крикливые вояки без штанов. Его случай понятен - просто скажет никто из общей массы. Утопия и прекрасна тем, что не станет реальной,  но я не живу там, где витают свободные в цепях мысли, я ненавижу, долго и постоянно оставаясь спокойным, пассивным, рисующим замысловатую готику в душе.


Поезда не уходят, они не идут!- и это выкрикнул сосед кудрявый, с вечной шизофренией в спинном мозге, а умники копают в нём всё глубже и глубже. Выкраивая рисунки баб уродливых с недоносками нагими промеж ног, да всё на бледно жёлтых песках пляжных курортов, где гниль из операционных катит, пенные волны и люто пожарище карнавала полыхает заревом, он так, наверное, грезит, не за деньги, не за убеждения, псих он со свободным воображением, вот кто.


Сужу, говоря, думаю, а молча, веду беседы пространственные о том, о сём вычисляя новый знак животного идущего за нашим спасением. Что делать нам, когда всё вечно движется и без нас? Б-б-брать лопаты, освящённые в руки мозолистые и убивать властвующих санитаров!- так кричать и действовать. Тогда падёт к ногам твоим первично предопределенное счастье, принадлежащее по праву. Тёплый чай на белом табурете с отсыревшим чёрным хлебом, да баба ядрёная, которую во снах домогался, это рай наш, сытый и беспечный, мокрая синь, чрево вселенское.


Спокойствие, а за стенами, где прячешься, такое живёт, что и на слово не скинешь. Детские ручки пробуют выводить древние заклинания кочевых цыган, ведьмы яд разливают во все оставшиеся вены, а любовь то идёт во всей красе да оставляет пепелища. Я хочу быть бредом, я мучительно нуждаюсь в бреде, не желаю созерцать рыбье око затмившее солнце и неугомонный, суетный шум птиц бескрылых гребущих тлен, разгребающих мусор, множащихся кормом тошнотворным, а что это означает, не пойму хоть тресни.


Ближе невидимой поступью, во тьму свою потаённую, слепо, глупо, а по-другому нет масти, не познав себя, не обретешь мира, эка звучит? Зачем же, зачем же быть дурнями круглыми со лбами колокольными и вопрошать, отколь, мол, звон льётся? Давай поиграем беспечно, ты зверёк домашний, а я живодёр с удавкой в руках, давай вспарывать животы брюхатых кошек и рассматривать смерть крохотную в ладошке запотевшей, затем свыкнемся с мыслью простой на первый взгляд, что расчленения не достаточно для познания анатомии человека. Я знаю мать твою, где нахожусь! а остальные не верят. Вижу, опять разрыли могилу новую, снова принялись потешаться с трупами пыльными, вишь, девы младые умащивают ложе королевское, как груди алебастровые вздымаются в волнении предвкушения, средневековье на дворе стоит постояльцем, изобретают чёрт знает что, желая поживиться молодостью вечной, а получат дыбу, костёр, тень распятия. Миллион лиц ожил в стене, став миллиардом оголтелым, и вот те на! кричи, голоси, всё сумасшествие на ушах стоит, что ж делать? слюну пускать, молясь на свет лампы?


Лихорадит снадобье шипящего, мучит вольную, разгуляй душу, а в глазах моих вызженых безцветием, течёт пора крестовых походов, мелькает, пузырясь мыльной пеной, прыжок и новые видения, картинка цветная на ощупь не глупая, в девятую то ночь помешанного на дьявольщине. Далее - Почему я здесь? Почему дверь заперта, и никто в неё не стучит?- своды каменных стен заливают глаза серостью, тихо падают капли с высоты небесной, стекая льдом по остывшему после горячки челу. Некто шуршит украдкой у выхода в заколоченную дверь, лица не разобрать, но знаю, что заговорю неторопливо, выдав рвоту скользкую приветствия - Какими судьбами в здешние чертоги?- Всё теми же любезнейший волшебник. Подобно вам, дорогою хоженой. Вы то, как сами, не хвораете, больно бледны, может помочь чем?- и тут же - Понимаю, все мы в беде и напастях, я вот сам заплутал средь ошибок чужих, да чего там, а зла претерпел, ох, и слов не сыскать таковых - я рассмеялся от души - Пошёл прочь, лицемер захребетник. Тоскою удумал мучить, слезу, чтоб проронил я. Пинка под зад не желаешь?- и сгинул он в тёмном углу, что мышь пугливая. Плохо, когда происходящее только, кажется, а не есть на самом деле.


Что ж, крест огромных размеров воздвигнем на лобном месте, позовём баб ядрёных, пусть праздник состряпают полный изобилия цвета, форм, речей долгих да попусту и смеха игривого, продажного, опустим ночь с блудливыми звёздами, хватит грязи каждодневной, пусть гулянка шумная зачнётся. Незачем нам молодость в штанах просиживать. Долой мораль заплесневелую. Выучим словечки особые, мандрагора, мушка шпанская, будуар, а любовь не та, она в других интересах. Плотская, тоже мясо, сильный мотив. Ради вашей невинности мадмуазель. Многие выкажут готовность, по-новой разрушить Рим. Поднимем же страсть до визгливого вопля вожделенья - Да, да, да! Как нам всё к лицу, когда мода дурна на вкусы, когда вседозволенность лишает недостатков, возможно, придумать такое, что и скрыть не по средствам даже за маскою вольности. Пугает не многое, мечта о свободе, которую не испробовали умом, не познали мудростью, просто ветер свистит в голове, а цепи гремят лишь на руках узников оной.


Люди далеко за седыми горами, курят молча у звёздных пожарищ, в их руках теплится оружие наизготовку, они бедная, сумасшедшая каста, они видели смерть, они глашатаи старухи и в скором времени пойдёт шумихой громовой пальба, желаем, страшимся, но топот легионов приближается. Пока существует этот мир, будет война многоликих начал, это наш удел.


Девятая ночь, новый божий язык, новый завет, новый мессия, крест, дикая боль, смех котов блудливых. Не смей улыбаться приветливо в моё безрассудное лицо, я не могу быть поручителем твоего безумия, я не тот и никогда им не стану, всё бесцветно, пахнет сырой пустотой и как же вспыхнет ярко, ведь бумага это сухая, а далее пеплом в траур, после лицемеришь, пытаясь с достоинством сдохнуть.


Сомкни уста печатью безмятежности, скрой глаза за чёрной весной, уйди в сон долгожителя, с призраком нетленным у изголовья одра. Смерть старуха лаком вскрытая, она так нежно прикоснётся косой-случаем тёплой артерии, начнёт жатву, молчаливо впуская иней переливчатый в вязкую кровь, и она стынет, запекается пятнами трупного окоченения. Так всегда. После качели, карусели, неверье в реалии белых тоннелей ведущих, куда-то к обещанному раю, ожидаемому спасению. Могу поручиться, ты горько пожалеешь позже. Это труба во всех смыслах, труба, выхлопная, в раю, в бане с бабами отскоблишься от суетной сажи, или на слив в канализацию, сам понимаешь, кто на самом деле и где придется загорать долгое время-вечность. Однажды вольный ветер сказал - Мир прекрасен, а вечность болотная жижа. Не твори на стенах эти знаки, они таят зло содержаний, не заворачивай правду в своё толкование, ты не знаешь будущего. Видишь глаза обозлённых людей, а там за спинами несколько метафор приказа, кто-то не понял, сработал на автомате, произойдёт глагол действия, они всегда виноваты, история нас рассудит. Один мой сосед кудрявый сказал - Плодитесь без стыда и скромности, пуль на всех хватит. Лучше продай свой родовой оружейный трофей, стань изгоем после этого дня откровений, но у тебя не останется причин для исповеди.


Снова руки бледные пишут красной кровью взятой бесплатно за идею о великой химере, а в тени этого идола нас отоваривают просто сифилисом. Уважай торгашей превращайся в позор, поклоняйся обретшим плоть отпрыскам царства химеры. Но сторонись, они смрадные трупы, взалкавшие досыта идей кровавого террора, их место позорный столб у дороги, выгребная яма полная крыс. Но мы и они, именно это сеет сослепу доброту вокруг размашистую, а земля отнюдь не виновата, что лезет сплошь колючка и тюремные стены, пахари наши в былые времена сдуру душу пропили. Когда в назначенное время, некто в первом ряду скажет по трезвой голове - Я господь бог - и остальные единогласно одобрят сказанное. Я окончательно уверую в сумасшествие мира. Это приближается парадом дешёвых фанфаронов, а так дитя не рождённое, выходи светочем в скотобойню из чрева не подозревающей матери, не дай убить себя хладнокровным, у тебя есть право на рождение. Приходи творцом в этот мир, не думая, ждут тебя или нет. Радуйся криком своему пришествию, забудь, что в будущем останешься плевком высохшим, давай шевелись, колоти кулаками, лезь нагло наружу не смей умирать. Эй, человек оборотень тёмного угла. Режь, рви, свои жертвы, добрые люди возведут тебя в императоры. Доверчивые прихожане рождены для обмана. Наглость мародера это успех, возвысьтесь над стадом волки и забудьте, кто вы есть. Обозрите даль свысока и вот ваш документ на все случаи жизни с кровавой подписью, из мест, где загар вечен.


Я идея распада, я все составные части этого слова, когда приходит одиночество, открываются те потаённые двери к глубинам истин, меня поглощает жидкая темнота мрака, и я не замечаю окружающего, там, именно там во тьме первозданной сокрыто моё появление и мысли, состояние нирваны сейчас как воздух необходимо. Я, молча, тку паутину игры слов, медленно дёргая шёлковые нити, скрупулезно изучая разносторонние результаты, я не пожиратель слов в плоти, мой интерес в мистичном толковании жизни перетекающей в мир духов беспокойных, некогда утерявших реальность рая.



Что сталось и будет? много крови. Рисунки пентаграмм на пыльных надгробьях вождей, поклонение идолам в плоти. Далее сеять зубы драконов огнедышащих, кровно связываться с химерами соборов из пепла. Нет, лучше быть вольноотступником в плену ветра, зачем смысл массового разума с дешёвыми пережитками разжёванных догм, престарелой песчаной морали. Я смеюсь, а там, в храме модном, тусовочном, бодрят лепетом многовековым, лживым, смердящим как розы, псятиной. Опиум, почему он? снова опиум, последующее видение, ведущее к малопонятной роскоши, та дорога мощёная битым стеклом судеб, бред вылетающий снопами искр ярко-алых, блеск глаз паука, ощутим плен образов нерушимых стен содома. Люди, люди, живущие в каменных поднебесных домах, недостаточно воздуха, чтоб крикнуть, вакуум. Эти сточные канавы, обнажённые женщины с застывшим оргазмом на губах, я вижу, как похоть стекает дождём мутным на тела новообращённых. Толчея, сутолока, в ней копошение половозрелых масс, готовых на всё и кто-то идиотичный, занозой застрянет в сердце - Нет, нет, нет! и ещё сотни раз, нет! Я не помощь! Я не ответ! Это не любовь, это интерес и хочу! Пусть стены падут, их давно не ремонтировали, а господь, что господь? помолчим безропотно, поглядывая, когда шарахнет.


Близость волн странного оранжевого моря с дрейфующими трупами бесформенных животных, в них копошатся черви, а волны накатывают, лаская нити сгнивших вен. Берег красного песка с абсурдными телами нагих женщин, предсмертные хрипы заблёванного астматика торгующего мороженым, его собака вцепилась в мою берцовую кость. Опиум дорог, дорого всё, что с ним связано, пойми меня без отрицания, это не дипломатичная политика постели, это даже не сучье скуление в мегафон. Видишь лес поднятых рук, вторящих бессмысленным испражнениям звуков, это тоже имеет значение.


Подвалы Эдема с радостью новых доз и близостью грани, а за ней нет реинкарнации, с нами лишь бог. Не смей делать со мной, что желаешь, не вздумай причинить боль, я безобиден как кокон бабочки. Пожалуйста, нарисуй для моих глаз рай на этой сырой стене, раскрась его радужными красками, чтоб было спокойно, без боли. Дай мне полное умиротворение, забвение, способность жить, лаконично выражаясь, и чтоб отсутствовал путь обратно, всё равно дорога далека, а мне незачем возвращаться. Оранжевое море, красный песок, мыльная пена псевдо бытия, это преследует словно проклятье, суммируя годы в столетия, в непроницаемую вечность и жив, живу в балагане бессмертия, затяжка блаженства и цвета исчезают.


Полёт бескрылой птицы, летящей высоко, высоко в синеве океана небес, облака схожие на скалы белого цвета, окунаешься в их границы, пожирая свежесть, издаёшь первородный крик исходящей боли, последнего глотка, чтоб после вспыхнуть факелом в лучах огненного призрачного светила. Ответь мне, что лучше? страдать и веселиться, или совершенствуясь разрушаться, это лишь присказка, многие найдут выход в ином, они сами завопят - Просто жить!- Почему же дрожат руки? Почему от идеалов становится тошно? Герои оказываются вымыслом, созданным глупостью, остались одни отчаянные потерявшие надежду. Палец гусеницей ползущий по шершавой стене, след крови, дающий злое значение всему происходящему под безоблачным небом. Стая птиц стальных с гулом реактивных турбин летящих в тишине, очень секретно, не стоит пытаться узнать, но очень скоро в пункте именуемом «Б», они столкнуться с другой стаей закамуфлированных хищников, знаешь, нет решения этой задачи.


Бред моя норма, лёгкость восприятия всего окружающего это к лучшему, просто никто не заговорит со мной, не протянет руки, вообще не увидят, ведь я ночная тень на тёмной стороне луны. Круги в тёмной воде, это значит, поверхность раздражена, а они расходятся во вселенной, только со временем исчезая в мерцании зимних звёзд, ещё затяжка. Хорошо заходить в комнаты дивные за нарисованными дверьми. Новые персонажи кожно-мимических клоунад, мизансцен, отвлекаешься, ибо втыкаешь. Тебя стяжают узорами иных разговоров с загадочными словами, о вещах не постоянных, труднодоступных, состоящих из секунд, но доведённых до логичной формулировки абсолюта. В бреду как в тумане, здорово теряешься, но жажда странствий всегда открывает новое, ты видишь обыденность сквозь призму шутовства и смеха, в этом ум и крест твой, серьёзные кривлянья жизненных пантомим лишь повод сыграть в дурака.


Вот они снова чертят круги кровью, выкладывая слова золотом червонным в пламени смрадных пожарищ, окуривают мёртвую плоть дымом благовоний, умастят маслами ночных существ пожирателей страха, кожа лоснится бликами жизни сочной, разные крики нервных слов в определённом порядке, после ожидают небесные знаки, упрямо повторяя пройденный ритуал. Сердца тёплые пожираются белозубыми ртами, слышен, плачь младенцев в тёмных коробках, веют небеса пеплом, посыпая головы козлов на алтарях слёзной росой, думают о воскрешении клонированного мессии, который заочно распят, иначе он неизвестен. Рабы ритуала, сменяемые поколениями новых людей, им не выйти за рамки кровавого круга. Ужасает видимая мною реальность, и я отрекаюсь, ухожу в глину, замираю, боясь контролировать стук услышанного сердца. Вместе с солнцем всплывает бурым пятном сказанное, шевелится, бурлит, пузырится, окрашиваясь в чёрно-белую зебристость побед и поражений, ведь скоро возьмёт и исчезнет, сотрётся сном забытым. Буду один и в себе, кто-то постучит в дверь настойчиво - Вера, Надежда, Любовь и бес хромой Кондратий, что дальше произойдёт? мне и самому интересно.


    ПАРАНОИДАЛЬНЫЕ    ТАНЦЫ.


Когда наступит день и час, когда шаман тунгус принесёт дурман ледяной пустыни и примется колотить в свой бубен, когда наступит дневная паранойя, сей блаженный миг безнаказанного отчаяния в варварском пиршестве одолевших храм разума дикарей, некто начнёт параноидальные танцы по всей планете и это обозначит преддверие пира.


Они. Огромный, шумный зал с мягкими, удобными креслами, наполненный до краёв несбыточной надеждою веривших. Сверкающие блеском дорогих, фамильных с распродажи перстней и бриллиантовых колье, лоснящиеся внешним шиком и гнильцой тухлого нутра. Они - аплодирующие и кричащие - Браво! вызывающие бурной овацией на контрольный – Бис - фактор популярности, почитания для любого извращенца смазливого, что звездой небесной выдвинут. Когда вспыхнул снова свет яркий, расползшийся тараканьим испугом повсеместно, заливший мгновенно этот бутафорный склеп, созданный временно, храм всего изысканного и утончённого. Они - черти лохматые, рукоплескали трупу давно сгнившему, смердящему отёками гнойников, но всему в белом с парчой слащавой в глазах, потому что он пророк харизматичный. Существо из праха слезливо ранимое, ратное, да потешное, блеющий кастрат патриот с арфой в потных ручонках и раздолбанной жопой, а далее после словес поноса, банкет лихой, да богатый на дармовые лакомства, для знатных, демонических персон с сединой бакенбард на пухлом, розовощёком рыле, с оскалом благочестия в кресте и молохе. Богатый плотью молодой для прикладной содомии и обилием свежей крови, их глаза пылают в предвкушении зачатого действа.


Овации нарастают, напоминая фанатичное буйство, ослеплённой, хриплой веры в белом по тексту празднике. Сухие костяшки пальцев и вставные волчьи челюсти, стучат требовательно, как и миллионы лет назад, провокаторы святые и информаторы мученики требуют иконостас от бога, чтоб стричь девиденты. Дряхлые ****и в лакированных париках цвета рвоты, до омерзения изувеченные гримом счастья и молодости на морщинистых рожах. Чавкают воздух, нетерпеливо поджидая молодых мальчиков с испорченными воробьиными душами в надежде оторвать дряхлым ртом вагиной кусок, шмат сочной, упругой задницы, а ля безе загорелое, воздушное, они желают снова ожить в убогом чувстве умерших желаний. Девочки старлетки с пошлой невинностью запавших от передозов глазёнок, очерченных нитями взрослого вожделения, разводят ноги в стороны, отсасывая фальшивый приапов фаллос в отражении престижа запотевших пенсне гниющих сифилитиков, все на взводе, но это шоу, тут все лгут за гонорары.


У нас нет матерей, нет отцов, нас в лучшем случае выбрасывают ещё живыми в мясорубку войны, в след, попрекая родиной и называя пушечным мясом, и мы, заражаясь, вопим. Мы зачаты без больничного осмотра, наше появление пугает своей непорочной божественностью. Мы есть отверженные в своём же мире.


Они мечтают только о сучьей продаже, не глядя на пол и лицо в отражении зеркала, пережёвывают объедки нового наслаждения, отребье, убогая, ублюдочная, поганая, бесполая свора. Наша ненависть оправдана и пусть это разольётся потоком насилия. Но они тянутся к небу, считая себя законодателями и проповедниками будущего. Вера - это отрицание окружающего.



Праздник иллюзорной жизни гремит набатным боем колокола, перемалывая века кровавыми войнами святых вождей, но руки холопские пишут иную историю с чужих, властных слов, окрестив труды свои «правдою», это и есть жизнь, исполненная реальности всего происходящего, даже мне волшебнику трудно вспомнить настоящую картину этого дня. А где-то в дальней близости, на соседней койке и за той дырявой ширмой. Существует злоба и ненависть масс, расползающаяся огромной, всепожирающей мутной рвотой. Она везде, в дырах от пуль и криках о помощи, а все идут поступательно вперёд, пуская пузыри соплей, не собираясь делиться с другими привилегией идиотов, потому, что надо быть выше на голову, на этаж, на извилину, на сантиметр удовольствия, просто на!


Банкет шумит в высоте света небесного, закованного в латы бетона и стекла. Там льют вино истины и отливают свинец да мочу. Презрение кругом. Мертвецы насмехаются над живыми шутами, а те знай, своё, барахтаются, как могут, кружат мартышками за корку банана. В развлечении одна пустота, его становится ещё больше и спрос возрастает. Они требуют жести, вопят дико и разрастается порок, зверь на троне царём восседает, рулит делами и все об этом знают, поджидая, когда повезёт. Излапанные, измочаленные тела на столах с павлиньими перьями в задницах, разводят ноги танцами, вываливая привлекательную, мытую наготу из промежья и гадят пулемётными очередями, а говорят, только вслушайся; всё о доброте добродетельной, щедрости и высоком полёте души, загребая остатки, в Христовы запазухи, а по углам забилось, спускающее, стонущее, любвеобильное всласть, двуполое животное модной любви, бля бордель на холмах грезливо живущих, логово саблезубодуших сосунков и выродков. Даже религия на пару с верой продажным, заложенным в ломбард крестом, прощает с молитвой напутствия под всенощную мессу, кровавый выкидыш современности, мусоля полученный куш и место на кон. Это же те люди, но они врут, врут безбожно до правоты красноречия, всем нужен дом, храм, алтарь, автомобиль, пара грешниц, чувство плоти и напускная вина, это мы люди - Кто служит алтарю, тот живёт с алтаря. Всё и везде на продаже, с эпатированной утончённостью разлагающихся мозгов и кто-то блеванёт, и это подхватят. Сделай зло ближнему, убей Каина и беги в мир подобных тебе.


Внизу, за всеми голгофами и ширмами, раздаются пьяные маты и удары в лицо, использованные, одноразовые шлюхи начинают дешёвую рождественскую распродажу, общественной манды и радость сводит с ума, до истеричных спазмов высохшего горла. Кровь отравленная стекает по молодости под слащавые голоски мёртвых с иглы коллекционных мотыльков и вот всенародная любовь да почитаемость, визжит, стонет от близкого удовольствия, играя голым задом в довольных рожах, пускающих слюни ртов и хочется закричать, запустив во всё это, огромных размеров кирпич. Питая надежду, что авось свезёт. Но рука нащупывает вену, вздувая поток выпитой крови в остывшем до воскрешения теле и огонь с другим названием, размажет все видения грязным пятном на загаженном мухами стекле. Нет надежды, нет веры, нет любви, одни лишь параноидальные танцы! Мою любовь чистую изгадили как в порнухе, дерьмом и мочой, мою веру поставили как суку и отымели под сладкий марш, моя жизнь, слепая чернуха в череде евангелистичных проповедей о пользе божественного героина надежды. Я один, безумный воин в чёрном поле, который кричит на стороны света крепким матом, захлёбываясь, собственной бьющей фонтаном кровью.


Потанцуем, рука об руку, отмеряя шаркающими шагами пространство и время, кружа, вальсируя, чтоб голова остыла и в путь.


ИСХОД    В    ПОДЗЕМЕЛЬЕ.


Болен душою, давно и очень долго болен, проблемы или отсутствие оных не решают исхода старой неумолимо прогрессирующей болезни, там внутри меня. Постоянно надо или из-за желания искать спасение в пустой комнате, ходя из угла в угол, упирая глаза в рисунок пола, делать это по возможности долго до наступления темноты.


Ночь, глаза замечают блеск далёких, равнодушных звёзд, слышна отчётливая песня комара, блуждающего в целенаправленном поиске крови, сладкой, детской, он не опасен. Повторение шёпотом одной и той же фразы на языке нибелунгов, смысл есть во всём, даже в напрасном хождении из угла в угол - Интеллект полезен, когда он служит тебе во благо, а умники сталкивают нации лбами - болезнь прогрессирует, заполняя клетки заразным гноем. Нет окон разбитых, их заклали кирпичом алтарей, это применимо к спокойствию, постоянное одиночество в мыслях, которые играют в глухие фантазии ненависти к Янусовым щелкунчикам. Руки, ладони с растопыренными пальцами, скрывают лицо, псовыми челюстями вгрызаясь в синеву глаз, тело вздрагивает от цепкой хватки, выделяя ртом одинокую линию слюны, выдавленные змеиные слова, ниспадающие в пепел.


Есть желание, постоянно испытывать состояние падения. Вглубь. По ветру без ингредиентов спасения, туда, где страх, покрыться дрожью предвкушений на славу. Болен, болен, без названия с латинскими симптомами, придуманными горбатым алхимиком, а высказать не в силах, надо подождать солнце.


День, он прейдет, возродится, родится, восстанет, как всегда, просто вселенский закон, он как огромный океан огня, вечен и я брошусь безрассудно в это пламя, чувствуя боль, агонию своей оболочки, обезображиваемую оспами волдырей, они вспухнут и лопнут, беззвучно растекаясь, лишь слёзным страхом и оголённые нервы почувствуют близость смерти. Отсутствие мыслей о волшебстве, говорит о никчемности и линия режущей боли, бесцеремонно выворачивает, рвёт внутренности, суставы, безучастно наблюдая за дыханием зловонным сквозь стиснутые зубы, пелена раскалёнными иглами вонзится в слепые зрачки, вопя, что идёт игра в очередное чудо лицедейства. Шипение, мычание, плачь и гниение, разложение, деформация, отвращение. Выход один, выпрыгнуть с расправленными крыльями с точки наивысшей боли, отречься от всего, чтоб продаться в рабство с позволения безвыходности. Видеть реалии чёрно-белыми глазами, думать о мраке, презреть блеск и радость, невыносимо знать, что фальшь это, испытывать животный страх, настоящий, не поддельный от кровосмесительной судьбы людей, всех разных, быть может не похожих но до жути одинаковых в одном.


Я хочу спрятаться, оглохнуть, онеметь, стать другой стороной, вырвать своё ещё трепещущее сердце и швырнуть ко всем алтарям мира, чтоб его грызли, остервенело псы голодные, им надо пусть получают и травятся, ведь болен давно да яд с годами крепчает. Они разорвут тело на куски, поглотят плоть мою, обглодают кости, разопьют в ритуальном круге кровь и яд забродит, даст о себе знать нестерпимой болью, затмит всё вплоть до солнца.


Надоела до чертей собачьих, надоела, старая рана заразившая кровь, давай, во что-нибудь поиграем, три слова, одно желание и дверь золочёная с цифрой магичной, открыта. Видишь там подземелья сырые, а раньше в старину стародавнюю в местах этих протекала река мёртвых, а теперь это чертоги крысиного царства, помойка сытная. Неприятно, не можешь вынести эту вонь, а твои соплеменники приносили жертвы вот на этом месте, развевая пепел предков по течению тёмных волн, они придавали смысл ритуалу, отдавая дань уважения ушедшим по реке на другой берег. А сейчас, тишина и виадуки полны дерьма, стены серые покрываются тёплой, склизкой, слизью спокойствия и вроде бы тихо, запустение нет жизни или её проявлений.


Невдалеке вспыхнет крошечное пламя. На то они и подземелья, не положено им быть шумными. Чем тише, тем дольше жизнь твоя и трапеза скудная, а иначе крысиные глаза найдут повод для праздника - проскрипит голос стража крещёного огнём. Он знает здешние царства, являясь надёжным проводником среди лабиринтов молчаливых тоннелей - Вот вишь волшебник каково ныне. Смотри, глазей, одни крысы кругом, плодятся да гадят, сжирая всё как саранча земная, а что поделать, время вспять не повернёшь - его бесцветные глаза с собачьей доверчивостью уставятся на меня, серый в бородавках нос шмыгнет с непонятной интонацией, то ли от безнадёги, то ли от знания ответа - Время? Нет раньше здесь бывали разные, важные, приходили, жуть, тьму разводили. Я видел, какие мерзости выползали из тёмных колодцев мрака, какое богатство и кое что поважней из рук в руки кочевало. Подземелья были их гнездовищем родным, тёмной колыбелью. Ушли они, бросили ремесло ужасное, затушили тайнами огни чёрного колдовства, это солнце им ближе стало, чем густые сумерки – смолкли слова стража, глазёнки вновь уставились, ожидая ответа. В нору свою иди страж древний, забудь прошлое нынешних богов, пиши истории честные за заслуженный кусок хлеба белого, твоя совесть согласится с моими словами, иди с миром, пусть сны твои станут явью, покрывайся паутиной забвения. Он обернётся и напоследок расскажет, как найти позабытую белую королеву, теперь она в трауре и трещинах, её свита листва, опавшая в парке осеннем, дождь - слёзы скорби, а ветер друг верный, она на сносях предзакатной эпохой.


Подумал, подумал да надумал факел зажечь, пройтись тропами извилистыми, ступенями склизкими, что ведут к глубинам сокрытых мыслей потаённых, туда под толщу улыбок фальшивых к истокам названий, что желания тянут безумные из нас святых, богом мазаных нелюдей человекоподобных. Время сбрасывать цвет кожи, маску, что в толпе держишь, пора и час приходят, затевать жуткое ночное перевоплощение из оборотня грешного да кающегося по трусости, в иное существо с душой полной радости и живыми, дикими глазами, как творец задумал. За дверь следующую лжец не сможет пройти, вперёд же те, кто не боится.


Скрипучая ржавая дверь, а за ней мир не доступный для отчаянных путешественников, как просто оказаться в этом месте. Пахнет цветами сладко ядовитыми и факел потрескивает недовольно, с красноватых стен стекает слюна обильная, пузырится мыльной пеной, а в ней глаза живые, разноцветные с обречением, тлеющим в зрачках. Тишина, лишь глаза отовсюду. Взгляды мерило, осматривают пристально. Глазеют, что-то подмечают, подмигивают, ненавидят, завлекая, не пытайся рукою коснуться этого яда - Эй Блевун басурманище, явись, помощь твоя нужна!- крикну кличем громовым в тёмные тоннели и возникнет басурман лиходей с клыкастой ухмылкой хамоватой. Шерсть рыжая дыбом, уши торчком и сигарета в зубах дымит. Глаза лукавые вспыхнули пламенем адским - Ха! а я то, думал, с чего задрожала здешняя дрянь мыльная? Сам волшебник в гости пожаловал, непонятно зачем, да и почему?- и глаз подбитый, подмигнёт хитро. Давай рассказывай, не молчи. Задай жару, ветры адские пробуди. Качни нашу замкнутую тишину. Пусть это чёртово место помутнеет от страха, да захлебнётся дерьмом своим. Глянь их сколько, больных да глазастых, ничего ведь не творят слюнявые поганцы - и лапа рыжая раздавила лужицу глазастую - Пошли друг старый, покажу тебе эти царства государства, крыс постреляем, этих гадливых взбудоражим - слова улетят вместе с ним вперёд. А я, осторожно ступая, пойду следом, с отвращением рассматривая глазастое племя слюны. Где в липких лужах извивались мечты слюнявых «сперматозоидные существа бесполые с резкими блошиными прыжками» и шёпот одобрения полз ото всех сторон. Много их, слишком много, с одной целью, иметь всё паразитичное, от жизни плёвой и до любви грошовой, от размножения в жутком делении и до добра во лжи и бесчестии. Плюнул под ноги да в глаз попал, пнул ногою, далее подался на зов пса Блевуна весёлого басурмана, вглубь тёмных ходов подсознания.


Шаги тихо с эхом предгрозовым уносились вперёд, предупредить не дремлющее царство тёмных, честных от вечного проклятия правды мыслей желанных. Слюна паразитов глазастых исчезла за поворотом, и пёс рыжий расхохотался весело - Подобных клопов и должно быть много, таков закон, а не будет, кого же давить будем в день предначертанный?- прав, как ни крути, а так они с верой живут в свою же праведность - Чего молчалив волшебник, иль мыслишку, какую задумал? Не вешай нос, в начале пути. Пёс Блевун друг твой покажет тебе и другие здешние диковины - крикнет лохматый хохмач рыжий и далее со свистом лихим помчится к глубинам.


Может и мне стать ветру подобным, пронестись ураганом среди пыли серой, не глазеть в суть тайн превосходящей численности плодящих сок жизни, а так покатиться с хохоту, тыча пальцем в убогие рисунки нынешних актуальных горе моралистов маргинального механизма колеса, брюзжащих жиром голода и фанатичностью глаз пустых. Как всегда от борьбы отказаться, выдавив символ сонливого пацифизма на бледном лице и ожидать летящие камни от кипящих злобой, благородных людей заводил.


Смотри - зашипел Блевун, тыча лапой во тьму, а там копошился рай грешных детей доброго пастуха. - Вот они слепцы, которым счёту никогда не было, глянь, присмотрись внимательно, как уверены их шаги в реке времени, там дальше их идолы молчуны, порождения адского кровосмешения, а ведь уверовали, что свет кристальный их окружает. Идут вперед, не слыша слов не сказанных, слепо веря, что погибнет рядом стоящий слепец. Почему волшебник, мне шуту гороховому приходится мучительно думать над не разрешимым законом этой потерянной жизни по течению, каждый раз видя ужасную смерть существа, просто раскрывшего глаза, увидевшего окружающее, впервые усомнившегося, открывшего рот, чтоб сказать - Я же вижу - его убивают, разрывают на части и скармливают божеству, причитая о прощении. Неужели видеть, значит быть гоем? Я вижу, ты видишь, кто-то ещё способен видеть, а они утверждают обратное, мы все слепы! Их мир совершенен и дорисован до последнего штришка, а перед смертью глаза раскрываются и слышен хрип дешёвого покаяния, сродни безумию и они верят, бес дери, верят в это.


Подземелья развернулись вовсю ширь да длину, словно лепестки огромного цветка людоеда, мои зрачки расширились, а Блевун подталкивал только вперёд, понуждая обозревать бескрайнюю, живую, смердящую землю тайн человеческих. Огромные толпы покорных рабов воздвигали стены рая. Затем искали врага для семей своих. Города прекрасные шли стенка на стенку за право быть первыми. Я видел рисунки рая, где каждый мнил себя повелителем гарема «грёзы евнуха», где головы рыцарей ветряных мельниц ложились сомнительной платой за красоту злую. Слепцы шли вперёд, неся в сжатых кулаках знамёна глазастые, их тайны дымом обволакивали трупы сошедших с пути. Это не жизнь. Это не отвечу что, это оставляет только кресты и смерть поверх земли. Идя дальше. Мечтая о славе. Бабах ядрёных. Красоте, молодости, богатствах, власти. Крича, что неважно это, когда есть в карманах штанов, а руки алхимиков мудрёных тем временем, плавили кровь в золото. Утверждая о невозможности сего чуда, но было золото и было оно в крови.


Либо бред стелился туманом, либо глупость, зверство мелькало огнями трассирующей дороги страха, да хлюпала грязь под ногами. Сумерки сгущались над сводами подземных галерей, линии не радужные червями ползли из голов марширующих, стало страшно, ведь там никто не спал. Они же устали от пути бесконечного. Каждый шаг не с горки катится, их гноят напутствиями и подгоняют штыками в спину. Где же привал для отдыха, а с тяжестью ноши долгих столетий, в слепоте нагромождённых верований да без сна. Шагать по головам павших соплеменников, чтоб стать очередным трупом безмолвным в ногах  стоявших. Ведь впереди есть та бездонная пропасть, которую уже чувствуешь стонущей душою и пытаешься сказать об этом, но рот и глотка грязи полны. Конечно, кто-то закричит и это будет молодая женщина, но остальные мудро рассудят - Чего с бабы возьмешь, и так достанется - но так и будут приближаться к падению. Уповая, что произойдёт чудо чудесное, о нём всегда болтали перед сном и молитвой, хотя о природе его ничего не ведомо, только слово и то невесть откуда долетевшее.


Идолы будут ждать, их глаза заплыли жиром и умрут они не от голода, а от одиночества. Мне б завыть зверем голодным, мне б вспыхнуть кровавым пламенем войны, мне б забыть слова о добрые, развернуться и уйти к голосам деревьев древних, воссоздать иллюзию страны тишины, где лишь ветры жируют средь скал острозубых и вечность созерцать даль безбрежную, забывая память, да сказки с загадками.


Почему брат мой Блевун в руках моих бритва и глаза уже вскрывают вздутую вену? Почему суицид это религия? Почему праздные акушеры вырывают крылья у детей-птиц? Я не желаю думать головой пешки в игре неразумного, величавого, идола медослова. Проклятые подземелья, пропитанные жаждой найти с десяток пар сиамских к своему эгоизму. Стоны зависти в экстазе от неумения пользоваться своим счастьем, чужие образы лжи в голове, бездушные враки тех, кто должен стрелять в спину. Поцелуи до тошноты, книги о позах любви, когда слишком поздно или никогда, она мотив для сюжета, где гибнут напрасно с первых страниц и препарируются с энциклопедической точностью избранных на дело правое. Святые изгоняют души из тел, даруя в постель демонов ужасных, иногда, кажется, что нет совсем разума, лишь ад, им закармливают, поят обильно, вскармливают заботливо, кладут на живородящий алтарь, учат пользоваться, одаривают и заслуженно карают. Я единственный малодушный, настоящий слепой, злобный горбун с крючковатым носом, который только брызжет слюной, получая пинки и затрещины от будущих ничтожеств с купленными нимбами, как разрубить этот гордиев узел. Вначале подует ветер эйфории, вроде бы победа, а после поймём, уразумеем окончательно, пришла пора не прекращавшейся войны, где боги отоварят оружием со скидкой и отпустят грехи в счёт растущего долга. Только мы и они.



Волшебник нам дальше, к королеве из старой слоновой кости, уже разлагающейся, но все ж молодой - крикнет весело Блевун, заполняя глаза мои ужасной, шевелящейся улыбкой. Летим, оставаясь на месте, а сердце то бьется ошалело, заставляя тушить о лёгкие сигареты, чтоб волненья не выдать, ведь миг промчится, и увидим её, царицу желчных кровей, с благороднейшей мраморной кожей да в бархате алых одеяний. Красива она, как не верти головой, не выветришь этот образ из памяти, разная мыслишка на ум приходит. Различные поклонники роятся у тускло поблескивающего алтаря, хлопочут, суетятся, много болтают и готовы убить за любую благосклонность мраморной королевы. Каждый питает определённые бесплотные надежды, не замечая злую улыбку этой женщины, что сможешь взять ты из камня? воду? или твои глаза настолько слепы, что рассудок не властен над ними. Красавицы, о, сколько можно сказать, об их увядающих натурах, о странностях загадочной природы этих особей. Они полны эгоизма и обожают зеркала. Их красота принадлежит миллионам самцов, всем владыкам мира и иже с ними. Посмотри теперь на нашу неприступную королеву, не один самый кровожадный злодей не пролил столько крови, сколько этот миф, стоящий перед тобою. Ей не нужна твоя голова на плечах, принеси жертву. Правда в том, что каменную красавицу окружали одни лишь лицемеры, а они лишены начисто откровенности, тем паче жертвенности, какая любовь и взаимность? Время и мы с тобой можем вдоволь посмеяться, потому что есть возможность уйти, и мы способны сделать это.


Только она, безруко-безкрылой, потемневшей от времени и трещин богиней возвысится, не выделяясь из общей толпы. Наша излапанная, до изнеможения опустошенная, мисс удача да судьба, хозяйка убогого быта и карточных погон, последняя фишка в проигранной, циничной игре, будет стоять и не целованной девкой дуть свои бескровные губы, обижаясь на мещанские запросы новых поколений. Останется что-то вроде осадка на дне чаши, горького, не испитого. Сядем, покурим, слушая слезливый рассказ мраколикого звёздного шарлатана, проклинающего то, на чём свет стоит. Он заплутал в чистом поле и голоден, болен, продрог и промок, хочет выспаться на сто лет вперёд. Блевун совет подкинет дельный - Сходи, мол, в пещеру тёплую, где зады в золочёных рамках висят, они знают ответы и пути тайные, лёгкие куда следует.


Поэтом бы родиться, таким кудрявым гением, певцом музы, красивой, благодарной, плодовитой, чтоб днями и ночами воспевать словами нетленными мраморную богиню подземелий - Пустое это - возразит Блевун - Она это уже пережила, переросла. Волшебник, лучше подари ей пару до одиночества, авось, что путное выйдет, а то рифмоплёты с арфами порядком надоели, какую тысячу лет одно и то же, уши болят. Слушай, дай жизнь земную, грешную, пусть порадуется головам загубленным - Блевун вздохнул печально - Псами рождены, живём как свора одичавшая, затираем лаем своим и эти слова, ведь слишком просто сказать фразы крылатые умея читать, а жить другим сложно, чем быть среди них? Только не мертвецом, демоном кровожадным, да, да, демоном, а не обрюзглым, сытым божком. У меня есть цель, а что они, выживают зверьё, оглядываясь на сытого клопа за спиной, что он там рыкнет, чванливой отрыжкой, боятся и всю жизнь в слепом страхе. Эх, получить бы вольную, еже ей утопил бы всё в крови - Да ты никак разошёлся басурманище, вкусил шального вина, смотри Блевун, речи подобные бешенством нарекаются, а это верная могила.


Мы застряли, где-то без названия, в местечке глухом, позабытом, на берегу не то вечности, не то бесконечности. Крысы пищали, грызя остатки одиночества, а Блевун всё вольностью бредил. Подземелья, царство сумеречное, мир целый, во мгле растерявший расовые предрассудки, в нём расцвели темнейшие глубины подсознания, уводящие путников сгинувших к тропам над адовой бездною. Одинаково, одичало. Бесцветно, непредсказуемо, опасно, пошло. Бредовое пространство, с жутким содержанием всех слепленных форм. Словно бескрайняя равнина дивных, тёмных зеркал, куда заглянешь и увидишь ужас будущего, в котором нет твоего наследия.


Псы войны по сводам гладким пещер тёмных, катили из последних сил огненную колесницу кровавой войны. Виденное чудо с потолка, почитали за знамение небесных правителей. А кругом, куда не кинь взор тьма тараканья и жизнь бледно-серая безглавая. Пустота голодной утробы. Огонь развели. Зелье замыслили шаманское. Отхлебнув добрую порцию эликсира дурманящего, принялись мы за сочинительство некой предыстории для нарождающейся тут же сказки. Про то царство, что не за горами, а уже близко и какими будут люди, найдётся ли место для нас в том государстве ещё туманном. Блевун во хмелю безумном, сказывал про души падшие, обращал всё возможное в иллюзорное. Утверждал после обратное «нас не было на самом деле, потому как мы уже есть сейчас», тени разные кружили над головою. Злого человека не видел я поблизости, а вот бесы скакали с кочки на кочку что блохи, а по какой надобности было не ведомо. Сильно брало зелье за душу. Пространство терялось, сползая в углы тёмные, время каплями, а затем стразами, утекало, растекаясь, сыпалось, звенело в ушах. Язык распухал нарывами, из которых сочилась роса вечерняя. Луна занозою глаз пронзила, мы, быть может, были страшны и крайне уродливы, настала ночь или день, нет разницы.


Кто-то рукой коснулся плеча. Лицо скошено параличом, язык жало змеиное, рот полон ядовитой слюны – Послушайте, я так устал, мне больно и страшно. Я никогда уже не увижу ясно солнышка и годы мои близки к закату. Вы должны мне помочь - и показалось мне, что зрячий незнакомец - Так помощь нужна или волшебство?- спросил из любопытства - О добрейший человек, выслушай мою историю и слёзы оросят твоё лицо, а сам ты содрогнешься от негодования. Мне волшебство ненадобно, чудо лишь бог мой - стало интересно - Как ты видишь слеп я и стар в этой не молодой, кстати, жизни, но ей такого упрёка не бросишь в лицо, а человеку можно. Было время, когда я и помыслить не мог о теперешнем положении, мой бог говорил, что старости не существует, он её победил и все слышали его правдивейшие слова, верить которым была наша прямая обязанность. Но вот приключилась беда, однажды ноги не послушались меня и я пал на колени, услышав голоса совсем другого толка. Он бездушен, он зол, он лжец, будь он проклят, он давно умер, а мы напрасно идём вслед за эхом, там ждёт погибель и холодная яма полная трупов. Неужели я это слышу, что случилось? Подняться оказалось невозможно, миллионы холодных существ шествовали по тебе, переступали, спотыкались, желали скорейшей твоей погибели и слушали ложь свыше, когда правда подыхала в ногах - он заплакал - Гони эту падаль в шею!- вскричал Блевун неожиданно и тут завопил слепец- Лжец! Наконец-то я добрался до тебя! Теперь ты за всё ответишь, моли о пощаде- уже хрипел  он.


Шерсть дыбом, клыки оскалились, пёс мой верный во тьму яростную воплотился, зарычал грозными трубами. Не знал я до сего момента, как цепки руки слепцов подземелий. Не ведая золота, они убивают за упоминание о нём. Долго после мучился, превозмогая тошноту. Его вопли отчаянные стояли звоном в ушах. Трудно было избавиться от уже совершённого поступка. Я не страдал чувством вины, это мой крест, но слова, проклятия, мольбы, посулы, преследовали призрачным образом дряхлого старика в грязи у обочины. Он плакал и страдал - Вернись, помоги безнадёжному человеку, это в твоих силах и власти. Бог, неужели ты переступишь через меня и оставишь умирать в этой луже, останови идущих овец за тобой, скажи им правду, что ты среди нас и в каждом. Прекрати потешаться игрою в тело небесное, протяни мне свою руку вдохни свою искру и вот увидишь ты, как всё изменится, пойдёт вспять, и пожнёшь ты достойный урожай, я, верно, исполню твою волю и каждый приказ. Помоги, слышишь, помоги иначе, и ты познаешь силу проклятия, почувствуешь кожей, как исчезает вера в тебя и вымирают последние на ком лежит твоя надежда и радость. Я молчал, сдерживая приступы тошноты, он прожил напрасно, а иначе не мог. Бог умер в нём с рождения, да и сам он жил во лжи, притворстве, чужих словах. Переступал через трупы и шёл, шёл за мёдом идола, а теперь грозится перед смертью - Ошибся ты старик, я не бог, просто человек и немного волшебник, поэтому не услышишь ты слов отречения, а правду я тебе сказал. Жди, скоро смерть прейдет и станет холодно, а бога у вашего народа и не было отродясь и уже не станется. Я всмотрелся, с каждой минутой задумываясь, эти худощавые руки, слепо шарят в холодной грязи, питая надежду выловить единственный шанс, перепрыгнуть через миллионы голов, чтоб впоследствии заткнуть разинутые пасти повсюду. Вспыхнуть новой звездой задницей в золочёной рамке, в которую обязательно, что-то вставят, болезненную атрибутику ума и страдания.


Прощай старик и вот тебе слово моё страшное. Пусть каждый из вас узнает танец стекла в венах наполненных кровью. Примет индивидуальную боль, словно крещение и тогда узнаете почём фунт лиха. Достаточно вам прикрываться паутиной круговой поруки. Пусть эта горсть золочёного пепла дождём хлёстким размоет вашу единственную дорогу, и заткнутся толстозадые идолы. Сомкнут уста от несмелого ропота на распутье, а Блевун швырнёт горсть раздоров, от которых по локоть в крови вы начнёте прозревать, одумываться, впадая в беспамятство дичайшее. Крысы, только их род, племя взойдут на здешний престол.


Время опять как всегда, постоянно возвещает своим роковым боем, что пришла пора возвращаться, да и сам рад покинуть крысиный пантеон. Раньше господь был не прочь мозги вправить быстро, не гнушался повозиться с родом человеческим, а теперь он созерцает, видно есть план в задумке долгосрочный. Что же до козлоногого, банкует позёр и куражится, нет теперь никому дела до солнца, и дня с ветром вольным. Одним словом непроходимый мрак. Нам дали вдоволь хлеба и зрелищ, позабыв, правда напомнить, что это мы сами и на краю бездны.


Блевун крался в темноте, по-кошачьи нагнетая напряжение, там, на паперти храма разрушенного, посреди лужи глазастой на потеху слепцам лицемерам, разъярённо шипя, сцепились две старых нищенки. Сыпались, проклятия да брань базарная и дальнейшее не радовало, чьей либо победою. Эка развлечение подвалило, одна вишь суха да диковата, а ногтями метит глаз полоснуть, другая же упитана, крикливо злословит да кулаками уверенно машет. Вновь правда и ложь сошлись в кулачном бою за неделимость истины, одна на себя другая по своему, вот выдохнутся, а некий ловкач деловитый сыграет на этом. Воспользуется истиной момента, задурит башку и конец спорам да дракам и пойдут они по белу свету, одна в гору, другая по людям. Волшебник ушел, плюнув напоследок. Уходим – крикнул, Блевун замерев у раскрытой двери. Свидимся скоро - закурив, шепнул - Тут мне быть, вести летопись, бузить, хорохорить и за порядком присматривать. Уходим!


ФЛЮГЕРА   И    КРЫШИ.



Крикнул - Скорей!- да слишком громко вышло - Скорей! отсюда в пыльность комнатных мирков, аквариумов, террариумов и чёрт знает чего, к обледенелости пейзажей на старых гобеленах, в которых замерла лунная даль и стекло отражений чернеющих озёр, скорей наверх!


Как быстро ноги вынесли меня из царств мрачных, из земель сумеречных, где сны смертью припудрены, и ничто не смогло воспрепятствовать этому восхождению наверх. Ближе к солнцу, прикасаясь к звёздам, давняя мечта дерзких умов, а кому то в подземельях неплохо, при той мысли, что выше ничего нет, мол, ересь безумная и только могилой искоренить данное сумасбродие, а может в стремлении и есть ядро зла, которое уничтожает шаткое прошлое, принося слепое будущее. Но не зачем, ни к чему ярмо объяснений. Наверх, по лестницам и канатам, ползком на брюхе, да быстрыми прыжками к высоте полёта, на крыши, где черепица старая хранит следы дневных пожаров, и скрип флюгеров указывает направление ветров, вот и свободен, пленён, устал. Расправляешь руки навстречу потокам ветра, глаза заливает холодной слезой из барабанящего дождя, взмах, словно крылья, забываешься, ты воплощённая птица и бег быстрый, чередуется взмахами окрылённых рук. Желание, длительность этого состояния до края крыши и вот грань падения в высоту, крик долгий, протяжный, словно вой волка, стоишь, окаменело и пожираешь взглядом звёзды. Присутствие смерти, анабиоз желанной мечты, где то там, вдалеке, всё-таки есть тот верный путь свободы в закодированном мерцании звёзд, я знаю это точно с надеждой, что не успею забыть. Всё конец, остановка, застывшая гранитная улыбка, обвисшие плети рук, попытка дать имя себе, сброс цвета кожи, просто устал.


Ветер лёгкими толчками неосознанных тревог оградит от близости грани, заставив оглянуться на скрип флюгеров, поймёшь, что тут тоже имеется жизнь. Вот там, за дымоходом, хранителем тайн древних, есть окно с запылённым стеклом, вроде обыкновенное на первый взгляд, краска выгоревшая, блеклая, от непогод и времени, пыль да паутина дрожащая. Но почему всегда с сомнением поглядывал? Открыть задвижку скрипучую и крикнуть с эхом в пустоту чердачной земли, но боязнь оборачивает тебя холуём тупоголовым, который твердит заученное толкование с подачи более шустрых проныр. Отбрось все, что заучил куда подальше, загляни смело в отражение тёмных стёкол, хоть единственный раз в жизни, но сделай дерзко, не вздумай закрыть глаза и уверить себя в слепоте душевной, богом дано видеть мир.


Смотри, там, в глубине непроглядной темноты, теплится далёкий, неясный огонёк спасительного света, но кажется, что не в твоих силах достичь заветного места. Ложь! простая, никчемная ложь! всего лишь протяни руку навстречу, и выдохнуть не успеешь, как далёкое чудо, не известное с доверчивостью пса бездомного, потянется к тебе. Смотри, узревай, запоминай памятью, вначале крохотные огоньки соберутся в искру пламени, твой древний страх подсознания завопит истошно воем миллионов сумасшедших глоток, выпучит глаза налитые злой кровью, вздыбит шерсть и как тяжко будет исторгнуть животную сущность натуры, она вжилась и просто не покинет свои владения, ты войдёшь в пустоту и никем. Вспыхнут огненные буквы, собранные в слова - К добру ведёт один путь, а возврата не существует - да стаи слепых мотыльков облепят твоё тело, с голодом зверя пожирая слабую плоть и рассудок. Сделай судьбоносный шаг вперёд и практически всё окончится, ни лабиринтов реинкарнации, ни мнительности душевных волнений. Там в сиянии звезды Алцион возникнет дивная птица и каждый взмах слепящем белым крыльев, дрожью отзовётся в сердце твоём. Душа начнёт захлёбываться таящим монолитом грязи, заполняя всё нутро безумной пеной злобы. Тогда и возникнет страх за невосполнимую потерю, дорогой, свято крещёной, обрезной части себялюбия, в надежде загадить правду слюнявой, истеричной, молитвой чужому вымыслу.


Вот стоишь с обмоченными штанами, сплёвываешь пену, харкаешь кровью, а в глазах живое мечется, как ни разглядывай, живой, познал со смыслом, что, как и куда, чешешь затылок, вроде бы не дурень, больше не способен быть прежним. Ожидаешь, что вздыбят верой, а не нужен больше никому, знание рафинированное только тебе досталось и крыш черепичных рай, твой, довольствуйся, радуйся, ничья лапа алчная не протянется к тебе и не разрушит блаженную негу сознания. Стань царём, императором, барчуком, хамелеоном, цепью литой, кем вздумается, но это несравнимо с тем струящимся светом, что в голове обосновался.


Завывания и скулишь подобно дворовому псу, но ещё только начало, есть жизнь, а ночь впереди. Будем думать, меняя, ход мысли как флюгера от ветра и обязательно появится новая линия судьбы в глазах отражениях кошки в пору любви. Время ночь и кто сможет возразить, что любовь на крышах не востребована, именно там есть особая черта любви с изюминкой, струна звонкая, но только как все не способен понять и догадаться.


Он вечная ступень преткновения, пугало на все лады разноряженное, следующий и как приговор окончательный. Как все – не запомнишь лица, имени, фамилии, вешних отличий и пола, но миллиарды глаз раздавят твою сущность при первом, же признаке проявления. Ему не нужны заученные стишки рождественских празднеств, он величайший грозный бог, способный ставить на колени любого инакомыслящего, это всё, как очерствевший мозг тянущий пуповину нервов к каждому, мать глупая и заботливая, способная на всепрощение, наполняющая лёгкие воздухом страха, воплощение сотен религий, где ответы логичны и пропорциональны частям тела. Пади на колени пред накоплением могильных плит прошлого, возлюби, на что указали пальцем, напейся мудрости бесконечной из трудов непонятных, будь частью своего божества из тысяч тонн плоти и крови, это как все, в котором живёшь и сдохнешь по пути на воскресное богослужение. Вот он подымается на моих глазах во весь рост, самый настоящий гуманист инквизитор, живая гора спаянных трупов, ворчит вулканами фанатизма, глазами войн кровавых пугает, бугры узловатой, жилистой любви вздулись скалами в поднебесье, похоронив под собой остатки крохотные чувств человеческих. Как все, жестокость смотрящая глазами твоего потомства, перст каменный указующий в одинокое царство смерти, самый правдивый страх, видимый и осязаемый, а остальное чушь, разбросанная, где попало.


                Мне боязно заглянуть вглубь этих всевидящих и всепоглощающих глаз, я ненавижу это божество, живущее в самом себе, и тошнит при виде его единственного страха, сволочь эта боится жизни. Нет, никогда не посмею заговорить с ним, давясь разжёванной рутиной его бытия. Да, мы поймём друг друга. Но, будем молчать, стиснув зубы и ненавидеть до сумасшествия. Да к чёрту на обломанные рога. Взмахну руками крыльями как смешливый уродец кайф. Дико блесну глазом порченым и айда по комнатам пёстрым, где мысли устричные живут. Грязными ногами да по волнам супов сытых, встречусь на той стороне пропащей с теми музами, что бредом голову морочат. Буду влюбчив, смешон, бутафорен, что не предложат, всё возьму и отдам за ненадобностью. Вещь делает человека вещью, а я уже на стороне другой, тут праздник вудуиских культов и самодеятельности, с боккором на пару пью спирт. Призову на помощь весь люд, живущий в сумеречном лесу да безобразников из ярких стиляжных комнат. Выстроимся оравой кровожадной в чистом поле, завопим, загикаем и попытаемся напугать как все, но буря чудовищная не разыграется и вся моя гвардия, глотнув омертвелого воздуха, рассыплется, уйдя в гной, словно опавшие листья, медленно превращаясь в сладкий дым ушедшего прошлого.


Будет траур и грусть, будут слышны рокочущие тамтамы, индейские шаманы заново придумают тотемы племён до скальпов охочих, задымят благовония опиумные, пожирая дымом пахучим грешную землю с людьми по локоть в крови. Сяду на краю крыши и втяну ноздрями, этот туман не добрый, подумаю о времени кошачьей любви на тёплой черепице, иногда слушая вдумчиво песни немого слепца живущего в загаженном птицами скворечнике. Ветер, ни минуты покоя, дует и дует, забирая по крупицам настроение весёлое, и любовь уже не кажется силищей, что горы сворачивает.


Что любовь? Вопрос с предопределённым ответом. После чего? Она возникает. Есть ли вкус счастья? После второй декады анонимного года и где? Приведите примеры аккуратной постели, покажите, пожалуйста, чистоту отношений в доме грёз. Кто она женщина? Нонсенс. Парадокс. Порождение. Мать. Цветы в день праздника. Собственность. Вирус. Символ. Жизнь. Спасение. Та, с которой хорошо и нет пути обратно, кто ты? Далее будет столько слов  разных, но каждый раз идёшь к той самой.


После возникла музыка непонятно откуда. Ставшая песенкой слащавой полной глупости, а голос вообще брюзжащий, отвратительный. Прыжки и скачки, создающие шум, это само зло из картонной коробки. Хитрющее, прилипчивое, со сказками для души - Мол, только купитесь и подсядете на грёзы дешёвые - А что? - работа искусить и погубить, тоже требует усилий, разрушение как созидание, трудоёмкий процесс. Но на крыше все пацифисты, вольные бездельники, наплеватели, суета не для их ленивой свободы, им интерес один «слоняться по сторонам неизвестным, придумывать штуковины вечные», в них нет жутких, гуманных стремлений только вперёд, народ крыш черепичных не те, кто поддаётся дрессировке. Они сидят на карнизах, грея спины на солнце, и плюют вниз, глубокомысленно взирая свысока, да ничерта не видят, а знают про всё случившееся.


Пнул я ногой зло из коробки и ветер подхватил новую забаву непрочную, понёс по всему миру, местами пропащему, местами на рай схожему. Радовался, чудо новой забаве, рвал в клочья картонные стены бумажной тюрьмы, свистел в чёрные дыры, да не ведал, что по миру заразу посеял. Ночью во мраке пещер, твари глазастые из нор носы повысовывали, держа их по ветру, учуяли гады, свой час ядовитый, мышцы напряглись в ожидании команды «Фас». Вот и народилось лихое времечко в мир пока предсказуемый.


Луна висельников болтливых молоком окропила, пылью серебристой глаза запорошила, народив этой ночью тоскливой, своё озверелое племя упырей любвеобильных, чтоб они змеями скользкими в кладбищенские норы вползли, поджидая вдов да дев молодых, ведь их чёрные чары легко адово пламя разжигают в податливом воске человеческой души. Армия крыс серых, жрицу себе плодовитую нашла и писк миллионов голодных глоток, окрестил эту девку, опухшую с мордой оспою меченой, матерью чумой, которая с первого шага обрела твёрдую поступь. Я с крыши всё видел, верил, ужасался, в мёртвых склепах городов жировали безумцы, в чумном пире они видели, хмель да радость, глумились над жизнью, алый саван смерти примеряли, средь кушаний и вин, ползали сытые крысы, неспособные языком ворочать, а дети бледные играли с чумой в прятки.


После ночь в гости приходила, да наши ангелы спускались, собирая уныло урожай распластанных душ на грешной брусчатке площадей кровавых, там ещё повсюду лежали маленькие сгустки страха, тускло искрясь тлеющими угольками. Думал, ожоги останутся, если в руках страх окажется, но холодом ладони пронзило, он пожирал, поражал быстро и разрастался, опутывал. На площади труп ожил, зашевелился, словно марионетка неуклюже, стеклянные глаза раскрыл. Я крепче сжал в кулаке сгусток страха и мёртвое, почерневшее лицо заиграло желваками, медленно подымая к небу залитые ненавистью глаза, губы свело судорогами, и ясно донёсся утробный рык угрозы. Кому вознести хвалу за расстояние, разделяющее нас, а ведь грань зыбкая меж жизнью на крышах и смертью площадей существует, эта армия зомби пока сокрыта туманом и не нашёлся ещё тот удалец стрелочник, чтоб развеять чары волшебные, ещё не выказали идеи противостояния, не подняли на штыки. Туман он шаток, ложь в нём не вечна и исчезнет он по скорому времени, тогда-то браток не зевай.


Настало спокойствие, его время сказочное пришло, потому что будет она и всё в миг нежданный, негаданный разбежится по своим местам, заняв приветливое, чистенькое расположение. Я на пределе, жду с нетерпением, рисуя будущее романтическими карандашами, ведь она такая, непохожая, разная, оригинальная, умна, смешлива и главное вечна, я ожидаю любовь в назначенный час. Она, собственной персоной придет на наше свидание. Радость, замирающее сердце, отсутствие напускного цинизма души, всё былое и бывшее сошло в пыль, я ожидаю её с сюрпризом приятным в руках, раз, за разом повторяя - Единственная. Забываюсь в охватившем счастье, меня нет, есть человек окрылённый, цветок, тянущийся к солнцу, волшебник умер, издох, рассыпался пеплом по ветру, нет чудачеств и замыслов бестелесных, я вышел в иное.


Мир-Эдем, первично, первозданно, впервые, не соврёшь. Её глаза колдовские, бесовские с искоркой улыбчивой, крылатые слова мелодичные, звонкие и всё вдруг понятно, вплоть до молчания. Чистота неба, искренность глаз, жизнь пьянит. Любовь, ожидание её прихода, глубоко внутри. Жаль, в скором времени всё закончится, так надо или моя правда, она уже умерла, и остались гнойники пережитых эмоций.


Разрушение, смерть. Душевный голод, боль. Ненависть, злоба, алая кровь. Истошные вопли, блеск стали в руках, дикий танец, на крови взывающий к жестокости. Уничтожение мира исторгнутого цель последнего отрезка времени. Да тяжёлый камень размозжит голову из толпы, разбрызгав мозги по стенам затхлых переулков, любовь это спасение, хладнокровно расчленяется на куски мелкие с выпуском внутренностей. Вознесём племя из окопов кровавых на знамёна боевые, пусть оружие нам заменит любовь и матерей, пусть его песнь рокочущая, станет погребальной колыбельной, что ко сну клонит. Только после этого начнётся настоящее веселье, в безумии дикой, кровавой резни и вливом сладкой, овечьей крови - Смерть!- хриплый рык-зов посреди хаоса пепелищ. Прыгать, кричать, бесноваться химерой одержимой, находя по закуткам спрятанные ценности непререкаемых заповедей. Нет, рвать, резать ножами, прибивать гвоздями намертво к стальным крестовинам распятия, не ведать сострадания, уверовать в слепое равенство стада, чтоб остальные с животной боязнью осознали тщетность робких попыток произнести вслух - Я живой - и более не смели. А вокруг разыграется буря свирепая, всё займётся пламенем всепожирающим и рассыплется пеплом смердящим. Черви вылезут из земли, извиваясь в предсмертных танцах кошачьей любви. Племя небожителей ленивых всезнаек, познает испуг пред забвением, моя башка разлетится в клочья с остатками мозга, эта каша грязная станет новой землёй плодородной, откуда полезут древа познания. Звёзды маски хамелеоновые натянут, оборачиваясь рожами шутовских королей, всё станет пепельной грязью, которой умоются воскрешённые цивилизации.


Вот тогда-то придет время пожинать предыдущие посевы, наплодится ведь столько люда, стреляй не стреляй, а всё равно много рук охочих до дела прибыльного. С каждого по греху и воссоздать поколение страха, от первого вдоха и до конца, без оговорок, перемен и экзальтированных революций, одним подлинно не делимым, швырнуть эмбриональное подношение души ждущим бой колокола. Я волшебник беспутный поднялся с этой липкой брусчатки, отёр текущую кровь, закричал трубно - Эй вы! Отребье! Все гадости и мерзости, уродство да злоба, а так же мать чума и её прихлебатели, все имеющие уши. Сегодня в тронном зале ожидаю вас! Будет пир горой за великое и светлое спасение добром, что пока живо! Так что приходите, порадуйтесь за последние часы и надежды, более долго не будет столь весёлой пьянки, о которой не грех вспомнить будет. Жду, и не вздумайте гордыню показывать, иначе смерть спущу по ваши головы. Этот клич подхватит весело ветер и понесёт громовым раскатом, средь молчаливых земель да бурных на свой лад морей и океанов.


Пьём за праведную зависть! Пьём за эгоистичное сострадание! Надеемся на безвыходность спасения стабильности, молимся за просветлённость мракобесия, поджидая благую маниакальность, утверждаясь в мстительном прощении, воскрешая зеркального дракона созерцательной агрессии, доверяя судьбы мира демону распродаж и скидок.


ПИР   ГОРОЙ   С   ФИНАЛОМ.


Начнёт жизнь сонно ворчать, с ропотом тихим собираться, в кучи малы, да спешить к храму древних дубов, что сумерки шелестом листвы наполняли. Мои задумки стали этой ночью воплощением в теле, они усердно рубили метками меченые сучья, сооружая помосты парчою стянутые, девы фантазии за изысканные угощения взялись, а что стряпали, не говорили, да несло чёрт знает чем. Ожидание пира, суета волшебных приготовлений, существа с лицами приговорённых и тут я увидел свою рубаху кумачовую, да с золотой вышивкой миллиона глаз - Эка вещь!- аж дух захватило, надел, примерил, как литая. Засиял лучезарно, тряхнул буйной головой, прошёлся плясом вокруг трона - За рубаху спасибо. Вот луна выглянула, залив серебром сказочных созданий снующих меж деревьев, расторопны, сосредоточенны, а не слуги подневольные. Что ж движет ими? Миг, мгновенья, страх? Мой пир горой приближается, пальцы нетерпеливо отстукивают положенную дробь, а в скорости начнёт всё в порядок выстраиваться, вот столы поставлены, скатерти расписные положены, бледные мученики в ливреях кубки с вином подносят. Я царю на троне, руками туда-сюда указываю, кое-где прикрикиваю - Кого там обделили? Упырям упырёво подавай не жадись! Чертям по ребру копченому и бочку с пивом, а этим лиходеям от природы, желчи и касторки, пусть полихорадит! Начинаем, гости дорогие!- седой толмач взмахнул церемониальной костью резко.


Огромный костёр разложили на поляне грез, и языки языческого пламени взметнулись к небу, рассыпаясь снопами искр, россыпями звёзд. Руки гостей приходящих, бросали в огонь старые кости забытых предков, припоминая тем самым истоки свои. Мы раскрывали глаза наши безумные, растягиваясь в радостные улыбки, которые не свойственны повседневной мимике. Всё, поэзия в душе угасает, пора принимать трон и скипетр хозяина, что на горе царём восседает и всем заправляет.


Натянул до ушей радость лица и, раскинув руки в широком жесте, принялся лобызать гостей из длиннющей шеренги, кого в лоб, кого в щёку, а кому и ручку, покрытую струпами болячек болотных. Я раб ваших глаз, конечно и останусь им навсегда. Ночь прекрасна и будет такой ещё долго, как вы великолепны, лилии, неужели этот аромат так пьянит? Не торопитесь, составьте мне компанию, побудьте немного моею звездой, вам ещё долго сиять, гости подождут и ваш спутник простит мою недолгую слабость, у нас только ночь. Другие существа принесут иные разговоры. Я хотел было взбрыкнуть, но пир не посвящён одному и надоело мне сказанное мною же, не в нужде - Эй музыканты, давай что можете!- и оркестранты все гении лохматые, вдруг смолкли на мгновение. Их ссоры утихли. Исчезла постоянная неприязнь к толпе, они напряглись, покрепче вцепившись в инструменты, древние и грянул гром адской музыки, смявший первые ряды гостей. Они вспомнили те нужные песни, играя их неистово как всегда. Народ сказочный ошалел от такого начала, ни зелий, ни дурманов, вкусить не дали, а сразу же огорошили весельем не в меру разбавленным. Они стояли, неуклюже переминаясь с ноги на ногу, словно в чистилище, ожидая путёвку в одном направлении. Черти пузатые не сводили глаз с проныр кривоногих, что правду по норам разносят, а эти крикуны с пеной параноидальной во рту сами штаны обмочили, держа носы по ветру. Мол, чем несёт из-под юбок принцесс набожных, которые по рангу то выше люда лесного на голову и глазёнками умело, хлопают, ожидая первую, что танец задаст.



Вновь женщина. Она первая в жизни твоей и берёт душу последней. Где ж найти деву сердцу милую, где услышать звонкий смех любопытств её пустяковых, как поймать огоньки глаз колдовских? Иль в слепую схватить ручку изящную и кружить, не раскрывая глаз до самой смерти. Пока прах песком, шуршащим, не выскользнет меж пальцев. Я заставил их души подняться во весь громадный рост, как они вопили и корчились, руками удерживая слоновьи уродства, что лезли из их утроб - Пусть будут танцы весёлые - громко выкрикнул, как же лихо завертелось всё окружающее. Цепкие руки ничтожеств, разрывали на сувениры одежды золотом шитые гениальных мессий, что по смерти часто западают. Забывая о простоте фанатизма, а слуги то народные, блевали от роскошных угощений коими их люд нищенский потчевал. Вот они сытые от мозгов и толстых кошелей, эти брюхоногие, икру мечут бисером, трещат по швам им вселенной мало. Бога понтами смешат, деньгою ломают грань последнего шага. Далее марафет, полный буфет, баня, много чему учат. Помнится, видел царей соломоновой мудрости, сидящими на лунной поляне, внимающими словам друида лешего, их великое прошлое могло затмить любого лжеца спасителя судеб, но они требовали опиума и шлюх римских, радуясь пляскам чертей, да русалок.


Всякие гривастые да рогатые смыкались в хороводы шабашей, гнули разноголосые гимны сатане батюшке, бросали к стопам черепа предков козлоногих, чтоб подле усадить пьяную в смерть, шальную прародительницу всего живого. Ей губы били в кровь рудую, обривали налысо, а после рога наставляли да на распятие радужное волоком тянули и сыпались речи величавые, в спасенье да наудачу со счастьем. Взбирались куцедушие поэтики громовержцы на курганы мёртвые, зачиная крыть матом простодушных баб с распятий - Мол, вот зло вселенское, лысое да пьяное с губами в крови и срамом любому глазу доступное - а люд гулял лихо, не глядя на тех, кто даже баб в руках не держал. Пусть марают книги дешёвые, это их убогий удел. Не искать правду, отображая заказы, а детвора наша ничему со страниц пустых не научится, там ведь вечное время, а кому охота думать, когда не думается. Ребёнок мудрец не пришёл в мир, его уста песни повторяют, а не истины. Столами же пошла юзом ломка с бельмом мутным в глазу, сорвалась стервозная и ну копытами по рожам чумным бить, плохо ей, тошно стало, не в почёте у именитых персон, никчемная, худосочная, тварь безобразная, от того и беснуется, изрыгая проклятия чёрные. Но отрава смертельна вновь по кубкам разлита, все хором пьют за тётку ломку, вознося вздорный тост до лозунга с которым все соглашаются, а далее омовение в свежеспущеной крови, крепче смыкаемся в цепь нерушимую.


Все собрались на пир мой, даже просто людишки с улицы и равенство воцарилось великое, будь то демон звероподобный, иль дитя беспризорное, ошалелое, все в одной крови измазаны, каждый раз, безоглядно окунаясь в эту пенную дурман силищу. Ну и что, её реки всегда принимают благодарных утопленников и плевать на смерть, сошлись в одном, увидеть друг друга и показать своё безрассудство пред вечностью. Хрип, льющийся воем волка - Пир горой!- вот правда во всей красе и величии, а далее эхо подхватит, унося слова в дали невиданные, чудовищный пир оставит след на земле обетованной.


Гости мои пошли в поклоны низкие ударяться, да льстиво расхваливать на все лады заморские. Мол, рубаха ваша красная, это венец всего изысканного и утончённого, она подчёркивает что-то и где-то, вот так то. Лизоблюды слов много знают, а человека никогда не заметят, в их понимании все черви безобразные и всё одинаково, но облачись в броню, и убоятся, символ власти примерь и они уже покорны - Нет у вас души, она вам за ненадобностью, и в правду зачем? Что ж, черви, услужливые людишки, пить будем, гулять будем до самого рассвета, пока дух не испустим.


Фарисеи, вечные рабы правильных учений, впервые за весь пир глаза подняли, а кругом лишь свиньи пьяные, казалось, ну правдой хлестнут по обеим щекам, да что мыши зашептались, боязливо тыча пальцами в мою сторону - Что притихли старцы белобородые? Эй, расторопный человек торопыга, гостям эликсира молодости поднеси, пусть испьют сполна, прошлое припомнят - и глаз мой злобно сверкнул, как мерзко они заблеяли, тряся бородами - Иззыди нечестивый! аж смех пошёл из тел вон, гости про всё позабыли, катаясь по лужам грязным, этим шумом, гамом весёлым многих в смерть напугали. Ответь мне всезнающий старец, куда идти, если отовсюду гонят? Иль ты отворишь дверь собственного дома и впустишь волшебство неведомое, бездомное? Нет, ты оградишься молчанием верующего, по коровьи пережёвывая молитвы древние. Бог простит и поймёт, звезду даст и иди вслед за ней, а что ты, не в твоей ли власти сделать малое, кров и хлеб, бдительный ксенофоб в храме преисполненный добрых начал, жаль, что мы разделили жизнь и храм, отлучили от себя веру. Но всё же, вдруг армия кровожадная постучится в дверь твою и будут их тысячи голов, со шрамами и памятью о войнах жутких, псы войны лишь кровью питаются, что сможешь предложить им, ты фарисей. Эй, ещё крови, да дурман трав пахучих, сейчас новые гости порасскажут новую быль диковинную, о принцессе, что в шатре солнечном живёт на берегу вселенского океана скорби, где ни рыба ни зверь не бывали, да и мы про такие чудеса не слыхали.


Повеяло дымом ватным. Что ко сну клонил и все увидели усталость свою старую, среди туч седых и крылья она имела птичьи, но только потрёпанные, истёртые. Что выпьешь со мной чарку горькую? - а молчу истуканом – Ты, что ль, смерть?- после тяжких раздумий спрошу. Так не по сердцу мне пить с тобой, не та компания - призадумаюсь, да махну на всё рукой. А садись, коль рано пожаловала, чего сторониться твоего соседства, угощайся хлебом солью. Хозяева мы радушные не пугливые. Ешь, пей вволю, ведь пир этой ночью идёт, а поутру поговорим, молча да трезво.


Где ж сказ певучий, про деву красную, что в шатре золочёном живёт, а лжецы с дурным глазом, что притихли? Ожидаем мы интересной истории, а терпение скоро совсем иссякнет - Вот она!- крикнет мать чума, жестом указывая на стол залитый кровью. Ошалевшая от выпивки, она, шатаясь, пройдёт немного - Вот ваша принцесса ясно солнышко, лежит, одинёшенька с вывернутыми внутренностями, да терпит, сжимая зубы крепче - чума столкнёт тело вниз в лужу мутную - Теперь мы одной крови - и смех каркающий заполнит шумную поляну.


Выпивки мало!- и после слёзы горя ото всех сторон пролились, а улыбки счастливые пляс дикий творили в хрустальных бокалах со старым вином. Кривляние искажённых лиц и пошли топотливые души дурачиться да вопить, затягивая долгие песни о проклятом добре. Поминали прошлое знамёнами славы увешанное, да юность корявую кормили дрянью вымышленных историй, озлобляя, что пса на чуждые слова, веяния, пусть убивает слепо и предано без разбора, всем миром топчет инакомыслие от бога, главное не стать одиночками, иначе властители проиграли. Песни и гимны слух резали, а глаза слепли от животных танцев рогатого племени, кулаки крепли протестом, обобщалась попойка к самому ничтожному и затасканному, пафосу, приелось слушать бред за свет и правду, видя закулисную борьбу за шмат сырого мяса.


Добрался волшебник до трона и почувствовал заново своё величие - Гляньте в небо, что нам тучи громадные, что нам молнии да гром. Пустое это! Если захотеть то можно пальцем проткнуть сей замкнутый порядок, а после хаосом насладиться и лопнуть от переполнившей твоё нутро божественности, разлетевшись ошметьями рваными с сочащимся ядом дождя. Эй, мудрецы, сыграйте с чумой в ваши игры, ломанные, и посмотрим, кто кого в чистом поле одолеет. Что может быть лучше пира горой? где ветер плюёт в чашу мутной зеленоглазой луны и реки грешные от наших полноводных грёз, вымывают, чьи-то грязные утробы, вот рыла священные не гнушаются терзать души и змеи поют соловьиной трелью, успевая жалить ступивших на опасную стезю. Правдиво, дико, весело, ненормально, пепел серыми хлопьями падает на грязные волосы, да жижа копошится революцией, всё бурлит, действует в кутеже заранее оплаченном, а вселенная пусть спазматично выталкивает брюхатость свою непотребную, что зачала, то пусть и получит, нам весело, мы свистом заражаем лёгкие и страха более не существует.


Новые гости приходят, оставляя следы на звёздном небе, и боги бросают к стопам старые куриные лапки, поминая свою скучную вечность. С девицами нагими да грудастыми, броситься в пламя огненное, расплавиться воском, став одной материей непрерывных оргазмов и не в силах избежать такого удовольствия любовного, а может заскулить жалобно о любви, которая летает птицей вольной, там высоко и рукой не дотянешься. Но гости подсунут другие мысли, несерьезные, но очень сложные, тут и пёс Блевун примчался с бутылью полной в зубах, за хвостом своим, притянув армию теней подсознанья, они упырем голодным впивались в мертвецки пьяные жертвы, тут, же замирая на веки вечные от травленой крови. Славно, ведь славно, когда мечты и идеалы, из грязи вышедши, пляшут в очищающем пламени, становясь несбыточными, дорогими надеждами, которые не для твоих грязных рук созданы. Порождённое на твоих глазах линчует породившего, нарекая это мучение законом природы, ещё полную чашу горя испить и все станут похожи на божества огня, готовые к очищению.


Время бешеным воем возвещает об очередном приходе в криках оргазма квинтэссенции спасения, но льётся кровь с оттенком лжи и глупой боли. Блевун щурит глаз, вымеряя порцию разливаемого яда - Что волшебник, испьём напоследок чашу горькую? Скоро петухи свою песнь затянут крикливую, а это для слуха моего вредно - в глазах пылают буйные пожары, клубится дым чёрный, фигурки живые полыхают разноцветными огнями, снег шипит змеиным языком. Гаснет безудержное веселье и рвота подступает к зубам, съедая и эту преграду, спазм с душком паршивым, вот великий волшебник бесславно камнем идёт ко дну личной, заблёванной правды.


Потускнеют глаза бесцветные, залитые теплотой собственного словесного дерьма, земля и грязь примут тебя в любом случае. Стало совсем жарко и сон тут как тут, марафет в коробке предлагает. Конечно, будет плохо, начал пир, а не выдержал полноты грузных чудес, что на тебя рухнули, не сказал главного, и истории стоящей не вышло, только тошнота и боль, извечные подруги. Утро грядёт, туманом стирая затухающие огни, ты один, одинок в центре пепелища, повелеваешь тучами, насвистывая сиплую мелодию дыхания.


Лучи солнца, что мы всячески поносили бранью, развенчают весь напридуманный миф. Водрузив на лысой горе лобное место, где не столы полны изобилия, а кумачовая эпоха судов по слепым законам. Там колода дубовая и палач в алом плаще, ветер скулит жалобно псом дворовым. Подымут, облив ключевой водой, люди жестокие коих прорва, их жизнь оправдана творимым злом, засучили рукава, поджидают. Гляну пустыми глазами на серые камни и далеко за поля с тёмными лесами, где-то есть горы высокие, высокие и в ветхих избушках матери поют колыбельные детям, пойдут слёзы первые и последние в этой жизни, но никто не увидит. На губах застыли капли крови моей, ещё жив. Утих бред в кристаллах холодного утра, красная плаха, грязные волосы да рубаха расписная с поблекшим золотом. Останется вытянуть шею в грубые руки знающие своё дело, минута, где ветер скажет - Прощай волшебник - улетев навсегда. Все смолкнут, сбросив листопады траура в давящей рассудок тишине. Лишь свист и всё.


Странно был свист, голова с плеч долой и всё стихло, может навсегда. Как в самом начале истоков, возникают вопросы, и новые видения расползаются по разным сторонам света, только душа злобным цербером охраняет моё бесцельное присутствие, и рад бы прогнать прочь, да нем как рыба. Вижу догорающие огни утихшего пира, пепел кружит, исчезая в молоке тумана, не могу ничего понять, неужели неделимая смерть?


Я умер, просто сдался, не выдержал и замер, как кукла тряпичная с лоскутком алым взамест сердца. Никто не вспомнил обо мне, никто не помянул волшебника словцом лихим и заколотили моё сквернословие в гроб, что по копейкам внаём сдаётся. Были люди в масках знакомых, они легко могли сменить горе на радость, не желаю знать о чём-то большем. Я кукла тряпичная, намертво скобами стальными пригвождённая к карусели, что витки совершает во времени, по мне кровь сонная стекает из дыр рваных. Вот небо вращается в глазах, кружится листьями осенними и в траурной тишине одиночества слышится беззаботная музыка карнавалов сокрытых в шарманке бродяги. Я умер, гниёт тряпичное нутро, глаза пуговки тускнеют, теряя перламутровый цвет, уже не кукла, уже не ворох истлевших тряпок, уже не горсть пепла на бескровном челе, уже нет меня, уже бессмертие.


конец....
ПОСВЯЩЕНО МОЕМУ ДОБРОМУ ЗНАКОМОМУ ГЕНЫЧУ.
Когда в человеке уже не остается края, когда лишь горизонт и ты с душой своею течешь за его границы и линии. Когда все отреклись от тебя и ты, оставшись в темном и сыром подвале своего бытия, доедаешь филе ангела, помня, что ты хотел сказать и как это выпили, задушив водкой, как схватив фортуну, понял что это девка в белом трико довольно визгливая. Ты остановился и опустил руки больше нечего сеять, более нечего делать. Казалось, что все по нулям ты видишь жизнь свою подобно кишке в шлаках. Откуда изъять ответ, где та дверь, за которой заканчивается отчаяние. Кто-то сел в лодку и ушел на тот берег ведь он всегда другой даже если вернуться обратно, а тебе была дарована кисть, твори, родись созидателем.
 


Рецензии