Повесть cover stores

воскресенье, 13 мая 2012 г.________

Снег за окошком падает медленно и очень густо. Сорванный с клёна жёлтый лист кружится, словно пёрышко в фильме «Форрест Гамп», медленно приближаясь к серому оконному стеклу. Женщина следит за ним и замечает: в пластиковой рамке окна жёлтый лист выглядит очень даже художественно – как этакий арт-объект, без которого серое немытое окно никогда не показалось бы картиной.

- Ну, ты выйдешь? – слышится сердитый голос, - Надоела уже …

Дверь заперта, ключ оставлен в замке. Высокая светловолосая женщина с причёской «а ля Аллегрова» кормит грудью ребёнка. В соседней комнате оживлённо заспорили голоса. Они однообразны и на общем фоне почти неразличимы; вроде и не кричат совсем, но слышно их буквально повсюду. (Тем же любопытным свойством, как заметила женщина, обладают мартовские коты и мыши!) Кто-то из гостей был слегка навеселе; он прогуливался возле туалета и казался – в таком-то виде! - человеком не вполне уместным в этом наибанальнейшем хоре водителей городских таксомоторов.

«Кто его сюда пригласил?» – Женщина легонько пожала плечами и чуть насторожилась:

- Ого! Опять!

Гулко затрещали старые-престарые половицы: это её муж подошёл к запертой двери.

- Натали-и! – протяжно позвал он, стуча по притолоке, - Ну, сколько ж можно, а?!

- Столько, сколько нужно! – ответила супруга и повернулась лицом к окну. Она выглядела лет на тридцать пять; её светлые волосы нежно вились на концах. Она улыбалась ребёнку. Много ли интересного в пустых спорах? «Нет и нет!» - говорила женщина. А кто звал сюда гостей из таксопарка? «Только не я, простит боже!» Люди они - чужие, пришлые, всякий раз – почти новые, а Ленка – человек очень интересный. Она - дочь, плод уже не первой, но, похоже, последней в жизни беременности. Она не случайность после нетрезвой вечеринки. Таких «случайностей» не бывает, верно? Все эти друзья-товарищи когда-нибудь встанут и тихо разойдутся по домам, неузнанные (а потом умрут, и никто о них даже и не вспомнит!) а она - останется. Здесь. И навсегда.

1.

Елена родилась в самом конце декабря и лишь совсем немного не поспела на Рождество. Наверное, в любой другой семье это неважное обстоятельство могли бы счесть за этакое библейское чудо, однако супруги Русановы уже ничего, кроме развода, не желали. Отношения между ними накалились добела. Да и какие там могли быть отношения?!? Всё уже было: драки, бури, интриги! И даже кража со взломом! И - разнообразный секс с жаркими поцелуями. Друзья семьи, словно зрители на боксе, бешено орали и аплодировали. И, вот, окна в их старом доме, исчерченные белыми полосками, словно струями дождя, становились чёрно-серыми, как старая-престарая плёнка с фильмом Чарли Чаплина; и вот, он, маленький бродяга, медленно приподнимает поношенный котелок, словно бы извиняясь за это продолжительное и иногда очень смешное «ревю», в котором не доставало только усопшего.

Увы и ах! Вместо усопшего была новорожденная.

Впрочем, предпринимать что-либо против её рождения супруги по какой-то причине не решились – и, может, правильно сделали! Они просто махнули рукой и подготовились к самому неизбежному!

«Ну, да! А то дров бы наломали! – рассудил, в конце концов, Виктор Русанов; по телефону ему сказали, что роды были слегка  преждевременными, что родившаяся девочка не совсем здорова, и будет ли жить, пока неизвестно – в общем, одно сплошное «не»! 

«Но браку-то нашему всё равно конец! – сказал сам себе Виктор Русанов, - Мне всё надоело!»

По профессии он был инженер, но судьба давненько загнала его в таксисты. В тот день на немолодой «Волге-31-10» с двигателем «Ровер», которую он всё никак не мог продать, бешено заискрил аккумулятор, что тоже немало испортило настроение человека, столь неожиданно и  преждевременно ставшего «отцом в разводе».

«Ну, не жизнь, блин, а наказание!»

Подумав: может, и не стоит, а? – он заменил неисправную батарею, поковырялся для порядка под капотом и поехал к жене, в больницу.

- Мы оказались не совсем на высоте, однако ж - справились! Гляди ж ты! - сказал ему человек в белом халате, мужчина большой, лысый, с крепко надутым пивным животом и багровой алкогольной физиономией. Живенько предложив Виктору баночку с медицинским спиртом и наполняя вторую – для себя - эскулап торопливо добавил: - Если что-то не так, ты уж не обессудь, Витечка! Все старались, как надо, и результатик тебе налицо!

- А что было не так? – быстро спросил Русанов.

- Были сложности, - усмехнулся эскулап, - Но на моей памяти таких случаев немало. Ты думаешь, как готы родятся?

- Кто-кто-кто-кто?

- Готы! – авторитетно повторил эскулап (сам, по-видимому, относившийся к субкультуре анонимных алкоголиков), - Ну, девочки с крашеными в чёрный цвет ногтями и волосами, которые пьют кровь бродячих кошек и ночами «тусят» на кладбищах – видал таких? Они ж все от рождения травмированные. То же самое можно сказать о хиппи или панках. Практика показывает, что все они – жертвы тяжёлых родовых травм.

Русанов пожал ему руку и с невероятным восторгом обратился к супруге,  молчаливой свидетельнице этого разговора:

- Тебе должно казаться, что мы теперь будем настоящей семьёй…

Однако Наталья Николаевна не радовалась такой перспективе. Для неё это была даже не перспектива, а, скорее, нечто обратное. Она громко сказала:

- Раньше надо было думать…

И - строго попросила мужа оставить её в покое.

- Ты – чего это опять? – удивился Русанов, - Зачем начинаешь?

Он голосом говорил столь грустно-драматическим, что всем присутствующим впору было прослезиться, словно в каком-нибудь индийском кино (а потом чуточку поплясать вокруг больничной койки!). Красномордый эскулап взирал на Виктора очень иронически, а супруга презрительно кривила губы, словно никак не решаясь сказать нечто отрезвляющее. Наконец, этот домашний доктор Фауст коротко хохотнул солидным мужским басом: «Хо-хо-хо-хо!» - а привлекательная Викторова супруга, которую звали чрезвычайно по-женски – Наталья Николаевна (ну, это почти как «масло масляное» или, к примеру, «дискотека дискотечная!»), внезапно сказала своему мужу примерно следующее:

- Я от тебя уйду, блин, по-любому…

Да уж, голова её умна, а сердце храбро! Но, в сущности, она не имела никакого права так обходиться с мужем. Муж же в ответ только всплеснул руками, и сказал нечто ещё более некрасивое. Вскоре он грозно удалился.

- Ну, и чего ты добилась? - спросил доктор уже совсем недокторским тоном, - Я Витьку знаю ещё со школы. Когда он на тебе женился - помнишь ты меня или не помнишь! - я его по-человечески отговаривал. Говорил: лучше заведи себе овчарку! И вообще! Знаешь, какое он сделал одолжение тебе, согласившись взять тебя в жёны - с твоим-то «приданным», а,

- Ничего не знаю, и знать не хочу! - ответила Н.Н., которая почему-то не понимала, помнит она его или не помнит. Вроде, и не было его на свадьбе! – Но если вы скажете хоть ещё одно плохое слово, я уйду из больницы босиком...

- Ты ему пятки должна целовать! Скатертью дорожка, - молвил доктор, и – словно бы добавил: «Никуда ты отсюда не денешься, зараза такая-сякая!»

То ж, мысли иногда тоже материализуются – не только демоны!

Итак, ребёнок родился, но родителям в сущности не было до него никакого дела. Он оказался никому не интересен. Супруги бешено ругались, обвиняя друг друга как раз в том, что прежде казалось им чертами определённо «семейными» и очень положительными: он говорил, что она очень мелочна в расчётах, подозревал её в «еврействе» (хотя высокая и пышная блондинка Наталья Николаевна не была еврейкой), и ещё твердил, как заведённый, что она любит всё на свете откладывать про запас, даже самое ненужное, из-за чего квартира стала похожа на магазин заморского «секонд-хэнда»; супруга делала ему выговоры за его «кошачью» домовитость и стремление к чистоте и порядку, за «вечно вонючий» гараж и ежедневные «таксования» с ночи до утра (которые, впрочем, приносили немало денег!). В общем, их личные отношения становились слегка комическими, но по-житейски очень опасными.

- Ты смотри в оба! – предупреждал Виктора красномордый эскулап, - Она теперь не жена тебе, а посторонняя баба – понял? Заявление на развод она уже настрочила, борзая такая, а теперь может запросто настрочить отказ от ребёнка! Ты понял, где тут собака порылась? У неё есть некая причина!

 - Да ла-а-адно тебе, брат! Скажешь тоже! – не верил Русанов, однако доктор, старый его приятель, холостяк среди холостяков, анахорет среди анахоретов, полуслепой и принципиальный, словно адепт секты кастратов, крайне эмоционально бунтовал против его недоверия, пытался ещё как-нибудь скомпрометировать Наталью Николаевну, и крайне авторитетным тоном  объяснял Виктору, словно человеку глубоко постороннему в подлунном мире:

- Она – что ты думаешь? – всё может! Характер у неё, как у гадюки. Ты – псих, Витечка! Тебя лечить надо! Ты ж сам мне говорил, что не прикасался к ней с полмесяца, помнишь? Что она не всё тебе позволяла, помнишь? Ты ещё хотел с какой-то Ингой Журавлёвой разок перепихнуться, пока её муж в «дальнобой» ездил в Североморск, помнишь-нет? Так вот, Витечка! А тебе известно, что молока у неё мало, и память изрядно поотшибло! От ребёнка она почти отказалась. Знаешь это? Ну да, конечно, она ж ничего не говорит! - Доктор произнёс это приглушённым голосом и хрипло покашлял в кулачок: - Витечка, кхе-кхе! Это совсем нехорошо - с памятью-то. Завтра у неё «крыша поедет», и – всё тут! Будешь ты совсем несчастный мужчина!

- Ой, дружище! – ухмылялся Русанов, - Тебя лучше не слушать! Молчал бы!

- Это ты как хочешь! Но я совсем не желаю, чтобы ты, Витечка, остался в дураках. А, впрочем, - скосился эскулап, - Родилось нечто новое, ещё не жившее на свете, и оно вряд ли в ответе за ваши совместные с Наташкой глупости. Ребёнка мы пристроили у молодой мамаши, готовой весь мир выкормить – это на то время, пока твоя божественная Натали «тормозит»! – а ты, пожалуйста, подумай, что станешь делать, если твоя гадюка напишет отказ или просто бросит ребёнка на пороге ближайшего управления милиции.

- А зачем ей бросать ребёнка? - Виктор отчаянно не верил доктору, но всё, что он говорил, было правдой. Почти. К примеру, Наталья Николаевна и впрямь словно бы не помнила, что совсем недавно стала мамой, и эта её престранная забывчивость продолжалась очень долго, не день и не два, а целый месяц. В один прекрасный день, когда доктор заглянул к ней в палату, чтобы  просто задать пару вопросов, с женщиной случилось нечто и впрямь неожидаемое. Она впала в состояние, похожее на помешательство.

- Что с ней? – недоумевал Русанов, - У неё же психического – ничего! Ну, пару раз во сне разговаривала, вот и всё! - Идя длинным медицинскими  коридорами, он внезапно остановился, и тоном конкретно обалдевающего обывателя спросил, словно совсем по другому делу: - Она уже свихнулась?

- Погодил бы ты, брат! - закричал доктор, - Тут уже до скандала недалеко, а ты – вопросы задаёшь! Вон, видал, как все на нас смотрят! Как волки! У-У!

В тот момент доктор действительно отмечал у своих подчинённых какую-то очень упрямую недисциплинированность и профессиональное недовольство – общее на всех. Многое в отделении, где он заведовал, делалось не вовремя и совсем не так, как надо, а две ещё молодые, но уже опытные сотрудницы (а это «плоть и кровь» любой больницы!) в крайне категорическом женском тоне потребовали перевода в другое отделение. Почему, об этом можно было только догадываться. Прочие медработники, женщины в основном немолодые, грубые, бесформенные, поговорили, прикуривая «Кэмел» и дюже вонючий «Беломор-канал»:

- Совсем сбрендила эта тётка! Ей, знаешь, что кололи? Вот-вот-вот-вот! Я тоже говорила, что нельзя! Захочешь, значит, ребёночка родить, а тебе тут вколят не пойми что, и - сдохнешь, как шавка под забором!


- Да-а-а! - доносилось из каждого кабинета, коридора, курилки, с каждой лестничной площадки, - После этого и говори, что «запад нам поможет»! Ни хрена он не поможет!

Доктор собирал экстренные планёрки и громко заявлял персоналу:

- Это всё вра-аки! Поняли, вы? Нет, и никогда не было в нашем отделении препаратов такого типа! - Старшая медсестра (старшая не только по должности) молча кивала, как учёная лошадь, - Дефицит! Бюджет почти не выделяет денег! - говорил доктор, всё более распаляясь от злобы, - И вообще! Кто тут у нас рассуждает, ась? Вы, что ли? – нападал он на своих  медсестёр, - Вы у меня тут порассуждаете, гуси белые. Я вам такую устрою «профилактику в коллективе», что вы у меня все на бирже труда очнётесь!

Кто-то позвонил родственникам, и в роддом, как с инспекцией, нагрянула мать Натальи Николаевны, женщина подозрительная ко всему, что было ей не понятно. Она тщательно записывала названия препаратов, прописанных Н.Н., интересовалась, откуда их получают и кто производитель, требовала, чтобы ей срочно представили старшую медсестру. Доктор уступил почти во всём, зато «проблемную» гражданку Русанову стали срочно готовить к выписке.

- Ваш ребёнок получился получился особенный, так что берегите его, как зеницу ока, - сообщил доктор пациентке, - Вы можете позвонить мужу. Он за вами обязательно заедет. Хотя - внизу вас ждёт какая-то автомашина. Посмотрите в окно! Вы не догадываетесь, чья именно? Может, подсказать?

Наталья Николаевна вернулась домой только через неделю, опустошённая и заторможенная, как после психушки. Елену принесла на руках Ольга Лычкова-Скопина, Натальина близкая подруга. Разыскать её оказалось нетрудно: Ольга работала буквально за углом, в хирургическом отделении.

- А где Виктор?

- Не знаю. Позвонить ему?

- Не надо! – Сбросив пальто, Наталья Николаевна упала боком на диван и всхлипнула, словно во сне: - Он всё испортит…

- Да что за чепуха! – возмутилась Лычкова-Скопина, - Что тебе кололи, знаешь?!

- Нет…

- Этот… пузан Кубацкий! – произнесла Лычкова-Скопина, - Ой! Да он - то ли изверг, то ли совсем уже ненормален! - Подобрав пальто, она буквально бегом понесла его в прихожую, - Кому расскажи, никто не верит, что врач с его опытом и репутацией способен на такие поступки…

У подъезда остановилась жёлтая “Волга”. Спустя минуту появился Русанов, без шапки, в недорогой кожаной куртке на меху. Он оглушено вертелся по комнате, в недоумении спрашивая женщин:

- Я успел? Я не опоздал? Кто-то звонил в парк? А я вам не мешаю?
 
- Уйди, дурак! – грубо потребовала супруга, - И ты, Оля! Оба – вон!

- Интересно, а почему я всё узнаю последним? – рассердился Русанов, - Оля уже здесь, мамаша тоже в курсе! Её племянничек битый час торчит у больницы и тоже чего-то ждёт. Что за Мадрид у вас, а, барышни дорогие?

Ему, поклоннику телесериалов, многое было неясно. Он смотрел на Наталью Николаевну, казавшуюся таинственно-серьёзной, потом взглянул на Лычкову-Скопину, деликатно притихшую в уголочке. Что всё-таки здесь происходит? Наконец, Ольга каким-то очень тихим шагом вышла из комнаты и спряталась.

- Вы что-то скрываете от меня? – догадался Русанов, - Ну, да-а! Ну, это разумеется! Когда, спрашивается, вы со мной говорили начистоту? Да никогда!

- Ты хочешь, чтобы я с тобой «пооткровенничала»? – очень холодно проговорила супруга, - Хорошо! Ребёнок - не твой! Не от тебя, понял? Ветром надуло!

Ольга - в пальто с большим лисьим воротником – немного отвлекла Виктора:

- Ты не слушай. Твой он, твой! А пока езжай, пожалуйста, а я сама всё сделаю…

В силу укоренившейся в доме традиции Лычкова-Скопина была причастна практически ко всем событиям, происходившим в семействе Русановых. Она приходила вечером, после смены, и каждый раз непременно задерживалась допоздна. По пятницам Ольга оставалась ночевать. Её способность не раздражать и лишний раз не попадаться на глаза Виктору нравилась, однако как и раньше, так и теперь, ему почему-то казалось, что, убегая домой (или, наоборот, нежно засыпая в соседней комнате), Ольга забирает себе нечто чрезвычайно важное – нечто такое, что раньше  заменяло Русановым и любовь, и согласие, и даже денежный достаток.

В конце концов, Виктор уж совсем не выдержал:

- Слушай, Ольга, - сказал он, прижав нежеланную гостью к стене, - Я давно тебя знаю. Но сейчас – совсем другой случай!

- Я ведь ей помогаю, - взмолилась Лычкова-Скопина, пытаясь выскользнуть из узенького пространства, ограниченного стеной и широкой грудью Виктора Русанова, - У неё никого нет! Только я да…

- Есть ещё я! – гакнул Русанов. Отступив на шаг, он молча кивнул в сторону двери: - Ну-ка вылетай отсюда к чёрту! И, прежде чем опять приходить, предупреждай, пожалуйста, по телефону! И без обид…

Выпроводив Лычкову-Скопину, Виктор принялся искать расположение супруги. Короткие разговоры «на чистоту», а также «за жизнь» он чередовал жгуче-страстными поцелуями, потом устраивал домашние праздники с бодрыми гитарными концертами в стиле «Женя Лукашин в гостях у Барбары Брыльски»,  и обязательно после музыки дарил жене мелкие «презенты» - коробочки с курортными безделушками. И так продолжалось не день, не два, и не три с половиной! Целых три месяца Виктор Русанов исполнял эту праздничную роль, совсем не понимая, что в новом своём амплуа он, мужчина тридцати семи лет, полнеющий и на внешность довольно мизерабельный, смотрится совсем уж незадачливо, - словно облезлый и старый котяра в марте месяце!

Конечно, Наталья Николаевна уставала от его концертов. Она стала подолгу сидеть взаперти и смотреть в серое окно, за которым находилась очень старая, посередине кривая улица Конституции - таких улиц в нашей стране тысячи, и все они абсолютно одинаковы. Когда-то Наталья (ну, это было не «когда-то», а всего лишь полтора года назад!) приехала сюда на жёлтой машине с «шашечками» (перезрелая невеста в белой шляпе мушкетёрского фасона!) и тогда ей казалось, что эта улица на дальней окраине станет её взрослым обиталищем до самого конца жизни.

«Взбрело же в голову!»

- Ты что? – настаивал Виктор, колотя по притолоке, - Надо поговорить – слышь? Открой! Открой, слышь! Надо поговорить...

Ей хотелось заорать на весь дом: “Слышу, но не открою!” - но Н.Н. понимала, что, если она что-нибудь скажет, то её глупому супругу станет показаться, будто она с ним разговаривает. А ведь это неправда! «Путь даже и не надеется, дурак разэтакий!»    

“Да, ладно! Пусть сидит, - рассуждал, в свою очередь, Виктор, - Она головой болеет. Как поздоровеет, так и выйдет!”    

Однако одиночество, которое Русанов считал оздоровительным, очень скоро разделило семью на две половинки. Виктор стал «зависать» с приятелями. Это было глуповатое и зазнаистое общество, состоящее из автомастеров и малооплачиваемых шофёров городского таксопарка. Наталья Николаевна, сидя взаперти, строила какие-то планы на будущее, и в этом ей всё чаще и чаще помогала другая неприятная Виктору гостья, а именно мать Н.Н., как бочка круглая старуха с манерами ни то ревизора, ни то инспектора. Русаков всегда боялся её визитов, но в тот момент она показалась ему человеком, способным вернуть его жизнь в прежнее состояние.

- Поговорите с нею! – просил, в конце концов, Виктор, - Вас-то она слушает!

- Зачем ей меня слушать? – фыркнула тёща, - У неё своя голова на плечах.

Ох, тяжело говорить с человеком, которого сам не понимаешь, и который никак не понимает тебя!

- Так-то, хорёк...

Любовь Юрьевна толкнула дверь в спальню. Дверь отворилась – наверное, волшебным образом - и тёща победоносно прошествовала в убежище своей дочери. Разговор между ними сводился, собственно, к перечислению фактов,  давно и успешно свершившихся:

- Не сомневаешься?

- Нет. Заявление я уже подала. Ольга отвезла на той неделе…

- Это хорошо. А Витьку этого не вспоминай. Мужик он слабый! Добра вы вместе и не нажили, и - слава богу, а дочка у вас дурная получилась. Да и какая-такая это любовь, если вам обоим почти по сорок лет?! Игрушки всё!

Н.Н. действительно не сомневалась! Своего отца, которого звали Николай Рудольфович, она помнила только фрагментарно, буквально по запаху, так что предстоящий развод воспринимался ею как нечто строго необходимое – как семейная традиция, имевшая все объективные причины к существованию. Наконец, после очередного визита неукротимой Любови Юрьевны, Наталья Николаевна Русанова, уже ничего никому не сообщая, переехала жить «к маме», а ещё через «время» она решительно сменила фамилию и сим-карту мобильного телефона. Её дочь стала называться не Еленой Русановой, а - Еленой Бех, и теперь ей полагалось жить не в пасмурном мире папиного дома на улице Конституции, а в высокой многокомнатной квартире на противоположном конце города, где-то между Большой Механической улицей и глубоко окраинным Ленинградским проспектом. В этом районе ещё с 1940-го года располагалось множество заводов, обслуживавших советский военно-морской флот, а в числе местных удобств числились такие необходимые вещи, как очень реденький и меланхолический скверик имени Моряков-героев (с бронзовыми амбалами в бескозырках), небольшие магазины с хорошим ассортиментом, предоставлявшие пенсионерам «социальную» скидку, и линия скоростного «киевского» трамвая, конечная остановка которой называлась крайне лапидарно и просто – Ритуальная.

Однажды Лена закапризничала, и они с бабушкой прокатились на трамвае до самой конечной. Дальше городских домов уже не было. Когда за окнами показался громадный чёрный купол Ритуального зала - сооружение размеров воистину исполинских! - Любовь Юрьевна Бех с невероятной радостью сказала внучке:

- Я, когда была маленькая, жуть любила смотреть, как хоронят. Красота! Порядочек! Люди за гробом то-олько интеллигентные! Я и сейчас иногда возьму да и гляну, как мертвяка несут…

У Лены от неожиданности даже рот раскрылся. Как «несут мертвяка», она, к счастью, не знала, но ездить до конечной ей больше не захотелось.

Самым любимым её детским развлечением было зимой и летом (а особенно зимой, когда люди хорошо и тепло одеты!) посиживать на старых качелях и пристально рассматривать прохожих. Жизнь на Ленинградском проспекте была тихая и очень простая, и люди, проходившие мимо Лениного дома, тоже были практически одни и те же – и каждый день с одинаковыми физиономиями. Вот  проходит довольно немолодой, богато одетый мужчина с огромным носом; его зубы – вполне обыкновенные, на вид здоровые, но он всегда ухмыляется так широко и гордо, словно рот его полон как минимум серебра и золота!

- Здрасти! – кричит Лена, радостно подпрыгивая на скрипучих качельках, - Вы к нам не зайдёте? Бабушка с утра борщ варит! Вечером будем кушать!

Что это за личность? Это дядя Андрей Гундарь из дома напротив, тайный ростовщик и варщик самогона. Он, как обычно, не слышит и не отвечает, помалкивает себе, как рыба в тазике, и только улыбается; и в который раз Лена замечает, что зубов у него всё-таки не хватает! А следом за ним обязательно появляется красивый белобородый участковый инспектор – спешит по своим служебным делам и всем низко-пренизко кланяется! Участковый он, как вся говорят, «так себе», зато покладист и нравится женщинам – а особенно, тем, которые потолще боками!

- Сам, небось, ворует, а потом на других сваливает, - ругалась Любовь Юрьевна и тут же выдвигала таковую гипотезу: - «Мент» не может быть добрым. Не тому учат в советских Академиях МВД.

Лена старалась не очень задумываться о том, почему бабушка так негативно оценивает соседей  и даже друзей семьи, однако в отношении другого обязательного представителя местного общества, бывшего юрисконсульта дяди Саши Кузьмина, сердитая Любовь Юрьевна, скорее всего, не ошибалась. Лена видела его каждый день. Вот, и сейчас он медленно и важно выхаживает по двору, и беседует с высоченным, почти под два метра, Антоном Сидоровичем Любавиным, отставным майором и кавалером кубинского ордена. О чём они беседуют, неизвестно, зато наблюдать за ними весьма небезынтересно, даже очень! Они ведут себя так, словно хотят друг у друга что-то украсть – ну, не шапку, так сумку, не сумку, так зонтик! Зато немного в стороне отчётливо наблюдается другой обязательный на проспекте человек, а именно Ипполит Иванович Конь, старый распутник, у которого пижонский «Мерседес-450» и большой трёхэтажный особняк из жёлтого кирпича, стоявший точно напротив кладбища. Лена знала, что Конь не просто так ходит к ним в гости, но подозревать его в некрасивом интересе к Наталье Николаевне было пока рановато: все в округе отлично знали, что Конь проводит время с другой разведённой женщиной.

Изредка в светлую пятикомнатную квартиру Любови Юрьевны захаживал отец. Его дела пребывали в полном порядке, он оброс огромными чёрно-седыми усищами, почти не брился и производил впечатление вождя троглодитов  – то есть «настоящего мужика», как этот фенотип называется на языке людей «состоявшихся». Его визиты тоже казались неслучайными, однако так уж получилось, что даже маленькая Лена смотрела на него с неодобрением.

- Вы настроили ребёнка против меня! – орал Русаков, - Живёте тут, как в лесу! Хрычи! У-у-у, кикиморы болотные…

- Пошёл ты на хрен! – отвечали с кухни, – Она тебя не знает…

- Да она тут всех хмырей знает! - ругался Русаков, свирепо поворачиваясь то в одну, то в другую сторону. Он вообще много сердился, взмахивая сильными ручищами, но нарушить сложившийся в доме «футлярный» порядок уже не мог: и дом был чужой, и силы уже не те, и дочь – правда, что чужая.

- Иди отсюда, хорёк! – говорила бабушка, демонстративно щёлкая дверными замками, - Ох, деловой какой нашёлся! И почему ты думаешь, что мы будем с тобой разговаривать?! Не будем! И раньше мы с тобой не говорили, и сейчас – шиш с маслом...

- С кем разговариваешь, ты, маразм и климакс!?! – бешено орал Русаков, однако от выхода за дверь не отказывался, - Я пришёл поговорить с людьми, а не с тобой! Ты мне всю жизнь испортила…

Русаков лирически возмущался, тряс ручищами, но его крики и стоны были всего лишь «учтены». Почти всю свою жизнь Любовь Юрьевна Бех исполняла чьи-нибудь обязанности – то была каким-то инструктором вместо Сидорчука, то членом исполкома вместо Петуховского, то служила в местном Арбитраже, где подменяла и Сидорчука, и Петуховского, и даже Кондрашкина, вместе взятых. И даже теперь, давно живя на покое, Любовь Юрьевна была по-прежнему глуха и невосприимчива. Кстати, её толстое нарумяненное лицо было чрезвычайно выразительным – оно морщилось и кривилось весьма разнообразно, словно сделанное из резины, однако глаза грозной старухи были всегда полузакрыты, как и полагается глазам опытнейшего парторганизатора из КПСС.

- Ну, ты, значит, уходишь или остаёшься? – напряжённым тоном спрашивала Любовь Юрьевна, а сама – строго смотрела на Елену: мол, а ты что скажешь? Надо было что-то ответить. Лена немного задумалась: «А что?» - и сказала, грустно глядя на свою маму:

- Пусть уходит!

Мама молчала, взирая на дочь отсутствующим взглядом.

- Наташка! – прикрикнула бабушка, - Тебя, вон, дочка о чём-то спрашивает, видишь? Ты ей, что ли, ничего не скажешь?

- Что такое? – словно пробудилась мама, и только теперь, в её слабенькой полудетской гримаске – Лена заметила нечто новое: кроме навязанного извне (того, что принуждало женщину к покорности), имелось и нечто другое, - то, что заставляло Наталью Николаевну осторожничать. «Неужели мама осторожничает из любви к бывшему мужу?» - удивилась Елена и решительно не верила этой доходной гипотезе: да не может же быть такого!

«А если может?»

Пытаясь хоть что-нибудь понять, она стала тихонечко наблюдать за обстановкой в доме, отмечать все неточности и непонятности в словах и событиях. Конечно, очень скоро подслеживание и подслушивание предоставило ей массу поводов для размышлений, но больше всего Лене хотелось застать Наталью Николаевну за каким-то занятием, которое способно раскрыть все тайны этого дома – и без остатка! Вскоре такая возможность появилась.

Однажды девочка увидела, как мама, одетая почему-то очень по-выходному, появилась из ванной комнаты и направилась на кухню, неся в руке какую-то бумагу. Это было письмо! Женщина казалась немного расстроенной, но в остальном её настроение было вполне повседневным.

Увидев дочь, Наталья Николаевна чуть не ахнула:

- Ты что здесь делаешь в такой час?!

- Тише! А то бабушка проснётся, – ответила Лена и очень шустро заскочила на высоченный растопыренный табурет, стоявший возле плиты: мама иногда специально включала плиту, чтобы погреться.

Уверенный тон ребёнка, которому было всего пять лет, немного рассмешил Наталью Николаевну; она, лукаво подмигнув, перевела взгляд на конверт с обратным адресом. Елена вообще-то давно  подозревала, что мама кому-то пишет, но никаких конвертов и вообще почтовых принадлежностей в доме не было, а синий ящик, прикреплённый к обратной стороне двери, всегда был пуст и очень грязен. Значит, ответы на её письма приходили не сюда? Но куда, в таком случае? И кто он, этот таинственный адресат «пленительной Натали»? Друг юности, о котором все позабыли, или всё-таки бывший муж Виктор, которого Н.Н. всем на зло  помнила?

- Если хочешь знать, это он! – произнесла мама, показав индекс на конверте, - Пишет, что женился. Собирается постоянно жить в Перми…

- Папа будет жить в Перми? – спросила девочка. Она не знала, что за город такой - Пермь, но название ей понравилось. Плохо, когда город называется не так, как надо! – А почему в Перми?

Наталья Николаевна на минуту отвлеклась.

- У меня ничего не получилось и не могло получиться! – жёстко  выговорила женщина, - Я невезуча, как корова на льду! Ждала, вот, что он мне обязательно напишет…

- Но он ведь тебе написал?!

- Ты это называешь «написал»?! – очень враждебно переспросила Наталья Николаевна, - Мой Виктор – дурачок! - Она звучно разорвала конверт вместе с посланием, - Вот, сообщает, что заезжал к нему мой двоюродный братец, которого за пьяную езду «прав» лишили. Представляешь? Этот тип от моего имени получил с Виктора какие-то деньги и убёг с ними в Москву …

Наталья Николаевна сожгла клочки бумаги в медной пепельнице, потом потушила в ней окурок и злорадно улыбнулась:

- У кузенчика машина вдребезги. Ему надо ремонтироваться, и ремонтироваться – серьёзно, а денег нет! Вот он и навестил моего бывшего мужа, негодяйчик такой!

- Мам, а почему ты боишься бабушки? – спросила Елена.

- Я?! Разве заметно?

- Ну, с ней надо поговорить…

- Ого, какие слова я слышу, дочь моя! – усмехнулась женщина, - Ты же сама видишь, какая она стала! – Н.Н. строго взглянула на Елену и с жутким нетерпением приказала: - А ну-ка немедленно топай спать! И помалкивай обо всём – понятно? Иначе пожалеешь!

В тот раз Елена уснула, почти уверенная, что после столь откровенного разговора можно ожидать значительных перемен. А перемены - прекрасны! Например, если б не было бурь, гроз и даже ураганов, то природа была бы скоплением плохо соединимых друг с другом вещей и категорий, к тому же очень «приживистых» и некрасивых. И синтеза, образующего физический мир, наверное, тоже не произошло бы. И человека, наверное, тоже не было бы на свете. Зачем природе человек, раз нет красоты, правда? Ну его!

«Зачем нужна я, раз нет мамы?» - подумала девочка и крепко уснула. А через несколько дней и впрямь случилась буря - только гром прогремел совсем не за окнами, а, как всегда, на кухне. Мама, эта вечно молчащая мама, попыталась впервые за последние годы выступить в роли взрослого человека: она резко  потребовала, чтобы Любовь Юрьевна больше не вмешивалась в её личную жизнь. В ответ покатился поток обид и ядовитых намёков:

- Ты чего со мной спорить взялась, ты, сучка дворовая?! Ума, что ли, подзаняла у Лычковой?! Та ещё сучка, эта твоя Лычкова! Приходит, и – чужие чаи пьёт часами! Лясы с тобой точит! А потом - идёт и всем рассказывает! Следующий раз я её даже на порог не пущу! Возьму, вон, дихлофос, и брызну ей прямо в морду, чтоб запомнила! А ты - кто?! – хрипела в ярости Любовь Юрьевна, - Что ты вообще понимаешь, если у тебя ТАМ ничего нет?! Пустельга чёртова! Ты от своей белобрысой малолетки ничем не отличаешься - очень узнаваемая у вас порода! И я, пока жива буду, буду всех вас учить! Знай это и помни, шалава!

- Я с тобой ТАК не разговаривала!

Мама пошла в детскую. В след ей прозвучало – с ехидным садизмом:

- Мать героина!

Елена тут же притворилась, будто только что проснулась и ничего не понимает. Наталья Николаевна присела возле кроватки, грустно вздохнула, погладив Елену по волосам. Неизвестно, о чём она в этот момент подумала, но ладонь её показалась Елене тяжёлой, точно молот, и почему-то очень горячей.

- Ты не испугалась, девочка моя? Не бойся. Это ложная тревога.

- Знаю, - предпочла согласиться Елена. Мама, не сделав паузы для раздумий, напористо заговорила, решая один раз и навсегда:

- Рано или поздно ты всё поймёшь. Я не могу жить без мужчины, а бабушка мне ни за что не уступит. Я ещё молода, я красива. Думаю, бабушке будет лучше в каком-нибудь другом городе, и она поедет туда немедленно, а не через год! Вообще-то, давно пора!

Елена подумала, что мама выдаёт желаемое за действительное: и бабушка, конечно, никуда не поедет, и никакой «мужчина» в доме, разумеется, не появится (ну, не от сырости же они появляются, правда?), но сказать это ей прямо в лицо, со всей своей детской непосредственностью Елена Бех не решилась. Она мысленно повторила то, что прочла на днях в книге, взятой с бабушкиной полки:

«Что бы с тобой не происходило, всё к лучшему, а то, что не происходит, то и не должно происходить!»

Повторив это ещё раз, она тихо спросила:

- У папы в Перми есть семья?

- Это ты сама догадалась? – спросила мама, - Ну, ладно! Кой уж догадалась, значит прятать больше нечего! Да, Виктор женился, и недавно опять стал отцом, - с иронией сообщила Н.Н., - Его жена – Олина подруга по прежней работе. Зовут её так же, как меня - даже не верится! Но она моложе меня лет на двенадцать, а красивее, наверное, ещё на десять! Я же её немножко помню! Хорошая девчушка! И тёщи нет – только тесть, смешной такой  человечек, громкий и болтливый, как радиоприёмник …

- А хорошо, когда нет тёщи? – спросила Елена.

- Ну, конечно! – немного удивилась Н.Н., - Мужчины проще находят общий язык – пиво, футбол, гараж, женщины, в конце концов! И ещё! Тесть никогда не полезет с ревизией в чужую личную жизнь, так поступают только тёщи … 

- Почему?

- Старость. Возраст. Опыт. – Строго перечислила мама, каждый раз пожимая плечами, - Ну, и, наконец, просто климакс …

Внезапно дверь в детскую отворилась и вошла бабушка, красная от злобы. Н.Н., не оборачиваясь, строго спросила её:

- Вам что опять нужно?

- Помолчи, ради бога, неверная! – заголосила Любовь Юрьевна, очень медленно приближаясь к ней, - Замолчи, глупая! Вспомни, кто тебе помогал! Кто страдал, когда тебе плохо было! Кто тебя всё детство кормил-поил сладко! Без отца! В холоде! Вспомни!!!

Наталья Николаевна поднялась с корточек и медленно пошла ей навстречу, высоко держа голову и покачивая бёдрами, как редко делала даже на вечерних прогулках, когда Елена «дышала свежим воздухом», а Н.Н. изо всех сил демонстрировала всем встречным-поперечным, что совсем не замужем и никакими срочными делами не занята. Елена на таких прогулках служила этаким «маячком»: глядя на неё, все мужчины понимали, что перед ними пресловутая «разведённая женщина с маленьким ребёнком» - то самое сладкое «чудо», о котором тихо мечтает каждый, кто не глуп, достаточно опытен в любовных делах, и готов на определённые одолжения.

- Дрянь! Шлюха! – завизжала бабка, - Бога побойся!

- Не хочу и не буду! - ответила мама. Внезапно Любовь Юрьевна ахнула и принялась, медленно теряя равновесие, расстёгивать ворот кофты. Кофта никак не поддавалась. Любовь Юрьевна начала дико рвать ворот, а потом громко, всем грузным телом, рухнула на пол.
                ______________________               

Она сделала то, что не каждому по силам - пережила, один за другим, два тяжёлых инфаркта. Долгие месяцы, проведённые в беспамятстве, где-то между жизнью и смертью, сделали страшную советскую чиновницу несчастным полусумасшедшим существом, не вызывавшим никаких эмоций, кроме раздражения. С ней возились, как с чемоданом без ручки, и тихо проклинали всё на свете. Наконец, какое-то ничтожное воспаление в мозгу прервало это её мучительное существование, облегчив, тем самым, не только человеческие чувства вечно индифферентной и накрашенной  Натальи Николаевны, но и совесть больничным докторам, которым в самом прямом смысле слова надоело бороться за жизнь этой очень старой и крайне неприятной женщины с множеством пороков:

- У неё ж ни один орган не работал, как надо! – ответственно заявил лечащий, - А ну её к богу в рай … оформим и закопаем!

Похороны состоялись очень быстро, так, как принято в больницах - буквально на второй день. Мама привела Елену на кладбище, где среди ям и свежих захоронений стоял страшенный чёрный гроб без крышки. Внутри него помещалось нечто жирно вспухшее и расплывшееся, как квашня в кадке; сильно нарумяненное, толстое бабушкино лицо улыбалось, а ноги, плотно укрытые белой тканью, казались огромными, как у слона.

- Жути-то сколько! - слышала Лена, - Где ж они её хранили?!

- Наверное, в тепле …

В весеннем воздухе отчётливо чувствовался остренький запах тления.

- Она заживо сгнивала, - сообщила Ольга Лычкова-Скопина, - Что вы хотите, если у неё был некроз?!

Могильщики машинально скребли по земле лопатами, а молодой священник в золотых очках на очень курносом лице, ничуть не стесняясь, отворачивался от гроба и тихо рыгал. Какие-то очень опрятные, чистенькие старушки, которых Лена видела впервые, дружно подтрунивали над неопытным и брезгливым священником, которого называли отцом Платоном, но реагировал на это как раз не поп (которому было почти всё равно), а совсем другой человек – длинный и худой, одетый в пальто с каракулевым воротником в стиле 50-х годов.

- Тише вы там! – кричал он, - Вас скоро тоже...

- Помолчал бы ты, старый хрыч! – кричали в ответ, - Ты, что ли, нас понесёшь?!

- Я понесу, блин…

Старушки вздыхали и ахали, старик горячо распалялся от злобы, становился ещё более узким и бледным - как сама Смерть! Елене начинало казаться, что финалом похорон Любови Юрьевны станет, наверное, грязный скандал и бабья драка кошёлками. Это - «как минимум»! Ну, а что «по-максимуму»? Это мы посмотрим и узнаем!

- Пришёл Николай Рудольфович, твой дедушка, - сказала мама Елене, - Если хочешь, я тебя с ним познакомлю.

- Он ещё злее бабушки, - справедливо рассудила Лена, - А ещё он ругается матом!

Но Наталья Николаевна увлечённо сообщила в ответ:

- Ты ошибаешься. Он человек очень опытный и большой знаток! - Не сказав, знатоком какой материи он является, женщина сильно толкнула Лену коленом: - А ну-ка простись с бабушкой! Живо давай!!!

Елена кивнула, маленькими шажками приблизилась к гробу и ту же замерла в растерянности: что дальше делать? Поцеловать в лоб? Или - что? Детская фантазия моментально создала страшненькую картинку: вот ожили никогда не спавшие бабушкины глаза, вот рука потянулась к священнику, намереваясь ухватить его за бороду, вот нога мелко задёргалась, приподнимая покров. «Рано обрадовались! - послышалось Елене, - Я жива, я сейчас вылезу, и так вломлю всем, что своих не узнаете! Ха-ха-ха-ха!» В этот момент кто-то посторонний принялся тащить девочку от гроба, из которого медленно поднималась мёртвая рука Любови Юрьевны.

- О, боже ты мой! – вскликнул чей-то голос, показавшийся Лене обрадованным, - Мать пресвятая богородица! Что это такое?

- О-о-о! – дружно ответили старушки, по-рыбьи округлив рты. Все вокруг мгновенно перетрусили, дружно попятились, шелестя срывающимися голосами. Священник от неожиданности срыгнул себе на бороду. Его очки свалились с носа и повисли в воздухе, зацепившись душкой за большой палец толстой бабушкиной ладони. 

«Вот как!»


- Бежим скорее туда! – крикнул кто-то (наверное, особо опытный в подобных вопросах!), однако желающих «бежать скорее» почему-то не нашлось. Наоборот, все замерли во внезапно нахлынувшем на них каменном отупении. Даже сердитый Николай Рудольфович и тот вдруг замолчал, как памятник. Ленка краем глаза заметила, что он смотрит на гроб с каким-то очень серьёзным подозрением:

«Что это может означать, не понимаю?!?»

Всех выручила Ольга Лычкова-Скопина. Хорошенькая, точно фея из сказки, она решительно выбросила из гроба поповские «люстры» и приказала немедленно заколачивать:

- Иначе она точно встанет и убежит!

Взглянув на Елену, Лычкова-Скопина спросила:

- Очень страшно было?

- Нет, - честно ответила девочка, - Почему должно быть страшно, когда совсем не страшно?

- Вот и ладненько! Я-то знала, что мы с ней ухохочемся: такого уж человека хороним! – проговорила мамина подруга, - Но, Лена,  ничего! Зато завтра натоскуемся…

Медленно подошла мама, и Лычкова-Скопина обрушилась на неё с обвинениями.

- Как говорила покойница, заметная порода у вас! – возмущалась  она. Её узенькое восточное личико смешно морщилось, а глаза – сердито поблёскивали, оставаясь, впрочем, как всегда, чёрными  и очень глубокими, - Я тебя не понимаю! Ты зачем дочь привела? Здесь не цирк, душечка…

- Оля, милочек! Ты зря! - просила Наталья Николаевна, женщина статная, высокая, с большим круглым, как луна, лицом и густыми светлыми волосами, - Перестань, милая моя! Я же не лезу в твои с мужем дела, правда?

- Ещё бы туда полезла! - закричала тётя Оля и, кажется, чуть не пнула маму в колено. Ответом была жеманная улыбочка – вряд ли что-нибудь означавшая! Женщины замерли в остром раздражении друг перед другом, обе раскрыли рты, но ничего уже не сказали – так и торчали, широко разявясь, как две старенькие кроссовки в прихожей!

«Это хорошо, когда люди не ругаются и живут в мире!» - не без иронии подумала Елена. Она из любопытства сравнивала этих двух немолодых женщин, и с удивлением обнаруживала, что Лычкова-Скопина выглядит как настоящая женщина-мама, тогда как сама мама кажется каким-то другим, и даже далёким от материнства человеком. Чуток поразмыслив и примерившись ещё раз, девочка нашла этому явлению вполне справедливое и точное объяснение:

«Ну, мама красивее тёти Оли, поэтому она и не кажется мамой!»

Женщины снова ссорились, кричали, сердито топали ножками и вообще вели себя самым неподобающим образом. Лена стояла рядышком с ними, очень смирно. Время от времени то Лычкова-Скопина, то вдруг Наталья Николаевна – кто-нибудь из них двоих  обязательно начинал шарить руками, пытаясь найти Елену и притянуть её поближе к себе. Это - не удавалось, поскольку в нужный момент другая сильная сторона конфликта произносила что-нибудь до слёз коварное и обидное, и рука, прежде почти державшая девочку за плечо или, может, за волосы, немедленно возвращалась обратно и становилась в позицию «руки в боки». В конце концов, Лене пришлось вообще отойти от них в сторону – а то ведь точно все волосы выдерут!

- Я тебе так скажу, - настаивала Лычкова-Скопина, - Твой муж был лучше, чем тебе казалось. Он был мужчина слабый, неумный, капризный…

Наталья Николаевна, перебивая её, лениво просила:

- Хватит заниматься психологией, душа моя! Голова болит, понимаешь?

- А ты – слушай! – требовала Ольга Лычкова-Скопина, однако переубедить Наталью Николаевну было непросто:

- Слушать не буду, а мужа выгнала мать, а не я…

- Эй, вы! – загудел пропитый, густой голос старика Николая Рудольфовича, - Вам не кажется, что пора заткнуться? Устроили, понимаешь! - Дедушка, и впрямь похожий на персонифицированную Смерть, быстро подошёл к женщинам, разом испортив картину их спора, спора внешностей и темпераментов, - Ты уймись, Лычкова! - приказал он Ольге, - Хватит! А ты, Наталья, веди дочь домой!

Он громко сплюнул, захрипев всей грудью, зверски глянул на Елену и ушёл, нелепо растопырив острые локти и втянув ладони в рукава. Тощая, засаленная фигура Николая Рудольфовича, почему-то заострённая кверху, быстро влезла на пологую насыпь из гравия, отделявшую кладбище от города, свирепо оглянулась и – словно куда-то спрыгнула. 
   
- Господи! Это - он?!? - произнесла Лычкова-Скопина, - Он так постарел…

- Я тоже его не сразу узнала, - ответила Н.Н., - А, когда узнала, то пожалела, что он пришёл! Какой-то он стал не такой, как всегда. А вроде – и не пьёт! Что с человеком случилось?!?!

- Да-а, - произнесла тётя Оля, - Он к тебе заходит?

- А ты думаешь, его можно пустить в дом?!? У меня же ребёнок, душечка моя! - усмехнулась Наталья Николаевна и внезапно решила, махнув рукой: - Пойду я, наверное. Что здесь делать?!?

Женщины на прощание обнялись – как ни в чём не бывало! Наталья Николаевна повела Лену к остановке трамвая. Впрочем, они пошли такой долгой и запутанной дорогой, что девочка только удивлялась, иногда оглядываясь назад:

«Зачем так далеко?»

По существу, они обошли пешком полкладбища. В пути Н.Н. повсхлипывала без слёз, тёрла нос скомканным платком, по которому весело плыли улыбающиеся черепашки; глаза её смотрели трогательно и очень нежно. Лене показалось, что за один день мама постарела, наверное, лет на десять. А ведь тоже правда – немножечко и постарела, да! Наталья Николаевна унаследовала от предков, уроженцев далёкой Баварии, холодную практичность и привлекательность - ту самую, типично немецкую, которая столь опасна в сочетании с тяжёлым характером! - возраст украсил её степенностью  и некоторой житейской выдержкой (чего ей раньше трагически не хватало), но в тот ненастный день красота её заметно поблекла. Приближалось сорокалетие. После него – почти ничего! Только старение, старение и далее неминуемая гибель!

- Что случилось? – спросила девочка, снова взглянув на населённый воронами бетонный купол Ритуального зала, - Тебе жаль бабушку? Но ведь она всю жизнь была нездоровая!

- Ленка! – раздалось в ответ.

Наталья Николаевна остановилась, как вкопанная.

- Что? – удивилась девочка, - Это дядя Андрей Гундарь сказал.

- Ерунду сказал твой любимый дядя Гундарь! – выпалила Наталья Николаевна, - И больше, клянусь, не скажет! Ноги его не будет!

Подумав и немного устыдившись своих слов, Н.Н. тихо спросила:

- Ты можешь меня простить?

Дочь молчала.

- Простить за отца, за жизнь, за пугало в ящике, - продолжала Наталья Николаевна, - Ты такая умненькая, что никогда не простишь. Верно? Зато забудешь! Ведь забудешь? – допрашивала мама, - Многое из того, что было, помнить нельзя! Понимаешь?

Она крепко дёрнула Ленку за руку, и скомандовала:

- Домой!

2.

Осенью девочку устроили в школу. Ей совсем не хотелось менять привычную обстановку, но решение мамы было категорическим и весьма несложным: «У меня - новая работа, поэтому ты пойдёшь в 1-ый класс, а ещё будешь в группе продлённого дня! Кстати, если в группе не будет места, я устрою тебя в музшколу!» Сказано – сделано, и, вот, ярко освещённый кабинет школы №52 заменил Елене её троекратно любимую светлую квартирку на тихом и уютном Ленинградском проспекте.

- Брось упрямиться, дура такая! - сказала Наталья Николаевна, нанося на лицо толстый слой макияжа – прям, как шоколадом из рекламы намазывалась от подбородка и до самых ушей! - Раньше выйдешь, раньше примут в институт пищевой промышленности. Будешь из капусты диетические котлетки делать. Зелёные, как доллары!

- Кроликов кормить? – удивилась Лена.

- Каких кроликов? – не поняла мама, - Ты же помнишь Ипполита Ивановича Коня? Верно? Он же не только женщин в баньке насиловал и вениками торговал. Он же заведовал муниципальной столовой для диабетиков! Уважаемый человек, повыше доктора или, к примеру,  какого-нибудь юриста, - настаивала Наталья Николаевна, - Юристов сейчас – как собак нерезаных, а инженеры в сравнении с директором столовой – это вообще не будем говорить, что именно! Да? Твой любимый дядя Андрей Гундарь как раз какой-то фигов инженеришка с ТЭЦ-3... 

Вот, как интересно рассуждала пленительная Н.Н.! Она словно готовила дочь к чему-то такому, чего другие люди стали бы стыдиться. Она и школу-то подобрала самую несусветную, самую последнюю в районе, а потом сама же удивлялась, что ребёнку там не нравится - в классах мерзко и холодно, туалеты грязные, кормят очень жирно, кругом полно здоровенных, вечно обкуренных  второгодников с лицами умственно отсталых, а на школьном дворе каждый вечер собираются какие-то взрослые хулиганы, на которых даже здоровенный дядя-физрук смотрит с явным неодобрением!

- А директрису зовут Вероника Маврикиевна, – весело сообщила Лена, - А-аф-фигеть! Может это всё-таки какая-нибудь особенная школа?

Мама ничегошеньки не понимала – только хлопала недокрашенными ресницами, похожими на крылья бабочки. Кстати, более всего ей было интересно, что там за «взрослые мальчики» собираются «кучами» на школьном дворе. «Вот именно – кучами!» - подумала Елена. Ничему не удивляясь, она ответила, что знает о них не больше, чем о кратерах на Луне и Марсе; всегда индифферентная Наталья Николаевна произнесла недовольно-кукольным голосочком:

- Ну-у-у, какая ты у меня стала, Ленка! Аж маму учишь! Будешь ходить, как все, и точка. Поняла?

- А то нет! Поняла!

На лице у Лены появилось такое тоскливое выражение, что только Наталья Николаевна могла и дальше настаивать на своём мнении. Любой другой человек давно бы пообещал перевести девочку в другую школу. Кстати, это было, в общем, довольно несложно! Через две улицы находился «колледж», в который брали, в общем-то, без особенных требований – а, тем более, в младшие классы!

- Ладно, - промолвила Елена, - Просто, тебе хочется, чтобы мне снились кошмары…

- Ты слишком много смотришь телевизор, - ответила женщина, - Словечек нахваталась, тоже мне! Убирай игрушки и тащись спать.

- А я не хочу!

- Мне всё равно! Завтра в школу…

Вообще, школа №52 традиционно считалась «бункером гопников», и каждый божий день в окрестностях этого «бункера» (и в общем «на раёне») обязательно происходило что-нибудь до крайности неординарное. Кто-нибудь с кем-нибудь ссорился, после чего распадались «тусовки», а потом кто-то с кем-то мирился, после чего «тусовки» собирались заново – с тем же перечнем «погонял» и фамилий; кто-то из «тусовщиков» «приподнимался», покупал себе квартиру в высотном доме и непременно «Мерседес-600» с кожаным салоном и «автоматом», а кто-то переезжал на своём «Мерседесе» в другой район города, а то и вовсе за 1000-2000 или 10000 километров от этих мест - в Екатеринбург, в Пермь или в Москву, «забивая» напоследок «стрелки» буквально всему району. Пенсионеры мало что знали об этой жизни, в основном ночной; однако их чрезвычайно возмущало, что на проспект постоянно наведываются машины с синими проблесковыми маячками:

- Опять, что ли, ЭТИ приехали! Вон отсюда, гады! Не трогайте наших детей!

Обыватели кричали, рассерженно махали руками, а патрульные машины продолжали медленно обшаривать дворы и переулки в районе Ленинградского проспекта. А ведь недаром обшаривали!!!
 
Однажды после уроков – а с Леной многое происходило «однажды» и «после»! – к ней подошёл на каблуках какой-то незнакомый мальчик, лицо которого сильно напоминало слегка подзабытую мордочку маминой подруги Ольги Лычковой-Скопиной. Мальчик выглядел вполне по моде этих мест – маленький гангстер, да и только! Но отчего же его лицо показалось ей таким знакомым?

- Ты, что ли, Елена Бех? – спросил он вполне мужским тоном, - Я - Олег Скопин!

Скопины жили совсем неподалёку, всего через одну остановку трамвая, однако к сколько-нибудь близкому знакомству не располагали. 

- Ну, мне всё равно! – признавался Олег Скопин и очень сердито сообщил, что его мама озабочена школьным одиночеством Лены и просит немного «поухаживать» за девочкой.

- А зачем это нужно? – не поняла Лена, - Мне и так неплохо.

Олег качнул коротко стриженой головой:

- Я и сам не понимаю. Но если тебе понадобится помощь, то - пожалуйста, обращайся ко мне.

- Спасибо! – ответила Лена и внезапно добавила: - Вот уж я размечталась…

Олег Скопин был старше на четыре года и являлся, своего рода, украшением 52-ой школы: всё последнее время он бешено боролся за первенство в дворовой среде. Елена была невольной зрительницей этого любопытного процесса. Разумеется, в своём классе друзей у него не было. Дружил он со старшими, и в первую очередь с теми, которых называли «крутыми», но даже они, «академики средней школы», профессиональные второгодники, громилы в кепках и страхолюдные полуолигофрены, - все эти обладатели квадратных кулаков, бритых макушек и серьёзного возрастного ценза, всерьёз говорили о нём:

- Он маньяк…

Бывало, во время очередного побоища в школьном коридоре, выстроившись в ряд и нарочно прижав дерущихся к стене, они тихо переговаривались между собой:

- Видал, как он?

- Да я ж предупреждал…

- Сейчас у Святова нервы закончатся, и – мы получим лужу!

- Да, может и так…

- А спорим, что Листаков его не тронет?!

- По рукам!

Они – галдели, на что-то спорили. Скопин неизменно побеждал. Довольный своим статусом школьного гладиатора, он выходил из поединка основательно побитым, зато довольным. Его противник по фамилии Святов, закусив губу, катался по полу.

 - Видишь, что значит быть «крутым»?! – усмехался Олег, проходя мимо Елены, - Теперь этот надолго заткнётся!

Лена смотрела на Святова, которого пытался поставить на ноги высокий и очень сутулый Андрей Богатенько из 6-го «Б», и ничегошеньки не понимала. Святов, этот крупный подросток с волчьим оскалом, теперь казался ей ещё более злым и страшным, чем был до поединка. «Лучше и не смотреть!» А как же Олежка Скопин? Он ей почти  нравился. Ведь дружба с ним формировала «статус» Елены в местном обществе. А в такой школе и, что главное, в таком районе, как район Ленинградского проспекта, «статус» – это было буквально всё, что нужно в жизни. Если у человека нет «статуса», то ему не выжить на «ленинградке» - нет-нет! Человек без «статуса» - это же «лузер», отсталая личность! Ему лучше со временем переехать туда, где жизнь хоть чуть-чуть проще, чем на проспекте. В обратном же случае, он станет «гуком», изгоем местного общества, и, пожалуй, только некая невероятная «учёность» (например, медицинский диплом!) может спасти его от притеснений со стороны всяческих «святовых». И не трудно догадаться, что Елена Бех не желала себе этой участи. Впереди – совершеннолетие, начало взрослой жизни, а местные девчонки вели себя немногим лучше, чем парни.

Приревнуют! Обязательно! И притом не к какому-нибудь Святову, а к Скопину! Чем заканчивались приступы дворовой ревности, Елена знала не хуже других. А Олежка вообще был крайне интересен. Глаза его - невыразительные, почти серые, но с какими-то сентиментальными синими прожилками, и напоминают греческий мрамор. Роста он обещал вырасти среднего - «весьма и весьма!» - и развития примерно такого же, зато разговаривал Олег легко и очень отрывисто; это означало, что он натура стихийная и темпераментная, и даже бесцеремонная. Взрослые женщины поговаривали в своём узком кругу, что он -  «славный женишок», и смотрели на него с пошловатым бабьим любопытством.

- Вот ещё одно проклятие на мою голову! - рассуждала по этому поводу Ленина мама, - Я же их всех с горшка помню. Сучки поганые! Они, вон, всегда тут, с мокрыми трусами бегали, ха-ха-ха, и дочки у них получились примерно такие же, как они сами! Недавно Светлана, дочь Инги и Павлика Журавлёвых, Марии Ивановны Поломайкиной внучка, тоже, вон, куда-то попала, её там били ремнём по ляжкам, потом надели на голову пакет с клеем - прикинь? - и говорят, почти раздели! – рассказывала Наталья Николаевна, - Вот так! Это, кстати, сделал сынок Томки и Кешки Бутырских, шкет половозрелый! Ингиному ребёнку впредь будет наука - не гуляй, пока маленькая! Ей сколько «стукнет» в этом году? Четырнадцать? Ну, молода ещё гулять! Зато теперь, Ольга, вся округа знает, что у неё вся попа в жирных родинках!

- Нет, я Олега к этим девчонкам не пущу! – решительно обещала тётя Оля, - Ну, имею же я право собственного сына куда-нибудь не пустить?!? Правда ведь?

- Имеешь! – отвечала Н.Н., - Но он сам пойдёт! В конце концов, других девиц, кроме этих, у нас в округе, увы, не имеется. А «женишок» он будет и впрямь «талантливый». Пока не женится, обязательно трёх-четырёх дев лишит достоинства. Кстати, Мария Ивановна Поломайкина так же считает!

Наше прошлое – это уже «вчера», тогда как наше завтра – это уже практически сегодня. Да-да! Редко, кто действительно живёт сегодняшним днём. Женщины это отлично понимали. Вообще, это замечает каждый, когда утром смотрится в зеркало.

- Мать, время идёт быстрее, чем нам казалось в молодости! – вдруг вспомнила Ольга Лычкова-Скопина, - Кстати! Тебя зачем в школу-то вызывают? Зачем опять, а? Одни «колы» с «парами», что ли?

- Ну, нет, она учится намного лучше, чем я в её годы! – спокойно ответила Н.Н., - А в школе меня спрашивали как раз об этом инциденте с дочкой Журавлёвых …

- И что? – очень вкрадчиво и немного с испугом произнесла  тётя Оля, - Ты ничего не боишься?

- Что-о-о? - Маму, кажется, как электротоком шваркнуло! - Ну, у Ленки-то, конечно, тоже всё может закончиться так, как у Светки Журавлёвой, - уклончиво призналась Наталья Николаевна, шумно скребя ножом сковородку, - Но я этого никогда не допущу. Тем более, я не допущу, чтобы в этом участвовали сыновья наших соседей и знакомых. Надо ещё, да?!? Ха-ха! Обойдутся! Если Ленка и найдёт себе постельного бой-френда, то обязательно издалека! Я – прослежу! И вообще, Ольга! Ещё немного и я пойду покупать большой родительский ремень! Она у меня поплачет ещё!

- И тебе не жаль девочку? – спросила Ольга – весьма фамильярно, - Она ж у тебя – как маленькая сжатая пружинка!

- Буду пороть! – пообещала Наталья Николаевна, - узнаю, что она гуляет с местными, и – тут же выпорю! И – никаких гвоздей!

Школьные науки, совсем непосильные для Олега, давались Лене очень легко – это правда! Она всегда успевала, особенно в точных науках, однако её классная руководительница, толстая и всегда сердитая старуха, примерно по разу в неделю звонила Наталье Николаевне на работу и строго просила немедленно зайти в школу. Там, известная своим вечным сплином и холодной  раздражительностью, Зина Петровна начинала рассказывать о непонятном, по её учительскому мнению, Ленином поведении. Такие её рассказы могли быть короткими и похожими на жалобы, а могли затягиваться, как телепрограмма в прайм-тайме, - на час-полтора, и изобиловать сухим «педагогическим» анализом (иногда и впрямь похожим на «анализы» в медлаборатории). Неплохо помня бабушкины похороны и некрасивый скандал вокруг гроба, Елена Бех тихонечко присаживалась в сторонке и слушала: а вдруг и здесь прозвучит нечто неожиданное? Ведь на себя-то со стороны не посмотришь!

- Понимаете, плохая наследственность ей досталась от отца, - виновато упрашивала мама, разглаживая юбку на коленях.

Учительница, усмехаясь, ворчала:

- Ну, как же! Я понимаю. Все разведённые на отцов кивают…

- Нет, вы меня как раз не поняли, - возражала Наталья Николаевна, - Вы, вот, говорите, что Ленка не такая, как все, что у неё взрослый друг. Но отец Ленки был такой же болван и тюфяк! Он даже стихи писал и ходил в церковь! И взрослый друг у него был – Владимир Скопин, муж моей подруги…

Учительница буркнула в ответ:

- И Олега отец!

- Что? – не поняла мама.

- Отец Олега, я говорю! – повторила учительница рассерженным тоном, - Но этот Олег, конечно, случай особый, совершенно исключительный! – Как хорошо, что хоть она не видела в нём «жениха»!

Наталья Николаевна широко усмехнулась:

«Ой, слышала бы это Лычкова!»

- Лично я впервые вижу такого подростка-переростка, - говорила старая учительница, - Стать таким нельзя – зверёнышами, вы меня извините, только рождаются! И я была бы крайне рада, если б он держался как можно дальше от нашей школы …

- Ну, так вмешайтесь! – весело предложила мама, - Это же дети!

- Наверное, это дети! – Учительница нехорошо насторожилась и выпалила скороговоркой: - А господь бог в нашей школе больше не работает! Так вот, я, милочка, вас позвала не потому, что Елена какая-нибудь отсталая, вроде этого Олега. Просто, я не хочу обижать девочку. Сломать человечка просто, но какой будет результат, никто, простите, не знает! За примером далеко ходить не надо – Скопин, друг вашей дочери! Только он способен - того! – Зина Петровна растеряно трясла ладонями над столом, - Того! Молотком хватить мальчика по голове, а потом всё свалить на постороннего!

- Вы это о чём? – насторожилась Н. Н. Она-то об этом ничего и не слышала. А событие было, между прочим, «масштаба школы»!

- Да всё о том же! – рычала учительница, - То ли Олег Скопин поспорил, то ли поспорили на Скопина, но в итоге он взял в кабинете труда большущий железный молоток и этой штукой ударил мальчика из 11-ого класса. Теперь Евгений Святов - между прочим, сын очень уважаемого человека! - лежит в больнице, а хулиган Славка Босой, который относил молоток в кабинет труда, сидит в полиции и доказывает, что он ничего плохого никому не делал…

Пауза.   

- А моя Ленка – причём? – странным голосом спросила Наталья Николаевна, и тут же добавила в силе «Ну, вы же знаете, что это неправда?»: - Не уж-то моя девочка тоже как-то участвовала в этой авантюре Олега Скопина?

- Скопин – её наставник! – усмехнулась в ответ Зина Петровна, и эта её усмешка показалась Лене откровенно злой и пренебрежительной, - Я понимаю, почему девочка из неполной семьи тянется к взрослым мальчикам. Но мне очень хочется отвадить её от этого изверга…

Что Олег изверг, Елена, в общем-то, догадывалась, но дружбой с ним она дорожила много больше, чем классным руководительством Зины Петровны. В конце концов, она знала Олега получше, чем эта «училка» с её дурно пахнущим «педагогическим» анализом.

Лена громко вздохнула, пожав плечами, и вдруг произнесла про себя:
 
«С волками жить – по-волчьи выть!»

- Странно, что вы мне так говорите, - произнесла Н.Н., - Вы, учитель…

- Да, я – учитель! – возмутилась Зинаида Петровна и замахала руками, - Но повторяю: господь бог в нашей школе уже не работает! Привыкли, понимаешь, всё валить на чужие плечи! Или, по-вашему, я не вижу, как вы отдали воспитание дочери этому негодяю?!

- Да - кто там кого воспитывает, очень хотелось бы знать? – возмутилась мама, стараясь казаться совсем неравнодушной. Но дочь, сидевшая чуть в сторонке, ясно видела: ей совсем всё равно! Лишь бы разговор завершился!

- Лично вам я всё сказала, - наконец, промолвила старая учительница, - Сколько вас вижу, женщина, всё удивляюсь! Мой вам совет: бросьте вы это! Иначе -  что вы будете делать через полтора десятка лет, когда Лена станет совсем взрослой, а вы будете старухой без мужа и без денег?! Да и дочери тогда у вас уже не будет. Потому что - пойдёт она, куда ей вздумается и будет как та писательница – Лена Ленина! И снаружи и внутри …

- Ну, знаете ли! - вспылила Н.Н. и капризно ушла, даже не дослушав до конца её рассказ о нехорошей писательнице Лене Лениной. Зато дома, за ужином, она, некрасиво моргая одним глазом, говорила Елене:

- Хорошо получилось у нас в доме! Отца - нет, родственники наши все как сквозь землю провалились, подруги сторонятся. А теперь – он! Ну, только его нам и не хватало! Ты понимаешь меня или просто умно смотришь, как крошка-спаниель?

Елена привыкла понимать её даже не с полуслова, а – по лицу, по вздохам, по движениям, по цвету одежды. Мама с утра пребывала в каком-либо определённом настроении, и Лена всегда знала, что у неё сегодня на уме.

- Я не могу быть твоей наседкой, ты это понимаешь? – говорила Наталья Николаевна, - В кои-то веки я начала чувствовать себя человеком, стала нормально зарабатывать. Я больше не завишу от мужчин, понимаешь? А ты хочешь, чтобы я занималась твоими дур-рацкими девичьими делами. Тебе не стыдно, Лена Ленина? – Мама, сама точь-в-точь похожая на известную рублёвскую писательницу, нехорошо усмехнулась. Елена немного обиделась и попросила её:

- Не говори так, мам!

- Живи сама по себе, как кошка у Киплинга! – тихо требовала Наталья Николаевна, громко постукивая кулачком по столу. Вся посуда прыгала! - Мы ещё ни разу с тобой не говорили на  чистоту, а я, как ты знаешь, не любительница приватных разговоров, - почти шептала дорогая и иногда очень любимая мама, - Но, если тебе это понадобится, я всё выслушаю! Любой вздор от начала и до конца!

- Ты думаешь, что я обо всём разговариваю со Скопиным? – улыбнулась Елена, - Это с Олегом-то?!

- Ну, о чём-то же вы беседуете, в конце концов? Не рыбы же! - Подумав о чём-то своём, мама внушительно заметила, глядя в пустующую чашку: - Впрочем, кажется, и рыбы в аквариуме тоже о чём-нибудь беседуют. Трудно видеть и день и ночь одну и ту же рожу и ни о чём с ней не беседовать…

Н.Н. вскоре перешла в гостиную, где шумел телевизор, и на ходу громко прокричала: «Я – сказала всё!» Нет, женщина совсем не собиралась соревноваться с Ленкой в остроумии и красноречии, но, так уж получилось, что дочь чувствовала себя стороной в чём-то глубоко проигравшей. Девочке почти явственно виделось, как разрушаются прочные, выстроенные на многие годы стены её очаровательного детского микромира. Какими же они оказались непрочными! А ведь думалось, что за стенами из детского одиночества можно жить сколько угодно, отлично зная, что ни слова, ни мысли, ни даже чужие взгляды, – да почти ничто не проникнет сквозь них, не будучи замеченным, опрошенным и пропущенным согласно установленному ею протоколу и регламенту.

И пусть верзила Олег Скопин стоит на страже.

Разве плохо? Нет, вовсе неплохо!

Но - оно так было и больше никогда не будет. Происходившее очень напоминало процесс превращения яйца в цыплёнка – вот одно окошко открылось, вот уже другое, вот ещё один маленький кусочек скорлупы стал посторонним предметом и больше не служит ей в качестве защиты, - тем самым, он с наставнической заботой сообщает о некой катастрофе, постигшей Елену в подлунном мире:

«Ты теперь беззащитна! Думай, как станешь без меня жить!»   

Перемены – смущали. Но пугали вряд ли. Немного размышляя над собой, Елена замечала, что её переживания всё-таки не являются такими уж глубокими и катастрофическими, как у других людей, и, в сущности, пережив уже немалое, она способна была пережить кое-как и это. Ленка – порядочная, крепколобая и абсолютно здоровая девочка – потихоньку начинала понимать, что подобные заборы хороши только от кроликов. Прочие существа, окружавшие её в подлунном мире, никогда не казались дурнями и слабаками, и, в общем-то, могли преодолеть эти детские стены одним махом. Было бы желание! А Скопин – он не так уж и хорош, как ей хотелось бы. Елена Бех отлично это понимала, поэтому говорила:

«Подумаешь, стало немного больше свободного пространства! Фи!»

Однако ночью после неприятного разговора с мамой Елене всё-таки никак не спалось. Она вообще предпочитала ложиться под утро – и всегда так делала, будучи на каникулах - а теперь в её голове вертелась одна и та же въедливая мыслишка. Даже не мыслишка, а - вопросец, маленький, как всё в жизни раннего подростка, но чрезвычайно фундаментальный! «Что такое человек «обыкновенный» и что такое «необыкновенный» человек?» - тихо  спрашивала она сама себя, и сама же находила разумный ответ:

«Необыкновенный - это эмансипированный!»

Что это за социальное явление - «женская эмансипация», она знала, в основном, благодаря маме. Однако мамины представления об этом предмете не сильно отличались от того, что писалось в доступных «женских» изданиях. Зато о том, что есть некая «эмансипация личности», Лена (и, кстати, теми же стараниями) почти ничего не знала. В смысле, все её знания ограничивались учебником по социологии Полякова. Поэтому-то ей и не удавалось до конца понять, что же с ней, наконец, происходит сейчас и происходило в недавнем прошлом. Но это было только начало пути. Так сказать, цветочки! Недаром же Н.Н. всерьёз считала, что Елена страдает мизантропией! Все люди и вправду виделись ей глупыми и очень зависимыми существами, наружность которых слегка лакирована образованием и объективной реальностью, зато нутро густо источено страстями и гнусными пороками. Главное, что она замечала, это то, что мир может быть устроен как-то совсем иначе; служебные, «рыночные», и даже самые простые человеческие отношения могли бы выглядеть гораздо умнее и изящнее, будь в нашем мире поменьше профанов и скандалистов (жизнь и без них напоминает «Санта-Барбару»!), злобных рвачей и спекулянтов (готовых красть всегда, везде и у всех – без сна и покоя!), буйной дворовой шпаны и, разумеется, всевозможных  моральных уродов, от которых не спасает ни милиция, ни даже полиция. Да если этих типов стало бы меньше хотя бы на одну четверть, наша страна смогла бы сделать в три раза больший ВВП, чем обещал, приходя к власти, незабвенный президент Вэ.Вэ.Путин; ну а преступность и житейская трагичность стали бы у нас столь умеренными, что дурацкая «Санта-Барбара» стала бы смотреться на общем фоне как кровавый триллер «Пятница-13».

Потратив столько лет на стороннее наблюдение, на подслушивание и подсматривание, Елена попросту не могла думать о людях как-нибудь иначе:

«Многие в нашей жизни - это просто люди отсталые, как какие-нибудь мегалитические охотники! А многие – такие, что над ними впору смеяться, - такие они твари, безмозглые и захолустные!»

Но думать так о самой себе - совершенно не хотелось. В конце концов, её собственные страсти были неодинаковы со страстями других людей.

- Я - другая? Я - особая? Я забочусь о себе как о человеке, тогда как все заботятся об - имидже, что ли? Им важно быть кого-то «круче», а не сильнее или умнее, а мне важно быть просто собой!

«А что это значит – быть собой? Все – сами, и каждый – сам! - грустно размышляла Лена, сама с собой совсем-таки не соглашаясь: - Ладно! Все одинаково скучны и опасны. Смотреть на них так же весело, как наблюдать драку пьяных возле пивной! А Олежка Скопин? Он, между прочим, тоже далеко не ангел! Можно сказать – «один из многих»! Нужен ли мне такой друг?»

Ей вспомнилось, как пару недель назад мама принесла домой какую-то толстую пластиковую банку с мутной жидкостью, бережно поставила её в шкаф и предупредила:

«Раздражает кожу!»

Увы, Лена – так же, как и друг её Скопин! – имела то же самое свойство – она тоже всех раздражала. Интересно, можно ли бы гордиться этим фактом?

- Ты чего не спишь, дочка? – В детскую комнату заглянула мама. Она была в голубом, сильно приталенном жакете, свалянным будто из шинельного сукна, и в широкой ковбойской шляпе на пышных волосах, очень красивой - собиралась в гости! – Тебе же завтра вставать в восемь утра, а ты тут с кем-то болтаешь, как ненормальная!

- Сама с собой! - ответила Лена и спросила: - Я - правда, плохая? 

- Да, - серьёзно ответила Н.Н., - Хуже тебя ещё поискать надо!

- И неумная?

- Нет, ты как раз очень умная! - кивнула мама. Похоже, этот диалог становился окончанием вечернего разговора: - Я, в обще-то, предпочла бы тебя держать подальше от дома. Сама ведь знаешь, как всё теперь страшно. Глаз да глаз нужен за вами...

Ленка громко засмеялась, натягивая одеяло на нос.
 
Вывод «Я хуже!» (который иногда появлялся стараниями Натальи Николаевны!) постепенно удалялся в тень и на место его приходил из тени другой вывод – бесспорно очень приятный, хотя и сомнительный:

«Я - лучше всех, потому что имею право не быть, как все!»

Конечно, это утверждение немедленно потребовало доказательств. А доказательства могли предоставить только окружающие – не искать же их внутри?

«Вот интересно! А что обо мне говорят?» - стала допытываться девочка и сразу же вспомнила Лиду, сводную сестру Андрея Богатенько, маленькую рыжеватую девчонку, недавно приехавшую из подмосковного Ногинска – даже не понятно, почему её отца так потянуло так далеко, на Урал! Ну, не ради денег, правда?

Она говорила:

- Ты, наверное, очень взрослая. Всё видишь и молчишь, как иностранка…

Конечно, приезжая девочка не упомянула, в какой степени она видит себя иностранкой. Ленинградский проспект очаровал её не столько, чтобы откровенно восхищаться, зато нравы местной публики привели подмосковную девочку в ироническое возмущение:

- И здесь то же самое!

- Где? – спросила её, Светка Журавлёва, недавняя «героиня» скандала.

- В Красногорске, например! Или в Люберцах! А в Долгопрудном, - знаешь, как? – прокричала Лида, и все поверили, что в Красногорске, в Люберцах, и - тем более! - в Долгопрудном всё намного жутче и сложнее, чем здесь, далеко от Москвы! Что же касается самой Лиды, то она смогла влиться в местное общество, только взяв себе фамилию сводного брата - Богатенько. Никаких путей адаптации, кроме этого, местные «понятия» не допускали.

Далее где-то поблизости зазвучали другие слова, не грустно-иронические и не возмущённые, а как раз наоборот - очень добрые и серьёзные. Их произносил ласковый, словно шёлк, голосок Ольги Лычковой-Скопиной:
    
- Ты быстро взрослеешь, Лена. Наверное, мальчики будут драться за тебя!

Красивая тётя Оля, эта настоящая женщина-мама, не искала в Елене блестящих черт или талантов – она, совсем простенькая и неталантливая, всех вокруг считала такими же простенькими и неталантливыми, зато Олег Скопин, её злодейский сынок, оказался гораздо внимательнее. Он сказал – впрочем, в присущей ему манере:

- Ты стихи пишешь? Нет? А я думал, что ты будешь - как твой отец…

Тяги к стихотворчеству Лена не ощущала, зато индивидуальность свою она чувствовала теперь весьма обострённо. К тому же стихи были вряд ли ей необходимы. Теперь вся её жизнь от начала и до конца становилась одним большим и увлекательным творчеством, в котором нашлось бы место любой выдумке и любому новаторству.

«Одними управляет реальность, как, например, Лидой, или моей мамой, - хотя я и очень люблю маму! - а другими управляют их личные мысли и представления! – рассуждала Елена, - Я потому и не растворяюсь в обществе, потому что смотрю на людей собственными глазами, а не чужими!»

Впрочем, тётя Ольга была права: хоть иметь свой взгляд на всем известные вещи было куда приятнее, чем бездумно повторять чужие избитые и часто забытые формулировки, но никаких талантов у Лены действительно не наблюдалось. Совсем никаких! Сначала ей казалось, что это ощущение - случайное, что во всём виновна глупая тётя Оля с её странной убеждённостью, что талантливые люди рождаются как-то иначе, чем неталантливые. Но время стремительно утекало, как вода в песок, а таланты всё никак не появлялись! Никакие! Даже писать стихи она не умела!

«Что делать? - размышляла Елена, - Неужели, я тоже пропаду пропадом, как все вокруг меня, не оставив ни следа, ни слова? Неужели, это будет так?»

- А тебе оно надо? – отвечал на её страхи Скопин, - Я вообще понимаю, что мы живём один раз, и всё такое! Бла-бла-бла! Но люди - насекомые, понимаешь? Им вредно уметь! – рассуждал диковатый парень, - Вон, Жэка Лобзачов с Киром Опонасенко могли бы меня уважать, будь я, к примеру, весь в коже, с «банданом» на голове, или, там, ещё как-нибудь по-другому одетым. Они оба – придурки! Для них «крутые» панковские шмотки дороже всего на свете! Но я упрямый «пацан», и я хочу, чтобы они меня уважали таким, какой я есть. Вот, и ты желай того же… 

Лена немного подумала и, в конце концов, согласилась, решив, что таланты всё-таки не главное. Ведь действительно! Живёт же Олежка Скопин, парень без способностей – не считая, конечно, удивительной способности избить «в дерьмо» кого угодно! – живёт, и не горюет, и даже нравится взрослым тётям. «Зачем горевать? - размышляла Лена Бех, глядя по сторонам, - Важно быть умной и очень старательной. Это особенно важно, когда нет способностей к некому мастерству.»

Потекли годы. Многое из того, чем она жила, осталось далеко в прошлом. Однако появившееся в детстве ощущение собственной исключительности не только сохранилось в сознании, но даже выросло и окрепло, превратившись в некое внутреннее существо, являвшееся очень важной частью её личности. Понять, что оно из себя представляет, и как оно выглядит, было не совсем просто, но отказаться от него казалось делом уже невозможным. Ведь, если все решения по-прежнему принимала Елена Бех, то управляло ею уже ОНО, невидимое и таинственное внутреннее существо, не имевшее имени.

- Спорить не берусь, но ты стала какая-то не та, что была года три-четыре назад! – заметила однажды мама, - Ты случайно не заболела, нет?

Лене хотелось ответить: «Нет! Это я так росту!» - но вместо этого она сделала дурашливый книксен и убежала гулять с подругами – с Лидой Богатенько и Светкой Журавлёвой! Вечером того дня мама сказала ей крайне осуждающим тоном:

- Вот сейчас, если б ты становилась дворовой вертихвосткой, то я была бы за тебя абсолютно спокойна. Но мне не понятно, кем ты становишься!

Елена молчала, потому что тоже ничего не понимала. Внутри девочки происходило нечто маловообразимое: что-то навсегда уходило, а что-то навсегда приходило, притом и то, и другое было одинаково неприятно. Всё происходящее с нею она называла «пожаром», и всё время одёргивала капризно себя:

«Ну, ты же хотела быть лучше всех? Вот и терпи, дурочка!»

Терпеть – не нравилось! И – что терпеть?! Внешний мир доставлял ей куда больше неудобств, чем мир внутренний! Он был весьма однообразным и по-своему предсказуемым, однако внутри него, как и в старой бабушкиной шкатулке, хранилась целая куча острых и неудобных предметов. Елена привыкла мириться со всем и со всеми, но со временем – а ей уже исполнилось 13! – необходимость жить в дружбе с собой и ещё с другими стала необходимостью очень болезненной.

- Сеструха! – «бывалым» тоном объяснял уже шестнадцатилетний Олег, - Мир состоит из сплошных несправедливостей. Это – понятно! Я несправедлив с кем-то (Елена заметно хмыкнула), а кто-то несправедлив со мной. В результате у нас стабильность …

Это слово он усвоил из старых телепрограмм и очень любил повторять:

- Па-ри-тет, понимаешь, сеструха?

Лена отлично знала, что такое «паритет». Во-первых, она много читала, а во-вторых, когда ей было лет 6, телевизионщики могли рассуждать о «стабильности» целыми вечерами! Оставалось только узнать, как именно использует слово «стабильность» диковатый Олешка Скопин. Находит ли он связь мира внутреннего с миром внешним, и не выглядит ли это даже страшнее, чем внутренний Ленкин «пожар», спровоцированный таинственным НЕКТО?!

- Стабильность необходима, чтобы не нарушалось равновесие, - говорил Олег – очень неглупо! – Я, к примеру, за Киром не хожу, хотя он мне круто надоел, а Кир, вон, говорит, будто я его друг и вообще – денег ему должен. Вот это и есть ста-биль-ность, понимаешь? Я не трогаю его, а он не трогает меня, и говорит, что я его друг…

- А помнишь Святова? – немного подразнила Лена, - Ты этого зверя чуть не убил!

Услыхав всеми забытую фамилию, Олег широко заулыбался.

- Тогда было совсем другое дело, - объяснил он, покачивая кулаком перед Лениным носом, - С этим парнем стабильности не могло быть. А вообще, - ухмыльнулся Олег, - Ты, Ленка, молодец, что всё помнишь. И молодец, что всё терпишь! Так и делай.

Лена громко смеялась, а Скопин покачивал кулачищем, улыбался и повторял ей:

- Да-да, так и делай, сестричка! Молодец-молодец!

В то время Лена совершила немало и других личных открытий, и, наверное, неплохо подготовилась к взрослой жизни. Однако её мать, индифферентная Н.Н., вечно красившая ресницы, и школьная учительница Зина Петровна, недавно уступившая место классной руководительнице Зине Макаровне, и прочие взрослые женщины, включая настоящую женщину-маму Лычкову-Скопину, относились к Лене по-прежнему, с очень вредным насмешливым беспокойством, способным вывести из равновесия даже ребёнка.

А ведь Лена уже подросла. Освоилась. Её больше нельзя было одёргивать.
 
А вскоре и взросление её завершилось! Она стала вполне   самостоятельной и симпатичной девушкой. О её внутренних переменах, вскоре последовавших за внешними, можно было судить только по поведению. Окружавшие её люди – очень простенькие, иногда убогенькие и ущербные – уже перестали казаться ей, как прежде, существами скрытными и опасными, - они превратились в тех самых «насекомых», о которых говорил Скопин. Впрочем, глядя на внешний мир определённо изнутри, Елена не чувствовала к людям ни завести, ни призрения – эти чувства просто не зародились в её душе. Теперь, дабы укрепить своё «я», девушке была необходима как раз признание и поддержка, а не какая-то там «стабильность», которой мог гордиться только Олег Скопин. 

Но завоевать признание было весьма непросто. Сперва Елене Бех удалось прикрепить к себе маленькую рыженькую Лиду Богатенько, однако очень ограниченный разум этой девочки изо всех сил сопротивлялся Елениному вторжению: Лена притягивала подругу к себе, а подруга – шипела, как кошка, и ни с чем не соглашалась!

- Чего ты дуеш-шься, как ж-жаба?! – слышала Елена Бех, - Ч-чем ты луч-чше других?

«Всем!» - мысленно отвечала Лена и тут же переключала внимание на Олега. Тот уже давно ощущал себя несвободным от Елены; теперь при её каждом появлении он грозно молчал, густо дымя сигаретой. Скопин с годами немного поумнел и теперь сам уже  смотрел на людей оценивающе.

- Во--о-от, что на тебя нашло! - наконец, понял Олег Скопин, - Это как раз то, о чём я тебе говорил. Помнишь? Стка-биль-ность? Короче, не прессуй, сеструха, а то я обижусь и тебя больно отшлёпаю!

- Злым ты вырос! – упрекнула Елена, строго глядя на него. В тот момент она почему-то не понимала Олега, но тон, которым он говорил с ней, был каким-то дразнящее-обиженным, словно он уж очень хотел поссориться, но почему не хотел начинать ссору первым. Да уж, герой был Олег Скопин, а Ленки-то ведь испугался!

Далее были проделаны похожие психологические опыты с другими подругами и друзьями, коих, разумеется, у неё много не было, однако все они ничем не завершились. На Еленины попытки найти удовлетворение люди ответили очень фальшиво и с изрядной долей придури; например, в школе, где она училась, образовалось любопытное мнение, что в будущем Лена станет не стюардессой «Уральских авиалиний», не продавщицей, и не парикмахером и даже не менеджером в салоне красоты (быть продавщицами, парикмахерами, менеджерами или стюардессами мечтали почти все её одноклассницы!), а всего-навсего волшебницей! Ленка долго смеялась, когда Лида выложила ей эту новость, а потом сказала, поправляя сбившиеся пряди волос:

- Вот клоунессы, правда? И ладно ещё – Фима Страшнова или Роза Латыпкова, тоже дурочка ещё та! Вот они-то, наверное, и будут стричь головы в парикмахерской «Элегия»! Но остальные-то ведь  тоже почему-то увлеклись этой гадостью! Волшебница? Это они, наверное, Гарри Поттера насмотрелись и хотят на помеле летать.

Богатенько в ответ сильно кивнула и сделала очень серьёзное и загадочное лицо. Неизвестно, о чём она в тот момент подумала,  однако вскоре после этого всеобщее признание стало обходиться Елене очень недёшево: куда бы она не приходила, её встречали сдержанно, как человека в чём-то неадекватного, зато, стоило ей повернуться к людям спиной (или хотя бы боком!), как все начинали переглядываться, перешёптываться и вообще вести себя так, будто перед ними было нечто до смешного неприличное. В конце концов, Лена обиделась и почти по-детски пожаловалась взрослым – а именно маме и Ольге Лычковой-Скопиной! Мама в ответ посмеялась, сказав что «всё пройдёт», зато добрая тётя Оля, став внезапно очень строгой и серьёзной, сказала ей:

- А ну-ка перестань пыжиться, а то я тебя к доктору отведу!

Лена даже испугалась. Потом, попозже, она повторила её слова маме, и Наталья Николаевна, необыкновенно мрачная из-за внезапно напавшей на неё головной боли, наконец, взглянула на дочь свою как-то совсем по-другому. Во всяком случае, всерьёз.

- Ольга сказала, что поведёт тебя к доктору? – переспросила Н.Н. и внезапно закричала, раскачиваясь из стороны в сторону, как маятник на бабушкиных часах: - А ты чего себе позволяешь?! Что за концерты? За тобой дети подсматривают, а потом мамкам рассказывают всякий вздор! Мне уже стало стыдно людям в глаза смотреть!

Бывало и так, уже не скрывала Елена, однако…

- Разве я виновата, что они все такие глупые?! – растерянно шептала девушка, - А ещё, кстати, меня не любят пенсионерки!

- Ну, эти - уже вообще все умом тронулись! Они утверждают, что ты порчу напускаешь! – заявила Наталья Николаевна и резко  качнулась в Ленину сторону, - в общем, так! Ты у меня живёхонько прекращаешь свои выкрутасы и перестаёшь дразнить гусей – поняла?! Сама же видишь, что, кроме Олега, ты никому здесь не интересна …

- Так ли?

- А разве не так??? - неожиданно ответила мама, показывая ладонью в окошко, - Они все – больные люди, и интересы у них, как у больных людей! Сама ведь знаешь, где мы живём, и с кем.  Скопин, конечно, воспринимает тебя немного по-другому. Этого своего высокомерия ты у него нахваталась! – Говоря о Скопине, она всегда сперва злилась, а потом постепенно понижала голос: - Оля Лычкова «накалывает» Олега на всякие такие-сякие штуки, что потом её парень ходит не в своём уме! И зачем это делать, не понимаю, если он и так по своей природе не далёк от некоторой формы безумия?!?

- Но Олег... – неуверенно начала Елена, понимая слова мамы очень по-своему, вполне «дидактически». Она, в отличие от мамы, отлично знала, что любопытство двора и школы происходит только от узости и неграмотности, а Олег Скопин, в сущности своей, парень очень живой и самостоятельный. И вряд ли Ольга Лычкова-Скопина способна как-то влиять на него. Да и кто вообще способен влиять на Олега Скопина, если даже родной отец обходит его за три квартала?!?

- Нет, ну это всё – она! – рассуждала в ответ индифферентная Н.Н., - Ты пойми, Лена! Тот, кто ходит в церковь или верит в карму, или в исключительность, в какую-то свою талантливость – это очень несчастный человек. Ты ведь знаешь Олю. Она, вон, врачом тебе пригрозила, а ведь ей самой доктор нужен. Да-да! Когда-то она, прям как ты сейчас, внушила себе всякую чепуху и с той поры – глянь! - головой мучается! Теперь слушай-ка, девочка, - попросила Н.Н., решительно сменив тон с рассудительного на жалостливо-упрашивающий: - Человек, который возомнил себя оригинальным, не может жить, как все порядочные люди. Ему нужны особые условия, а таких условий у тебя никогда не будет. Ты родилась среди простых советских людей, среди них и умрёшь. И не важно, кем ты видишь себя в будущем! Твои фантазии должны оставаться фантазиями, поняла? В обратном же  случае, ты станешь такой же дурочкой, как тётя Оля! Впрочем, - усмехнулась премудрая женщина, - ты уже сама всё понимаешь!

Наталья Николаевна решительно сокрушала всё, во что верила и чем жила красивая тётя Оля, а Елена Бех в тот момент отчаянно ей не верила. Ей не даже и думать не хотелось, что её любимая мама так проста и незатейлива, и так глупа, что даже не тётя Оля с её глупенькими фантазиями, а обычный хулиган Скопин может показаться рядом с Н.Н. высоколобой личностью.

В конце концов, Елена сказала, перебивая маму:

- Мам, смени пластинку! Когда-то ты это говорила моему папе!

- Ах, разве? – живо усомнилась Н.Н., - По-моему, он был глуп немного по-другому, чем ты! Впрочем, ладненько! – решила Наталья Николаевна, - Если хочешь знать, я тоже когда-то хотела найти в жизни свою дорогу! Тоже хотела увидеть весь мир под ногами! Но ума было немного, образование скверное, а родители мои – помнишь, какие??? Ты их видела, и они тебе не понравились. В общем, я стала самостоятельной раньше времени…

- Ты это – о сексе? – спросила Елена. Наталья Николаевна пожала плечами:

- Да хотя бы и о сексе! У женщины в жизни нет другой дороги, кроме как через постель! Ни таланты, ни высшее образование здесь не помогут - учти! Если женщина желает «состояться», ей необходимо играть по мужским правилам! В обратном случае, она должна смириться и перестать думать о себе, как о чём-то исключительном.

Ленка слушала эти её откровения минут двадцать. Мама рассказала о себе такое, чего раньше не рассказывала, а Лена думала, привычно кивая в ответ:

- Да, мама, да!

Кивала, а сама думала, совершенно не стесняясь своих мыслей:

«Ну, как же она примитивна! И откуда взялось это её мнение, что «мужчины потребляют женщин», и с чего ты взяла, что «мужчина – самый трудный ребёнок в жизни любой женщины»? Мама моя, мама! Столько лет ты прожила, замужем была, но, вот, ничего так и не поняла! - обижалась Елена, грустно взирая на Наталью Николаевну, - Может, ты и впрямь пустельга, как тебя бабушка называла?!»

В конце концов, услышав из маминых уст очередное высказывание, звучавшее очень скандально, Лена тихо запротестовала и ушла спать. Когда стало за полночь, прозвенел входной звонок и в доме неожиданно появилась Ольга Лычкова-Скопина, похорошевшая, словно перед смертью. Тётя Оля вытащила из сумки грязноватую бутылку крымской мадеры и какую-то недорогую снедь, которой перекусывают продавщицы – буквально корейские салатики в одноразовой упаковке и пирожки «с кислой тошнотинкой»! 

- Посидим, Наташа? Я понимаю, что поздно…

- Что случилось? – спросила мама. Было заметно, что тётя Оля пришла расплачиваться за свои ошибки. Однако «мексиканские» приключения Ольги Лычковой-Скопиной и не думали заканчиваться.

- Нет, пока всё спокойно, - ответила женщина, - Я, может, поздно?

Наталья Николаевна увела подругу в конец коридора и плотно прикрыла дверь, разделявшую квартиру на две половины. Елена села на пол возле двери и принялась, как всегда, подслушивать: что там ещё произошло в странном семействе Скопиных?

- Ну, и чему ты удивлена? – раздражающе звенел мамин голос, - Будто вчера на свет появилась! Известно, что все мужчины или тюхи, вроде Виктора, либо - такие, как твой Володька! Тебя, вон, муж обидел при всех, а – моего помнишь? Он мне морали читал почти религиозные, а сам - такой безграмотный, неумный, сентиментальный. Он на мужика стал похож только, когда развёлся! - Наталья Николаевна рассмеялась, - Слушай, капитально ж мы обе сглупили! Тебе нужно было с Виктором знакомиться…

Ольга сердито проворчала:

- А тебе – с Володей?

- Да брось ты! Никому он не нужен…

- А если у него – женщина? – по-лисьи вкрадчиво спросила Лычкова-Скопина, - Что, Наташа, будем прошлое переворачивать? Галочку припомним...

- Ещё не вечер, - заметила Н.Н., - А Галку пару недель назад видела. Не, кума! - серьёзно отказалась Наталья Николаевна, - с ней у него романа не может быть! Муж её – мужчина с положением. Живут в своём доме. Два сына-студента и дочка лет пяти…

- Ну, а тебе-то что нужно у меня дома? Ответь!

- О тебе, дура, забочусь! Когда-то ты ко мне ходила, а теперь я к тебе хожу! А, если сказать честно, - задумалась Наталья Николаевна, - Я за твоего Владимира не пошла бы, даже если б он был богат и красив…

Лычкова-Скопина предложила сходить в гости к некоему Диме Баранову, но Наталья Николаевна отказалась:

- Я хорошо его помню, и мне не нужны друзья, которых даже тюрьма не может исправить. Вот увидишь – сбудется! Откуда пришёл по амнистии, туда же пойдёт по приговору…

- Дура ты, Наташка, - ответила Лычкова-Скопина, - Всё шутишь, шутишь, а самой-то давно не смешно!

- Не шучу, если хочешь знать, - серьёзно ответила Н.Н., - Было б мне двадцать, я была бы от него в восторге, но мне и вправду сорок с лишним! У меня ребёнок и солидная работа. И я это не променяю ни на какого мужика на всём белом свете – поняла?

Лычкова-Скопина повторила:

- Шутишь, да всё зря шутишь! Люди тебе почти безразличны…

- Ты, что, вконец офигела?! – грубо возмутилась Н.Н., - Ты же знаешь, что этот парень до сих пор играет в ковбоев?! У таких, как он, детство никогда не проходит, а ты – немолода, и у тебя, между прочим, тоже есть ребёнок!

- О своём ребёнке я как-нибудь сама позабочусь, - рассудила тётя Ольга и внезапно сменила тему: - Знаешь, Наташка, мой ребёночек состоит с твоей Леной в каких-то очень неясных отношениях. Они держатся, словно родственники! Тебя это не пугает?       
   
- Сейчас уже не пугает! – заметила Н.Н., - Я так думаю: ничего особенного не случится! Зато годика через три нам, старухам, придётся поволноваться. Ленка моя девка скороспелая, она в шестнадцать будет, как я в двадцать один, когда – помнишь? – у меня было одновременно по три кавалера. Да и Олег твой - весь в отца!

Лычкова-Скопина засмеялась, в мамином голосе тоже появилась смешинка:

- Да, Оля! Впечатляющий мальчик у тебя получился! Вот так молодец (услыхав очередное «вот», Лена поморщилась): мордашка у него – твоя, а характер папин. Держись! Наверное, моя гордячка быстро под него ляжет!

- По себе судишь?

- А у нас все такие! - пошутила Н.Н., - Наследственность! Ты на встрече выпускников когда последний раз была? Я – недавно. Так вот: у наших девчонок дочки – настоящие их копии! Даже до смешного доходит: Светка Нестеренко привела свою дочку, тоже Светку, а я их чуть было не спутала – такие они одинаковые! Настоящая «бычка»! И уже – уже аборт! В неполные пятнадцать! – Мама засмеялась. - Вот, тебе и наследственность! И Ленка, как ты видишь, от меня отлична только ростом, и немного комплекцией. Да? И - тоже блондиночка! Давай угадаем-ка, во сколько лет Ленка загуляет?

- Да скоро, очень скоро загуляет! – обрадовалась Лычкова-Скопина. Её собственная половая жизнь началась в четырнадцать, в грязной пристройке, в которой располагался спортзал СПТУ. А «героем» того приключения был как раз теперешний Светланы Нестеренко муж Геннадий! Как это случилось, тётя Оля помалкивала, но Лена, разок видевшая этого «мужа», уже догадывалась о большинстве подробностей и последствий того происшествия.

«Главное, чтоб со мной было по-другому!»    

Елена каким-то изумлённым шагом, очень тихо вернулась к себе в комнату и неожиданно подумала:

«Вздор какой-то! Вздорные бабы. Вечно они гадают, лягу я под Олега или не лягу!!! Шлюхи на пенсии! И чего они кричат, как оглушённые?»

Мама и её подруга, видимо, успели набраться, и теперь их голоса звонко разливались по всей квартире, гудели, как шмели в банке. Подслушивать стало не интересно. Елена уснула, а на утро произошло нечто совершенно неожиданное. Действительно, разве может неталантливая и из деликатности всему покорная тётя Оля взять, да уйти из семьи? Не мужа выгнать, как делают все женщины, а – уйти?!? По её мягкости и недалёкому уму – не может, но, тем не менее, она смогла - тётя Оля ушла из семьи!

- Дура ты, Наташка! – сказала она индифферентной Н.Н., - Всего тебе хорошего!

- И тебе всего хорошего, - ответила Наталья Николаевна, - Кто тебе рассказал?

- Да он, собственной персоной!

- А я думала, что Ленка что-то заметила, - снисходительно призналась мама, - Хорошо, что не она…

Лычкова-Скопина покачала головой, спрятала ладони в карманы; кожаный плащ затрещал, словно мокрый.

- Конечно, мой муж – плохой, - сказала она, - Но и ты – редкая дрянь!

- Ну, прощай, раз так! - прозвучало в ответ и Елене показалось, что мама смеётся. Лычкова, тяжёло вздыхая, не спеша удалилась.

- Ну, вот! Эта тоже свихнулась, - не понятно кому сказала Наталья Николаевна, закрывая дверь, - Эх, Скопины! Чем старше, тем смешнее!

Елена, выглянув из своей комнаты, спросила:

- Догнать? Вернуть?

- Нет, всё кончено, - решила мама, и Лена подумала, что всё и впрямь кончилось – и хорошее, чего было немало в дружбе тёти Оли с Натальей Николаевной, и даже плохое, чем Наталья Николаевна в основном гордилась.

А вечером Олег Скопин сообщил, остановив Елену на школьном крыльце:

- Ты слышала, что у моего отца роман с твоей мамашей?

- Да, знаю. Не знаю только, зачем…

- Потом всё узнаем. Кстати, твоя мамаша «ничё», клёвая. Не то, что эта «вешалка»! – засмеялся Скопин, а Елена неожиданно подумала, глядя на него: почему, интересно, у тёти Оли, у этой настоящей женщины-мамы, такой ничтожный и злой сын? А почему муж - такой? Елене живо вспомнилось пивное брюхо Владимира Скопина, его круглая, как футбольный мячик, маленькая голова, заросшая полуседым волосом, дряблое личико с носиком-пуговкой и убогими серенькими усиками, росшими почему-то из ноздрей. Вспомнилась, как он медленно шаркает по двору, и его вечно поцарапанные ладони, грубо хватавшие всё, на чём застревал беспокойный взгляд.

Он – мастеровой, биография которого содержит неприятный пробел в три года и десять месяцев. Его стихия – «слесарки», в которых собираются «мужики». Он не грациозен, не богат и не солиден, а уж избалованная вниманием Наталья Николаевна любит мужчин не просто привлекательных, а - непременно богатых, пахнущих дорогущими одеколонами вроде «Шанели» и «Диора». Она и сама-то поливается только «франзес», и хочет, чтобы все её мужчины пахли примерно также! И что, в таком случае, она нашла в этом мужике?! Ведь он – почти пародия, и неудивительно, что от него родился такой злой и ничтожный сын. Ох, Олежечка! Если ты в чём-нибудь виноват, то не кори себя очень строго – твои родители были ни сколько не умнее!

- Ты-то чему рад? – усмехнулась Лена, ещё раз взглянув на «Олежечку», - Поговорил бы лучше с отцом, спросил бы его…

- Зачем? – радовался Скопин-младший, - Я в чужие дела не полезу!

Друзья Олега стояли в сторонке. Это были здоровущие парни с толстыми рельефными лицами; один, похожий на молодого Арнольда Шварценеггера, медленно подбрасывал на ладони фигурный кастет-свинчатку с надписью «рыло» - действительно очень похожий на свинью. Не дай бог получить такой «свиньёй» по рёбрам – травмы средней тяжести почти гарантированы!

- Ольга – красивая и заботливая, - настаивала Елена, - Чему ты рад, я не понимаю?!

- Да ладно! – замахал руками Скопин, - Нет-нет, постой-ка! - неожиданно решил он, - Мы теперь станем родственниками, так что – поздравляю тебя!

- Спасибочки! – только и смогла произнести Елена, сообразив, какие перемены могут произойти в ближайшее время – разумеется, если всё будет именно так, как предсказывал Скопин. А может статься, что Олег в ближайшее время действительно станет «родственником», почти братом, а его малопривлекательный отец превратится в грузного отчима, неподвижно возлежащего в маминой постели. Н-да, это расклад мало привлекательный!

«И чего только не делают люди, когда им за сорок! – подумала Елена, - И ведь правда: сорок – это второй подростковый возраст!»

Лене ничего не оставалось, кроме как основательно замкнуться внутри себя  и подготовилась к грядущим переменам. Как знать, что произойдёт завтра или, допустим, через неделю? Не у Глобы же спрашивать, правда? Это можно узнать только на собственном опыте, прожив один день, другой, третий, а потом и четвёртый, который может оказаться самым решающим. Однако же, даже по истечению четырёх недель в Лениной судьбе ничего не изменилось. Совсем ничего! Олег не стал ей родственником. Вместо этого он серьёзнее занялся спортом, и – чтобы платить за тренировки - устроился учеником автослесаря в технический центр «Тойота». Его отец, наоборот, уволился со всех работ, на которых пахал, не покладая рук, целые годы, и взялся с вечера и до утра просиживать в пивном баре «Пятёрочка», где каждую пятую кружку наливали за счёт заведения.

                _______________________________

Время утекало, словно вода в песок, - необратимо и почти незаметно, и Елена Бех всё чаще задумывалась о чём-то личном, о своей внешности и даже привлекательности. Конечно, она ещё не была взрослой девушкой, но уже рассчитывала на какую-то долю внимания. Красуясь перед круглым, словно щит Персея, бабушкиным зеркалом, видавшем и не такие виды, она замечала происходящие с ней перемены – глаза её стали темнее, чем были раньше, и, пожалуй, немного загадочнее, а нос стал заметно больше и благородно заострился; её милое личико оставалось, впрочем,  по-прежнему круглым, как у мамы, и немного полным – то, что из вежливости называется «булочки за щеками»! Хорошо это или очень плохо, девушка не знала, зато ей было очень приятно осознавать, что у неё - настоящий римский профиль!

Лида Богатенько, рыжая и курносая, немедленно обиделась, когда Ленка ей всё это сказала, зато Елена, вполне законная обладательница небольшого собственного «пакта романо», немедленно принялась обнаруживать во внешности своей другие ранее невиданные черты. Например, её губы, прежде очень блеклые и, в общем-то, детские, теперь стали светло-розовыми, как у взрослой девушки, и довольно пухлыми, что хорошо сочеталось с белизной некрупных и очень ровных зубов; лицо заметно посветлело; изменился и цвет волос Елены – с простенького тёмно-русого на чрезвычайно загадочный светло-серый, похожий на цвет природных немецких блондинок! Ко всему прочему, Ленка заметно прибавила в росте («Я не высокая, но и не мелкая, как ты, Лидка!»), и ещё чуть потолстела (это немного её испугало, однако вскоре она сказала Лиде: «Я и не тощенькая – заметь!») Ну, и, наконец! Лена Бех стала взрослее и заметно вальяжнее, чего угловатой девочке Лиде трагически не хватало.   

«Может, пора, наконец, меня заметить, правда?» - интересовалась Елена, любуясь своим отражением в зеркале. Ей просто до одури хотелось кому-то понравиться, но Ленины друзья и одноклассники были или слишком молоды и неопытны, или наоборот, как приятели Олега, казались, слишком взрослыми и опытными. К тому же, она находила, что некоторые из его приятелей ведут себя, как настоящие серийные насильники. Лучшая подруга Елены, Света Журавлёва, девушка, всерьёз занимавшаяся кик-боксингом (а ещё «героиня» многих «приключений») не очень-то «сохла» по тем мордоворотам.

- Какая дура начинает взрослую жизнь в гараже? – рассуждала Светлана, - Да вот именно, что только дуры и больше никто! И я не понимаю, почему во всех песнях поётся про любовь? Какая-то вода вместо пива! Но ведь вода – это же ещё не эротический пляж, верно?

В общем-то, многие знакомые девушки относились к сексу чуть посвободнее, однако Лена со Светкой считали себя несоразмерно умнее и мудрее их всех. К тому же Лену пугали рассказы о родовых мучениях и о том, как выходит наружу ребёночек. «Бр-р-р-р!» Это, впрочем, совсем не означало, что она  считала себя маленькой; нет уж, она уже вполне выросла (а уж Светка – тем более)! Просто, один факт, что твой стройненький животик почему-то растёт, а внутри него находится нечто живое, но не своё, чужеродное, свидетельствует только о том, что была допущена некая инфернальная ошибка, понять которую в состоянии только люди много и очень цинично грешившие, и, вероятно, в достаточной степени взрослые. Ленке со Светкой рано было о том беспокоиться. А другие девушки их не беспокоили вообще.

- Но почему ты не хочешь познакомиться? – настырно «сватала» Лидия; по-видимому, она желала, чтобы Ленка попала в какое-нибудь «приключение», - Вон, парни из 19-ого дома собираются дома у Степана Листакова. Вика, которая Любимова, там даже ночевала, и – ничего с ней не случилось. Даже рада была!

- Кто её, такую, тронет-то? – смеялась в ответ Светлана Журавлёва, - Да её даже Бостонский душитель за три квартала обойдёт! Я для них - совсем другой «кусок»! Меня «тронут» обязательно – я ведь спортом занимаюсь!

Лена Бех, ухмыльнувшись, добавляла к уже сказанному подругой:

- И меня, наверное, тоже. А вообще нам со Светой, Лида, всё равно и всё «фиолетово»!

- И ещё параллельно! – выпалила Светлана, и девушки хором заорали:
               
                Жили у бабуси
                Два весёлых гуся!
                Ты брюнетка, я блондинка.
                Два-а весёлых гуся-я-я!

Пожалуй, в тот момент вся их девичья дружба представляла собой один сплошной комический диалог! Это было очень нежно и бесхитростно. Но на самом деле Лена совсем не чувствовала, что ей, как той же Светке Журавлёвой, буквально «всё равно и всё параллельно». Вот уж как раз наоборот! Когда она закрывала глаза, ей начинало казаться, будто она взбирается по какой-то лестнице – такое странное было её самоощущение! Эти эмоции принимали всё более тягостное выражение и раскачивали Елену, склоняя её то в одну, то в другую некрасивую крайность. Конечно, в любой момент она могла сказать себе «аут!», но это означало бы сорваться с лестницы. А что там, внизу? Ведь от того, что ты свалилась вниз, никто ж не возьмёт тебя назад, то есть в детство! Скорее уж, наоборот, тебя с силой затолкают обратно, и ты будешь снова карабкаться по этим ступеням.

Лида Богатенько, на тот момент ничего не ощущавшая, относилась к подруге с каким-то неплатоническим любопытством, даже очень подозрительным, зато вечно индифферентная госпожа Н.Н. настороженно моргала, наблюдая за поведением дочери. Что она видела, наблюдая, и буквально подсматривая за своей дочерью? Но Лена, вообще-то, не спешила посвящать её в свои тайны.

- Веди себя скромнее! – потребовала, в конце концов, маман, - Нет ничего страшного, что тебя не хотят замечать! Тебя, между прочим, раньше очень хорошо замечали, так что теперь ты можешь слегка отдохнуть в тенёчке!

- Понимаю, - грустно соглашалась девочка, а мама кивала ей, как лошадь в цирке:

- Да-да! Именно так! А ты как хотела?!?

- Но Олег…

- Кто-о-о? - Мама выпрямилась в кресле так, будто ей что-то попало в рот (притом, не в то горло). Она-то уже и не помнила, что Олег ходит где-то рядом и по-прежнему дружит с её дочерью. – И что – этот твой Олег???

- Олег? - продолжала Елена, - Он сказал, что я могла бы писать стихи!

- Ну, молодец Олег! – устало подчеркнула женщина, а сама подумала:

«Раз речь зашла о стихах, значит, с Ольгой у меня не будет ничего общего!» 
 
Женщина заметила, что взгляд девушки - беспокоен, и мягко произнесла:

- Возьми себя в руки! Надо потерпеть пару лет…

«???» - подумала Елена и спросила – весьма нахальным тоном:

- И что тогда случится?

- А то же, что случается со всеми дурочками, что случилось со мной! Ты найдёшь себе приличного парня! Моего, к примеру, звали Сергеем! - О чём-то подумав, Н.Н. продолжила говорить – теперь уже о себе, о себе, и ещё раз о себе, и, кстати, весьма охотно:

- О! Если бы я была так опытна, как теперь, то мне и вспомнить было бы нечего! Так? Мой тебе совет, дорогая девочка, - перешла к «советам» Наталья Николаевна, - Я ещё помню, как ты изображала из себя царевну на горошине! Не думай, что у меня память, как у курочки, которая не помнит, где яичко зарыла! Это хорошо, что ты одумалась, дорогая девочка. Теперь тебе понятно, что ничем ты других девушек не лучше, а парни – ты это учти! - слишком умных не любят. Это, впрочем, общая беда нашего грязного  отечества. Мы всегда не любим того, кто не пахнет коровьими фекалиями!

- А если я найду себе какого-нибудь очень умного парня? – переспросила Лена, но Наталья Николаевна в ответ заворчала:

- Никого ты не найдёшь. Будет у тебя вонючий шкет, вроде Скопина, и всё тут!

- Почему? – настаивала Лена, вытягиваясь вперёд всем своим телом, словно собака, завидевшая дичь. Мама медленно кивала. После тяжёлой паузы, в которую могло уместиться буквально всё, что угодно, мама продолжила своё изящное скольжение по словам и мыслям:

- Если тебе повезёт, то – повезёт! А, если не повезёт, так значит – аревуар, дорогая кошёлочка! Однако говорить о женском везении вообще очень сложно. Так уж всё устроено! Тебе интересно, почему бабы увлечены феминизмом? Почему ломят, как на шведа под Полтавой? Да оттого, что у нашей женщины нет возможности реализоваться в любви! А почему? – Мама вздохнула: - Мне очень жаль наших мужчин! Советская власть превратила их в непрямоходящих гомиков-эректусов. они - слабосильны, быстро спиваются, портятся и вообще - ненадёжны, как китайская кожгалантерея. К тому же, крепких семей в наше время практически не бывает. Случай, знаешь, уже нередкий - только ты взгляд от мужика отвела, а мужик - уже поплыл, ду-ду-ду, как пароход «Титаник», и уже заново кому-то рассказывает, какой он герой! Поэтому многие наши женщины прекрасно обходятся совсем без мужиков, а в бизнесе – ты только посмотри кругом!!! - бабы вообще вне всякой конкуренции! Ну, кстати, в бизнесе женщины вообще половчее!

Елена помнила, что почти все знаменитые миллиардеры – это обязательно мужчины, да и в её родном городе директорами и владельцами предприятий были тоже, в основном, мужчины, и притом - самого что ни есть грубого «производственного» вида – угрюмые жлобы и запойные алкоголики! - тем не менее, она грустно спросила, невольно попадая в тон маминых рассуждений:

- Да-а! А почему это так устроено?

- Женщина – змея в высокой траве, а не лев в чистом поле! – горделиво ответила мама, - Вот, наши бабы и преуспевают во всём, кроме коневодства и железноделательного производства…

- Почти афоризм! - съехидничала Лена, - С каких это пор ты, мама, говоришь афоризмами? – Похоже, мама ещё не привыкла, что все дети теперь большие. «Вот он, классический пример, когда всё желаемое выдают за действительное!» - подумала Елена Бех.

- Афоризм – это мудрость опытного, - заключила старая женщина и внезапно заявила с неприятным сарказмом: - Вообще-то, все в молодости надуваются, как жабы – дружба, любовь, дети! – а, когда привыкают к сексу, то – всё тут! Уже ни того, и ни, тем более, другого! Несемейные мужики, например, гораздо умнее и способнее, чем дураки-донжуаны или, тем более, мужики, живущие в семьях! - заметила Н.Н. и внезапно перешла на такой тон, что Лена уже никак не сдержала улыбки:

«Ну, надо же, так-разтак!»

- Секс – это самая верная любовь! – громко объявила Н.Н., - Любовь всегда заканчивается, а секс остаётся! А, уж каким эгоистом становится человек, когда у него появляется половой партнёр, это ты, дочь моя, ещё узнаешь. Не успеешь ты начать встречаться с кем-нибудь, как от тебя в один момент все подруги отвернутся, даже самые лучшие!

«И все останутся у разбитого корыта!» - мысленно завершила Елена Бех и, не слыша ничего поучительного в её словах, и ни с чем, не соглашаясь, преспокойно пошла к себе – заниматься делами. Мамин тон вообще изрядно ей не нравился. Наталья Николаевна Бех была сильна и влиятельна среди соседок и сослуживиц, женщин своего возраста и такого же опыта; ей даже удавалось созидать видимость некой большой личностной неповторимости. Однако в представлении Елены и всех её юных подруг жизнь этой и теперь ещё вполне симпатичной женщины представляла собой один большой и горький скандал, гордиться которым было и смешно, и даже неудобно.

«И ведь недаром она так зло говорит о мужчинах! – с негодованием думала Елена, - Вместо того, чтобы сердиться, лучше б она наша бы себе богатого мужика. С её-то положением на городском TV она может себе это позволить, дур-р-ра такая!!!»

Лена решила держаться от мамы как можно дальше – на столько, сколько позволял их совместный быт. Однако через некоторое время она снова попала в ледяные объятия Натальи Николаевны Бех: мама велела стоять в центре гостиной и не шевелиться.

- Вот, здесь встань, здесь!!! – Она сильно толкнула дочь коленом. – И дай мне немножко подумать!

Мама собиралась думать «посфактум». В сущности, она всё решила. Женщина умная и самоуверенная, обыкновенно ратовавшая за демократизм в личных отношениях, она желала превратить дочь в то самое «нечто желанное», чем сама если и была, то уж слишком давно и весьма недолго. В её фантазии Лена должна была окончательно избавиться от некой «детскости» и даже «провинциальности», которыми, по её мнению, «обладала в достатке», и подготовиться к «самому важному в жизни событию» - а именно к браку с человеком богатым и самостоятельным. Далее начиналось счастье.

Сразу и непременно. Целиком, а не в нарезку.

Было очень холодно, уличные прохожие и все предполагаемые Ленины женихи или сидели по своим домам, или мокли под ледяным осенним дождиком, а любимая мама кружилась вокруг Лены и придирчиво изучала её голые бока.

- Всего в жизни надобно добиться, – говорила Наталья Николаевна в тоне убеждения, - Я знаю, что в жизни нет места сказкам Андерсена, но – если пробовать, а не сомневаться, и если бороться, а не бездействовать, то сказка сама тебя найдёт. Так! – Внезапно Н.Н. забегала, засуетилась, словно вокруг кухонного стола, и даже начала встряхивать волосами: - Стрижечку мы сделаем короче, почти «под мальчика». Это мне подходило и тебя подойдёт! Одеваться станем темнее – так мы выделим волосы. Ты ведь у нас блондиночка, верно? – кружилась мама, толкая дочь ладонями - то в бок, в попу, - Ох, ну и толста ты, Ленка! Если не будешь за собой следить, то к двадцати пяти ни в один порядочный размер не влезешь! Будешь, как те девицы из выпускного класса, которые вечно курят в вашем школьном тамбуре – этакие самки с пышными формами и лошадиными хвостами на затылках…

- Я не курю! – взмолилась Елена, на что мама ответила сиплым воем:

- И не надо! А, если закуришь, то я тебя так ремня всыплю, что звёзды из глаз повалятся!!! Я даже не посмотрю, что ты девочка, поняла, Ленка?

Мама задержала дыхание, словно проглатывая горький комок, и вновь в Елену полетели то ли советы, то ли приказы:

- Косметика тебе ни к чему, - решала Н.Н., - Ноги показывать – чистое хамство! Они у тебя как «ножки Буша» - толстые и белые! Но бельё я куплю другое…

- Прозрачное? – скривилась Елена, отлично знавшая мамины вкусы, - Хочешь, чтобы все меня насквозь видели?!

- Будто тебе часто приходится раздеваться?! – ехидно спросила в ответ Наталья Николаевна, - А, даже если и приходится, то – чего стесняться? Пусть все бабы куксятся! Ты ж не кожа и кости, правда? Ой, о чём это я?

Мама кривила губы. Она, суматошно кружась на месте, старалась подавить в себе два зародившихся одновременно противоречивых чувства, одинаково эгоистических – гордость матери и зависть женщины. Давно пережив своё сорокалетие, Наталья Николаевна неожиданно обнаружила, что дочь её действительно выросла, окрепла, а это очень сильно поколебало её поздние надежды и иллюзии. Ведь получается, что даже твой ребёнок – не навсегда!

- Да-да! Знаешь, ты похожа на меня немного больше, чем мне казалось, - грустно кивала Н.Н., - Только волосы совсем другие и, конечно же, рост. Рост – ужасный! Как у собаки! А склонность к полноте у тебя от бабушки. Впрочем, ладно, не унывай, дочь! – ухмылялась женщина, - Я в твои годы тоже не была худышкой. Потом чуть подросла, лишний жир распределился по телу, и годам к тридцати я была даже стройнее, чем Монте-Кристо в замке Иф!   

Полураздетая и хотя бы поэтому немного беззащитная, Лена стояла перед бабушкиным зеркалом, смотрела на своё отражение и понимала, что к ней неудержимо приближается новая, совсем другая жизнь, - та, которую с нетерпением ждут все девочки в классе. И даже тощенькая Лида! И, скорее, уж не Лена стремилась в своё будущее, а, наоборот, будущее стремилось к Лене. Даже мама это видела, говоря ей:

- Ой! И грудь у меня была побольше, и бёдра поглаже, но – всё равно! Ты тоже «подарочек» ещё тот! От тебя уже не убежишь, нет-нет! Новый костюм бы надо, да – денег пока что маловато…

Наталья Николаевна смотрела на Елену взглядом очень самолюбивым - то был взгляд противницы! - но всё-таки она принесла ей старую фотографию – ту, которой гордилась больше всего, потому что там она была обнажена, как языческая Афродита, и представала зрителю в позе более провокационной, чем на многих фотографиях из мужских журналов. В пышных золотых волосах молодой и нежно-розовато-белой Натальи Николаевны покоилась большая чёрная роза, - похожая, впрочем, на капитально загнивший грецкий орех.

- Господи! Как это глупо! А как гадко! Даже видеть не хочется, но – ты обязательно взгляни! – просила с трогательной улыбкой Н.Н., - Тогда эротика была в новинку, а красивых девушек почти не было! Это сейчас в любой школе т-а-акие девочки, что хоть в Голливуд посылай! Попки у них круглые, ножки стройные, как у скаковых лошадок, у каждой личико – ну, просто класс! А в 70-е везде разгуливали голенастые комсомолки с рано постаревшими лицами! И все одевались, как техникум на картошку! Ребята с факультета пробовали их фотографировать, но снимки получались некрасивые – просто беда! Наши девочки были умненькие, и ничего не стыдились, но они смотрелись так, будто приехали шурф копать, или впрямь в деревню на картошку, прости господи! А многие – представь! - застряли во временах «Шербурских зонтиков»! То есть, отстали от жизни лет на сто пятьдесят с хвостиком! Этакие, понимаешь, советские Мата Хари с правом на убийство!

- Ма-ама-а-а! – возмутилась Елена, отталкивая её руку с фотографией, - Я знаю, что у вас в институте был эротический «самиздат», но сейчас всё закончилось. 21-ый век на дворе!

- Разве?

- Унеси! – строго настаивала дочь, - А не то разорву…

Она бросила снимок в нишу серванта, к прочим фотографиям, и грустно проговорила – словно сама себе:

- Когда мне было лет, сколько тебе сейчас, я думала, что буду всегда счастлива, что у меня будет много детей, а умру я ровно в 101 год! Помнишь похороны? – спросила женщина, - Ты помнишь, как отец плюнул в яму?

«Она, что, опять бредит?» - подумала Елена, услышав окончание странной и неожиданной исповеди:

- Уралом земля не кончается! Отец туда плюнул, и мне плюнуть хотелось!

Лена уже давно ничего не помнила, зато чувствовала к Н.Н. необъяснимую жалось, далеко уже не детскую. Она видела, что мама, почти по Гюи де Мопассану, перестала быть женщиной раньше, чем «перестала таковой себя осознавать». Если б Бех смотрела на неё откуда-нибудь издалека, как человек совсем  посторонний, она, наверное, смогла бы найти все нужные слова; но сейчас она только пожимала плечами, не зная, что и сказать.

- Тебе кажется, что я загулявшая кукла, которая пробовала всё на свете?! Наверное, это не совсем правда! - призналась Н.Н., словно приближаясь в словах к своей дочери, - Я была обычная девчонка, которая хотела жить. Понимаешь? Но обо мне говорили, что мне - суд да тюрьма, и – всё! А я, вон, выкарабкалась в люди, и всем нашим женщинам пример! - говорила мама цинично-грубым голосом: - Завидуют!!! Ты будешь меня слушать или нет?

- Хорошо, буду! – ответила Елена, а сама подумала:

«Вот теперь она точно бредит, дурёха!»

Спустя неделю, прожитую в какой-то очень дурной суматохе, – к тому же, на дворе было холодная осень, которая всё никак не могла разродиться снегом! – начались короткие, но очень ёмкие уроки житейской психологии. Уж чем-чем, а ЭТИМ Наталья Николаевна Бех могла позатыкать за пояс не только баб-соседок, в обществе которых она верховодила прямо как Жанна де Арк в своём войске. Пережив немало сожительств как с красавцами, так и с чудовищами, индифферентная Н.Н. чувствовала себя личностью весьма и весьма самобытной, сомневаться в которой можно было только издалека, и то – лишь по незнанию!

- Итак-с! Главное, дочка моя, знать, что перед тобой за человек, что он за личность, - таинственно предупреждала Наталья Николаевна и начинала с изумительной, просто музыкальной точностью описывать типы знакомых ей мужчин. Она говорила о них, как о загадках Мирового океана - такими преинтересными словами, что выдуманные ею «Донжуаны», «Отцы семейств», «Неприкаянные», «Доверчивые», «Артисты», «Каменные гости» и ещё какие-то повседневно встречающиеся человеческие существа представлялись Елене гигантскими рыбами, моллюсками, кальмарами, или глубинными пучеглазыми каракатицами (которые «как угодно катятся»!), но уж никак не мужчинами.

За общим описанием последовала «практическая часть», и Елена снова подумала о «дарах моря»:

- Самое главное – втянуть в игру, увлечь мужчину чем-то невероятным, и -  выхватить из привычной среды. Запомни: женщины неплохо обходятся без постоянства, а мужчины – не могут! – говорила мама, вращая браслет на запястье, - Вот я, например, была заметной девушкой, но моей тогдашней подруге Галочке Мирошниченко везло несравнимо чаще: она всех хороших мальчиков в шёлковых лапках держала! А дело в том, что Гала, простенькая такая девочка с чёлочкой, умела предложить себя в соответствующем соусе…

«Тогда – кто здесь рыба?» - усмехнулась Елена, но ничего не сказала.

- Нет, конечно, - разливалась мама, - внешность очень важна, но даже простенькая девочка всегда победит, если знает, чем себя украсить, кроме внешности. А внешность - вредит. Нам, блондинкам, не верят. Есть мнение, что блондинки холодны и ненадёжны, а, кроме того, очень требовательны. Будто мы кичимся внешностью – понимаешь? Ну, иногда это правда! – весело призналась Н.Н., - Ты думаешь, почему твой отец ушёл от нас? Жили ведь  прилично, измен не было. А, потому что я была очень нездорова, требовала внимания, а Виктор заботиться совсем не умел. Вообще же он был настоящий «Каменный гость», только с этакой живинкой. Похожий на «Проповедника»! 

«Ой, лучше бы ты не старалась! - пасмурно подумала Елена. Она не любила мамины рассказы, да и знала многие из них наизусть, - Давай-давай, лей-лей воду!»

- Я понимаю: время никак не остановить! – признавалась мама, вульгарно ухмыляясь, - Я не в состоянии запретить всё на свете. Я ведь сама – такая! Сперва – «королева двора», а к шестнадцати годам я имела такой личный опыт, что считалась не девушкой, а женщиной. Это, Ленка, наша наследственность…

Елена тупо смотрела перед собой и невидимо, внутренне бунтовала, умоляя маму не рассказывать о деяниях её юности, однако заставить Наталью Николаевну замолчать оказалось непросто. В конце концов, мама произнесла буквально следующее:

- Ты будешь, Ленка, притягивать к себе мальчиков, будешь их использовать в своих целях, а, когда мальчики перестанут уделять тебе внимание, ты станешь их уничтожать! В этом также заключается наследственность нашей семьи. Верь ты или не верь, но это правда! – Мама истово перекрестилась.

Теперь, после освящения крестом, Лена уже откровенно не понимала, о чём говорит Наталья Николаевна. В её прошлом посторонних людей встречалось очень немного, поэтому наследственность семьи Бех оставалась величиной как бы необнаруженной, а, может, и несуществующей. Это было нечто вроде «чести» мафиозной «семьи» Приццы из одноимённого голливудского фильма.   

 - Какая ты непонятливая! - возмущалась на это её мама, - Ведь ты сама – помнишь?  надувалась, как жаба, доказывая, что неповторима! Или ты хочешь сказать, что я что-то преувеличиваю?!?

Весь обеденный стол был завален полосатыми арбузными корками, и Лена в отместку назвала Н.Н. «жуком-короедом» - разумеется, только про себя!

- А что именно я должна чувствовать? - скорбно спросила девушка.

- Желание стать сильной, очень-очень сильной! – Мама говорила загадками, а Елена ничего не понимала. Вообще же, она надеялась услышать нечто счастливое и лирическое, а мамин ответ показался ей почти трагическим:

- У нас в семье – всё очень неважно. Очень! Даже наоборот – плохо! Ты ведь читала, что есть люди, знающие наперёд все события, которые должны произойти, а из-за некоторых людей болит голова, и даже останавливаются наручные часы - знаешь? А помнишь, Лена, как твоя бабушка Любовь Юрьевна зашевелилась в гробу? Это ведь тоже – наша чёртова семейная мистика…

Мама дважды щёлкнула пальцами и проговорила, словно сердясь на кого-то постороннего и, возможно, ни в чём не виновного, – во всяком случае, именно такое впечатление осталось у Елены, после того как мама сказала ей:

- Знаешь, я ведь уже побывала замужем, поэтому свою-то наследственность знаю неплохо. А наследственность у каждого своя, ты понимаешь? - Наталья Николаевна взяла сигарету и длинную «хозяйственную» зажигалку. - Мой первый муж был очень интересный - притягательный, как электромагнит! Он был старше меня на десять лет, а внешне – и того больше! Он научил меня водить машину, устроил на работу и так далее! Но не это важно, дочь моя!

Она быстро прикурила, бросила зажигалку на стол. Сухая, тонкая сигарета «Море» вспыхнула, как целый костёр, и мама по-детски испуганно вцепилась взглядом в этот малюсенький розовый клочок пламени, медленно кравшийся по сигаретной бумаге.

- Пожалуйста! Не продолжай! - попросила Лена, даже не дожидаясь конца рассказа, - Лучше расскажи, как ты выгнала Виктора!

- Мы с ним жили в разных мирах! - призналась мама, - Но на его долю не досталось и половины того, что знал мой первый супруг. А первый, кстати сказать, называл меня «ведьмой»…

Всё это равнодушная Наталья Николаевна говорила тоном незначительным, словно демонизируя события вполне бытовые и тоже незначительные. Даже смешно! Верить ей - не хотелось. Но, одновременно с тем, Лена понимала, что мама говорит, в общем-то, не о мужьях, фамилии которых она давно и крепко забыла, - она говорит о себе, такой любимой и единственной, и только о себе! Когда она сделала короткую паузу, с улицы раздался некий странный шипящий звук, крепко приковавший внимание Елены. Ей захотела взглянуть: что там? - но внезапно Наталья Николаевна выдохнула очень густое, всё в завитках, облако сигаретного дыма и заговорила снова: 

- Ох, зря я тебе всё это сказала, Ленка! Магия существует. Правда! Не верь, пожалуйста, что её нет! Мы вообще живём в полусумрачную эпоху, а в полусумраке, Ленка, не бывает ничего яркого и определённого. И ярких людей тоже не бывает. Все кошки серы. Но магия, Ленка, противопоказана и как сама цель, и как средство достижения цели! Сетевой маркетинг весь построен на ней, на магии, но – ты же сама видишь, как мучаются женщины, занятые этой жуткой дребеденью?! У них ни семьи, ни спокойствия! К тому же, если женщина ссорится, критикует или плетёт интриги, или, тем более, соглашается на некие жизненные крайности, значит, она в чём-то не права.

Лена подошла к окну. Во дворе было очень пусто – ни людей, ни машин, ни, тем более, строительных компрессоров, включённых во всю мощь! – однако громкое раздражающее шипение продолжало равномерно разливаться  по всей квартире. Девушка аккуратно села на подоконник, прижалась щекой к стеклу и прислушалась: из уголочка, в котором находилась индифферентная Н.Н., звучали сыроватые, горестные напутствия. Елене подумалось, что примерно такими словами провожали в путь блудного сына из библейской притчи:

- … В общем, верь в лучшее, не забавляйся цинизмом. Знай, что никакое колдовство тебе не поможет. Зато где-то в светлом мире живёт простой хороший человек – твой принц или не принц! – и, рано или поздно, ты его встретишь. И не горюй из-за того, что Олег с кем-то пьянствует, кого-то бьёт, и совсем не замечает, как ты на него смотришь. Он, дочка, не принц и не Робин Гуд! Ему дальше суда и тюрьмы нет дороги – ему и его друзьям!

- А я и не смотрю на него! – произнесла девушка, безуспешно пытаясь соединить в уме смысл двух последних наставлений. Они так противоречили одно другому, что Елена даже не знала, как именно с ними поступить. Или к чёрту забыть их? А может…

«Чепуха ужасная! - возмущалась Лена, - И - причём здесь колдовство?! Оно – вещь возвышенная! И, если наша жизнь – столь плоха и отвратительна, то никакому колдовству в ней места уж тем более не найдётся!»

О колдовстве она думала как о фокусах Гарри Поттера. «Олесю» Куприна она не читала, учёные трактаты её не привлекали, поэтому никакого другого представления об этом у неё не могло быть. Зато - почти ничего не слыша, и - занятая очень непростой работой – соединением почти несоединимого! – Елена Викторовна Бех пропустила самое последнее мамино предупреждение:

- Никогда не касайся пальцами пола – слышишь, ты?! - а ни то станешь оборотнем!
               
3.

Сергей прожил в Екатеринбурге пять месяцев, когда на его имя примчалась коротенькая, похожая на SMSку телеграмма. «Мы тебя ждём. Немедленно возвращайся!» - сообщали родители, и Сергей Зуйков почти явственно представлял себе выжидательную гримасу своего отца, будто вопрошавшего: «Ну и где наш упрямец?!», и полную яда мамину иронию: «С девчонками гуляет!” Сергей Зуйков ненавидел родителей, и возвращаться не собирался, но что-то толкало его в путь обратный, шептало: скорей, спеши, скорей!    

- Что ты? Уже решился? – полюбопытствовала Ирина Жаданова, двоюродная сестричка, у которой Зуйкову-младшему жилось несравнимо свободнее, чем в отчем доме. И неудивительно: двоюродные сестрички часто бывают поближе родителей. Ещё год назад Ира жила в городе Лондоне и владела большим  эксклюзивным «Бентли-Континенталем» густо-бордового цвета. Стоило ей хоть на секунду притормозить на каком-нибудь светофоре (что она делала, надо сказать, весьма не часто!), как все порядочные лондонцы начинали заглядывать внутрь автомашины: а вдруг там «сама» леди Диана? Ну-ну! Ирина, грустно усмехаясь, говорила, что ещё немного, и ей пришлось бы изобразить на стекле большущий чёрный крест и под ним написать почти что «чёрным по белому» (чтоб не сомневались даже самые глупые): «Мистеры и миссис! Принцесса Диана погибла 10 лет назад, поэтому перестаньте Вы  таращиться на меня и на мою тачку!». Смешно, правда? А ведь таращились!

Зато как-то слякотным зимним вечером она ехала по небольшой и типично английской улочке где-то в районе башни «Лондон-Телекома» на Пикадилли-Серкус. Было очень серо и холодно, дворники скребли грязноватый ледок, скопившийся на лобовом стекле, и - вдруг мужчина в белой куртке с огромным капюшоном выбежал из-за какой-то машины прямо ей под колёса.

Удар. Слава богу, что не насмерть.

С Лондоном пришлось распрощаться. Хоть тот мужчина и был капитально пьян, однако иностранка на вызывающе-красивом автомобиле нравилась суду много меньше, чем пострадавший гражданин Великобритании. В общем, Ирина вскоре вернулась домой, в трижды родной Екатеринбург, купила себе микроавтобус марки «Мерседес» и больше за рубеж не ездила. Она имела на это право. А потом к ней приехал кузенчик Серёжка, а это было сродни атомной бомбардировке: другого такого брата ещё поискать надо бы!

- Нет, Ирина, я пожалуй-ка, поеду… 

Ирина засмеялась, припоминая нечто каверзное:

- Ок, Сержик. Тебе действительно надо уехать. Денег-то достаточно?

Основным источником доходов Сергея Зуйкова были родительские подачки, иногда весьма солидные, но на тот момент любовь родителей была невелика, и в портмоне оставалось, в общем-то, не много – сто пятьдесят девять тысяч рублей.

- Я планирую ещё пожить в своё удовольствие, - грустно произнес Сергей, прикидывая, на сколько этого хватит на самом деле, - Но! Еду! Дю-дю-ю!

- Будет сделано, - моментально решила Ирина, - Поездом?

- Ну, я ж уже сказал: я не птица, летать не смею! Дю-дю-ю!

Ирина сняла трубку телефона и набрала номер железнодорожного вокзала. На следующее утро Зуйков отбыл из поднадоевшего ему Екатеринбурга. В дороге он размышлял обо всём, что было беспощадно забыто позади, в городе, в который он вряд ли уже вернётся, но чаще всего думалось о Женьке – О Евгении Резиной, аспирантке Уральского госуниверситета, с которой даже и попрощаться, как надо, не удалось. А ведь надо было хотя бы позвонить! Как девушка она устраивала его не больше, чем сообщения метеоцентра или, к примеру, какое-нибудь Амстердамское общество моряков-спиритуалистов, зато знала немало интересного. Например, каким образом символ яблока на компьютере «Макентош» означает способ, которым покончил собой знаменитый Ален Тьюринг, или почему пьяный Карл Маркс бил фонари на Тонтем-корд-роуд, или где в Лондоне (в смысле, в котором из музеев с названием «Тейт») можно увидеть прерафаэлитов (или «пере-», на самый худой конец!)

Ирина тоже чуток пожила в Лондоне, и даже чуть не задавила там какого-то алкоголика, но о коммунистках, компьютерщиках и музеях она знала даже меньше, чем Зуйков об амстердамских медиумах со шкиперскими дипломами.

«Я в принципе поступил правдиво. В конце концов, это была только дружба!»
 
Сергей посмотрел: его попутчик храпел, упершись лбом в стенку купе. 

«О, Счастливчик!» - подумал Зуйков. Подозревать в случайном попутчике железнодорожного вора почти не приходилось – он спал уже третий час!

«Но тип, конечно, небезынтересный, - лениво рассуждал Сергей, - Он мог бы победить на конкурсе железнодорожных «лохов» – как человек, дольше всех проспавший в скором поезде! Если б, конечно, существовал такой конкурс!»

Чтобы отключиться от глупейших мыслей, Сергей вытащил из сумки плеер, поставил старую-престарую кассету, на которой должна была быть запись концерта Виктора Цоя из года приблизительно 1987-ого, и старательно отделился от мира тугими наушниками. Впрочем, включив воспроизведение, он обнаружил, что вместо «Кино» на кассете записана подборка «Бест» «Оркестра электрического света», однако и это оказалось очень неплохо для дальней дороги. Ведь всё лучше, чем слушать чужой храп.   

«Она не успела понять меня, но нашла, что я злой ругатель, вроде Евгения Онегина, не желающий людям добра, - мысленно говорил Зуйков, - Смешно считать Онегина ругателем, однако некоторые так и воспринимают его – как Чацкого! Литературщина, конечно. Она старше меня лет на семь. Кому я нужен – ей или себе самому?! А кому я обязан своим возвращением – тоже ей?!”

Из-за музыки в наушниках Сергей не услышал, как его мысли легко трансформировались в слова, притом невероятно громкие.  Попутчик был разбужен. Он сел, поставив ноги в серых носках на пол, и удивлённо уставился на Зуйкова. Тот – улыбнулся, извиняясь лёгким жестом.

«Бам-м-м-мбук!» - подумал Зуйков. В пути он написал письмо содержания весьма нахального – это обычная его манера! – и на первой же остановке бросил его в некрашеный почтовый ящик: Евгении Резиной, Екатеринбург, до востребования.

Запищал телефон во внутреннем кармане куртки. Сергей почему-то был уверен, что звонит непременно Резина (и непременно с лекции!), но когда он ответил, то оказалось, что его беспокоит Дмитрий Монахов, близкий к семье человек, супруга которого, прежде была у Зуйковых домработницей. Разговор получился весьма бессодержательный, зато из него следовало, что за время отсутствия Зуйкова-сына Зуйков-отец прочно «прикрепил» Диму Монахова к своей персоне.   

- Ты далеко?

- Вечером приеду.

- Я, Серёжка, встретить тебя не могу, - торопливо объяснял Монахов, - Мне тут поручили подменить Яна Робертовича. Но при первой же возможности я появлюсь…   

- Спасибо. Только – не заигрывайся там!

- Да у твоего батюшки сильно не заиграешься! Ха-Ха!

- Пока!

Встретил Сергея очень грустный осенний дождик, тяжёлый, студёный и белый от тумана. Крыши уральского города словно воткнулись в низкие тучи, от всякой капельки воды, от каждой лужицы, подёрнутой корочкой льда, веяло холодом и общей нелюдимостью. По залу ожидания вокзала медленно и чинно вышагивали необычайно аккуратные серо-коричневые полисмены, у калорифера спал бездомный, обычный гость обоих вокзалов города, а ровно посередине зала торчал, словно на посту, нетрезвый солдат-дембель, раскуривавший гаванскую сигару. На Вокзальной площади было пусто, только какой-то очень бородатый мужик в грязной железнодорожной форме сидел на бордюре, курил такую же, как у солдата, «гавану» и тихо сам с собой разговаривал:   
 
- Вот и зима, Николай! Завтра снега навалит тебе за шиворот, мёрзнуть станешь…

С бордюра его спихнул палкой полицейский.

- Ты ещё здесь? – спросил он тоном, не терпящим возражений, - Слушай, я ж тебе сказал, чтоб ты уматывал! Не понял, что ли?

Полицейский пнул его ногой, и в ответ услышал:   

- Я тут живу!

- Живёшь? – прозвучало далее, - Ну, и получай, значит!

Поправив фуражку, страж порядка снова взялся за родное дубьё...

Всё случившееся Зуйков видел со стороны и, разумеется, не вмешивался, но – вряд ли страж порядка мог оценить сей факт по достоинству. Полицейский выгнал старика с площади, и затем широким шагом направился к Сергею. Зуйков приготовился к чему-то очень плохому, однако тот, внезапно остановившись, строго выглянул из-под козырька фуражки и приказал ему:

- А ну дуй-ка отсюда!

Сергей – быстро пошёл, не оглядываясь. Почти побежал.
 
Дома он долго отогревался у электроприбора. Отец возился на кухне, жаря гренки с беконом, - разговор с ним давно позади – мать внезапно поехала в дальний супермаркет за продуктами – она сыну даже и слова не сказала.

В дневнике, коричневой кожаной тетради, записано:

«Прощайте, наверное, друзья из «свердловских» сливок. Я не буду без вас скучать. Это – если выражаться языком Фредерика Бегбедера. Классный писатель! И хорошо, что он не БОГбедер, а то я б в него поверил! Впрочем – хватит! Я вернулся в свой город, знакомый до слёз. Сижу и жду чего-то неожиданного. А делать глупости и повторяться я не хочу даже ради бога.»

Сергей писал только золотым «Монбланом» - привычка, перенятая от отца. Тот без «Монблана» даже отгадать кроссворда не мог, не то, написать письмо или официальный документ! И, кажется, он тоже вёл свой дневник – дневник встреч и скандалов – нечто очень похожее на бортовой журнал подводной лодки! И он тоже мог бы вести свои записи с вечера и до самого утра, но почему-то не хотел: в его дневник попадало только самое необходимое. Или отец тоже хотел, чтобы его жизнь была для всех тайной?

Небо затянуло жёлтыми облаками, влажно блестел ледяной воздух. Где-то далеко зажглись остренькие огоньки дорог, проложенных в горах, а сами очертания гор вскоре поглотила тьма. Стало холодно, и, вероятно, где-то в городе уже упала первая в этом году снежинка.

                --------------------------------

Утром всё было как прежде. Над городом празднично сияло солнышко, весело постукивали каблуки прохожих, а в чистом прозрачном небе, совсем как весной, бешено метались стайки воробьёв. Сергей шёл по родному городу и обнаруживал, что за те 5 месяцев, которые он здесь не был, изменилось немало. Были перекрашены стены и заменены кровли, построены новые дома и решительно снесены старые (таким образом, зияющие пустыри никуда не исчезли с центральных улиц – они только «передвинулись»!), а в середине проспекта имени Ленина помещался теперь не деревянный, построенный в 1930 году, Дом горняка, в котором прежде находилась богатейшая на Урале Техническая библиотека, а - высокий гранитный фундамент будущей мечети, постройку которой спонсировала процветавшая на торговле община бакинцев.

«Лю-лю, какие оборотистые! – усмехнулся Сергей, - Салам Мамедов, что ли, руководит?»

Салам Мамедов был человеком, заставлявшим себя улыбаться. Почти всегда и – разумеется! - повсюду! В обратном случае, никто б и не поверил, что он жив и здоров, ибо его носатая физиономия, которой полагалось быть очень смуглой, отличалось, наоборот, холодной бледностью – словно холодильник, накаченный свежим фреоном, или лицо человека внезапно «помэршего», как панночка у Гоголя! Кстати, рядом с этим мертвенно-бледным мужчиной было далеко не безлюдно, даже весьма. Возле Салама Мамедова вращалась весьма своеобразная полукабацкая публика, глядя на которую хотелось смеяться: это были горе-художники и учредители каких-то рок-фестивалей (в Пыжах, в Ревде, в Собачкино или - во стольном граде Акрабатске, что возле Челябинска), какие-то бывшие хоккеисты с множеством спортивных наград, но без перспектив на будущее, и отчаянные игроки в «спортивные еврейские кости», пытавшиеся организовать за счёт Мамедова свою небольшую спортивную федерацию - «всероссийскую», как не трудно догадаться; наведывались к Саламу бывшие герои Шиндандского отряда - сорокалетние не пригодившиеся в жизни парни с полуразрушенной психикой. Кроме того, у Салама постоянно бывали какие-то жульманы и халдеи, поминать которых не принято даже с похмелья, и ещё современные исламские просветители, все до одного очень напоминавшие Шамиля Басаева. Он никому не отказывал.

Как Салам Мамедов с ними уживался, один только Аллах знает! Впрочем, он был товарищ весьма незаурядный. Родившийся в Баку, на «Фиш-стрит» - то есть на старинной Рыбной улице, он гордился тем, что «Бриллиантовая рука» снимался буквально у него под окнами. (А ведь противу рожна не попрёшь: ему исполнился как раз один годик, когда Миронов и Никулин падали с криком «Чёрт побери!» на горячую бакинскую мостовую.) Так что, где б не селился наш дорогой товарищ, он всюду желал видеть родной Баку.          

Зуйков постоял рядом с фундаментом мечети, как бы измеряя его высоту, потрогал, дивясь цене его и крепости, а потом взялся ходить по знакомым – а друзей у него было немало! Однако так уж получилось, что хождение по городу добавило ему лишь досады, но никак не радости! Где-то ему строго говорили – прямо в лоб: «Его нет, и не будет!» - в некоторых домах и квартирах Сергея, наоборот, с удивлением спрашивали: «А разве вы ещё не знаете, что он в Москве?!» - а кое-где ему и вовсе не открыли, хотя он стучался по нескольку раз. Те же, кого Зуйков смог повидать, почему-то оказались людьми женатыми; смотрели они враждебно, косо, словно чужие.

«Да, люди тоже изменились!» - говорил себе Сергей и шёл дальше по улицам едва пробудившегося ото сна уральского города. Вскоре он действительно повстречал старых знакомых. Из незнакомого «Ауди-а8» тёмно-вишнёвого цвета выскочил давний его приятель Денис Нипашенный; глядя на него, Сергей иронично подумал, что – вот, «чудом обнаружилось ещё одно из десяти затерянных колен Израэлевых» – в лице всегда чуть нетрезвого Дениса Самойловича, сына многоуважаемого отцовского партнера по бизнесу! Денис был паренёк плюгавый, одетый с плебейским «п-шиком»: он обязательно носил штаны-клёш – словно братишка-матросик с маскарада. Его подруги, к слову говоря, редко были ему самому под стать. К примеру, последний раз Зуйков видел его с очень привлекательной блондинкой лет тридцати (и даже чуть-чуть позавидовал!). Сейчас из тёмной глубины автомашины на Сержа таращилась всем известная Светлана Журавлёва, новая подруга Нипашенного.

Денис и Светлана были просто вне себя от радости, поэтому пригласили Зуйкова в «Мистраль». Гуляли почти до полуночи. Свист и грохот ночного заведения забылся ими ещё нескоро; дома у Нипашенных начатая вечеринка продолжилась с новой силой. Однако Сергей в этот раз всё-таки победил. Во-первых, он «сменил пластинку» – с Кэтти Пери и какой-то безымянной дискотечной мерзости на «Эру», «Будда Бар» и «Энигму», а, во-вторых, сделал пару необходимых звонков в «Мистраль». Он передал посыльному из клуба денег и какую-то записку, и около часа ночи на столе появились кушанья, вполне достойные если не королевы Британии, то уж точно её взрослых внуков!

Бутылки с яркими этикетками переходили из рук в руки. Все разливали малагу и густой рислинг из долины Напа, потом сидели с полными бокалами и были пьяны даже не от вина, а от самого этого «аристократического» пиршества: горячая жареная картошечка с острым мясом по мексиканскому рецепту, жирные индейки с рыбно-грибной заливкой и очень горячим хлебом, который назывался «багет», и ещё многое-многое другое, о чём Денис при всех его средствах ничего не знал. В общем, ночной клуб расстарался на всю сумму! Но разве в России так кушают?!? Даже самым богатым из наших сограждан-россиян, увы, не известно, что можно полить сливовый пирог бренди, а затем, «чисто» в шутку, поджечь его, как полено, и мигом сожрать вместе с коркой, радуясь тому неожиданному неудобству, которое возникает при ускоренном потреблении столь «горячего» кушанья!

Затем были варёные страусиные яйца и простые деревенские овощи, под которые «Мартини» и американский рислинг сменило бренди очень простой марки – то самое, которым поливали пирожок, а, вернее, его остатки. К окончанию трапезы все чувствовали себя очень отяжелевшими. Всё, это был полный аут! Зато оттянулись как надо! В конце концов, это не мороженая сёмга с полусырыми пельменями и простой водкой на «разогрев».

Но всё-таки Денис со Светланой не очень его удивили. «Терпи, зверюга! – говорил себе Зуйков, напаивая друзей, - Завтра всё будет в аж-ж-жюре!»

Ночью он спал плохо, неосознанно прислушиваясь к внешним шумам. Утром следующего дня Сергей, немного помятый, снова гулял по городу своего детства. Казалось, все его забыли! Никто из ста с лишним тысяч горожан не спешил узнать Зуйкова и сказать ему несколько приятных слов. Ну, это  разве не гады, верно? Серж хотел было обидеться и начал планировать некое  новое путешествие, как вдруг на углу его схватили за локоть. Сергей зло обернулся навстречу, ожидая буквально всего, что можно придумать, однако вместо ожидаемого сюрприза он увидел давнего друга Андрея Богатенько, сутулого и очень высокого, рыжеватого парня, одетого, почему-то как мотоциклист. Позади Андрея торчал – и, вероятно, в качестве мотоцикла! - кривоногий и широкоплечий татарин в синей джинсовой куртке и круглой кожаной шапочке, похожей на тюбетейку.

- Ты чё? Не узнал? – удивился Богатенько, - Ну, теперь понятно, где тебя носило…

Сергей мысленно выругался:

«Ну, вот! Я не нашёл, зато меня нашли!»

- Сразу не признал, - объяснил он, посмотрев на татарина, тоже, вроде, знакомого, - В таком виде тебя никто не признает!

- Нет, это нормально! – Богатенько провёл пальцами по широкой железной «молнии», на которую застёгивалась его куртка, - Знакомься – Рустам Валиахметов…

Оба они, по-видимому, мучились с похмелья. Андрей часто сглатывал слюну и с болезненным видом прижимал ладонь к груди, а Валиахметов широко и напряжённо улыбался, боясь рот раскрыть.

- Неплохо развлеклись, правда? – спросил у него Богатенько, и татарин часто-часто закивал, шаря глазами. «Вор, что ли?»  - снисходительно подумал Зуйков и предложил им обоим:

- Пойдёмте, что ли…

Валиахметов опять закивал, и они плечом к плечу пошли к девятиэтажному многограннику гостиницы «Миллениум», где Андрей Богатенько предполагал кого-то встретить. Ну, не тратить же было время на поиски ненужных теперь друзей и бывших одноклассников, правда?! Тем более что Богатенько принял случайного попутчика без всяких колебаний, и даже ответил на пару вопросов, касавшихся их общих знакомых – тех, которых Сергей не нашёл.

- Полгар ты искал не там, где надо, - сказал, в частности, Андрей, - Она живёт теперь по другому адресу, и недавно с курорта вернулась. Да! Сидит дома!

- Пойду к ней! - решил Зуйков, а сам подумал: «Стоит ли?»

Назвав её новый адрес, Богатенько кисло рассомневался, скривив губы:

- Ну-у-у, ты, конечно, сам всё волен решать, но зачем она тебе, прости, не понимаю!

- Значит, нужна! – ответил Зуйков, - Хочу на неё посмотреть!

Валиахметов полюбопытствовал:

- Да, точно! А какая она?

- Красивая! – усмехнулся Богатенько, - Она спортсменка! Поладить с ней можно, если знаешь, что она любит, а что не любит! А ты этого всего не знаешь…

Шли - быстро, той интересной походкой, которая вообще отличала длинноногого Андрея Богатенько от прочих приятелей Зуйкова, парней невысоких, крепких и медлительных, - шли мимо странно перемежающихся разноэтажных строений; старинные домики стояли небольшими деревянными островками, очень родными и уютными, а многоэтажные «бетонки», как «неаполитинские», так и «лагутенковские», образовывали вокруг них непрерывные ряды, похожие на крепостные стены. Некоторые новые высотные здания, такие, как гостиница «Миллениум», были поставлены почти произвольно, на юридически спорной земле, и, глядя на них, Сергей с грустью осознавал, что построены они с одной лишь целью - чтобы украсть некоторую часть денег и дорогих стройматериалов. А такое, к сожалению, практиковалось нередко. Например, замечательное семейство Нипашенных, знаменитое на всём Урале, сколотило большое состояние именно на выполнении подрядов по строительству.   

Кстати, именно в таком «непростом» с юридической точки зрения здании и проживала подруга Сергея - Анна Полгар! Проторчав с полчаса в ресторане гостиницы, съев по пирогу и никого не дождавшись, Зуйков, Богатенько и Валиахметов пошли именно к ней, - пошли, несмотря на то, что Полгар была девушка очень неожиданная и непопулярная.

Богатенько объяснил это своё решение так:

- Может, она мне работу найдёт. Ха-ха!

Сергею ничего говорить не хотелось. К тому же, он не был уверен, что отец Анны (а именно ему и было адресовано скромное пожелание Андрея) способен трудоустроить такого безалаберного и нетрезвого парня, как Богатенько. Только тогда, когда они пришли, Зуйков, наконец, сказал ему:

- Возможно, что он тебе поможет! - И далее: - Кто жмёт на кнопку?

- Если ты попросишь, тогда нажму я! – усмехнулся Андрей, становясь напротив двери её квартиры.

- Ладно, Андрюша, не мучайся…

Зуйков нажал кулаком на белую кнопку дверного звонка. Могло произойти всё, что угодно, - Богатенько и Валиахметов насторожились. Наконец, дверь открылась наполовину, из тёмной прихожей появилась сильная рука, схватила Сергея за ворот и затянула в прихожую.

- Нифига себе! – произнёс Рустам.

- Это она ещё добрая! – усмехнулся Андрей и тоненько позвал: - А-а-анна-а! Покажись!!!

На пороге квартиры возникла высокая, грудастая девица в тусклой тенниске и спортивных штанах – Анна Полгар, собственной персоной! Хмуро и очень по-хозяйски рассмотрев Валиахметова, она коротко спросила:

- Это кто?

- Рустам! – сообщил Богатенько, тоже коротко.

- А ну тогда пусть убирается!
   
Левой рукой она развернула Валиахметова лицом к лестнице, а правой ударила его в спину.

- Канай к жене…

Валиахметов, коему всевышний в храбрости отказал, поспешно ретировался, но следом за ним куда-то подрал и Андрей Богатенько.

- Сюда заворачивай! – крикнула Полгар, - Слышал приказ или не слышал?

- У меня дело, - сообщил Андрей, то ли шутя, то ли всерьёз, - Короче, надо одному типу скулу своротить…

- Помочь, бедняжка?

- Нет, спасибо! Мы и сами как-нибудь!

Валиахметов и Богатенько сбежали, а Сергей остался у Анны – как в плену! Небольшая комната, в которой он находился, равномерно освещалась двумя голубоватыми светильниками из иностранного стекла, а в простенке между окнами помещался большой, изогнутый в полукруг кожаный диван, на котором лежало толстое шерстяное одеяло и рядом - две подушки. Наверное, Анну разбудили. Вообще, её жилище было «не как у всех». Особенно много было здесь всевозможных мягких предметов – всякая сущая вещь была упакована в мягкий чехольчик, а кругом неё обязательно лежали подушечки и какие-то меховые вещички, похожие на муфточки. Даже мебель, которой, кстати, было многовато для столь невеликой квартирки (и которая, кстати, могла бы помещаться в жилище Собакевича) - даже она казалась Сергею очень мягкой, благодаря гладкому, очень густому лаку, покрывавшему её деревянные бока.

- Ну, и как тебе всё это? - спрашивала Полгар, - Судя по глазам, ты удивлён.

- Удивлён, - кивнул Сергей, - Не ожидал, знаешь ли…

- Около года не виделись! Ты где был, дуралей?

Сергей усмехнулся:

- История грустная и неинтересная. Ты лучше скажи, отчего переехала?      

- Решила сменить пёрышки! – Анна провела взглядом по синеватым стенам, - Ещё и не готово ничего! Надо потолок делать и деревянные стенки в прихожую! А ещё хочу сделать ставенки на кухню. Богатенько жаль удрал, а то бы полюбовался  моей «перестройкой»…

- Он удрал или ты его выгнала?

- Удрал вместе с тем кавказцем…

- С татарином, - поправил Сергей. Анна в тот момент села напротив и кресло под ней внушительно заскрипело. Вообще для своих лет Полгар была уж слишком велика, тяжела и раскормлена, поэтому ей ничего не оставалось, как быть для всех этакой «свойской» девицей, с которой «не соскучишься». И говорила она, кстати, очень грубо и напористо, словно желая обязательно поссориться.

- Что кавказец, то, значит, и татарин! – вот этак рассудила Полгар, - В Новороссийске у меня случилось интересное  приключение. Познакомилась я с местным героем на приличном «Мерседесе» и, конечно, с его друзьями. Друзья – определённого рода. Подруги, увидав это, сразу все перетрусили: мафия, мафия! А я эту «мафию» так отделала, что пришлось ребятам «скорую» вызывать…

Зуйков внутренне смеялся:

- Неужели, ты даже в Новороссийске не могла не подраться?!

- Ну, этим-то надо было навалять…

Зуйков поддразнивал её:

- Почему – надо? А если бы тебя застрелили, если это, конечно, мафия?!

Взгляд Анны стал каким-то угрожающим, но, вместе с тем, чуть более женским, - во всяком случае, смущённый своим вопросом, Сергей ничего другого в её взгляде не увидел.

- Рассказывай, Серж, где был и кого встречал в краях далёких, - внезапно потребовала Анна, - Я, кстати, сама только с дороги…

- Я же сказал: это неинтересно!

- Ты из Питера? Москвы?

- Нет, всего лишь из Екатеринбурга!

- Ну, Сергей-воробей! - усмехнулась Анна, - В Питере наших нет, зато в Екатеринбурге-то…

Зуйков солидно признался:

- Одного из наших я там повстречал – Шульца, твоего визави! Прикинь? У него «чёрная полоса»: его трижды положили на ринге! А из-за последнего проигрыша Саньку Шульца не пустили в Элисту…

- И меня не пустили, - кивнула Полгар, - Сперва, впрочем, хотели именно меня, но потом приехал наш старший тренер, который зовётся «дедушка Крылов» - ты его знаешь! - и – прикинь тоже! - сказал, что я должна «завязать» со спортом. Говорят, что растолстела, постарела, и вообще больше никуда не гожусь. Впрочем, это немного правда: смотрелась я – живописно! Ну, почти!

- Кто же тогда поехал от наших? – искренно удивился Зуйков и узнал: ну, разумеется, Светлана Журавлёва! Светлана была помощником тренера и вот уже второй год вела собственную группу. Знающие люди поговаривали, что, помимо выступлений на первенствах, её интересует и чисто тренерский успех, причём отбор кандидатов Светка ведёт примерно так – ставит парня или девушку против себя и переходит в энергичную атаку, после которой претендент(-ка) обязательно вылетает с ринга. «Ну, всё! С тобой почти закончили!» - строго объявляет Журавлёва, разминая ладони. Однако ж если происходило нечто неожиданное - допустим, претендент на зачисление крепко держался на ногах и даже сопротивлялся - она громко говорила ему:

- Пиши заявление, сопляк. Будешь заниматься лично у меня…

Иногда отбор продолжался у неё дома, но такое продолжение некоторым парням очень нравилось. По крайней мере, это было похоже на награду.

- Я её видел на днях. Её, и ещё Деника-Непашу. Дербанули, что надо! До сих пор всё тело ноет с перепоя! – сказал Сергей, - Кстати, а, может, хорошо, что тебя не пустили?

Анна резко возразила ему:

- Да там сам Илюмжинов в жюри, прикинь? А ты знаешь, какой там призовой фонд, в Элисте? Столько нулей даже наш тренер не видал, а уж он-то человек бывалый. А Светка Журавлёва, если хочешь знать, интересуется только связями. Ведь она же специально напросилась, чтобы со спортивными боссами познакомиться. Мне этого не надо, поскольку я и так всех знаю, включая Кирсана Илюмжинова! – громко объявила Полгар, - Я бы и фонд забрала, и с нужными мужичками потолковала бы о деле…

- Ох, интересно ты судишь! – заметил Сергей, а сам подумал: это зависть или прагматизм? – Значит, речи про кик-боксинг как “спорт отважных и т.д.” – уже отменяются?

- Конечно, Сержик, - ответила Полгар, - Красивые словечки и кровавая романтика боя практической пользы не приносят. Это нужно дошколятам, мальчикам 12-и лет! А, когда под обычным кубком, каких у меня три шкафа, лежит чек с множеством нулей, то здесь, Серёжка, всё летит к чёрту…

- Наверное, это не совсем так? – усомнился Сергей, чем почти взбесил Полгар. Презрительно взглянув на него, девушка заявила:

- Даже так? Ты так судишь, потому что по жизни труслив! У таких, как ты, на всю жизнь остаётся непрофессиональное отношение к спорту, а потом дураки, глядя на вас, делают свои дурацкие выводы…

Сергей молчал. Он никогда не делал ничего такого, чего от него не ожидали, и его уход из спорта тоже был вполне ожидаемым событием. Но никто и никогда не называл Сергея Зуйкова трусом и дилетантом!

- Спасибо, я осень ценю твою откровенность…

- Помолчи! – крикнула Полгар, - А ни то мы опять поссоримся!

И, отрешённо взмахнув руками, Анна от него отвернулась. Наверное, гость ей уже надоел, наверное, ему нужно было уйти, но он остался – как в наказание!

- Рассказывай, как провела время, - распорядился Сергей, и Полгар стала рассказывать о своих приключениях в Анапе и Новороссийске – пьянки, гулянки, подпольный поединок с тотализатором и (разумеется!) крупный выигрыш. Это напоминало детское хвастовство или охотничьи байки, однако Сергей, неподвижно улыбаясь, дослушал всё до конца и даже удивился:

- Как интересно ты провела лето!

- Да, «отчапурилась», как говорила Масянька! – пошутила Анна, - Паренёк только поганенький попался. И наивный… ну, вроде тебя! Не поверил, что я – знаменита, понимаешь? Я ему говорю: я дважды чемпион страны по кик-боксингу, а он меня спрашивает: а что такое, блин, кик-боксинг? Прикинь?

- Осёл! – саркастически молвил Сергей. Он действительно не поверил, что в стране есть ОДИН ЧЕЛОВЕК, который ни разу не видел Анну на пьедестале почёта. Её буквально же в прошлом году показывали в спортивных новостях ОРТ! – Ну, надо было ему в морду дать – он бы тебя сразу узнал, Аннушка!
   
- Интересно, а тебе какие ослы встречались?

- Те же самые! – усмехнулся Сергей и неожиданно услышал:
 
- Стоп!

- Что? – не понял Зуйков. Полгар объяснила:

- Скопин … или Журавлёва? Ну, в общем, кто-то из них познакомил меня с одной замечательной девушкой примерно наших лет. Так вот, она тобой увлечена…

- А кто она? – не понимал Сергей: девушка моих лет? - Какая девушка?

- Да ты её не знаешь, - ответила Полгар,- Она приходила всегда только со Скопиным, держалась строго и загадочно, как 100 рублей одними копейками. Фамилия – Бех, имя – Елена. Светка Журавлёва тоже её хорошо знает.

Да, Сергей знал эту короткую, глуховатую, как удар по дереву, нерусскую  фамилию, но кто носил её, словно клеймо, он не помнил.

- Подруга Светланы? – спросил Сергей, наморщив лоб, - А, кроме Лидки, я никого из её подруг не помню. Разве ж только Любимову…

- Ла-адно, нашёл, кого вспомнить! – усмехнулась Анна, - Неважно – помнишь или забыл! Важно, что ты – богат, знаменит, самостоятелен, и - девушка тобой интересуется! Разборчивая девушка! Всё понял?

Зуйков мудро спросил – по Набокову:

- Где же ты её нашла?

- Да бог с тобой! – качнулась Анна, - Кончай хохмить!

- Я говорю – зима пришла! – литературно иронизировал Серёжа, - Нет, ладно! Ты меня буквально обидела! Толкаешь мне, понимаешь ли, какую-то девку с немецкой фамилией, наверняка несовершеннолетнюю, да ещё хочешь, чтобы я не хохмил?! А с чего ты взяла, что я – богатый и знаменитый? Это мой батя таков…

Анна принесла из кухни бутылку рябиновой и, наполняя простые чашки, сказала:

- Брось стесняться – не свалишься! Пробуй, пей…

И - случайно задев боком угол стола, Полгар наполнила комнату тоненькой стеклянной дрожью множества зеркал и богемских тарелок. Сергею почудилось, будто вибрации прошли даже по стенам.

- Согласен? – предложила Полгар, - Напьёмся, наскандалим?

- Зачем?! – спросил Сергей с весёлым испугом и неожиданно для себя громко рассмеялся:

«Ох, Полгар, Полгар!»

Она буквально заражала его необъяснимым азартом, а, когда Зуйков захотел уйти, Анна Полгар уговорила его остаться – грубо и настойчиво. А противостоять ей здесь, в быту, было не легче, чем там, на ринге!

- Ох, не можешь ты без фокусов… - простонал Зуйков.

Анна, взглянув на него сверху вниз, - очень доброжелательно! – внезапно спросила, уже совсем по другому поводу:

- Ты решился?

Сергей кивнул.

- Вот и ладненько, - подвела итог Полгар, - Поставим, значит, психологический эксперимент, и выясним, как чувствуют себя два похожих человека, когда находятся рядышком! – весело закончила Полгар.

Гуляли до утра, а потом Сергей уехал домой. Настроение было неплохое, даже светлое, и через семь или восемь часов он вновь переступил порог  квартиры Полгар, и вновь, как было утром, из кухни вышла малорослая худенькая женщина-китаянка в зелёном шёлке с драконами на рукавах – Аннушкина домработница! - и стала кланяться гостю, словно заводной китайский божок с книжной полки.

- Вы останьтесь, - сказала она, - Анна сказала.

- Как её самочувствие? 

- Лучше…

Она проводила гостя в боковую комнатёнку, которую Анна именовала своим «кабинетом», и тихо прикрыла дверь. Только что здесь убирали: пыли нет, ковры почищены, пахнет озоном, восточными травами и каким-то особо терпким моющим средством, которым, наверное, можно было повывести не только пыль, но и вездесущих советских тараканов. В нише грандиозного сооружения из лакированного металла – японская мебель в стиле “хай-тек”- постукивал электронный хронометр - время местное, питерское, московское.

“Подожду”, - решил Зуйков и лёг на диван. Ждать пришлось немало, но сколько, Сергей не знал: он почти уснул.

Пришла Анна и вскользь предупредила:

- С Еленой, наверное, ничего не получится… Ты занят – чем?

- Слушаю, как стучит твой хронометр.

- Сам виноват, Сержик…

Полгар аккуратно сложила оранжевый шарфик и пояснила:

- Возле Елены торчит тот татарин – помнишь?

- Нет…

- Подвинься! – Она, девка здоровущая, с удивительной грацией присела на край дивана, расстегнула тугие джинсы от «Гуччи», - Не, мне даже смешно! Скопин, Ворошилов, Кир и, конечно, этот Лобзачов Жэка! – те нормальные ребята, Листакова с Богатенько я знаю давненько и привыкла к ним, как к Петросяну в телевизоре, а Валиахметов – вот, Серёга, фруктик! Ленка ещё молодая, а он - враль, придумал, что богат, а сам работал в казино – пока не высадили, пригрозив судом. В общем, пытается стать «как все»!

- То есть – как мы?! – поинтересовался Зуйков, взвешивая, что бы это значило – быть, как «все они»? Плохо это или не очень?

- А как же? – полуспросила Полгар. Она и Серж Зуйков почти одновременно посмотрели друг на друга и почему-то смутились. Взгляды их были почти неодинаковы: Сергей словно прочитал надпись на фронтоне казино, а Полгар смотрела на него так, будто перед ней была абстрактная картинка Дали. Наконец, они вместе рассмеялись и принялись толкаться, как когда-то давно, в те времена, когда им вдвоём доводилось посиживать за одной партой. Странное веселье прервал хлопок дверью.   
   
- Всё, китайская стерва ушла! – радостно отметила Полгар, вскакивая с дивана. Она сходила в прихожую, проверила, всё ли заперто, а, когда вновь вошла в «кабинет», Сергей спросил её:

- А это чудо-юдо не у тебя ли с нею познакомилось?

- Значит, тебе всё же интересно?! – усмехнулась Полгар, - Нет, не у меня. Это Андреева сестра услужила…

- Вот сводня чёртова!

- Ты только Лидку-то не ругай! – попросила Полгар, - Умная, современно соображающая девочка. Романтика, Серёжа, давно вышла из моды. И была ли она в моде, подумай?! Есть всегдашний жёсткий расчёт и стремление не быть в социальной изоляции – то есть, продаться социуму немного подороже. Хорошо, что ты, Серёга, другой, но также неплохо, что Лидка именно такая, вот!

- Она несамостоятельна, - начал было Зуйков, но Полгар грубо возмутилась:

- С людьми мириться надо!

- Как мириться, если Скопин, Ворошилов и прочие признают только одну форму соседства – чтобы я был у них «шестёркой»?!

- Ну, это – разница между нашими мирами! - коротко пояснила Анна, - У нас – один мир, а у них совсем другой, но наши миры должны как-то сотрудничать - верно? - сосуществовать, один не задевая другого. В конце концов, все мы только заложники реальности, а хозяева её – как раз они, Скопин и Ворошилов… 

- Ты преувеличиваешь! – заметил Зуйков, но Анна Полгар была непреклонна. В конце концов, Зуйков согласился почти со всем – кроме, конечно, пагубной необходимости покорного сотрудничества с уличными разбойниками, многие  из которых были просто квартирными соседями Полгар, Зуйковых, Садченко, Адриановых, Киткиных, Трутневых, Ковалевских, Нипашенных, Гусейновых, Чебаречкиных, Красавкиных, Премиловых и ещё многих других обеспеченных и просто богатых городских семей. Он только сказал Анне:

- Это судьба такая...

И умолк. Вопреки всем переменам 21-о века, их родной город оставался прежним, очень советским и весьма коммунальным; поселиться в нём «как на Западе» - отдельно от всего света - было практически невозможно. К тому же, местные богачи были богаты в первом поколении, так что разбойники, вроде Скопина или Ворошилова, являлись если не их собственными друзьями и знакомцами, то, значит, знакомцами и друзьями их детей, недавно шагнувших во взрослость. Некоторым такое знакомство обходилось весьма   недёшево, но вспоминать о тех грустных случаях почему-то не любили.

- Я ведь тоже не всеми довольна, тоже не со всеми хороша, - внезапно добавила Полгар, и кивнула Сергею, - Пойдём, гордый человек! Я решила кое-кому испортить настроение. Одевайся!

- Куда?

- Сегодня я твой охранник…

«Интересно, что она задумала?» - подумал Сергей, видя, как бешено она оживилась. Анна казалась поразительно красивой и внушающей доверие, а дородная её осанка напоминала Зуйкову о каких-то давно забытых купчихах из дореволюционных пьес и романов. Смутное впечатление стало устойчивым образом, когда Анна медленно, словно корону, вознесла на голову высокую «кубанку» из очень нежной голубой белки. Не хватало лишь серебристой муфты и небольшой соболиной шубки колоколом.

«Хороша, замечательна!»

- Что, Сержик, уже засмотрелся? – похвасталась Полгар, и тутже упрекнула его: - А ведь раздетую ты меня не очень любишь? Слишком уж я здорова!

Зуйков засмеялся, хлопая девушку по плечу.

- Ладно-ладно, я всё заметила, - кивнула Полгар, широко улыбаясь, - Если пощупать, то – так, ничего, нравлюсь, а коли посмотреть, так, значит, уже и нет! Ну, ладно, Серёга, я ж тоже не картинка в журнале, правильно? – Анна легонько махнула рукой, - Пойдём скорее, пойдём…   

На дворе шёл мелкий лёгкий снежок, слегка нечистый. С севера холодно задувало, небо было низкое и серенькое, в каких-то пузырьках и сереньких барашках. Посреди тротуара, боком к подъезду стоял дворник и настойчиво «чесал» метлой замёрзшую лужу.

- И люблю свой край, и ненавижу! - (почтительно кивнув дворнику) - Ещё вчера вечером капал дождик, и туман несло с реки, а сегодня уже -5 на градуснике. Те же американцы давно бы издохли от таких перемен в погоде. Как древние ящеры…

Она сдвинула «кубанку» на бок и взглянула на Зуйкова:

- Какова?

- Амазонка!

- Так-то вот, субъективный идеалист! Понимаю, что не красавица, знаю, что страшна и бесподобна, но саму себя, признаюсь, я очень люблю. Люблю до грусти, даже до сентиментальности. Вот, и тебе необходимо то же самое – любить себя! Пусть весь мир станет для тебя одним большим зеркалом…

Полгар подняла ворот пальто и с какой-то сладкой истомой сжала ладони, прислушиваясь, как скрипят её светло-коричневые перчатки. Точно так звучно и элегантно поскрипывали рубинового цвета сапожки на высоком каблуке.

- Ты действительно хорошо смотришься! – похвалил Зуйков. Анна вынула из кармана  мобильный телефон, посмотрела время, а потом ответила:

- Скучно мне!

- Что, меня было недостаточно?

- А ты, я бы сказала, мелковат!

Сергей криво усмехнулся, за что Полгар шутя толкнула его в бок кулаком.

- Помолчи, а то глупостей нагородишь! - приказала она командирским тоном, - Я-то знаю, о чём ты думаешь, и – даже  предупреждаю, что ничего не хочу слышать…

- Я хотел сказать, что не всем полезно заниматься спортом так, как это делаешь ты, дважды чемпионка! – словно оправдывался Зуйков, а Полгар отвечала:

- Перевелись людишки – знаю лучше твоего! А про любовь не говори, Сергей…

- Почему? – проговорил Сергей, не веря, что такой девушке может быть плохо, - Ты – необыкновенная, интересная и очень богатая девушка, ты – классная спортсменка и тебе многие завидуют…

- Потому-то я и одна! – ответила Полгар, с подозрением осматривая улицу. Вокруг них как-то разнообразно и весело кричал, гремел металлом, шуршал деньгами небольшой и бойкий промышленный городок, населённый иногда очень толстыми, добротно, и на всю долгую зиму одетыми северными людьми. Везде и всюду мелькали бородатые курносые «вахтовики», явившиеся с недалёкого от этих краёв Тюменского Севера, крепко шагали красномордые металлурги и грубые инженеры-производственники; благоухающие одеколонами шахтовладельцы и всяческие заводские руководители, которых в городе было хоть отбавляй, спешили попрятаться внутри служебных «Мерседесов», «Джипов» и «Тойот» модели «Ленд-Круизер», которых тоже в этом промышленном городе было сколько угодно. Ведь если куда-то кризис 80-х нагрянул, то только не сюда. Здесь ошеломляющих перемен так и не произошло. Никаких! Разве только поприбавилось дорогих и очень дорогих автомобилей, и иногда стали происходить преступления, поражавшие своей запланированностью, а ещё появились новые, заметные на белом фоне люди, – например, мальчики в чёрной кадетской форме и серо-коричневые казаки Уральского 3-ого реестрового полка, одетые точь-в-точь как их деды и прадеды в Гражданскую: мятые фуражки с овальными кокардами из тусклого серебра, длинные шинели с шевронами цвета российского флага, башлыки да широкие шашки, неприятно блестевшие на зимнем солнце.

К таким, абсолютно новым для недавнего прошлого людишкам (как и ко всем остальным, кого ещё 10 лет назад совсем не было) Полгар присматривалась довольно критически, однако “веру” их принимала весьма охотно, тогда как Сергей, сам потомок состоятельного единоличника, сосланного за это к чёртовой матери, почему-то совсем не понимал их и понимать не пытался.       

- Играют в историю, - недовольно бурчал он, видя очередного есаула, гремящего острой шашкой, - Может, то были и лучшие времена, но времена-то давно минувшие…

- А вот я их понимаю, - спорила Анна, - И вообще! Мужчинка в форме смотрится лучше любого нувориша в шёлковых штанах и «Ролексах»!

- Знаешь, я когда-то мечтал стать лётчиком, - сказал Зуйков для того, чтобы оправдаться – перед кем??? – Знаешь, синенькая такая формочка и такого же цвета фуражечка с “крылышками”. Очень красиво, между прочим.

- Плохо, что ты не стал лётчиком, - решила Полгар, - А по поводу этих казачков я так скажу: они – настоящая русская кровь с молоком. А ты - человек из «новых богатых» и тебе, космополиту, среди них делать нечего… 

Зуйков, презрительно хмыкнув, вспомнил заголовок статьи, напечатанной в толстом иностранном журнале: «Возможны ли русские в 21-ом веке?».

- Я – русский, - произнёс он, не желая, впрочем, производить впечатление особо патетическое, - Я - прямой потомок Петра Саввича Жаданова, который был старостой и заседателем в Басмановской волости Шадрицкого уезда. Дед президента Ельцина, Игнат Акимович, был в тех местах десятским – он и его двоюродный братец! Таким образом, я ещё и коренной шадринец, как ты понимаешь. Ельцины, наоборот, происходили откуда-то с Верхотурья. И я не так уж и богат, как тебе кажется: отец со мною не делится. Ты, Анна, в конце концов, меня богаче. И ещё! Твой дед родом из Венгрии, так? Елена тоже не должна болеть «русскостью» - она немка, человек другой культуры.

- Да когда это было-то! – с возмущением воскликнула Анна, - Ленкины предки переселились в Россию ещё при Анне Иоанновне! Это когда было, припомни-ка! Ну? А мой дед, Семён Франкович, представь, убеждённый коммунист! Он и сегодня в Государственной Думе коммунизм строит…    

- И откуда ж такие люди берутся, - усмехнулся Сергей, не желая, впрочем, продолжать этот разговор, - Просто фантастика! - и он присвистнул.

В этот момент из-под отъезжавшей со стоянки красавицы «Тойоты-Камри-Грацио» потянулась, длинною метра в полтора, струя выхлопа пополам с каплями несгоревшего топлива. Полгар хотела что-то сказать, но закрыла лицо ладонью – у неё была аллергия на бензин.

- Вот скотина, - словно подумала Анна. Посмотрев вслед автомобилю, Анна круто свернула с улицы во двор. Сергей поспешил следом, спрашивая:

- А куда мы идём, собственно?!   

- К ней и идём, - ответила Полгар и повела его на другой конец города, в самый конец Ленинградского проспекта, где было Чистаковское кладбище, и стояла, скрытая девятиэтажными домами, высокая, этажей в семь, Большая  Вознесенская церковь, которой хотя бы по древности её надлежало быть «охраняемой государством». За ветхими стенами и покосившимся куполом, меж невысоких и когда-то очень живописных холмов теснились домишки самого старинного городского района - постройки весьма неприятные, но примечательные, как несокрушимые образцы сталинского труда. Домишки стояли неровно, расползались вширь и вкось, как колхозные гармошки, их окна были вечно серыми, будто немытыми. Летом здешние улицы утопали в весёлой зелени, асфальт был везде новый и качественный, но из подвалов везде и всюду пахло дымом, гнилью и вонючей плесенью.   
 
- Вот она, твоя «русскость», - почему-то заметила Полгар, - Нам – сюда…

Это был пятиэтажный, некогда очень престижный дом с крупными окнами и художественными консолями на торцах. Правое крыло дома метра на полтора погрузилось в асфальт, отчего казалось, будто дом зачем-то ползёт в гору. Лестница в подъезде была из дерева, очень широкая, с дубовыми перилами, потолок высокий, как вообще принято в сталинских домах; с него свисали на каких-то нитях многослойные пласты грубой штукатурки, из которых, словно дразнящие языки, высовывались обрывки газетной бумаги.

- Тебе что-то не понравилось? – спросила Анна и разрешила: - Спроси...

- Да, - негромко спросил Сергей, - Зачем ты сводничаешь? Помнишь, как я тебе прежде нравился, как ты ревновала меня? Это у тебя – что? Новая форма ревности…

Полгар чётко развернулась на каблуках и позвонила в обшитую металлом дверь, рядом с которой фломастером была написана заметка: “Руслаша тут пил пиво!”

- Знаешь, Серёжа, я обожаю тебя, но ты, ей-богу же, глупеешь! – очень снисходительно произнесла Полгар, - Думаешь, мне не хватит места? Да хватит! А мадам я опасная, и, если мне что покажется, я быстро всех подвину…

Елена Бех разочаровала Зуйкова – она оказалась совсем не такой, какой он хотел её видеть. Он хотел бы видеть девицу красивую, но без какой-то особой женственности, желательно поэтессу-любительницу, и - совсем без обаяния. А Елена оказалась девушкой весьма симпатичной. Её было примерно шестнадцать лет, что сперва насторожило очень взрослого Сергея:

«Ну и ну, ребята!»

- Итак, вы знакомы? – спросила Анна.

- Да, виделись, - признался Сергей, хотя по правде видел её впервые, - По-моему, Лидина подруга…

- Да, Лидина! И что тебе не нравится, не понимаю?! – заступилась Анна и тяжеловатым тоном приказала Елене одеваться на выход, а Сергею Зуйкову – отойти в сторонку и там тихонечко подождать: - Мы здесь посекретничаем минутку…

- Хорошо! Я жду во дворе, - согласился Сергей и быстро вышел на улицу. Странно всё это и неудобно, подумал он. Полгар, Скопин, который Сергею так и не встретился, Андрей и Лидия, этот корявый татарин с лицом полудурка – они виделись ему какими-то тайными деятелями, почти что подпольщиками. Они живут где-то в стороне от всего явного и сущего, может – специально в стороне, и заняты, живя там, составлением каких-то злокозненных планов, а сюда, к нему, Сергею Зуйкову, они приходят только для того, чтобы привести свои планы в действие. Вот, у Анны с Еленой есть какие-то секреты. Почему – секреты? Зачем? Неужели, они не могут жить просто и открыто, приветливо, как живут многие порядочные люди?!

               Вот идёт по свету человек-пустяк
               Сам себе чего-то напевает… -

Мысленно усмехнулся Сергей. Конечно, он думал сейчас только о себе. Ведь никого другого рядом и не было. Мысли его потихонечку высвободились из-под недоброго и мерзенького самоконтроля и зажили собственной жизнью. Они кружились низеньким снежным вихрем у его ног, спорили на все голоса, словно чужие друг другу. Но Сергей, решительно даровав им свободу, не стремился от них убежать. Он осмотрительно прислушивался к их птичьему гаму, и снисходительно ухмылялся: какие ещё сентенции могут прозвучать?

«Любопытненько! Слушаешь себя, как чужого, и находишь, что ты и впрямь чужд самому себе, - Сергей снисходительно кивнул. – Раздвоение, что ли?»

Занятый этой медитацией, он даже не заметил, как из подъезда вышли, остановившись на крыльце, Анна и Елена, - обе подозрительно весёлые.

- Руслан Валиахметов завтра к ней зайдёт! – крикнула Полгар, назвав Рустама Русланом, - Представляешь, а?!

Зуйков, прислушавшись, усмехнулся, подумав:

«Кажется, он ей не услужил!»

- Я вас, детки, оставлю, а сама сбегаю к Богатенько!

«Ну, точно интрига!» - понял Зуйков и с радостью кивнул ей. Елена подойдя к Зуйкову, поинтересовалась:

- Анюта всегда странная, верно?

- Да, её трудно представить без этих странностей…

Он почувствовал, что Елена берёт его под руку, и любезно расслабил плечо:

- Пожалуйста!

- Она – скала над морем, - продолжала Елена, глядя ей вслед, - Сильная и неприступная. Люди просто разбиваются о неё. Странно, но тебя она уважает.

Как в наказание, Зуйков крепко сжал её локоть.

- Приставать не надо, - попросила Елена, - Мы только познакомились…

- Не из праздного любопытства, надеюсь? - спросил он, повернувшись лицом к ней, - Я не хотел бы так думать...

Девушка пожала плечами:

- Вообще-то, это была её идея.

- И тобой она тоже распоряжается?! – ухмыльнулся Зуйков, не подумав, что вопрос его звучит слишком насмешливо, - Впрочем, я не всегда понимаю, что именно притягивает к Полгар людей – энергия, что ли?

- Нет, она мною не распоряжается, - ответила Елена, - Но она правда очень сильная, эта Полгар! Как магнитная скала…

С того момента начался малоинтересный разговор, похожий на то, как узнают один другого два полуслепых человека. Елена начала  произносить слова, знакомые Зуйкову с детства - любовь, весна,  дружба, цветы - но она вплетала их в свою речь совсем не так, как делали другие девушки. В её исполнении они звучали очень безответственно. Она ими играла. «Игра в бисер!» - подумалось Зуйкову. Ему очень захотелось заглянуть ей внутрь и всё-таки узнать, что таится там, позади этих бессознательных словечек.

Однако:
 
- Ладненько! - насмешливо произнесла Елена, - Значит, показали  друг другу, насколько мы оригинальные? Всё, хватит! На каждого мудреца довольно простоты. Анна мне уже говорила, что ты очень богатая и талантливая натура. Оказывается, она ошиблась в тебе, по крайней мере, наполовину...

- Но и ты, на сколько я могу судить, не падший ангел...
   
- А если - ангел?
 
- Но не пад-ший, - вежливо улыбаясь, повторил по слогам Зуйков, - Согласно легенде, ангелы спускались с небес и вступали в брак с дочерьми человеческими. Поэтому Люцифер, возможно, не был грешником. Просто, ему понравилось среди людей.

- Это ты о себе, да? - сварливо произнесла Лена, - Ты хоть знаешь, о ком говоришь?!

- С Люцифером я всегда договорюсь, - пошутил Зуйков, думая, что и она шутит, но...
 
- Ты с ним не договоришься, - ответила девушка, строго взглянув на него, - Завтра придёшь? К семи?

- Пожалуй, да! - решил Зуйков, заинтересованный тем, как говорила она о демоне: уж не водятся ли демоны в её  доме?! - Куплю что-нибудь выпить, и, наверное, пельмешек с осетринкой - о,кей?

- Как хочешь, но думаю, что не надо.

Бех задрала голову, тем же взглядом, что и Сержа, рассматривая ряд окон на последнем этаже понурого, но крепкого дома. В одном, на фоне оранжевой люстры, раскачивался, медленно помахивая рукою, чёрный силуэт, напоминавший плоский персонаж из театра теней.

- Ну, вот и ладненько, - решила Елена, - Запомни: квартира сорок, к семи вечера, без бутылки. Простимся?

- О,кей, уговорила! - кивнул Зуйков. На следующий день он всё-таки купил бутылку коньяку «Метакса», для чего ему пришлось сделать большой круг по городу и зайти в малозаметный магазин канцтоваров «Любимый офис», где по какому-то недоразумению торговали не столько скрепками, сколько дорогими и очень дорогими спиртными напитками. Ещё в качестве некоего смешного «бонуса» там маклачили дешёвыми путёвками в Египет, а на самом видном месте помещалось рукописное объявление на грязнейшей бумажке в клеточку – «Продам мотёрный катер «Барка-Молния», часы «Роллтон» и «Джип-Чироки».

Короче, ку-ку, дорогой обыватель! Понимай это всё, как тебе угодно!

Сергей бесцеремонно вручил нарядную бутылку Елене и отчитался:

- А пельмешки только со свининкой…

- Ты так рано? - спросила Елена, - Надо было к семи...

- А кто-то уже здесь?

- Анна, Лида, Рустам. Был ещё Скопин, но он ушёл.

«Интрига!» - мысленно ухмыльнулся Зуйков, увидев в гостиной Полгар и ещё Валиахметова. Они что-то обсуждали. Аннушка, одетая, точно театральная купчиха, и, одновременно, похожая на какой-то утрированный персонаж, очень большая и весьма телесная - Брунгильда? Фрея?  - протянула ему толстую руку:

- Садись рядом. Ты, вижу, сегодня предусмотрительный...

Откуда-то из-за спины её появилась Лидия Богатенько, девица востроносая, тонконогая, рыжеватая, прекрасно совмещавшая в себе десятки разноречивых и противоположных качеств - уникальная личность! Сводная сестрица Андрея год назад ушла из семьи и жила самостоятельно.

- И вас рад видеть, - раскланялся Зуйков, весьма иронично и даже обидно для неё, - чем занимаетесь, если не секрет?

- Живёт то с одним, то с другим, а мечтает о третьем, - ответила за неё Анна Полгар, - У них тут со Светкой Журавлёвой настоящая конкуренция!

Вошла Елена, одетая ярко со вкусом, но очень уж похожая на телеведущую.

- О, это неплохо! - снисходительно загудела Анна, потеребив рукав белого с чёрными отворотами пиджака Елены, - Сколько стоит?

- Не покупай! - ответила Елена, - Синтетика трескучая...

«Вот свиньи!» - подумал Сергей, прислушавшись к их разговору. Ему очень не нравилось, как ведёт себя Анна, как преданно смотрит на неё Елена. «А я - какого ранга существо среди них?» - появился неожиданный и очень смелый вопрос – вопрос, который не мог оставаться без ответа. Лидия, конечно, была чем-то вроде стойкого оловянного солдатика, которого можно вытащить и поставить в позицию, а можно просто оставить в коробочке; Елена – центр притяжения; Анна, без сомнений, присвоила себе ранг той девушки, которой все завидуют (если б понимали, чему именно!), а Рустам (по крайней мере, в её присутствии) был очень неважен и запросто мог бы стать жертвой готовящейся интриги. Места распределились очень просто - каждый взял себе то, что считал своим и нужным, однако - «Кто здесь я?» - немного припозднившейся Серж Зуйков знать пока не мог. 

- Очень мило! - нахваливала Полгар Елену, - Бо-оже-е! Всё носишь с собой...

- Не перехвали, - предупредила Лида, неподвижно улыбаясь бледными губами. Анна чуть приподняла голову и, поглаживая себя по бёдрам, строго ей ответила:

- Перехвалить - не опасно...

Богатенько молча отступила в тень, что-то сказала в ладошки, сложенные у лица ковшиком, но что Полгар коротко рассмеялась, а Елена пожала плечами:

- Но Скопин мне не нужен!

- А ну не ври! - заспорила Лида. Серж с некоторым удивлением посмотрел на неё, а Елена пренебрежительно продолжила:

- У Олега есть девушка, и совсем даже не первая. Ты можешь спросить об этом у брата. Короче, Лидка, - сказала Бех, - Зайди к себе домой, и тогда ты сама всё узнаешь...

Спор прекратила Полгар. Она нахально потянула Валиахметова за ворот куртки. Рустам в ответ «дежурно» заулыбался, но с места не тронулся. Тогда Анна удивительно легко подхватила татарина на руки и понесла к выходу. Валиахметов смешно барахтался у неё на руках, выкрикивая оскорблённым и растерянным голосом:

- Ты - чего? Я - того, типа...

- Никаких «типа»! - засмеялась Полгар, играя с ним, словно с ребёнком, - Руслашка-букашка-стекляшка! Ты идёшь со мной...

Анна бросила Валиахметова на пол, жёстко, словно перед расправой, схватила его за ворот куртки и волоком утащила в прихожую, откуда тотчас же стали доноситься странные звуки - будто кто-то шлёпал сырым мясом о кафельный прилавок.

- Головушка не болит, нет? - слышал Зуйков. Лида и Елена громко смеялись. Происходящее казалось им невинной игрой. Но стоило только прозвучать сильному, ни на что не похожему хлопку дверью, как обе они немедленно бросились смотреть, не случилось ли что-нибудь непоправимое.

«Чудны твои дела, господи!» - подумал Зуйков. Елена вскоре вернулась и сказала, присаживаясь рядом:

- Мне показалось. Да и оружия у него, наверное, нет.

- У него может быть оружие? - спросил Сергей. Елена кивнула:

- Ты же видишь, как они ненавидят друг друга. Полгар хочет его унизить...

- Зачем?

- Это её метод общения, - сообщила Елена, - Говорят, она одну девчонку из команды, эмо-кида Таню, чуть до виселицы не довела!

- Я не помешаю? - спросила Лидия, появившись в гостиной. Богатенько была небольшая, тоненькая, рыженькая, личико её было кругленькое, со светло-розовым румянцем на щёчках, а носик – очень небольшой, заострённый и сильно курносый. Симпатичная, хотя и не ослепительно! - Я, что, уже мешаю вам?!

- Лучше иди! - произнесла Бех. Ей пришлось потратить четверть часа, чтобы выпроводить Богатенько за дверь. А, когда желаемое было ею достигнуто, Серж подумал, что теперь крайне неприятно было бы узнать нечто неожиданное - например, что кто-нибудь должен прийти...

- Елена, ты кого-то ждёшь?

- Никого.

- Ты так смотрела в сторону, что я подумал...

- Мама на работе. Папы - нет совсем, - будто через силу выговорила девушка и холодно добавила: - Он нас давно-о оставил...

- Расскажи о нём, - попросил Серёжа, приготовившись слушать. Елена скованно, со снисходительной улыбочкой умного, который  говорит о дураках, рассказала ему свою жизнь - с начала и до сегодняшнего дня. Сергей не поверил ей. О своей жизни он не захотел что-либо рассказывать, но Елена добилась от него подробной исповеди.

- Твоя жизнь, можно сказать, неудачная, а моя очень пустая и шумная, - признался Зуйков, - Родился я очень далеко, на Севере, в вахтовом посёлке, а вырос здесь. Серьёзно занимался кик-боксингом, но потом устал от вечной драки и перевёлся в студию бальных танцев, - Елена высоко приподняла брови: «Ты говоришь серьёзно или нет?!?», а Серый продолжил серьёзным тоном рассказывать ей свою историю: - Отец директорствует на заводе, доктор технических наук. Ещё он страховщик и какой-то там ещё акционер. В общем, это «новый русский» из послевоенных комсомольцев. Когда-то мой папа дружил с отцом легендарного Шурика – Саши Демьяненко. Тот был в 50-е годы массовиком-затейником и вообще – очень легендарной на Урале личностью. А в самом начале 90-х папаня был среди тех, кто пытался учредить в Свердловске автономную Уральскую республику – помнишь такую инициативу? Нет, не помнишь? И не надо! Ельцин ему чуть по зубам не дал в присутствии Лобова, Шороха и Листвитцина. Эх, когда-нибудь мы будем, наверное, гордиться такими монстрами, но пока мы имеем права только ненавидеть их.

- А сколько тебе лет? - спросила Елена. О себе он сказал так мало, что можно было подумать, будто он пока ещё не родился.

- Скоро двадцать четыре, - усмехнулся Сергей, - Из них четыре года я бездельничаю...

- Анна Полгар называет тебя свободным художником, - заметила Елена, - Но она считает тебя совершенно никчемным...

- Это потому что я не могу быть орудием, - Сказав это, Зуйков даже испугался своих слов! – Анна очень любит командовать. 

- Она была пьяна...

- Когда это сказала? - добавил за неё Сергей. Елена несколько раз пожала плечами, прежде чем ответила:

- От неё - и верно! - можно ожидать всё, что угодно. К тебе она, как мне кажется, довольно равнодушна, однако ей ведь все нужны, верно? Я считаю, что в твоём случае её равнодушие - почти награда...

Елена познакомилась с Полгар недавно. Сказать о ней было пока нечего, а вернее, Елена совсем не знала, какие слова могут быть к ней применимы. Большая и сильная, как языческая воительница, эта незаурядная и очень недобрая девушка почти очаровала Елену и отвлекла её от Скопина, вызывавшего своей взрослостью и недюжинной силой только отвращение. Возможно, Елена могла бы благодарить старшую подругу за такую помощь, но она даже и не понимала, чем она ей обязана, - по крайней мере, пока!

- Говорят, Скопина призывают в армию, - сообщила Елена, - Отвертеться он не сможет...

- Жаль? - поинтересовался Зуйков, не понимая, почему разговор перешёл на Скопина. Сергей уже не помнил, что минут десять назад Олег был здесь.

Елена не хотела отвечать и тогда ответил сам Зуйков:

- Парень с крепкими мускулами. Он изувечил за последний месяц трёх человек, в том числе моего приятеля по спортивному клубу. Кстати, я тоже могу быть призванным на службу. Интересно?

Елена удивлённо взглянула на него и поинтересовалась:

- Неужели, твой папа при его-то положении не может устроить твою жизнь как-то по-другому?

- Он чином от ума избавлен...

- Вы в ссоре?               

- Не совсем. Просто, он тоже говорит, что я - никчемный...

Серж не знал, чем объясняются его разногласия с отцом. Отец, человек медлительный, инертный, очень высоко оценивал свою личность и ни в грош не ставил других людей. От него за какой-то год сбежали два неплохих производственных заместителя, прочие руководители также замечательно часто увольнялись с работы. Может, каким-то краешком ума он и понимал, что сына вряд ли можно заменить, но, тем не менее, он относился к нему почти так же, как к своим замам. Ещё одна черта, которая не делала ему никакой чести, это была его любовь к «шпионству» во всех его разновидностях. Он всюду подозревал если не измену, то, по крайней мере, некую недоброжелательность. Отношение матери, «Заслуженного педагога России» и директора интерната для слабоумных, казалось Сергею Зуйкову почти оскорбительным. 

- А ты не пробовал искать с ними общий язык? - спросила Елена.

Серж пожал плечами. Его родители успешно стяжали славу людей недобрых и конъектурных, «заточенных» даже не «под денежные знаки», а «под» что-то совсем иное, в два раза опаснее. И с ними, с такими каверзными и неверными, надо искать общий язык? Нет, никто никогда этого не делал. К тому же, это практически невозможно. Да и надо ли? Сергей понимал, что рано или поздно их отношения всё равно закончатся, притом, кто из них будет рад больше, по существу и не понятно. Может, отец с материю?!?

Отношения закончатся навсегда. И это вряд ли станет трагедией.   

- А как ты относишься к Анне?

- Кстати, очень неплохо! - живо откликнулся Сергей, - Рядом с ней спокойно, и даже перестаёт казаться, что вся эта пьеска под названием жизнь - на самом деле случайна. Именно этим она не похожа на моих родителей, считающих, что они «умеют жить».

Елена случайно улыбнулась:

- И поэтому ты выбрал её?

- Да не поэтому! В мои годы случайные связи - опасны и нежелательны...

Внезапно минутный порядок в разговоре нарушился. Елена снова перехватила инициативу. Говорила она много и с большим-пребольшим удовольствием, смущая Зуйкова то необычностью суждений, то резкостью в оценках. Вообще-то, Зуйков не относил резкость к разряду пороков, и думал, что все люди до поры до времени должны быть этакими «капризными инфантами», но её девичье простодушие было выражено столь грубо и отчётливо, что Сергей откровенно поморщился.

«Интересно, как она себя оценивает? - рассуждал он, слабо прислушиваясь к её «рычанию», - Ладно, ты мне понятна, но... »

- Ладно, перестань! - наконец, прервал он, - ты словно меня ненавидишь!

- А разве я тебя ненавижу?

- Ты так думаешь? – пошленько заулыбался Сергей, - Ну, не надо, прошу,  пожалуйста! Иначе ты начнёшь говорить красивые слова, а они, как известно, изгнаны из практического лексикона. И вообще! - продолжал он развязным тоном, - Такие слова говорят только в пьяном виде, да и то при условии, что утром ничего не вспомнится!

Тогда, услышав это, Елена предложила ему выпить!

- Вот как! - усмехнулся Зуйков, - Коньяк я приобрёл в расчёте на Полгар, бочку бездонную, а пить придётся с тобой?! Ты, наверное, не привыкла к таким напиткам?

- Привыкну, - ответила Бех, - А водку я уже пила.

Она принесла с кухни вскрытую бутылку и два низеньких бокала.

- Хочешь рискнуть? - спросил Зуйков.

- А я уже маленько рискую, - заулыбалась Елена, - В жизни много случайного, поэтому многое приходится создавать своими руками, понимаешь? Но созданное - это много больший риск, чем случайное...

Судя по голосу, она сказала неправду. Елена, конечно, не заметила, как Сергей на неё смотрит. Она смело выпила коньяк, поморщилась, выдохнув ядовитую горечь, и каким-то очень точным движением поставила бокальчик на подлокотник кресла.

- А в личной жизни у тебя - всё в порядке? - спросила Елена.

- Как видишь, не жалуюсь! - беззаботно отвечал Серж Зуйков. Он заметил, как взгляд Елены упал на бутылку, и вполне резонно заметил: - Повременим...

- Боишься опьянеть? - спросила, в свою очередь, Елена. Сергей смутился:

- А где ты видела людей, не пьянеющих от спиртного?

- Скопин совсем не пьянеет, и Ворошилов! - ответила Елена, - А Степан Листаков даже к наркотикам не привыкает...

- Где ты познакомилась с этими жлобами? - презрительно изрёк Зуйков. Сам-то он знал их по спортивной секции; Елена, как выяснилось, выросла с ними по соседству, а со Скопиным - на одной улице. Серж смотрел на неё раздражённо - простенькое круглое лицо, римский нос, светлые в небольших завитушках волосы, рыжеватые у корней. Симпатичное, немножко счастливое девичье лицо, а рядом - корявые, циничные, полные ненависти физиономии скопинских друзей-приятелей. Для них преступление – совсем не предательство, а предательство никогда не было преступлением.   

«Идиотизм какой-то...»

Елена сорвалась с места и принесла коробку шоколада, крекеры в хрустящем пакете и плоскую бутылку зелёного ликёра, закрытую пробкой от духов. Н-да!

- Пьёшь киви?

- Итальянский, если не ошибаюсь? - Зуйков придирчиво посмотрел бутылку на свет, ожидая обнаружить тёмный осадок, однако осадка не нашёл. Ликёр поразил самозванного контролёра кристальной, ядовито-зелёной прозрачностью: - Зелёная фея... 

- Покупала мама, - немедленно сообщила Елена, - Ждали гостей, но никто не пришёл...

- Бедная фантазия у твоей мамаши!

- Каждому полагается своя доля богатства, - оправдалась Елена, вскрывая ножом коробку с конфетами, - Кому-то звёзд с неба, а кому-то полбутылки ликёра!

- Ладно, - кивнул Сергей, а сам подумал: «Ах, она...» - Что-то заработалась твоя непритязательная мамаша. Скоро 22-00...

- Она поехала снимать свадьбу, - пространно объяснила Елена, - Женится Данила Шарифович, югослав директор «Сат-Сервиса».

- А-а! - понял Сергей, - Твоя мама, значит, фотограф или видеооператор, верно?

- Она работает на телевидении, - поправила Елена Бех, - А репортаж ты увидишь в «Новостях недели», в светской хронике...

Встреча с Еленой вряд ли заинтересовала бы корреспондентов светской хроники. Даже – местной. Она познакомилась с ним, он познакомился с нею, к часу ночи бутылки были совсем пусты, а Бех и Зуйков - пьяны, причём Сергею пришлось многократно хуже: он никогда ещё не заливал в себя столько коньяку. Сергей сидел в кресле, неуклюже развалившись, как фон-барон, и тупо наблюдал, как Лена старается собрать волосы в небольшой «фонтанчик». Волосы – никак не поддавались.

- Ну, мне пора!

- Не спеши. Задержись ещё!

- Мило! - вырвалось у него в ответ, - Сперва подрасти, а уж потом...

Елена гордо приподняла голову, из-за чего заметно прибавила в росте.

- Ты обиделась? – усмехнулся Зуйков, - Не-на-до! Я как-нибудь загляну и чмокну тебя в щёчку. Ты разве против? – Зуйков, чуть рисуясь, толкнул Елену.

- Завтра? – колюче улыбнулась Елена, - И, пожалуйста, без бутылки.

- Клянусь! – паясничал Серж, - Бутылку я забуду дома!

Вскоре он ушёл, и квартира наполнилась очень холодной звенящей тишиной. Бутылка из-под «Метаксы» лежала на боку и бесшумно покачивалась, часы, сохранившиеся со времён бабушкиного владычества, чуть слышно постукивали. Время истекает. Елена быстро навела порядок, устранила следы чужого присутствия и даже побрызгала мамиными духами: не дай бог маме услышать душок одеколона! Спрятав флакон, девушка прислушалась: не идёт ли кто по лестнице?

Тут ей послышалось, будто за стеной кто-то ходит. Сосед, старый холостяк, работал в ночь, поэтому Елена засомневалась:

«Да кто ж там может быть-то???»

Кстати, этот весьма неприятный тип был моралист ещё тот! Даже странно, что в нашем промозглом отечестве встречаются такие субъекты. Он по-свински встревал в чужие дела, читал длинные морали о пользе и вреде, зато сам редко в чём себе отказывал (особенно, в портвейне). За соседкой своей, Леной Бех, он присматривал таким жадными глазами, что она, даже чтобы просто выглянуть за порог, обязательно накидывала куртку. А вдруг?

«Ну, и чего я испугалась? Ну, не на фабрике он, и что с того? Если он дома, значит пьян! А в пьяном виде он не высунется!»

Её внимание привлекли пустые бутылки. Куда их деть? Выйти на лестницу и бросить в контейнер? Нет, нельзя. Сосед, хоть и пьян, непременно высунется из квартиры и всё увидит в самом лучшем виде. Потом он, конечно, расскажет маме, как Ленка, в дым пьяная, ночью с двумя бутылками шлялась по подъезду. Ох, уж эта молодёжь! А мама, разумеется, всему поверит: у неё нет повода не верить бдительному соседу – и «идейному» холостяку!

«Да, это грозит неприятностями!»

Елена взяла бутылки и открыла дверь в бабушкину комнату. Бех терпеть не могла старую мебель этой комнаты, ещё хранившую нехороший старушечий запах, белые стены и эти бесчисленные иконы, безделушки, фотографии. Даже странно, что здесь столько лет жил человек, которого многие считали добрым, умным, красивым, образованным, и даже - «человеком старой школы», как говорил о Любовь-Юрьевне придурок-сосед, водивший с ней дружбу годика этак с 89-ого. В представлении Елены, здесь мог жить только безумный убийца, потерявший счёт загубленным жизням.

«Ну, и ладненько! Это две стороны одного человека!» - подумала Елена. Над окном висел портрет. Ненавидящий бабушкин взгляд задержал Елену на пороге, толстая дверь, раскрывшись настежь, ударила по старинному ларцу с вещами старухи («Хорошо хоть, что не с останками!» - пошутила Лена.), а потом что-то упало и очень рассыпчато зазвенело по деревянному полу – это разбилось какое-то стекло. Елена немного испугалось происходящего. Ей показалось, что Любовь Юрьевна не умерла много лет назад, а – по-прежнему живёт в своей комнате, где всё так соответствует её партийным вкусам. Ведь этот дом – её, и портрет над окном – тоже принадлежит ей, а люди ведь никогда не уходят из жизни полностью. Они обязательно что-нибудь оставляют взамен себя.      

И не только память.

Бросив бутылки в окно, Елена почти выбежала из бабушкиной комнаты.

- Ф-у-у-у! – выдохнула, закрыв дверь. Девушка положила ключ на место и легла спать.

Было почти утро, когда Сергей пришёл домой. Он постоял пару минут у закрытой двери, стараясь оценить степень своего опьянения, а, чуть войдя, первым делом увидел, что из гостиной льётся слабенький желтоватый свет. Видимо, мать позабыла отключить лампу на столе, или же отец уснул перед телевизором.

«Уж не меня ли ждут?»

Может, его и ждали, однако ждать им изрядно поднаскучило: мать на позднее явление сына никак не отреагировала (зато прежде срывалась, как собака с цепи!), а отец, если он и был в гостиной, то Сержа вряд ли услышал. Зуйков-младший прокрался по коридору к себе в комнату, сел за письменный стол, и, уже не включая света (а было почти светло), заполнил следующий, уже чёрт знает какой по счёту лист своего личного дневника.

Писалось удивительно легко и свободно:

«Остаток ночи я просидел в баре на Театральной, и, наверное, сделал это зазря. Конечно, надо было побыть в стороне от всего этого, и подумать. Но лучше было бы побыть, наверное, дома, да? Я не подросток, чтобы шляться. Череда событий – потому я и теряюсь в догадках! – как волна, уносит меня от прошлого, и вчерашние впечатления уже не кажутся мне такими решающими, как вчера. Думать тоже почти неактуально. Нужного времени нет, лишнего катастрофически не хватает. Жизнь увязла в грязи, как дрянная автомашина. Я – её пассажир, и ещё водитель. Но, хоть жизнь и не двигается с места, тем не менее, впечатления от неё меняются с калейдоскопической скоростью. Смена впечатлений – это не есть движение, но ничего иного у меня нет. Остальное чуть погодя!»

Сергей Зуйков размашисто начиркал в уголке дату и только потом принялся заносить в память дневника впечатления от прошедших суток. Потом, три раза пересмотрев записи, он неожиданно для себя обнаружил:

«Оказывается, я плохо к ней отношусь – то есть к Лене Бех! Что она за птица такая? Об этом надо подумать!»

Неделю он прожил очень замкнуто. Обещание зайти к Лене в гости почему-то забылось – нечаянно ли или специально, Серж не знал. Несколько раз его уединение тихо нарушали знакомые: то Андрей Богатенько, то Оксана Пашко, которую все звали «Одноклассница-дочка-ру»; потом явилась Полгар, распаренная, как после бани; и, наконец, в гости к Сергею нечаянно нагрянула давняя, но уже изрядно подзабытая Любовь Ковалевская. Говоря с ними о том, о другом, об этом, Зуйков с недовольством вспоминал, как всего лишь пару дней назад он шёл по городу, не зная, где бы и у кого задержаться, а та же Ковалевская с недоумением смотрела ему в глаза и говорила, словно он был по меньшей мере врагом:

- Видишь ли, я сейчас немного занята, а потом я…

Что потом, девушка? Сейчас Зуйков видел в ней настоящее МОРЕ заинтересованности. Что ж, это любопытно! Но остальные гости – кроме Андрея, конечно – пребывали по-прежнему в состоянии, очень похожем на бесчувственность. Не люди, а зомби какие-то.

Зато как-то вечерком заглянул Валиахметов.

- Привет, красавчик! – сказал он, вперившись в Сержа прямо с порога; глаза татарина напоминали жерла заряженных пушечных стволов. Напряжённо принюхиваясь, Руслан почти беззвучно вошёл и прислонился плечом к стене.

- Я – знакомиться решил, - заулыбался Руслан, замечая, что хозяин смотрит на мокрый ворот его куртки: - наверняка ведь посадит пятно на обои! – Давно Полгар знаешь, верно?

- Всю жизнь! – любезно произнёс Зуйков. Дескать: - Дальше что?

Вежливо улыбаясь, он рассматривал большую ссадину, висевшую на скуле Руслана. Смуглая ладонь татарина от запястья до большого пальца была покрыта мелкими синяками и царапинами. «И чем это Полгар так хватила его?» Усмехнувшись, Серж подумал, что после таких «ранений» обязательно останутся шрамы (а после Полгар всегда много шрамов), а шрамы не всегда украшают. Чаще всего они свидетельствуют о неизлечимой глупости своего обладателя.

- Хороша Анюта?

- Богатая, говорят, – проговорил Валиахметов.

- Да, она при деньгах! – Зуйков уж не стал говорить, что её отец был директором страховой кампании, - Хороша, значит?

- Неплохо. Пьёт много. И всё такие названия, которые я даже прочесть не могу…

- И где это тебе доводилось с нею пить?

- На днях, у Дениса Нипашенного!

- Ну-у, это понятно! – ответил Зуйков, очень солидно, и – «со знанием дела». Незваный гость прошёлся по комнате и остановился возле полок, уставленных мелкими безделушками - фарфоровыми фигурками из разных стран и туристическими сувенирами, вроде маленькой ветряной мельницы из Нидерландов или башни Эйфеля, привезённой отцом из Франции в самом начале девяностых годов; это была первая его НАСТОЯЩАЯ деловая поездка.

- Нравится?

- Угу. Особенно – эта, индийская! – Валиахметов показал пальцем на белого слона в футлярчике из яшмы и чёрного африканского дерева. – Да!!!

- Слоник не из Индии.

- Да?

- Токио, Япония. Выточен лазером. Отец едва не потерял его в самолёте.

- А в Японии тоже есть слоны?

- Ну, возможно, - ответил Зуйков потому что не знал, что ответить. Он строго изрёк: - Слушай, присядь, пожалуйста. Я хочу кое о чём тебя предупредить, пока не поздно. Присядь, присядь, присядь-ка…

- А я пришёл не сидеть, а говорить! – заявил Валиахметов и вытащил из рукава бутылку «Столичной». Сергея при виде водки прямо как наизнанку вывернуло:

- Нет, не буду! Знаешь, я её столько в Екатеринбурге вылакал, что теперь век не попробую. Вот, клянусь тебе!!! Неве эгейн!

- Значит, ты – как Полгар, да? – усмехнулся татарин, - Тоже миллионер?

- Ну, это не твоё дело!

- Не моё? А у нас ничего личного нет – всё по справедливости!

Тут Сергею подумалось, что только в нашей России, в стране, в которой всё перемешано и разорвано на части, возможна такая, вот, практически безумная картина: к вполне интеллигентному состоятельному человеку запросто заходит человек из очень простого, а, может, и криминального общества, садится на стол, и также запросто, уже ничего не стесняясь, начинает судить обо всём на свете – как говорится, со своей «колокольни» - весьма одиозно и непритязательно. Ох, был бы здесь Никита Монахов, верный служака, но Монахова забрал отец, словно специально!

Серж брезгливо улыбнулся, мысленно обругав папашу за его завсегдашнее самоуправство: будто батенька не знает, что Никита Монахов теперь «прикреплён» к сыну, а не к отцу?! Ну, что это за хамство?!? И сколько всё это будет продолжаться?!? - Я «в народ» не лезу, - ответил Сергей и услышал в ответ:

- Вот потому ты и такой поц! Сматывайся из города, а то достанем!

«Ох, надо бы оле-егче!» - подумал Зуйков. Рустам Валиахметов медленно взял бутылку за горлышко и, чуть подождав, сильно ударил ею о стену его квартиры. Бутылка буквально взорвалась, и татарин, грозя бандитской «розочкой», презрительно промычал:

- Я уже не шучу, понял? У нас на районе не принято шутить!

- Как же! – заметил Зуйков, мягко показывая на дверь, - Я всё понял! Только я достану тебя куда быстрее!

- Посмотрим.

Через пару минут Валиахметова уже не было в квартире, и Серж, мысленно чертыхаясь, сидел на корточках и собирал бутылочные осколки. Потом он занялся самыми обычными домашними делами и поэтому не заметил, что костяной слоник, привезённый отцом из командировки в Японию, почему-то лежит рядом с мельницей, зато симпатичный футлярчик из яшмы и дерева куда-то запропастился.

_______________

Вскоре для Сергея настало интересное и непростое время. Теперь к нему относились всё хуже, и хуже, но неожиданная и прочная связь с Еленой весьма воодушевила его, сделав самонадеянным и очень свободным. Так бывает! Зуйков уже не чувствовал за собой никакой ответственности. Его ничего не удерживало, он быстрым и даже весёлым шагом приближался к чему-то такому, что почти неизбежно, однако привлекательно. Что это будет, он не знал.

Визиты Елены были стабильными, почти повседневными, и продолжались они до самого Нового года. Накануне праздника она решила, что Сергею всё-таки нужно зайти к ней в гости. Их диалог по телефону прервался громовым треском, очень похожим на грозовые разряды в ночном радиоэфире; Сергей спросил: «ТАК ли это ей нужно?», и узнал, что она «ТАК решила». Ну, всё! Спорить было не ко времени. Потом оказалось, что Ленке срочно понадобилось познакомить «друга» со своей мамой, потому-то она и звонила ему вместо того, чтобы появиться, как обычно, ровно к семи, присесть в углу, и час-другой лукавенько рассматривать своего взрослого и дорогостоящего избранника.

Теперь Сергея изучала мать. Сильно надушенная, полуседая и толстобокая, но всё-таки очень похожая на старую актрису, индифферентная Н.Н. вертела в руках ножницы и сдержанным тоном выговаривала ему:

- Вы мне нравитесь. С вашей семьёй я немного знакома. Знаю, что вы однажды напоили Елену. Это некрасиво, молодой человек! – Вот так, почти односложными высказываниями! – Больше так не надо.

- Но ма-а! – Елена с немым укором посмотрела на неё.

- Женщинам вредит спиртное! – был ответ.

- А сама-то? – упрекнула в ответ Елена, - В каком виде ты была, помнишь?

- Ну, во-первых, я была у своих друзей, - твёрдо выговаривала Наталья Николаевна, по-видимому, игравшая роль в какой-то старинной английской пьесе, - А во-вторых, в мои годы уже ничто не вредно!

Она уже улыбалась, на глазах хорошея, но взгляд её оставался прежним, строго-оценивающим, а пальцы продолжали ловко вертеть острыми ножницами. Впрочем, на этом знакомство закончилось. Наталья Николаевна взяла пару фотоаппаратов, один из которых, «Canon» стоил не менее 3000 долларов (супер-камера; Зуйков поперхнулся от зависти!), сунула в сумку новенькую любительскую видеокамеру в стальном корпусе и очень кокетливо помахала двумя пальчиками:

- Детки, мне пора. Остаётесь наедине.

Поцеловав дочь, она вышла за порог, притом шагала уважаемая Наталья Николаевна столь оглушительно, что это напомнило уже не «добрую старую» Англию миссис Джейн Остин, а - «Шаги командора» товарища Венедикта Ерофеева! Удивительное ощущение, не правда ли? Этакая смена саунда!

- Проходи, Сергей, - пригласила Елена, - Не стой в прихожей – примета плохая!

Спустя несколько минут Елена Бех странно блуждала по комнате, словно выписывая вокруг Зуйкова замысловатые геометрические фигуры. Как показалось ему, Елена вообще была рождена для замкнутого пространства – есть такие люди, из которых получаются классные спелеологи! Что такое «клаустрофобия», им не понятно, зато, попав в пространство развёрнутое, они почти всегда стараются замкнуть его на себе, сложно на какой-то очень сложный замок. Вот и она, проводя только ей известные линии, казалась каким-то инфернальным существом, помещённым в мир жёстких стен, дверей и потолков, - она словно ещё не научилась жить на поверхности, поэтому продолжает строго ограничивать пространство своего обитания.

- Интересный ты человек! – посмеялся Зуйков. Он не очень хотел тратить время на вопросы и ожидание ответов, но удержаться уже не мог – такой любопытно-загадочной показалась ему Елена Бех!

- Я просто живу! – решила девушка, - В смысле – «интересный я человек»? Смысла-то, конечно, нету!

- Ты словно ангел, опаливший крылья! – пошутил Серж, - Кстати, Полгар говорит, что ты любишь Германа Гессе. Чем он тебя увлекает?

- Не увлекает! – качнула головой Лена, - Да и как, прости, увлечься, если нет ничего? Книги, понимаешь?  Есть у меня Эдмон Ростан, есть Густав Мейринг из «Пражского острова», и «Степной волк» Гессе – вот и всё! Остальное я ношу из библиотеки, но там, чтобы взять хорошую книгу, приходится ждать по две-три недели.

- А ты терпелива, - похвалил Зуйков, - Тебе с ними не скучно?

- А тебе?

- А что – я? Я – исключение из общих правил.

- Я – тоже. И, кстати, мне совсем не обидно, что я – такая!

«И как это понимать?» - подумал Сергей и спросил:

- Психологический эксперимент, да?

- Ну, а, если так, то – чей же это эксперимент? – откликнулась Елена. То был вопрос, ответа на который не последовало. Сергей считал, что любое близкое содружество людей начинается по чьей-нибудь воле и обязательно похоже на эксперимент: сможете ли вы ужиться или разбежитесь, взаимно оскорбив друг друга? Так что, познакомившая их Полгар в данном случае не могла быть злодейкой. Елена понимала это не менее остро, чем Зуйков.

«Уродство!»

- Пойдём-ка на воздух, - предложила Елена. Серж согласился – впрочем, не без удовольствия. В городе девушка принялась рассказывать ему истории: на шумных  проспектах и площадях – весёлые и по-хорошему анекдотические, а во дворах – грустные и даже трагические, из коих следовало, что вся её жизнь была неким большим экспериментом, который не завершился до сих пор. Получалось, что некто великий и ужасный специально испытывает Елену Бех, чтобы узнать истинные границы её возможностей. Иногда Сергей совсем не понимал: сочиняет она или же говорит правду? – но, конечно же, он молча прислушивался к её словам. Что ему действительно понравилось, так это просто идти рядом с ней. Её неторопливая лёгкая походка напоминала скольжение остроносой лодочки по водам тихого озера, а все окружающие непременно внимание на его симпатичную юную спутницу.

«Что ж, я вырастаю прямо на глазах! - пошутил Сергей, увидав очередного такого зеваку, - Но что-то она всё преувеличивает!»

Сама Елена не замечала (или не хотела замечать?) оценивающие взгляды со стороны. Она увлечённо говорила о своём детстве и чуть посмеивалась, когда Сергею Зуйкову что-то не нравилось.   

- Знаешь, мне не нужно знать, какой рок преследует тебя и твою семью, - сказал он, выбрав момент, - У любого человека бывают проблемы, и все справляются с ни ми самостоятельно…

- А ты уверен, что моя наследственность не переломит твою жизнь? – улыбнулась Елена.

- Ну, знаешь ли!

- Не зарекайся, Серёжа! – предупредила Елена, - Анна Полгар тебя знает: она говорит, что ты постоянно враждуешь со всем миром, а, если и делаешь для кого-то исключение, то потом долго об этом жалеешь!

- Полгар часто сама не знает, что говорит!

- Нет, он-то как раз знает – настаивала Елена, - Она ведь тоже владеет демоническими способностями! Я это сразу же поняла!

- Это по тому, как она издевается над людьми? – откликнулся Серж и усмехнулся: - Анька интриганит, ей это доставляет огромное удовольствие. Ты лучше посмотри вон туда! Видишь?

Возле большого офисного здания, присыпанные снежком, стояли частные и служебные автомашины всевозможных марок и моделей – он, Сергей Зуйков, отлично знал, чьи это машины, и не без удовольствия перечислил заслуги и должности их владельцев.

- Здесь - почти вся городская аристократия, некоторые – очень богаты по заграничным меркам, - говорил он, рассматривая лица персональных водителей, - Вон тот «Вольво» с номерами в синих рамках принадлежит моему папаше, и, если нам повезёт, то мы его сейчас увидим.
 
- Он тебе нужен? – усмехнулась Елена, - Отец!

- Посмотрим! – кивнул Зуйков, - Он, наверное, меня заметит.

Иван Ильич Зуйков действительно вскоре появился, однако на сына он даже и не взглянул. В тёмно-зелёном пуховом пальто, застёгнутом на большие круглые пуговицы, без шапки, с дорогим кожаным портфелем в одной руке и бумагами в другой, он быстро  загрузился в своё персональное авто и что-то произнёс, повернув наполовину лысую голову. Водитель, молодой и бойкий парень, один из двух «персональных», вывел автомобиль со стоянки.

- Что это было? – поинтересовалась Елена.

- Он всю жизнь работал. Теперь – вот, катается!

- Не люблю людей, которые всего добились, - услышал Зуйков, - Такие уже не чувствуют себя людьми, ни во что не верят, хотя должны были бы верить.

- Во что? – серьёзно спросил Сергей. В его представлении «наш» человек, который «всего добился», мог бы уверовать только во что-нибудь очень  дорогостоящее, ужасное и требующее постоянных человеческих жертв – к примеру, в золотого быка Аписа! - таким, вот, подлым и тернистым был путь большинства россиян к деньгам и личной независимости от общества!

Он ожидал ответа, однако Елена, вопреки его ожиданиям, больше ничего не сказала. Во всяком случае, то, что он услышал, было ему знакомо, как «Дженерейшн П» Виктора Пелевина:

- Обогатиться позволяет только случай. А случай – псевдоним дьявола…

- Это старо, Леночка.

Впрочем – ладно! С каким бы сарказмом не относился он к людям, всё-таки Зуйков никак не ожидал услышать столь смелое суждение. По его мнению, вряд ли кто стал бы сейчас, в Новом веке, порицать деньги и власть денег – те времена, когда они именовались «злом», давно и невозвратно минули! Конечно, Сергей, будучи по природе своей интеллигентом, догадывался, что не одними только деньгами «сыт человек», а уж тем более человек русский, однако соединять несоединимое не было, увы, его привычным занятием.

- Понимаешь, Лена, мы слишком долго бедствовали, чтобы теперь размышлять о духовности, - сказал он, пожав плечами, - Ты позволь нашим людям обогатиться бездумно, то есть - не размышляя, а уж потом они, наверное, сами обо всём позаботятся. Правильно ведь, Елена?

- Я не стану с тобой спорить, – ответила девушка, лирически созерцая служебные автомобили. Но внезапно из-за того самого угла, куда завернул «Вольво», показалось некий субъект. Это был высокий худой старец, совсем седой, буквально «ровесник октября». Длинная, серого сукна военная шинель сидела на нём коробом, смешно и неуклюже – так выглядят только новобранцы и военные пенсионеры на последнем году жизни! – а голова старика была обмотана продранным в нескольких местах грязным шарфом.

Серж немедленно узнал его: это был известный в городе бродяга по прозвищу Семафор. Люди его сторонились, хоть он и был почти неопасен, зато милиция - нещадно избивала. Зуйков помнил, как немолодой милиционер в погонах капитана ритмично дубасил по согнутой спине старика, толкал его кулаками то в грудь, то в живот, поправлял в бешенстве фуражку, съезжавшую на глаза, и снова бил, бил, и бил его резиновой дубинкой – словно машина, абсолютно бессмысленно и беспощадно! Что ж, по крайней мере, героизм этого правоохранителя не требовал наград и похвальных листов – ведь это было не за деньги, а буквально от всей души!

- Ой! – смешно испугалась Елена, - Что ему надо?!?

Старик шёл прямо на неё, мерил землю хрустящими шагами, руки его, длинные и тощие, тряслись возле груди, впившись пальцами в шинельные отвороты. Ничего не зная о намерениях Семафора, но подозревая нечто недоброе, Зуйков храбро пошёл ему навстречу.

- Место! Кому сказал!

Он остановил его в двух шагах от Елены. Стрик взглянул сперва на неё, и потом уж – на Сержа, настроенного весьма решительно.

- Пусти! – попросил бродяга. Зуйков нехорошо усмехнулся:

- Не пущу!

- Пусти, сказал!

Ещё несколько минут продолжался этот диалог, по существу идиотский, а Елена стояла спиной к нему и усиленно делала вид, будто ей интересны рекламные баннеры, рядами стоявшие вдоль улицы. На самом же деле, соприкосновение с обратной стороной российской жизни почти оскорбило её, просквозило, как холодный ветер с реки. Она слышала, как ругался с нищим этот вольнодумствующий бездельник, и замечала, что прохожие, которых сегодня было многовато, тоже по какой-то причине весьма неравнодушны к происходящему, и даже не прочь вмешаться. Они словно говорили Сергею: «Будем знакомы! Народ российский!» Впрочем, особенно Елена примечала только одного из этих самых невольных зрителей, судя по внешности – переодетого полицейского или частного охранника. Этот человек словно подражал какому-то герою кино, однако смешным не казался. Он, пребывая  немного в сторонке, лениво раздумывал: вмешаться или, может,  не надо? Наконец, махнув рукой, мужчина подошёл к Семафору и ловко, одним ударом, повалил его лицом в снег. Очень тяжёлый, на толстой подошве, сапог мужчины крепко прижал поверженного бродягу к почве.

- Ступайте, Сергей Иванович, - произнёс обладатель тяжёлой обуви, как-будто даже с обидой, - Почему меня-то не позвали?

- Я не знал, что ты здесь, - сквозь зубы ответил Серж.

- Я наблюдал, - произнёс охранник, - Обеспечивал безопасность.

Елена слышала, что говорит он с огромной неохотой, словно о занятии, которого стоило бы стесняться. Но - так ли это?!? Похоже, что нет!

- Ваш отец сказал – наблюдать! Я и наблюдаю!

- За мной, конечно же? – злобно прищурился Зуйков-младший.

- Ну, не совсем, - твёрдо произнёс охранник, - Но он нагружает меня во внеурочные, а я не очень-то и согласен работать вечерами. Семья ведь!

- Ничего! – усмехнулся Сергей, - Скоро наша возьмёт!

Поболтав минут пять с охранником, Зуйков откровенно выругал его за слежку, потом пожелал удачи и решительно взял Елену под руку.

- Я ничего не понимаю! – заговорила девушка, - Ты, конечно же, считаешь себя уникальным человеком и правдолюбом, борцом с пошлостью и ещё бог знает кем, но по существу ты совсем не уникален. Ты даже обыкновенен! Ты так же ограничен, как этот твой охранник.

- Теперь Я тебя не понимаю! – сделав паузу, пошутил Серж.

- Зачем ты отпустил его? – спросила Елена.

- Кого? Дмитрия? Он на службе. Или ты хотела у него что-то спросить?

- Почему он печётся о тебе?

Сергей изрядно подрастерялся: «Как ответить?»

- Ну, потому что он служит моей семье. А что не так?

- Мне кажется, что он намного талантливее тебя, - заметила Елена, - А у тебя, наверное, что-то не в порядке. Анна говорит, что ты человек «не о чём», что ты плохой спортсмен, плохой сын, и поэтому твой папа не даёт тебе ни копейки.

Может, это и странно, однако Зуйков пропустил её слова мимо ушей. Ему было давно уже не привыкать к тому, что о нём говорят плохо. Отец достаточно постарался, вбивая его в землю.

- Прости, если я сделал что-то лишнее! – попросил Зуйков, - Наверное, я действительно перестарался с этим оборванцем…

- С охранником! – поправила Елена, - С оборванцем ты поступил как раз правильно.

Ей надоело ходить, говорить. Разрумяненное лицо её покрылось бледными пятнами, называемыми в Сибири «снежным загаром».

- Ты совсем замёрзла! – сказал Зуйков.

- До настоящих холодов ещё не близко, - ответила Елена.

- Да? - Сергей остановился, подумал и внезапно решил всему сущему наперекор:

- Я, наверное, зайду сегодня вечером. Хорошо? Очень мне не нравится, что отец моего Монахова так гоняет. Пока—пока?

- Куда ты? – изумилась Елена, но было немного не ко времени: он действительно оставлял её посреди улицы, притом совсем-совсем одну:

- Я зайду сегодня вечером. А пока я занят!

Он убежал, чем окончательно испортил ей настроение. «Наглец!» Елена тихо  вернулась домой и в тёмной прихожей, даже не успев запереть, столкнулась с Натальей Николаевной. Мама холодно ей приказала:

- Ну-ка пойдём на кухню.

Из всех вредных её привычек, Елена Бех больше всего ненавидела именно эту – обо всём говорить на кухне. И даже не потому, что это привычка - типично женская. Да мало ли на свете «женских» привычек?! Просто, она казалась ей утрированно-женской, почти бабской, а от маминого «бабства» она устала просто невероятно.

- Ты плохо выглядишь, - заметила мама, - Присядь!

Закурив «Гламур», она красиво разместилась в кресле у окна и лёгким взмахом, как бы случайно, выбросила в форточку жжёную спичку. Начался допрос – в любимом стиле Натальи Николаевны:

- Что это за Сергей?

- Он просто хороший знакомый!

- Ну, а этот Руслан, который татарин?

- Тоже.

Елена отвечала ей однообразными и совсем недорогими словами – понемногу, по чуть-чуть расставаясь с ними, как с чем-то ненужным и даже фальшивым.
Н.Н. смотрела на неё с недоверием.

- Ах, гулёна какая! Просто знакомых у тебя, деточка, не может быть. Я-то уж знаю, верно? Мне кажется, что Сергей и Рустам неплохо «проросли», - мама с запоздалым кокетством щёлкнула пальцами, - Вообще-то, очень даже неплохо, что их у тебя сразу двое, и один другого почти не знает. Я тебе подскажу, если не понимаешь: этот татарин хорош, как проба сил. Заодно ты избавишься от некоторой «наивности». Ведь на большую любовь этот твой Рустам-Руслан совсем не тянет, верно? Кто он? Разве брокер-банкир, вроде того Сергея? Ну, нет, конечно! А мужа, вроде Владимира Скопина, я тебе, девочка моя, не рекомендую, и никогда не прощу. Тебе всё ясно, Ленка?

- Понимаю! – согласилась дочь, - Ты, мама, права.

- Я права даже тогда, когда меня не слушают! – с энтузиазмом подхватила эта уральская «мама Касс», - Сергей Зуйков сильно тобой увлечён?

- Трудно сказать.

- Ну, это хорошо! – решила мама, - Не пустозвон, значит!

«Ох, выбирала б ты лучше кого попроще!» - мысленно произнесла Наталья Николаевна, опасаясь высказать это вслух: тут ведь та-а-акой скандалище может начаться! Уж она знавала, какой! В её жизни и не такое случалось.

- Ленка, тебе через пару лет идти замуж, – произнесла Наталья Николаевна таким тоном, будто это было дело и бесповоротно давно решённое, - Ты не воображай, пожалуйста, что тебя с нетерпением ждут в ВУЗах! У нас нет денег на учёбу. Зато ты девочка, хоть куда! Самая красивая на Урале! – Мама отмерила ладонями половину обеденного стола. – Сергей Зуйков, с которым ты дружишь, чуть опытнее тебя, но вряд ли он умнее. Вы, полагаю, примерно на одном уровне, и при небольшой сноровке ты можешь запросто сходить за него замуж! Это будет «на пятёрочку», не сомневайся! – Н.Н. немного задумалась (тоже, наверное «на пятёрочку») и завершила свою речь выпадом столь грозным, что Ленка Бех чуть не вздрогнул от неожиданности: - Эй, ты! Перестань, дура, изображать из себя чёрт знает кого! То к тебе Рустам приходит с какой-то татаркой Лилей, и у вас с ней ругачка, как у дворовых кошек, то, понимаешь, является этот Сергей с коньяком за «пол-лимона» и чуть ночевать у нас не остаётся! Ты понимаешь, что делаешь?!?

Елена «проглотила» её выпад и скромно произнесла в ответ:

- А если мне нужны сразу оба?

Дело в том, что всегда индифферентная Н.Н. не часто беседовала с дочерью в таком тоне, и Елена поэтому была уверена, что мама видит её всё так же, как видела когда-то, будучи нестарой и вполне симпатичной женщиной, слегка «подвинутой» на мужчинах; в общем, Елене казалось, что в мире ничего не меняется. Что ж, это весьма похвально! Но разве это правильно?

Впрочем, прозвучавшее мамино напутствие (почти «посыл»!) Елена отмела прямо с порога. В её постоянном представлении Наталья Николаевна могла быть очень заносчивой, могла грубой и холодной эгоисткой (что было до самой крайности невыносимо!), но быть расчётливой старухой она не могла:

«Э, не-ет! Не та у нас порода, чтобы дрыг, и – на кладбище!!!»   

- Что ж, ясно! – сказала мама, подумав, что дочь всё-таки слишком молода и интеллектуальна, чтобы распорядиться собою с определённой пользой, - Прошу прощения, если сказала какую-нибудь глупость. Просто, я хочу, чтобы ты не допускала ошибок с этим Валиахметовым. Ещё раз повторяю: я никогда не прощу тебя, если ты приведёшь его в дом в качестве мужа! Будь осторожна с ним!

Елена училась в 10-ом классе – всё там же, на распроклятом Ленинградском проспекте! - однако думать о замужестве она считала занятием довольно преждевременным. В общем, зря её маман так волновалась по этому поводу. Сделав задание, девушка побросала учебники в сумку, и внезапно решила, что вряд ли их весьма любвеобильному педагогу-математику может взбрести  в голову провести большой опрос по «домашке» – он больше всего на свете увлечён не предметом, а флиртом с длинноногими «швабрами» из школьной команды по волейболу! И ещё одно типично «школярское» наблюдение! Елена отлично знала, что «начала анализа» интересуют его в основном до обеда.

- Короче, и так сойдёт! - произнесла девушка и почти бегом побежала к Сергею.

Дверь открыла толстая очень моложавая дама педагогической внешности, до того чистенькая и опрятная, что её можно было посчитать служанкой. У многих богатых семейств города служили такие «дамы»; она знала это от Полгар. В прихожей зуйковской квартиры всё было сглажено и практично – буквально «ничего личного»! - а цвет был повсюду один и тот же, какой-то лакировано-коричневый, словно спинка у таракана из школьной столовой.

- Сергей дома, - равнодушно ответила мать Зуйкова: дескать, тебе его – как, целиком или частями? – Позвать сюда?

- Он ждёт.

Из боковой комнаты, тяжело, как бульдозер, выполз отец семейства. Да уж, здесь, в своём доме, он был всего лишь «отцом семейства» и никакого другого впечатления не производил. Был он немного постарше жены - лет на примерно десять! - но примерно одного с ней роста, столь же объёмный и крепкий (вообще, эта пара производила впечатление людей тяжеловесных, будто они были борцами или боксёрами, но уж никак не бизнесменами!) - зато поверх его мускулов был надет шёлковый китайский халатик - зелёный, «как купорос»; Елена немедленно вспомнила профессора Филиппа Филипповича Преображенского из «Собачьего сердца» - «Похож, а?». В общем, Зуйков-отец не производил впечатления человека страшного и отвратительного, как говорил о нём её дражайший Сергей, - нет, обыкновенный и немного пожилой начальник, попавший в промышленность, скорее всего, из науки – с кафедры какого-нибудь политехнического института! Впрочем, Серж говорил об этом.

Елена благодарно улыбнулась, когда он сделал широчайший жест, называемый «добро пожаловать», и, сделав поворот, буром попёрся обратно в гостиную. 

- Вам, дорогая, направо, - пригласила мать, - Но он спит…

Зуйков-сын, конечно же, не спал. Низко склонившись, он сидел над столом и что-то записывал в тетрадь. Сергей был в очках – вот и неожиданность! С холодными стёклами на глазах, сосредоточенный и немилый, он напоминал настоящего «наследника» своих родителей. А как ещё может быть, правда?

- Салют!

- А-а! Ты присядь где-нибудь! – брякнул Серж, небрежно махнув длинной авторучкой. Написав пару строк, он аккуратно снял очки и положил их в бирюзовый учительский футляр – теперь он напоминал уже не молодого чудо- бизнесмена, а всего лишь учителя математики. Тоже, кстати, не нонсенс!

- Добрый вечер, юная леди!

- Знаешь, я обиделась! – начала Елена, однако остановилась на полуслове.

- В чём дело? – Серж закрыл тетрадь и вместе с авторучкой и очками спрятал в ящик стола.

- Это что? – спросила Бех - очень требовательно!

- Дневничок, еженедельник.

- Ты пишешь обо мне?

- Возможно. Но я пишу обо всех.

- Я хотела бы проверить тебя, - произнесла Елена, подобравшись к Сергею на расстояние вытянутой руки, - Скажи-ка, я нужна тебе для записей?

- Я не призываю верить! – отрёкся Серж, - Человек такая дрянь, что он воспринимает свои чувства искажённо, с погрешностями, поэтому мы часто и знать не знаем, как к чему отнестись. Вот, чтобы понять это, я и веду записи.

- Ты это сейчас придумал? – спросила Елена.

- Да что на тебя накатило, не понимаю?!? Присядь-ка! – Он втиснул Елену в глубокое, узкое и очень твёрдое кресло. – Ленка, надо сдерживать себя при любых обстоятельствах. Эмоции – это не сила, а проявление слабости, а также стихи йного начала в человеке. Ато ты иногда напоминаешь мне какое-то инфернальное существо…

- А, если я действительно инфернальна?

Сергей был удивлён, почти растерян.

- Раньше ты говорила иначе. Помнишь? «Ангел, опаливший крылья!» Тебя можно цитировать. Ну, нет! - почти испугался Зуйков, - Я совсем не смеюсь. Просто, это так … наивно, что ли? - что становится искусством! Понимаешь? Очень часто нечто красивое оказывается на проверку ядовитым мифом. Но иногда случается так, следует верить почти любому обману.

- Это ещё зачем? – Сказанное Сергеем показалось ей чем-то очень привлекательным, однако противным. Он объяснил ей:

- Иначе жизнь станет бессмысленным существованием – словно у амёбы!

- Странно, что ты это сказал! – ответила Елена, - Не ожидала!

Со двора в комнату навязчиво и долго вползал шум отъехавшего джипа. «С ветерком». Улица, на которой жил Сергей, и сотни других обеспеченных интеллектуалов, кривая и короткая, стремительно темнела, становясь совсем пустой и холодной. Вечерело.

- Ты иногда и вправду страшная, как ведьма! – говорил Сергей Зуйков, - А губы у тебя – чёрное с красным! Ты просто слишком увлекаешься готской культурой и сериалом «Школа» этой – как её? Гаи Германики! Инферно! Да Полгар тебя засмеёт, если увидит!

- Мне так и не смешно! – отметила Елена, вытаскивая платок.

- Зато Анька над нами смеётся! – ухмыльнулся Сергей. Бросив платок на пол, Елена запросто пересела поближе к Сергею.

- Ты шутишь, что ли?

- Вряд ли! Делай со мной, что хочешь, и пусть она смеётся!

Она обняла его, а он, позабыв о разнице в годах, подхватил девушку на руки.

- Да ты с ума сошёл!! – испугалась Елена, но испуг её был уже не уместен.

Через час Сергей Зуйков мог чувствовать себя героем. Приятная усталость потухла – вместе с бешеным сердцебиением, и оставалось только смутное и смешное недоверие: почему же Елена избрала именно его, а не кого-нибудь другого, более близкого ей?!? На ум просилось сравнение: булгаковский пёс Шарик, подобранный на улице для эксперимента – разве не похоже?

Здесь – ведь тоже эксперимент, только - психологический.

«Если б я не был романтиком, то сказал бы, что мной воспользовались, как в первой части фильма «Американский пирог». Меня раскололи, как орех! – ухмыльнулся Серж, - Полгар действительно ухохочется, если узнает, что произошло!»

Теперь он мог думать, что театральное поведение Елены Бех объясняется тем самым, удачно найденным ею амплуа ведьмы, которому, разумеется, могут соответствовать и прочие элементы её личности. Но – какие именно?

- Я очень красива и хочу, чтобы рядом со мной был красивый парень, - говорила Елена, засыпая, - Я шла к сегодняшнему дню вполне сознательно, хотя и знала наперёд, что окажусь в твоей постели. Наверное, я удивила тебя, но – прошу, поверь! – я по-другому уже не могла!

Зуйков ответил, что ничто на свете не способно его изумить, но, подумав и поговорив сам с собой, он всё же мысленно признался:

«Не понимаю!»

Например, Елена не была девушкой. И это – в её-то годы, в общем-то, пока невеликие?!? Серж не представлял себе, как разгадать сию шараду.

«Но – ладно! Со временем сам узнаю!» - решил он, в конце концов.

- Ты спишь или притворяешься для художественного приличия?

- Почти нет.

Елена повернулась на бок, лицом к Сергею. Повторила:

- Почти!

- Смешно ты сказала…

- Может быть, Сергей! Сколько времени? Мои какую-то чепуху показывают…

Зуйков – взглянул: его «Касио» остановились!

- Сколько?

- Видимо, столько же, сколько и на твоих! – пошутил Сергей и полез в карман брюк за «мобильником», - Ты ничего не потеряешь, если останешься до утра!

- Мои показывают 3 утра…

- На мобильном тоже самое… Мама тебя не ждёт?

- Мама уехала далеко, - произнесла Елена и рассказала, что любезная Наталья Николаевна поехала за город, чтобы побывать на своеобразном пикнике, устроенном в честь кандидата в городской совет. Кандидату очень хочется предстать перед избирателями в облике этакого Тараса Бульбы – а он и внешне весьма похож! – поэтому на речушке Амбарке поставили какую-то «потёмкинскую» деревню с украинскими «прибамбасами», купили 100 кг. Сала, пятьдесят бутылок «Горилки с перчиком», охотничьи и рыболовные принадлежности, тушу лося и живую рыбу. Кандидат, как морж, торчит из проруби, а мама делает о нём предвыборный репортаж, который должен пойти в прайм-тайме екатеринбургского телевидения.

- Это, случайно, не Евгений Плешень? – спросил Зуйков, положив окурок в вазу с цветами, оставшимися, по-видимому, от другого кандидата. Лена поморщилась:

- Не люблю, когда курят!

- Хорошо, не буду, - усмехнулся Сергей, - Но я не курю – так, пара затяжек!

- А где взял?

- У отца…

Елена посмотрела на него, взволнованно и даже с каким-то испугом.

- выбрось из головы, - ответил Зуйков, - Отец ничего не узнает о случившемся.

- Я подумала не об этом!

- А-а-а! – сообразил кавалер Елены, - Их тоже нет дома. Отец долен был куда-то поехать, а мать – там, за стенкой. Соседние квартиры с недавних времён тоже принадлежат нам – да весь этаж! – только стены пока стоят, как видишь! Ничего, скоро снесём к дьяволу. Так хочет папа.

- Удачно придумано, - согласилась Елена и почему-то вспомнила своего соседа-рукоблуда: вот бы его выселить! – Иди ко мне, Серёжа…

Сергей лёг рядом, с удовольствием расслабил мышцы спины. Смотрел он в окно – почти в небо. Там, в очень небольшом, ограниченном стенами домов, кусочке небесного свода ярко плавилась жёлтая точка, - может, звезда, может, что-то другое: комета, болид или, может, какой-нибудь рукотворный космический мусор, попавший в атмосферу. Правда, звезда эта не падала и не снижалась, даже не летела, оставляя огненный хвост, - упрямо висела, закреплённая в морозном светлом небе.

- Как по-твоему, что это?

Елена тоже видела звезду, но говорить о ней не хотела.

- Прошу, относись ко всему проще, не фантазируй!

- Благодарю за совет, Серёжа, но я вряд ли способна относиться к чему-либо просто и вряд ли способна хоть чего-нибудь стыдиться. Ты плохо знаешь меня, - указала Елена, - Я, вот, хотела у тебя что-то спросить, но не могу решиться… вопрос ведь не очень корректный и я не удивлюсь, если ты откажешься отвечать. У посторонних об этом не спросишь, у подруги (она хмыкнула, пожав плечами) и смешно, и нелепо спрашивать.

- О чём?

- Что ты чувствовал?

Подумав, Серж ответил – весело и находчиво:

- То же самое чувствовал Мориссон на первом концерте!

Елена плохо помнила, кто такой Мориссон, однако всплеснула руками:

- Нехорошо ты шутишь!!!

- Разве я что-то не то сказал? – Взглянув на экран мобильного, он тихо попросил: - уже поздно, и нет смысла продолжать эту пустую болтовню. Что я, по-твоему, мог чувствовать? Почти эйфория…

- А я – как в пропасть падала! – подхватила девушка; Сержу показалось, что она уже хвастает своим приключением: - Я – ангел, опаливший крылья!

- Поедем куда-нибудь? – неожиданно предложил Зуйков, - Есть множество людей, ведущих ночной образ жизни, и кое-кого из них я хотел бы найти этой ночью. Например, Нипашенного со Светкой Журавлёвой! Как идейка?

- Отвратительно! – сердито отказалась Елена и вытащила из-под подушки полупрозрачный бюстгальтер, - Ну, пойдём! Ночь – самое лучшее время для прогулок на свежем воздухе! Пойдём на крышу? – предложила она, и Сергей необидно пошутил в ответ:

- Но мы ж не коты!

- И не Светка с Денисом-редисом! – грубо закончила Бех.

Крыша шестнадцатиэтажного кирпичного дома была тяжело устлана толстыми подушками невероятно чистого и хрусткого снега, среди которых, как тропинки, ржавенько темнели выскобленные ветром залысины. Морозец здесь, на высоте, казался крепче, а облака ниже. Зуйков сразу прозяб, наглухо застегнулся и сунул руки в карманы. Елена, в жёлтом пуховичке с  капюшоном легко прогуливалась по ледяному металлу, стучала каблучками, и даже ветер, всё время налетавший почему-то снизу, с земли, совсем её не беспокоил. Лишь небольшая шапочка из рыжей лисы угрожала сорваться с головы и исчезнуть в глубоком дворе многоэтажного строения. А там – ищи!

- Хорошо сегодня! – произнесла Елена и глубоко, всей грудью, вдохнула колючий воздух, - Жаль, что звёзд нет!

- Почему нет? Смотри! – указал Серж, подняв ладонь к небу. Там, высоко, в дырявом облачном покрове, на мгновение появились бледные остренькие паучки, редкие, северные, мигавшие то левым глазом, красным и очень выразительным, то правым, холодным и густо-синим. Серж смотрел на них, и вспоминал «Тайну богов» Бертрана Вербера. Раньше звёзды не интересовали Сержа – хотя он прилежно прочитал «Тайну»! – а теперь ему - ну просто оторваться от них не удавалось – так притягательны и далёки они были!

Внезапно одна яркая-преяркая звезда потухла, и Елена тихо подметила:

- Кто-то умер!

- Причём смерть рукотворная, - добавил Зуйков и насторожился: ему показалось, будто рядом никого нет. Он оглянулся и увидел: Елена находилась очень далеко – стояла у противоположного края крыши и смотрела вниз. Сергей направился к ней, с немалым трудом пробиваясь сквозь залежи смёрзшегося в камень, вылизанного ветром снега:

- Что интересного?

- Смотри: Скопин с приятелями!

На автобусной остановке толпилось, наверное, человек сорок с лишним,  одетых крикливо, дорого, и, как говорят, «круто». Они вертелись, как привязанные, вокруг торгового павильона, бросали снежки в проезжавшие мимо автомашины. В толпе козлом скакал Рустам Валиахметов, недавний гость Зуйкова. Едва держась на ногах, он, тем не менее, ни в чём не уступал приятелям, и казался даже более активным и наглым, чем другие. Он «попал» комом снега в чей-то навороченный джип, затем повалял в снегу хохочущего Листакова, и, наконец, как все – помочился у обочины дороги.

«Идиоты! Откуда их столько?» - подумал Зуйков, глядя на Елену. Внезапно девушка кивнула, что-то решив для себя, и быстро направилась к спуску на чердак. Сергей мигом догнал её. Он совсем не предвидел такого манёвра!

- Иди домой! – решила Бех, - Обо мне не беспокойся.

- Я и не беспокоюсь, - сыронизировал Зуйков, - Могу подвезти.

- На чём? – Вопрос был столь глупым и неожиданным, что Зуйков только руками всплеснул:

- Ну, не на НЛО же, Лена! На машине! У меня есть машина!

Девушка капризно улыбнулась:

- А права – есть?

Потом, уже стоя у каменного крыльца, она долго рассматривала зеленоватый «Олдсмобил», автомобиль не из самых доступных, помпезный, как всякий «американец» бизнес-класса, но несерьёзный, почти комический из-за несоответствующего рангу цвета: такие автомобили обычно весьма строги и державны, как катафалки («А их владельцы обычно много старше двадцати четырёх!» - хотела добавить Елена Бех, но лукаво промолчала, хмыкнув).

- И это – твой?!? – с недоверием спросила она, похоже, начиная верить в миллионы Зуйкова-отца. Её собственные представления о достатке были скромнее зеленоватого «Олдсмобила», - Ты повезёшь меня на этом лимузине?

- Это не лимузин. Просто американский «премиум», - уточнил Зуйков, смело воткнув ключ в замок зажигания. – Поехали, Елена. Садись, пожалуйста…

В пути она молчала. Похоже, её разум заполнили какие-то неприятные, тяжёлые мысли, от которых отказаться было непросто. Сергей Зуйков (всё-таки уже мужчина, и «уже» с опытом!) догадывался, о чём она думает, но он не вмешивался, уверенно и хладнокровно ведя свою зеленоватую комету по опустевшему холодному городу. Чтобы отвлечься, - незаметно включил радио. Строго для себя он решил не вмешиваться и в дальнейшем, выдержать большую паузу, чтобы помочь Елене устроиться в новом для неё амплуа любовницы взрослого и состоятельного человека. Пусть сама всё решит – вот, как! Может, ей захочется вернуться назад, к простой человеческой жизни? Если так, - пусть! Анна найдёт новую подругу, или же сама заменит Елену. Разве Полгар – чем-то хуже? Разумеется, он груба и агрессивна, как все спортсмены, и характер у неё склочный - её вообще очень сложно понять! - но лично к нему, Сергею, Анна по-женски благосклонна. Она не навредит ему, даже если захочет. Кроме того, Анна – взрослая не только на внешность. Елена-то моложе её не намного, но выглядит, как девочка!

«Так ведь?»

Однако все значительные рассуждения Зуйкова рассыпались, словно песочный замок, когда столкнулись с замком воздушным.

- Зайди ко мне завтра! – потребовала Елена.

- Зачем? Чего ты ждёшь от меня? – ответил Сергей, почти возмущённо.

- Останови-ка!

Серж лихо завернул «Олдсмобил» на обочину. Короткая улица, составленная низеньких монолитных серо-бетонных корпусов, в которых располагались какие-то склады, напоминала воронку во времени – проехать её можно было только в одном направлении (встречного движения не было); не было окон, огней, тротуаров, негде было поставить машину. Треугольник, светящийся в темноте, отмечал железные ворота, однако и они были наглухо заперты. На свежем снежном насте ясно отпечатались следы большегрузного автопоезда.

- Странное местечко ты выбрала! – произнёс Сергей, - Кстати, стоянка здесь не рекомендована…

- я знаю.

Елена толкнула тяжёлую широкую дверцу, но Сергей корректно взял девушку за локоток и посоветовал:

- Не торопись. Ты в любом случае поспеешь.

----------------

Город полностью замело снегом, морозы стояли ниже двадцати пяти, солнце теперь появлялось, как по графику, примерно два раза в сутки. Русская зима намертво сковала Сибирь, а с Полярного Урала – где впору волков морозить! - накатывались сильные волны арктического холода. Но с началом «настоящей» зимы жизнь не остановилась. Как показалось Елене, в этом году события двигались ну просто со скоростью экспресса на Ялту. Сергей несколько отдалился от неё. У него откуда-то появился лёгкий на ходу снегоход «Ски-до»; карабин «Бенелли» и большой охотничий нож в кожаном «индейском» чехле очень неплохо украсили Сержа, добавили ему взрослости и какой-то очень хорошей мужской интриги (что иногда нравится женщинам постарше, но уж никак не девушкам шестнадцати лет от роду). Раз в неделю он обязательно исчезал из города (иногда вместе с ним исчезали Полгар и Светка Журавлёва с любовником Денисом), а появлялся всегда неожиданно и непредсказуемо – ну, настоящий лирический герой из мыльного кинофильма!

«Только зачем им Нипашенный? – недоумевала Елена, хорошо зная, впрочем говоря, что «кэдди» в Америке – это не только «Кадиллак», но и мальчик, который носит клюшки за игроками в гольф. – Наверное, им пить не с кем!»

Промышленность города тревожно грохотала, и служебный «Вольво» Ивана Ильича деловито скользил по оледенелым дорогам, тоже постоянно попадаясь Елене на глаза. Сперва, чуть только завидев поблизости голубой снегоход Сержа или синюю машину Зуйкова-отца, Елена обязательно сворачивала в переулок, но со временем ей стало казаться, что скрыться от них почти невозможно. Они будто преследовали Елену Бех, что отчасти было правдой.

Однажды девушка не успела скрыться с глаз долой. Длинноногий и очень тощий водитель, которого, как она позже узнала, звали Яном Фридским, моментально догнал её, схватил за локоть и, не очень-то и церемонясь, затолкал в салон того самого злополучного «Вольво-S80» синего цвета.

- Так-так! – встретил гостью отец Сергея, - Узнал! У этого парня точно не все дома, раз ему понравилась такая молоденькая девочка. Так можно и под статью загреметь! – Он разглядывал Ленку так, будто она показывала ему стриптиз! – Но – ничего, правда? – спросил он у водителя, - Свежак!

Водитель с радостным оскалом вытащил ключ из замка зажигания.

- Я вашу маму знаю. Вернее – видел! – говорил отец Сергея, - Интересная женщина. Сколько ей? Вот, как? Отлично сохранилась. Не стареет старая гвардия. Передайте ей привет от меня, девушка… Ян! Гони. Зря стоим!

Отец Сергея обошёлся с Еленой также, как обходился с многими другими, - отведал да выплюнул. Вообще, люди были интересны ему до тех пор, пока молчат. А Елена – как назло! - молчать не собиралась. Даже наоборот!

- Ну, мне всё понятно! – произнёс Иван Ильич, когда его «Вольво» замер у стены Елениного дома, - Я вас больше не задерживаю. Как, впрочем, и сына! – произнёс он раздельно, - Постарайтесь только не наглупить, окей?

Этот весьма пренеприятнейший случай изрядно испортил Елене настроение, и заставил её подумать, что и Серж может обойтись с человеком таким же образом – правда, Лена не хотела в это верить. В конце концов, он был похож на своего отца не более, чем Елена Бех напоминала свою мать.

- Ну, как? Потерялся твой мужчина? – спрашивала мама – со злорадством! – Где он, спрашивается, бродит?

«Свидетельница!» - презрительно думала Елена, слыша едкие мамины рассуждения:

- Это перспективный парень – по нему это видно! Мой первый, да упокой господь его тело, был сильно похож на этого мальчика, но – другой всё де! Под каким предлогом он от тебя отказался, не знаешь? Я его отца видела в студии. Его хорошо знают в Свердловске. – Мама сменила тон – с едкого на иронично-уважительный, - Мне говорили, что он, если сына не придушит, то обязательно женит его на Полгар, внучке депутата. А ты, Ленка, не депутатская внучка, и претендовать на него почти не можешь.

- Я не очень дружна с Полгар, - сдержанно ответила Елена. Она с самого раннего детства привыкла к маминой сухости, к её холодной расчетливости, привыкла отвечать Наталье Николаевне немного фальшиво и почтительно, но не оскорбительно - как подчинённая. – У нас слишком мало общего.

- Ну, это – понятно! - согласилась Наталья Николаевна, - Кто спорит-то? А – всё равно ведь интересно! Анну эту я тоже видела – такая, понимаешь, борчиха! Коня на скаку перевернёт… Чемпионка по кик-боксингу. Не очень любезна, зато сильна и талантлива. Таким – всё лучшее достаётся – знай!

- Мама! Зачем ты это говоришь?!? – взмолилась Елена, чувствуя, что вот-вот её терпения не хватит, - Где ты их всех видела?

- Я говорю – в сту-удии! Что тут непонятного? – очень легко отвечала мама, - Богатые – они интересные!

- Ну, наворовали, или силой взяли – почему теперь не жить? – напомнила Елена, - Или ты не видела, как происходила приватизация?!?

- Да? - Наталья Николаевна громко бросила нож, которым потрошила курицу, и свирепо глянула на дочь. – Кто так говорит? Рустам? Этот мелкий бандит и засранец? Знаешь, в чём разница между ними? Рустам, которого ты так ценишь, никем не станет! И твой Скопин – тоже! Им обоим - одна дорога.

- Раз ты так судишь, значит ты его не знаешь! – прервала Елена. Она не хотела никого судить или защищать, но быть безучастной не могла тоже. – В нём много симпатичного, доброго…

- Красть надо уметь, ясно тебе? – закричала мама, - Кража миллиона – это ловкость рук, а кража рубля – покушение на собственность, что карается по всей строгости Уголовного Кодекса. Ясно? Вон, недавно дружки Скопина на торговый киоск напали. Даже в кассу не сунулись – ящик пива спёрли и ещё какую-то мелочь! Напились, нахулиганили! Полиция всех в отделение увезла. Олега будто бы сразу выпустили, а остальные наверняка пойдут под суд. Теперь понимаешь, в чём разница между кражей миллиона и злодейским хищением трудовой копеечки?!? Вот-вот-вот, делай выбор, моя девочка…

Вечером приехал новый друг Н.Н. «Ну и скука!» За окном было неприветливо и слишком шумно. По двору неуклюже ползал, соскабливая слежавшийся снег, оранжевый погрузчик, а чуть в сторонке от него вертелся, выдыхая чёрный дым, другой огромный и неуклюжий механизм, доставленный сюда, по всей видимости, прямо из карьера, - бульдозер, густо обросший пыльным льдом и похожий на какое-то чудо-насекомое, обречённое вечно рыться в земле. Он, этакий царь Сизиф эпохи Высоких технологий, совершенно перекрыл подходы к подъездам дома, поэтому о том, чтобы «куда-нибудь пойти» Елена до поры до времени даже и не мечтала. «Пускай сперва уберут «Эвересты», которые сами же и нагромоздили, - ругалась девушка, наблюдая за их стараниями, - И ещё! Ну, разве можно навести порядок там, где его никогда не было?»

К бульдозеру медленно подбирался грузовик, тоже сероватый от пыли, но уж совсем не похожий на насекомое. Безмолвный и бесподобный, он повернулся к Елене широкой глазастой мордой, и, чуть покачнувшись, замер, подвывая двигателем. Ещё два таких же самосвала медленно вползали во двор дома.

- Ой, шумят-то как, черти грязные! Ну, а дальше?!? – Мама поправила на плече сумку с фотоаппаратами, спросила себя: «Что я понимаю под словом «дальше»? – и внезапно, чуть покачнувшись, поинтересовалась: - Ты никуда же не собираешься? Если – нет, то ничего, а, если куда-то идёшь, то иди через улицу. Не видишь – техника метёт! Не дай бог, что-нибудь случится с тобой… Ладно, не скучай, девочка моя! Я сегодня говорила, что думала, а – говорила так, потому что немножко завидую. Бай-бай! – сказала мама.

«Лучше б ты молчала!» - думала Елена, видя, как Наталья Николаевна лезет в кабину старого пикапа с эмблемой строительной фирмы. За рулём восседал незнакомый усатый мужчина в синей фланелевой рубашке – вылитый «польер», то есть прораб с американской стройплощадки (во всяком случае, в кино их принято изображать именно такими – джинсы, каска, фланель). Откуда, из которого угла жизни явился этот сытый человек, Елена не знала. Даже не догадывалась. Он был «новый», то есть тот, кто заранее нравился Наталье Николаевне. Свой уже начавшийся закат она ощущала только дома – а здесь, в кабине пикапа на очень высокой подвеске, Н.Н. казалась молодой и очень красивой. Её «заводило», что она куда-то едет. Этим вечером женщину ждал ресторанчик на отшибе и холостяцкая квартира, принадлежавшая фланелевому субъекту, – в общем, всё, как обычно! А, что, разве бывает как-то иначе?

Конечно, Елена Бех не одобряла мамину тягу к новизне, - слишком уж она истошная, эта тяга! - однако и всё привычное также ей не нравились. Оно - утруждало, заставляло думать и принимать нестандартные, неожиданные решения. С появлением в её жизни Сергея Зуйкова обострилось внимание к ней со стороны Скопина. Елена не видела Олега около полугода. Он вырос и повзрослел, как-то по-хорошему преобразился, став за это время вполне симпатичным, но явно не обременённым знаниями парнем с рабочей окраины – то, чего от него ожидали, кстати сказать, меньше всего! Ведь многим же  хотелось бы видеть Олега чуть поумнее и покультурнее; кто-то рассчитывал на его триумфальное поступление в институт, или на его службу в местной полиции (с этим могли бы даже помочь – чисто по-человечески!). А иначе - как же выдавать за него своих дочерей?!? Как вообще с ним соседствовать?

- Плохо, что редко видимся, Ленка! – произнёс он, словно это была какая-то новая деталь в их отношениях, - С кем ты теперь встречаешься? А, это ж Зуйков! Мы его знаем!

Он смеялся, смеялись его друзья. Неизменно из-за их спин появлялась Анна Полгар – наблюдатель! - и обязательно со словами:

- Ты, Олежечка, свой час пропустил!

- Я нужное никогда не пропускаю! Шали-и-ишь! – столь же заученно отвечал Скопин. Лена в ответ усмехалась. Этот «человек из прошлого», как она стала его называть, был не очень назойлив, но только в этом и состоял секрет его успеха. Будь он чуть злее и настырнее, то давно стал бы самым непопулярным человеком в её доме.

«Да ладно! – решила она, в конце концов, - Пускай они немного развлекут меня!»

Сравнивая Сергея, Рустама и «платонического гостя» Олега Скопина, Елена находила в каждом что-то привлекательное. Зуйков – умён и богат (а она пока мало понимала выгоду этого сочетания!), Валиахметов – ну, этот её не стеснял, ничему не учил, и вообще чаще всего будто отсутствовал. Зато Скопин – сильный парень с данными настоящего волка-самца. Он оборотень! Можно было начертить некие параллельные оси «Скопин» и «Зуйков», можно было представить себе, что Олег и Сергей – это чаши весов, покоящиеся в равновесии. В этом случае Валиахметов удобно помещался по центру. Елена понимала: стоит ей обратить чуть большее внимание на кого-то одного и – вся эта конструкция разрушится, а следом начнётся необратимый процесс разрушения всего окружающего её мира, столь удобно приспособленного ею,  Еленой, к своим нуждам. Именно поэтому Елена Бех постепенно отказалась от столь любимого Сергеем «прогресса» - то есть выбора чего-то лучшего.

Она сказала себе:

«Почему я должна отказываться от двоих, если мне отлично известно, что третий обязательно уничтожит меня?!?»

«Третьим» оказался, что удивительно, вполне симпатичный и неопасный миллионер Сергей Зуйков. Остальные стать «третьими» не могли никак.

- Эй, Сара Геллард! Что это у тебя, душенька, за кино «Опасные игры»? – усмехалась Полгар. Заметив путаницу в её жизни, эта тео-Брунгильда была не прочь «чуть-чуть» вмешаться. Незаметно! Чего уж было ей не занимать, так это авантюризма!

- Лена, думай головой! Ты хочешь стать яблоком раздора? Ведь ты же тогда уничтожишь Серёжу! Думаешь, тебя это простят остальные? Да навряд ли!

Мама в отличие от Полгар чувством авантюризма не страдала (она страдала тупой индифферентностью), но к словам лучшей подруги Зуйкова (известной спортсменки!) она отнеслась очень серьёзно – словно это был смертельный диагноз:

- Слышала, девочка моя, что люди говорят?!?

- ……………………? Я …

- Что – ты?!? – трясла руками Наталья Николаевна, - Ты – что?!?

В общем, если Полгар Елена так и не удостоила ответом, то Н.Н. ответить пришлось – на то она и мама:

- Не мешай мне решать самой! Я - сама всё сделаю!

Следом за мамой и лучшей подругой Зуйкова свой комментарий по поводу намечавшегося «тройственного союза» (или даже «жизни втроём») отпустила уже одна из свидетельниц несравненно более близких, чем Анна Полгар.

- Зря ты так химичишь! – возмущалась Лидия Богатенько. Её собственный роман с Листаковым катился к завершению. Она завидовала Елене и видела в ней основную конкурентку в деле установления влияния на шумную и опасную скопинскую компанию, - Тебе всё равно с ними не управиться! Чего лезешь?

- Да не увожу я твоего Степана! – удивлённо подняв брови, возражала Елена, - Он-то мне и не нужен!

- Тогда – отойди, ведьма! – требовала Богатенько (а Полгар повторяла ей вслед: «Да-да!»), - Ты нарушаешь равенство прав и обязанностей, поняла?

- Ничего я не нарушаю, слышите, вы!!!! – отвечала им молоденькая особа, вздумавшая поиграть в психологические игры. И чем могла завершиться её авантюра, не знали, увы, ни многоопытная Анна, ни бессильная Богатенько, ни сама Лена Бех, а - только Н.Н. Лицо её покрывалось новыми морщинами,  она быстро старела, становясь завистливой и по-матерински бессердечной. 

В сущности, кроме опытности, у неё ничего больше не оставалось.

- Это в тебе наша наследственность! – вздыхала она одинокими ночами, и Елене почему-то очень хотелось схватить свою голову и крепко встряхнуть её, как горшок с медными деньгами. – Ладно! – повторяла мама, - Ну тебя!

Может, порядок когда-нибудь восстановится? Может, разрушится совсем? 

3.

Из «мага» фирмы «Филлипс» звучала чуть ироническая песенка Игги Попа «В катафалке», крайне популярная в ночных эфирах FM-радио и очень неплохо соответствовавшая настроению Зуйкова – почти обязательному. Кремлёвские куранты отгремели, на экране телевизора той же японской фирмы безмолвно и глупо любезничали телезвёзды, горели свечи, лилось шампанское. Сергей сидел боком к экрану и лениво тянул виски из высокого стакана. Ну, вот, всё завершилось. Завершилось и там, в столице, и здесь, в полгаровской квартире. От праздника осталось великолепие хрусталя, собранного на столе, и мрачно-белые бокалы с золотыми коронами. Ещё есть Аннушка, в прекрасном платье, с множеством крупных драгоценностей (или всё-таки бижутерии от «Сваровски»???), но ей, в общем-то, всё безразлично. Она слегка перепила и, кажется, готовилась захрапеть «как min» до полудня.

- Хорошо ж ты, Сергей, загулял – как на курорте! – говорила Анна, комкая расписной хрустящий пакет из-под подарочного шоколада, - Ладно, лопушок, не горюй! Понимаю: получилась «лажа»! Будто я тебя во что-то втянула, а потом бросила. Но я тебя не бросала, а наоборот, «отмазывала» от неё!!!

По всему городу в чёрное зимнее небо взмывали ракеты – красные, жёлтые синие. Особенно замечательно гуляли в военных городках – за высокими заборами с красноармейской символикой 40-х годов грохотали, как решил Сергей, настоящие взрывы! Праздник ещё продолжался, но уже без Зуйкова.

- Ты сам во всём виноват – много ей позволял! – в который раз и опять неубедительно повторила Анна Полгар, - Будто у тебя никакой гордости не осталось! К тому же, у тебя вечно – заботы, забавы. Ты думаешь, что у такой молодой девчонки хватит терпения всё это терпеть?!? Как бы не так!

- Как всякий нормальный человек, я располагаю целым рядом задач, решение которых не терпит отлагательства! – казённо молвил Серж Зуйков. Что бы ещё сказать, он не придумал. Анна, самодовольная и блестящая спортвумен, лежала на диване в позе мечтательницы, созерцающей звёзды (но не те, что в экране!); правая нога Анны была чуть согнута и ткань платья медленно сползала, обнажая бедро, вполне привлекательное. Вот уж третий год она принимает участие в его судьбе. Почему? С детства знакомы? Это не повод!
Ревнивой Полгар не была тоже, каким-либо особенным вниманием её никогда не баловали, в жизни она придерживалась презрительного рационализма и гордости человека «бывалого» (в конце концов, ей семь раз ломали нос на ринге!). Анна могла быть жестока, почти бесчеловечна, а жизнь принимала за некое божье наказание, чем, кстати, не очень-то отличалась от того же Зуйкова. Анну часто подводило чувство авантюризма, которого у неё было предостаточно, но и с этим она вполне справлялась, немедленно переводя неразумные отношения в границы, определяемые длинной телефонного шнура.

- А, может, её твой автомобиль напугал? – спросила Полгар, - Жизнь - шаржирует. Богатый молодой бездельник из «новых русских» и небогатая красавица – это, царь ты мой, утопия для обывателей. Так не бывает!

- Неужели, я персонаж из «мыльной оперы»? – обиделся Сергей, - Ты бы мне помогла! Глядишь, и лучше станет!

- Не уж-то влюбился, герой?       
 
- Помолчи, Анна! – терпеливо попросил Сергей, - И без тебя тошно!

Был бы он сейчас в абсолютнейшей пустоте, в полном человеческом вакууме, в котором нет ни единого звука, то и не чувствовал бы так остро своё одиночество, свою не нужность. Попадая то в одно событие, то в другое, Сергей нередко обжигался, однако плохое обязательно удалялось в прошлое, предоставляя ему независимость и новую свободу действий. Ему казалось, что он проходит некий опыт. То, что дружба ценность фальшивая, Сергей  знал в достаточной мере, в любовь верил слабо, отлично зная, что иногда она бывает всего лишь частью дружбы. Так что же случилось в его душе?

«Лучше б я остался в Екатеринбурге!» - подумал Серж и окликнул Анну:

- А ты что думаешь?

Она приподнялась, взглянув на него не как на пьяного, а как на человека, который внезапно сошёл с ума. В магнитофоне, тем временем, заиграл хит Мадонны 80-х «Papa Don’t Preach». Сергей уже не застал те позолоченные  времена, когда эта песня была для миллионов девушек - больше чем просто песня, но, как человек музыкальный, он отлично слышал, сколько в ней любви и очень простой трогательной человечности. Даже и не скажешь, что это простая эстрада времён «диско», так ведь? «Папа не проповедуй!» - или «не причитай», как переводили друзья Зуйкова. Что ж, и не надобно!

- Ты – о чём это? – удивлённо спросила Анна, - Думаешь, я как-нибудь поиздевалась над тобой, подложив тебе «замануху»? Не-е-е, эти игры не по мне!

Полгар, пьяная, казалась слабой, большой и почему-то «вельми» толстой, хотя толстой она была только в собственном представлении. А ещё Серж отлично видел, что она молода и очень доступна – и даже больше, чем хотелось бы - однако своеобразно «наказать» Анну он всё-таки не решился.

Девушка всё видела. Стараясь держаться с ним немного отстранённо и доброжелательно, она солидненько объяснила:

- Ты, наверное, не знаешь, почему терпишь поражения? Но ты ведь весьма  умненький! А разве я, скажи, не одна в этом зверинце? Разве меня ничто не колышет? Оба мы – неудобны миру. И Елена – тоже! И Еленка не от мира сего! Мы воспитаны по-другому, иначе, чем абсолютное большинство, можно даже сказать, что мы последние образованные люди этой страны. Мы без всяких добавок извне варились в собственном соку, стали «чем-то», что ещё никто не пробовал, и теперь сами пытаемся что-то добавить в наш мир.

Серж, улыбаясь, прочёл по памяти знакомое с детства четверостишие:

                Я ненавижу человечество
                И от него бегу, спеша,       
                Моё единое отечество -
                Моя пустынная душа…
                (К.Бальмонт)

Чьё оно, он, к сожалению, не помнил.

- Все мы индивидуалисты, - продолжила Анна, - То есть, люди необщественные. Таких, как мы, раньше называли «равнодушными». Но миром мы не испорчены, понял?

Полгар с размаху воткнула в старый-добрый «маг» другую кассету – а подобных записей на современных носителях почти не бывает! - семёрка рокенрольщиков с Роем Орбисоном во главе. Сказала ему:

- Это будет повеселее, чем твои стихи!

Пришла Люба Ковалевская, слегка утомлённо, пластично присела рядом и завела пустой разговор с Анной. Сергея она словно не заметила. «Что сейчас у Елены?» - нечаянно подумал Зуйков. Сама того не ожидая, Люба  ответила ему. Во всяком случае, её слова запросто могли быть ответом:

- У Богатенько – весело. Даже уходить не хотелось – представляешь?!?

- Во-от как? – промычала Полгар. Любовь Ковалевская, высокая, очень складная шатенка с особенным лицом потомственной русской интеллигентки, которому не хватало только пенсне со шнурком, азартно кивнула головой. Большой и очень пушистый узел волос, никогда не помещавшийся под шапкой, высоко подпрыгнул, почти залетев на лицо, а вкусная дамская сигарета в её тонких пальцах неожиданно вспыхнула, затрещав, как бенгальский огонь.

Анна долго смеялась, приговаривая:

- Немедленно стригись, Любка! А то натурально сгоришь!

- Я не хочу! - решительно заявила Ковалевская, единственная дочка  богатого подрядчика, медведеобразного человека, жившего по принципу «На базаре за «базар» не отвечаю», - И вообще! Всё это дело уже не к спеху!

- Тогда не бросай курить, душечка…

Сергей осторожно вмешался в их разговор:

- Ты Бех знаешь, Любовь?

- Нет. А кто это?

- Ладно, всё понятно! – усмехнулся Зуйков, - Я просто спросил…

- Да? – пожала плечами Ковалевская. Её тёмные, очень выразительные глаза пристально изучали растрёпанного Зуйкова; читать мысли Сергей, конечно же, не умел, однако по выражению глаз Любови он понял: она ЗНАЕТ её, но, вот, говорить о том почему-то не желает. Вернее, не желает признаваться!

- Казанова, у тебя всё в порядке?

- Он напился, и сам не знает, что говорит! – заявила Полгар, отвлекая Ковалевскую. Серж напористо, с пьяной лихостью, заговорил:

- Я не пьян, барышни, и здоров, и эту ночь я провёл спокойно. Люба! Как ты меня назвала? Не уж-то ты не поняла, что…

- Ты истерику прекрати! – крикнула Анна и очень тихо сказала изумлённой подруге: - Он пьян…

- Да-а? – снова спросила Ковалевская. Она улыбнулась ему – кстати, очень грустно - и с ехидством, достойным лучшего применения, произнесла:

                Влез котик
                на плотик.
                И глазками поморгал…
                Хороша сказочка,
                И не долга.

- Это – из польской детской песенки, - объяснила Ковалевская, - Надеюсь, что ты всё понял, мальчик! Во всяком случае, ничего другого я не скажу!

Она изрядно охладила горячечный жар Зуйкова. Но – увы и ах! Наговорив ей каких-то гадостей, полюбовавшись, наконец, растерянностью Любови (а он и без того был с нею не очень хорош), Сергей пошёл домой. В пустоте ночных улиц, в морозном тумане ему стало чуточку легче и свободнее – так, будто все предыдущие дни Сергею пришлось просидеть в неком запертом помещении.

Сердце стучало в такт его шагам, опьянение не чувствовалось, одиночество почти не казалось наказанием: так, обычная сыроватая действительность!

«О, боже! Театр, а не жизнь! – гудело в башке, - С безделья выдумал себе занятие! Ковалевская! Как была балериной, так и осталась! Демонстрирует Жизель. Сплошное фуэте! А подумаешь – Полгар?!? То же, если не хуже!»

Из дыры в дощатом заборе выполз Семафор. Зуйков, как истый барин, бросил ему мелочи – да почти всё, что было в кармане! – и поспешил прочь, не замечая, как отчаянно зовёт его бродяга в шинели. Что-то уже случилось?

- Эй, стой! – орал бродяга, - Стой! Поговорить с тобой хочу!

«Как бы ни так, скотина!» - решил Зуйков и со всех ног «погнал» к дому.

Несколько дней полнейшего одиночества убедили Зуйкова в том, что Елена устроилась в жизни, по существу, очень глупо. Он многое обдумал, успел всё распределить по ячейкам памяти. Ненужный знакомец Скопин находился в самом центре сложившейся композиции, а его приятели разбрелись по кругу, совсем не позаботившись о других персонажах жизни. Рустаму, к примеру, места не нашлось. Серж придумал исхитриться и ввести лукавого татарина в окружение Скопина, но Рустам капризно разместился где-то позади могучей Анны Полгар, отхватившей себе весь левый угол. Как вообще она оказалась в этом нехитром пасьянсе, как в нём появилась, Сергей не догадывался, но  возможность её присутствия исключал не полностью. Уж Аннушка, в конце-то   концов, точно не боялась, что кто-нибудь повернёт ей в лицо фотообъектив – прям как «Магнум-44»! - и потребует ответа. У неё ответ готов. Всегда!

«А где здесь Елена?»

Елена Бех неожиданно возникла впереди Олега Скопина.

«Значит, она – центр притяжения? Будь она проклята!»

Зуйков рассмеялся, сильно раскачиваясь на тяжёлом стуле. Пять лет назад он вместе с отцом съездил в Сингапур – увы, совсем ненадолго. Отцу было очень интересно показать сыну нечто новое, почти неосвоенное, а заодно узнать его отношение к бизнесу как таковому – годен ли он или не годен?

- Помни! Нельзя всегда иметь дело с одними и теми же людьми! – объяснил он сыну, ещё вчера учившемуся в школе, - Людей надо менять, и – почаще!

Сергей ехать не хотел – у него и дома хватало забот! – но посмотреть на заграничный офис отца он не отказался. Сергей выбрал из гардероба синий костюм шотландской шерсти, потом дополнительно приоделся в Москве, купил в лавочке близ аэропорта строгие очки в броской, «почти» золотой оправе, и там, в Сингапуре, производил впечатление непроницаемого воспитанника английской закрытой школы – благо, что другого от него не требовалось, а язык «туманного Альбиона» (давно уж, право, не туманного!) был знаком ему с детства. Попавшись на глаза какому-то липкому и подозрительному типу из посольства Канады, он так вошёл в свою роль, что и сам удивился:

«Разве я могу так серьёзно врать?!?»

Когда дельтовский «Боинг-747» взял курс на Вашингтон (а назад они летели маршрутом весьма замысловатым!), Сергей, не сдерживая эмоций, спросил у отца:

- А тот, из Канады который, - разве не понял, что я не учился в Англии?

- Нет, он не понял, - серьёзно сказал Зуйков-старший. Сингапурский офис работал превосходно – лучше, чем все его канторы на Урале, до которых было менее чем два часа хода на машине! – Ты, сын, так себя поставил перед ними, что все поверили. Даже эта ворюга, который у них какой-то чин при торгпреде, мистере Куке! Но, с другой стороны, ты, сынок, зря удивляешься! Люди всегда что-то придумывают, чтобы стать значительнее.

- А разве нет обычных, естественных людей?

- Таких нет, – ответил отец, - Ну, разве ж только дикари какие-нибудь!

С того дня Зуйков перестал верить людям, а все их слова и фетиши низвёл до уровня спектакля на самодеятельной сцене, однако ж, видя, как легко распределяются места в социуме, он всё-таки присматривал за людьми, ими интересовался. К примеру, почему Скопин играет роль вожака? Ведь у него мозгов – ни грамма! А почему хитроватый и очень талантливый в коммерции плебей Степан Листаков, почти такой же сильный, как Скопин, покорно соглашается с его диктатом? Ведь он и его дружок по прозвищу «Блонд» контролируют почти весь сбыт наркотиков на Ленинградском проспекте, имея с того по миллиону рублей ежемесячно! А почему Елена Бех, девушка сложная, считающая себя буквально падшим ангелом, вошла в круг приятелей Скопина?

Трудно разобраться.

Но труднее решалась другая задача:

«Кто я в этом пасьянсе?»

Странно, но для себя он места не нашёл. По всей видимости, вписаться в уже сложившуюся картину по силам только проходимцу, вроде Валиахметова.

«Вот и открылось! Рустам ведь был среди них никем, а теперь-то он … »

Сергей Зуйков одним мысленным ударом расщепил эту композицию, с удовольствием увидев, как падают, словно камни в бездну, знакомые лица и образы, как клубится за ними пыль. Это были не люди, а их изображения. Внезапно в его голове  появились две аналогии, обе, по-видимому, из Льюиса Кэрролла – шахматные фигуры и карточные короли! Сергей усмехнулся. Фантазия, становясь очень щедрой на выдумки, представила ему две модели построения мира – и тоже весьма книжные! В одном случае он увидел нечто гелиоцентрическое: люди, маленькие и ничтожные, беспомощно вращались вокруг жидкого пятна, очень похожего на горячую яичницу с луком (и, кажется, медленно приближались к нему). Тут Сергею подумалось, что в этой модели чувствуется что-то от современной теологической философии, притом весьма простой и вульгарной – ну, разве не об этом пишут в перекидных календарях, сразу после астрологических дат и советов по жарке китайской утки (будто эта утка 6есть в каждом доме!)? Но даже и в такой схеме должна быть изначально установленная системная целесообразность, ради которой всё существует и как-то незримо развивается, - в ирреальном безвоздушном пространстве, где нет никакой опоры! Совсем никакой! И – что с этим всем делать?

«Хорошенькую задачку я сам себе задал!»

Зуйков устал сочинять, собирать, разрушать. Он оказался в словно бы захламлённом обломками мебели помещении с окнами в небо.

Зато другая картина мира показалась ему столь сложной и непонятной, что Сергей поспешил от неё отказаться – хоть она и виделась ему неизъяснимо верной и привлекательной. Некогда! Он уснул за столом. Снился ему очень густой осенний воздух, пустынный участок старого кладбища, утыканный небогатыми обелисками из простого серого камня. Серж видел металлический треугольник с фотографией, но кто запечатлён на ней, он так и не рассмотрел. Он только лишь догадался, что приснилось ему Чистаковское кладбище, а там – уже лет десять, как не хоронят.

«Не я!» - подумал Зуйков и тотчас же проснулся.

Потом он долго бродил по городу, зачем-то съездил в аэропорт. Самолёты ему нравились всегда – с того дня, когда отец однажды взял его с собой в поездку на Дальний Восток – с тремя суматошными пересадками с «борта» на «борт»! – но сейчас они не вызывали у него прежнего мальчишеского восторга – тоже, кстати, неизъяснимого! Выстроенные на заснеженном лётном поле, в основном старые и потрёпанные, они казались неживыми. Только однажды ему случилось испытать чувство прекрасного – когда в морозном белом тумане проплыл тяжело гружёный вертолёт Ми-8. Полюбовавшись этим механическим существом, Зуйков сел за руль и поехал в уже знакомый магазин канцтоваров. «Любимый офис» работал до самого последнего клиента, так что купить бутылку «чего-то подороже» было совсем нетрудно. Полуночный покупатель долго торчал у прилавка, придирчиво выбирая, чем бы сегодня «отравиться» - марка, срок выдержки, страна-производитель – тоже какая? Это ж не «Три семёрки», а – «сам» мистер «Хеннеси» - тут разуметь и всё понимать надо! В общем, когда Сергей Зуйков вышел, наконец, из магазина, парень за прилавком был  синим, как его фирменная безрукавка!

Платная парковка была далеко, поэтому Сергей оставил свой «Олдмобил» во дворе какого-то мрачного-премрачного дома – и прям под запрещающим знаком. Минут пять он шёл пешком. Холод люто обжигал лицо, забирался под шарф, неприятно щекоча шею. Как не кутался Зуйков, ему всё равно было мерзко и холодно.

Он подошёл к машине, поставил бутылку на крышу, чтобы вытащить из кармана ключи, но дверца «Олдсмобила» покачнулась и больно ударила его по ногам. За рулём «американца» восседал Светофор.

- Вы … что здесь делаешь?!? – растерялся Сергей, - Как сюда попали?

- Не заперто было.

- Как???

- Машинка у вас довольно старая, молодой человек, - уверенно заявил старик, не объясняя, однако же, как он обошёлся без ключей. Посмотрев на правое сиденье, он внезапно решил: - Хор-роший у вас «янки-дудль-дай», но – не без изъянчика! Такие машины пятилетние цыганские малыши одним пальчиком вскрывают! Вы, вот что я скажу, садитесь-ка за руль, а я сбоку присяду.

Зуйков с места не тронулся (в такой ситуации, как ему показалось, проще было «тронуться» рассудком). Тем временем Семафор как-то уж слишком шустро для его возраста перебрался на соседнее сиденье и уже оттуда окликнул его:

- Да что вы, молодой человек?!? Человек я божий!

- Кретин ты, а не божий человек! – с досадой выпалил Сергей, сел за руль и почти осатанело хлопнул дверцей. О бутылке он позабыл – коньяк соскользнул с крыши «Олдсмобила» и утонул в мягком снегу.

- Поехали, барчук!

Это звучало немного иронически.

- Почему – «барчук»? – переспросил Сергей, чувствуя себя почти похищенным. Бродяга, усмехнувшись, сказал в ответ:

- По облику, конечно! Кто в наше время ездит на старых американских «тачках» и носит шитое по заказу кашемировое пальто с лисьим воротником? Только вы да ещё несколько богатых старичков, у которых давно не всё в порядке с головой.

Сергей нейтрально осмотрел грязную шинель Семафора, огрубевшие ботинки на шнурках. Не совсем обычный костюм для нищего …

- Где это вы так приоделись?

- Инженеры подарили. На 9 мая я у них столовался, - говорил Семафор, - А раньше я вроде как в военных железнодорожниках числился, мне даже прозвище дали соответствующее.

- Изменилось амплуа, изменилось и прозвище, наверное?

Бродяга насмешливо скривился:

- Зачем же? Прозвище осталось со мной. Одежонка, вот, покрепче стала.

- И как мне вас называть?

- Лучше как-нибудь по-другому, - протяжно попросил бродяга, - Николаем Рудольфовичем меня звать, Бех моя фамилия. Вашей Елене я прихожусь родным дедом, а её мамаше – отцом. Меня они обе и знать-то не желают, поэтому-то я и решил к вам обратиться. Вы ж слегка их поумнее, правда?

- Елена от меня ушла.

- Вернётся! – усмехнувшись, пообещал Семафор, - У них на деньги глаза горят.

Сергей Зуйков остановил машину во дворе своего дома, и Семафор заметно заволновался, увидав целые ряды дорогих автомобилей, в сравнении с которыми «Олдсмобил» казался неказистой, и очень нелепой игрушкой из далёкого прошлого. И действительно: рядом с аккуратными и лакированными «Лексусами» и «Мерседесами» соседей этот американский гигант из породы «дорожных крейсеров» смотрелся дёшево, помпезно и крайне воинственно, так, словно он и впрямь был реликвией из музея «Холодной войны» - американским ракетным крейсером из 70-х годов!

- Мы приехали, дядя! – произнёс Зуйков, когда свет красных фонарей, освещавших стоянку, ярко отразился от почти зеркального капота его «Олдсмобила». Всё кругом празднично засияло – ну сказка, а не жизнь! – Наверное, вам есть, что сказать?

- А меня не турнут? – заволновался бродяга (умевший, впрочем, вскрывать автомашины). – Я без того не самый популярный в городе человек!

- Думаю, что не турнут! – пообещал Зуйков, - Я заплачу вам, а вы мне расскажите всё, что вам известно о семействе Бех. Итак, по рукам?

- А сколько дашь?

Зуйков мысленно отсчитал старику пятьсот рублей, но предложил только половину:

- Плюс та бутылка, что осталась в сугробе. Ок?

- Надо ж, жмот какой! – раздалось в ответ, и Зуйков, уже теряя терпение, заявил:

- Я могу вообще не платить вам!

- Ну, ладно, ладно! – примирительно забормотал Светофор, - Это кесарю - кесарево, а псарю – значит, то, что полагается! Думаете, я жадный? Да будь я жадный, то не сидел бы сейчас в калоше, как последний пацак из того самого кинофильма. («Ой, какой умный-ы!» - жестоко сыронизировал Сергей.) Инженеры ведь и того меньше предлагали. А семейство моё было такое, что и хлеба от них не дождёшься. Правда-правда, я говорю! Да-а!

Бродяга с любопытством заглянул внутрь соседнего автомобиля, красного «Мерседеса-SLC», и тихо спросил:

- Этот – чей такой?

- Жены или любовницы какого-то директора. Точно не знаю.

- Богатый директор?

- Да, очень богатый. Из «уралмашевских», - усмехнулся Серж, соображая, что этого не следовало говорить: да мало ещё ли из «каких» состоит наша, то есть российская, экономическая элита?!? Главное, что «уралмашевский» соседушка не бьёт стёкла в подъезде, не шатается пьяный до сложения риз, всегда вежлив с отцом и, к счастью, не устраивает на стоянке форменные автопогромы (да был тут такой, который, выруливая задним ходом, разбил два джипа за сто тысяч каждый!) – Ладно уж! Мужик он вполне приличный!

Зуйков чувствовал себя непросто. Он видел, что Семафор пытается обыграть его, что он нарочно ведёт себя, как шутовская карусель в городском парке аттракционов. Сергей очень не любил таких, вот, «супермэнов», людей малоуязвимых и по-своему очень коварных, однако искренне завидовал им:

«Этой скотине наверняка легко жилось. Пока не прозрел!»

Не желая, чтобы старик заметил его пристальный взгляд, Сергей нарочно помрачнел, спросив твёрдым, как на допросе, голосом:

- Итак, вы – Николай Рудольфович Бех?

- Так точно! – усмехнулся старик. В этот момент, с изумлением взглянув  на него, Зуйков снова почувствовал самое крайнее неудобство от такого соседства. Но что он мог сказать этому типу в старой военной шинели? По всей видимости, Николай Рудольфович Бех, принадлежал к той же генерации советских «первооткрывателей», что и его отец, только, вот, пути их, в конце концов, разминулись: Иван Ильич - «приподнялся» и пышно расцвёл, хотя мечтал, наверное, о спокойствии и прозрении, а Николай Рудольфович в числе многих других «первооткрывателей» совершил перемещение в обратном направлении - хотя и за свой счёт! Два разных человека – но судьба, увы и ах, только одна! Все события в его жизни оказались весьма непростыми и даже драматическими (но Иван Ильич тоже ведь здорово намыкался, что-то кому-то доказывая, и тоже не видел ничего хорошего!), но среди подлинных человеческих трагедий, которых было немало в жизни любого советского «первооткрывателя», попадались и те,  о которых и вспоминать не принято - например, потеря бумажника с казёнными деньгами, или чьи-то неумные «подсиживания», с которыми в те годы принято было справляться с помощью доноса в «родной» партком, неминуемые увольнения с работы – разумеется, «по собственному» желанию! - и даже … поломка дверного звонка!    

- Пил я всегда много, - рассказывал бродяга, - Прежде ведь это всё было в моде – разговоры, вечерины с девочками и водочкой и – всё такое! Это – ещё с общажных времён повелось! Жили – тесно, пили – вместе! Ну, вот и я, брат, бы-ыстро «слетел с винтов», даже сам не заметил, хоть и врач по профессии. Но особенно я запил после развода. Жильё, конечно, отобрали в пользу жены. Сперва жил по общежитиям, потом поехал работать на стройки, в посёлки – по контрактам. Там пили ещё больше, и в основном – чистый спирт. Появилась, было, возможность устроиться главным хирургом, в дальний райцентр - туда не было желающих, поэтому могли и меня взять! – да, вот, уже не судьба. Как раз накануне диплом отобрали за пьянку, и ещё, как последнего ханыгу, поместили в ЛТП. И дочь обрадовала – завела себе любовника, бугра по кличке Медведь, уроженца города Нижнеколымска. Друзья у неё появились – соответствующие! – тихо проговорил старик, и Сергей почему-то поверил, что друзья его дочери были подлинно крутыми и страшными, - Замуж вдруг захотела, прикиньте? Мамка, сука разэтакая, она её разве ж  только плетьми её не порола, а тут – на тебе! - замуж хочу и баста тут! «Ты целуй меня везде, восемнадцать мне уже!» Я ей тогда сказал, как на духу: рано тебе! Нельзя так рано! Ну, короче, брат, избили они меня, и бросили, едва живого, на дороге. На меня ночью «менты» наткнулись, подобрали, и опять увезли в районный вытрезвитель. «Скорую» не вызвали, заявление – не приняли. Я потом в посёлок уехал фельдшером, а, вернувшись, узнал, что она уже в разводе. И поганый же развод был у них, ох, поганый! Не дай бог тебе, братец, когда-нибудь так развестись - да хоть с кем! Ну, мы, конечно, больше не общались. Зачем мне? Потом я узнал, что Наташка снова замуж хочет. Новый её кавалер – мужчина был совсем другого рода, в молодости увлекался религией, даже в секте состоял. Он всё ей  простил, хотя другой на его месте всю спину бы ей исполосовал за такие дела! Нет же, добрый он был, воспитанный! Вот от этого добряка и родилась ваша Елена…

- А я даже и не думал, что Еленина мама – такая! – изумился Сергей, - А  ведь очень респектабельная женщина, работает на ТВ, знакома с депутатами …

- Да, знакома-знакома, - бормотал старик, мотая беспорядочно заросшей головой, - Если б не эти твои депутаты, то она давно бы сдохла! А я? А что – я? Не жизнь была у меня, брат, а муки адовы! Жидом меня считала – пронимаешь?!? За фамилию. А я ж – не еврей, нет! Мои предки бежали из Германии, потом, после Тулы и Москвы, мастеровали тут, на уральских заводах, в Ревде, к примеру, и в Златоусте. Они поехали в Россию эту – от отчаяния, как беженцы! По религиозным и всем прочим причинам …

- Кстати, - «вовремя» вспомнил Серж, - Елена говорила мне о каких-то опасностях, которые коренятся в наследственности вашего рода…

- Кореня-ятся! – передразнил бродяга, сипловато усмехаясь, - Почему – «коренятся» - то? Так и есть! Предка нашего изгнали из города Эльма за колдовство и знакомство с нечистым. Вот уж не знаю, бывал ли дьявол у него в гостях, но гнали герра Оскара Бека на полном серьёзе. А дело-то было, в общем-то, в том, что Бек двух служанок своих прирезал, да ночью под мельницкое колесо и спустил ножками кверху. Короче говоря, он совершил преступление, и в пьяном виде, к тому же. А местные  его и так не любили. Собрались они, чтоб его самого прирезать, а тут случилось нечто такое, отчего весь город шуганулся …

Семафор начертил на стекле маленький круг с отходящими во все стороны прямыми линиями – примерно так дети рисуют солнышко.

- Теперь всё понятно? – бродяга поставил пальцем крупную точку в середине «солнышка» и повторил – как для неграмотного: - Дьявол явился!

- И когда это было?

- 1790 год, но это число приблизительное. Бавария.

Весёлый, почти балаганный тон старика убедил Зуйкова, что верить этому рассказу – необязательно, можно и совсем не верить.

- Красивая сказка братьев Гримм, - суховато произнёс Сергей, ожидая решительного «ну, конечно же!» (или молчаливой улыбки – для разнообразия!), однако старик как-то очень по-приятельски посмотрел на него, крепко держащего руль, и сказал:

- Это было, и, кстати, не раз. Моя внучка – ведьма, почти оборотень. Старшая дочь Бека, Софья-Мария, та вообще с чертями жила и от них деток рожала…

- Да врёшь ты всё! – тут же ответил Сергей, не дав ему договорить: «Это вздор!» - Всё, старик, вали отсюда! Я тебя выслушал!

Выбросив из бумажника несколько купюр, Серж открыл дверцу, вышел из машины и с облегчением вздохнул:

«Нет, это просто псих, каких везде достаточно!»

Раздался хлопок, заскрипел снег под подошвами армейских ботинок. Зуйков с возмущением оглянулся, но – ничего поделать уже не мог. Из широкого рта бродяги повалил густой пар; волосы, усы, борода моментально облапило густым инеем, а лицо стало таким страшным, что Серж даже отпрянул.

- Какая ж ты, братец, скотина! – произнёс Семафор и бешено расхохотался. Теперь он снова был неуязвим и неуправляем, как та самая спятившая карусель в парке культуры и отдыха. Серж с возмущением смотрел ему в глаза и жалел, что позволил сегодня Никите Монахову сопровождать в поездке отца. Вот сейчас бы он пригодился!

- Если ты скажешь, ещё что-нибудь подобное, я…

Зуйков оробел, как ребёнок. Бродяга внезапно, одним махом, запрыгнул на капот «Олдсмобила» и принялся бесновато скакать. Машина раскачивалась, словно на вибростенде, а грохот был такой, словно по ней лупили кувалдой.

- Ты в своём уме? – спросил Серж и закричал не своим голосом: - А ну слезай, придурок!!!

Семафор и вправду слез, но тут же принялся за другую забаву – в рот его, словно в банкомат, легли две сторублёвки из предложенных Сергеем денег, и старик принялся важно их пережёвывать. Зуйков с изумлением наблюдал, как исчезали в чёрной глотке наличные деньги, безусловно нужные старику.

- Сходи к психиатру, – произнёс Сергей, заметив сколы и вмятины на капоте его любимой машины, - Кстати, тебе больше ничего не надо?

- Ты дал мне камень вместо рыбы и воду вместо вина! – заявил старец.

- Вино осталось в сугробе! – ехидно ответил Серж. Он толкнул старика в бок, отчего Николай Рудольфович навернулся навзничь и ноги его весело задрались к небу. Зуйков сел за руль и тупо спросил сам себя:

«Куда бы поехать в такой час?»

В городе Сергей знал несколько адресов, где его встретили бы с большим удовольствием; кроме того, он часто посиживал в баре на первом этаже гостиничного комплекса «Миллениум» и посещал ночной клуб «У Валеры», где тайком, «чисто» для «своих», крутили местные порнофильмы, но ехать туда очень не хотелось. От сплетен и новостей он часто терял аппетит и спокойствие, а «зырить» уральский «жесткач» - было не совсем подходяще для такого дня, как этот. Сегодня требовалось нечто поспокойнее.

«Ладно! Погнали!»

В непроницаемых тучах снега мелькали очертания поворотов, вдоль дороги стояли высокие щиты из алюминия. Серж не сразу сообразил, что едет по территории тепличного хозяйства, по прямой и узкой дороге, у которой не было конца. Тут ему припомнилась та самая улочка, где он остановился, чтобы высадить Елену, - там было так же холодно, пусто, и тоже было одностороннее движение. Этакий коридор во времени, только намного легче, чем этот, что проложил через свои независимые владения отцовский «кореш» по фамилии Теслюк. Сергей помнил, что, если доехать до конца, то – там можно будет свернуть на небольшую, крепко замёрзшую грунтовку, петляющую по городским окраинам, а уж там можно вырулить прямёхонько на кольцевую магистраль. А далее – или в Екатеринбург, или же – назад, в город, заезжая со стороны Свердловского шоссе. В общем-то, к этой развилке и стремился Сергей Зуйков, быстро набирая скорость и наслаждаясь небольшим ощущением неизвестности и опасности. И - нечему удивляться! Фары старого «американца» почти ничего не «видели», так что Сержу приходилось лететь почти наугад, «читая» повороты, скорее уж, по памяти, чем по свету фар. В какой-то момент ему померещилось, будто навстречу его сильно разогнавшемуся на скользкой дороге, тяжёлому «Олдсмобилу» медленно шагает человек небольшого роста, одетый в жёлтую пуховую курточку – и точь-в-точь, как у Елены Бех! Но это был определённо мужчина. Серж не сомневался, вглядываясь в морозный сумрак. Скорость опасно нарастала, быстро приближая беспечного пешехода. Ещё миг – и пешеходу крышка, притом – крышка гроба, потому как выжить, получив удар весом в полторы тонны, не смог бы никто на свете! Оставалось всего метров пять, даже меньше, когда Сергей, испугавшись, наконец, уже по-настоящему, резко повернул руль и ударил по педали торможения.

Машина стремительно свернула с дороги, протаранила  сетчатую ограду, и словно прыгнула куда-то вверх…

… Минут через сорок, когда голова Зуйкова уже начинала гудеть от боли, в машину заглянула чья-то любопытствующая физиономия. Глазищи физиономии жадно рыскали по салону «Олдсмобила», выискивая, что тут можно было бы спереть. Не обнаружив ничего подходящего, физиономия нагло полезла во внутренний карман пальто: а вдруг там МОРЕ денег? Сергею, лежавшему грудью на руле, внезапно вспомнился анекдот про наряженную под девочку великовозрастную дуренцию с синим бантом и чупо-чупсом в зубах:

- Ты кто???

- Привет! Я – твоя смерть!

- Блин, какая глупая смерть!

Охранник пощупал его карманы, изъял в свою пользу бумажник, в котором было всего три сотни рублей, и только тогда вынул из широких штанов небольшую рацию:

- В больничку звони, Винс. Тут мажора занесло! Тачка, бля, всмятку!

Спасибо тебе, дорогой охранничек. Это хорошо, брат, что ты, хоть и подвергаешься разрушительному воздействию материального инстинкта, но всё-таки служишь человечеству. Пусть и с большим опозданием, но ты всё-таки иногда приходишь людям на помощь.

Спасибо тебе, ей-богу спасибо, брат!

Итак, это было через сорок минут времени. А пока …

Пока от удара Зуйкова чуть не выбросило из машины, твёрдый старомодный руль больно воткнулся в рёбра, а лежавший на заднем сидении тяжеленный атташе-кейс (и как отец его там оставил!?!) сперва больно ударил Сергея в голову, а потом с силой пушечного ядра влетел в лобовое стекло, превратив его в нечто похожее на творчество пьяного лесного паука-крестовика.

«Ну, вот и всё! Приехали!» – подумал Сергей, глядя, как из раскрывшегося сейфа валятся торговые рекламацию. Автомобиль стоял (или висел?), воткнувшись длинным лакированным носом в крышу теплицы. Двигатель «американца» заглох, фары, как и свет в салоне, мгновенно выключились, зато включилась сигнализация, громко оповещая охрану о том, что кто-то вторгся на суверенную территорию заслуженного деятеля местной науки и культуры господина Теслюка, городского овощевода и арт-дизайнера.

                __________________________

Городские газеты довольно красочно описали это, в общем-то, наиглупейшее дорожное происшествие. Вот одно фото - на полразворота: посреди  полицейской спецстоянки стоит разбитый «Олдсмобил» – «Восстановлению не подлежит», гласил подзаголовок. И подпись: Я.Листьев. Ну, что ж, в каждой великороссийской дыре есть свой Листьев, свой Вэ-Высоцкий, своя поэтесса Ахматова (Аня с нефтебазы, подруга Светы Бантиковой и Юли Волковой – знакомы, да?), свой пламенный большевик, «борец за права трудящихся», которого все местные обзывают «троцким», и даже найдётся своя собственная Жанна де Арк - какая-нибудь милая и очень трогательная в своих заблуждениях девочка-гот, из которой все подруги и знакомые успешно лепят городскую сумасшедшую. Следующий материал – тоже был ещё тот: «В аварии пострадал известный молодой человек» – это притом, что Зуйков был почему-то назван «Сергеем С.», и вообще из текста публикации следовало, что пострадавший молодой человек был совершенно никому не известен – ну, вообще никому на белом свете! И наконец, вершина провинциального газетного творчества -  материал «Виновные не найдены!» – и это не смотря на то, что инспектор полиции Грибов, столь красочно выступивший сразу после лечащего врача Рувимова, во всеуслышание заявил, что «пострадавший не справился с управлением на скользкой дороге, совершил наезд на забор, и тут всё ясно» … Далее следовал подробный отчёт о «городском марафоне на пожарных машинах» и несколько рекламных объявлений весьма вздорного содержания. 

Главный врач городской больницы Григоров выражался проще и намного оригинальнее (собственно, в городе, только его потом и цитировали):

- Вопреки появившемся слухам, пострадавший не напился, и получил увечья средней тяжести…

- Напомните, пожалуйста, нашим читателям, - просил его репортёр Иван Грозный, - что вы называете увечьями средней тяжести.

- Напомню, - пообещал Григ и тут же напомнил: - В одно примерно время с пострадавшим был доставлен водитель Глухов из строительно-монатажного управления работ высокой сложности №4. Выполнена ампутация по колено.

Репортёр И.Грозный добрался до владельца теплиц Эм.Теслюка (которого в городе называли «кислюком»), и выяснил, что тот не имеет к пострадавшему никаких претензий, глубоко сожалеет буквально о том, что ему на дороге повстречались его теплица, а поэтому от всей души желает преподнести молодому человеку подарок, а именно новый автомобиль «молодёжной» марки.

- Какой марки машину вы дарите? – засиял репортёр, на какое-то мгновение почувствовав себя фронтмэном светской колонки, - Наверное, «Мерседес», да?

- Нет, «Альфа-Ромео-156», - обиделся овощевод-дизайнер, - Я уже пригнал.

Традиция пригонять машины «самолично» так же неискоренима, как тяга русских к «Мерседесам». Уф, как же отлегло от сердца у многих уважаемых в городе людей! «Всё, вот теперь скандала точно не будет!» - сказали уважаемые городские люди и – слегка расслабились. Ну, а потом и местные газеты, немного пошумев и поохав, живо переключились на обыкновенные городские темы – например, на обсуждение особенностей недавней продажи из рук в руки местного мясокомбината, когда-то «гордости» и одного из «флагманов» экономики города! Оперативность, с которой значительное по местным меркам происшествие было забыто и заброшено, никого не удивила: «многотиражные» газеты вообще славится забывчивостью, иногда очень подозрительной. Кто работал в местной прессе, тот хорошо знает все её особенности.

Наталья Николаевна, местная телевизионщица, чуть не заплакала, увидав на HVSке тот самый «Олдсмобил», столько раз показанный местными газетчиками: дверь с водительской стороны открыта, на водительском сиденье – жёлтый кейс из алюминия, едва не стоивший Сергею головы. Елена сидела в уголочке и молчала, с большим сожалением рассматривая сломанный ноготь на мизинце.

- Видала: ужас какой! – произнесла мама, отложив пульт, - Вдребезги!

- Осторожнее надо! – пожала плечами Елена.

- Это какой-то кошмар! В газетах писали, что он уходил от столкновения с каким-то болваном, гулявшим посреди дороги, - снова, и на этот раз гораздо громче заговорила Н.Н., - Сходи к нему, Лена. Он в городской…

- Он, что, совсем сломался?

- Ка-пи-таль-но! – мама усвоила это слово совсем недавно, и то и делала, что повторяла его – то с надобностью, то совсем без надобности, - Ка-пи-таль-но, моя девочка! Рёбра сломаны, пробито лёгкое, рука не в порядке, голова, и, в общем, он весь не свой…

- От кого ты знаешь такие подробности? Ведь не писали же ни черта!

- Я и не ждала, что где-нибудь напишут, - ответила мама, швырнув кассету на пол, словно она была уже не нужна, - Моя близкая подруга – медсестра в седьмой амбулатории.

- Лычкова, да? – слабо улыбнулась девушка, - Ну-у-у, я теперь понимаю, почему Серёжа ещё жив! – Елена (с какой-то очень неуловимой интонацией) добавила к сказанному, что, если поблизости есть тётя Оля, значит, не всё так плохо: она же помнит, что Ольга Лычкова-Скопина почти фея из восточной сказки, настоящая волшебница, один взгляд которой способен воскресить даже усопшего. Зачем ей понадобилось столько пустой лести, Лена не знала, зато сравнение Сержа с усопшим ей очень не понравилось:

«Сказанула же я, безмозглая обормотка!»

- Это сказано ка-пи-таль-но! – похвалила Наталья Николаевна, - Кстати, недавно Оля посоветовала мне рецепт косметической маски для лица, и на тело. Из бананов. Сгорает жир – представляешь?!? Никогда б не подумала!

- Мам! Ты в десятый раз рассказываешь!

- Ты тоже толстая! – упрекнула её Бех-старшая, - Кстати, ты бы, вместо того, чтобы кукситься на меня за то, что я бананы перевожу, сгоняла б  лучше в больницу, к нему. Тебе будет полезно размяться, жирная свинушка!

- Не пойду! – оскорбилась Елена, -  Пусть тётя Оля позаботится!

Анна Полгар не надеялась на чьё-либо целебное присутствие. Чуть только узнав от кого-то, что Сергей попал в аварию, она немедленно посетила господина Грига. Поговорив с ним в его уютном кабинете и ровным счётом ничего не узнав, она попыталась «самостоятельно», только по собственной инициативе, повидать Зуйкова. Увы, палату, в которую его поместили, добросовестно сторожили охранники – сразу трое! Вельми удивившись, что её не пускают, но ничуть не растерявшись, Анна незаметно подкупила медсестру, и с этого момента началась их частая, беспрерывная переписка. 

Мобильной связи у Сергея не было. Во-первых, Сергей не любил сообщаться эсэмэсками, а, во-вторых, отец распорядился забрать у него телефон.

«Знаешь, меня не оставляет чувство того, что я, если и не обречён, то уж точно не нахожусь в безопасности! – писал Сергей; писал он всегда много, не жалея бумаги, так, словно его эпистолы отсылались Полгар по почте, а не передавались из рук в руки, - И потом! Я удивляюсь, как вообще выжил! Машина снесла два крепких забора, выстроенных кислюком. Ты сама видела, во что превратился передок! Я пролетел, наверное, метров пять. По дороге шёл какой-то тип, издали очень похожий на Елену. По-моему, меры первой медицинской помощи здесь были почти бессильны. Ведь клянусь: я задел его задним крылом! Это же удар весом в полторы тонны! Он превратился, наверное, в мешок с костями, и, небось, пролетел по воздуху 10 метров! Но трупа так и не нашли? До того, как попасть в аварию, я разговаривал с дедом Елены. Ты его знаешь: Семафор, бродяга, личность в городе небезызвестная. Он рассказывал какую-то страшную-престрашную историю и сказал, что мне нужно держаться от их семейки подальше – этакая семейка Адамс! Теперь у меня есть повод ему верить. Во всех событиях последних месяцев я чувствую что-то чужое …»

«Брось дурить, Серёга! – отвечала твёрдым подчерком Анна свет-Полгар, - Я всё сделала. Никого больше не интересует, почему ты свалился с дороги. По официальной версии, ты просто не справился с управлением в сложнейших  метеоусловиях. А разве не так? А, что касается трёпа в одной рекламной газетке, то лично я предпочла б выкупить её у деревенщины, которая там руководит, и просто передать какому-нибудь новому учредителю – например, коллективу издания. Неплохо, правда? Будет «независимой» ;;; Семафора я найду, он личность замечательная, и даже поговорю с ним и не побрезгаю. Он, что ли, правда Ленкин дед? Бомж? Офигеваю! Впрочем, мы живём в такое время, когда рыться в помойках не зазорно даже человеку с образованием! Многие на этом карьеру сделали. Кстати, поздравляю тебя, Сержик! Теслюк, придурок в ластах, сам не рад, что ты помял его помидоры. Если б кто другой, то было б другое дело, а тут – ты, ясный ангел. Он откупается машиной, «Альфа-Ромео» очень сексуального цвета. Машина, мне сказали, розовая, как кроватка у Барби…»

«Я никогда больше не сяду за руль!» - признавался в ответ Зуйков.

Полгар между тем настаивала:

«Сядешь, ангел. Когда ходить учился, падать приходилось? Все – падали, и хорошо, что у меня нет машины ;;; Водить машину, между прочим, второй уровень социальной самостоятельности. Сначала ты учишься ходить, потом садишься за руль, а после осваиваешь «Гольфстрим». Советую больше не падать, Сержик!»

«Интересно ты рассуждаешь!» - усмехался Сергей. Ему отвечали:

«Сужу я совсем даже не смешно, а - правильно. Я ж тебе не глупый Смешарик с дырочкой! Тебе уже известно, что твой отец готовит меня в супруги твоему высочеству, и всё тому подобное? Вот это, брат, смешно. Впрочем, если он вдруг наедет на тебя с этим странным предложением, то ты не отказывайся, пожалуйста. Иначе я, Серёжа, обижусь ;;; теперь новости немного важнее: Дима Ворошилов помог найти Семафора. Мы поговорили. Возможно, это всё не так уж и смешно, как кажется на первый взгляд. Я спрашивала об этом деле Поломайкину, вечную сплетницу, а ещё соседку Бех, и та рассказала мне кое-что весьма занимательное. В 75-ом было самоубийство. Так, вроде бы, ничего интересного – суицид как суицид! - однако самоубийством свёл счёты первый муж Ленкиной мамаши. Да? А до этого он дважды пытался с ней разделаться «чисто по-мужски», за что попадал в милицию. Он вообще был у «ментов» на спецучёте. Прикинь: мужик утверждал, что его, якобы, преследуют. И это он – бугор ростом два метра!  По-моему, вся патологическая наследственность семейства Бех заключается именно в этом: люди не могут относиться к ним так же, как к кому-нибудь другому. Короче, ты прав, что боишься, но бояться надо не Оскара Бека, а всех этих Скопиных и Ворошиловых. Впрочем, черти здесь тоже при чём-нибудь: ведь кое-что странное я тоже замечала – благо, что знакома с Ленкой больше твоего. В заключение скажу: я соскучилась. Немедленно выздоравливай и переезжай ко мне. Жду тебя здоровым, и настроенным на активный образ жизни. Анна ; Полгар»

… «Ох, уж эта Полгар. Не знал, что она столь очаровательна на бумаге!» - подумал, в конце концов, Серж. Он выписался в начале февраля. Этот день, весьма долгожданный, он представлял себе как разэтакий День примирения с родителями, однако, только ступив на крыльцо, за белую, как мел, дверь больничного корпуса, он первым делом увидел, что за ним даже машины не прислали. Его УЖЕ забыли! «Что ж, это вполне в духе нашего семейства», - усмехнулся Сергей. Он возвращался домой пешком. Идя по утренним улицам, Зуйков медленно и методично разрывал Анины записки. Прохожие смотрели на него с подозрением (Он сердился: «Зырят, как рупь-двадцать!»), - как на человека тронутого рассудком, а карманы его сильно пострадавшего в ДТП пальто с лисьим воротником были полны бумаги. Зуйков мысленно посмеивался и всё же продолжал методично истреблять полгаровские послания. Кстати, среди них было одно весьма примечательное, - от Елены Бех! Анна позволила ей передать весточку – самую короткую: «Сергей! Я рада, что ты жив. Жду.»

Ни подписи, ни пожеланий. Записка, оставленная в почтовом ящике.

Зуйков скомкал листок и забросил его, словно мяч, в раскрытое окно чьей-то квартиры. Подождал: может, выбросят обратно? Нет. Вероятно, ещё не заметили. Усмехнувшись, он двинулся дальше – домой. Или всё же не домой?

Он забрёл во двор многоэтажного строения, возведённого целиком из крупного рыжего кирпича. Там почти не было транспорта, а все нижние этажи дома были заняты какими-то фирмами: все окна – в непрозрачных пластиковых экранах или же в толстых решётках, которые можно сорвать с креплений только омоновским бронированным грузовиком «Урал», каждый подъезд (а их было аж восемь!) закрыт толстой железной дверью с кодовым замком и видеонаблюдением. За одной такой дверкой, где-то на третьем этаже здания, сидел за компьютером Андрей Богатенько, парень высокий и очень сутулый, а с ним рядышком - крепкий спортсмен Стёпка Листаков с его традиционной ухмылкой набок, и – ещё  очень элегантный, изнеженный юноша по кличке «Блонд», смуглый  платиновый блондин, кумир всех юных девочек, а также взрослых мужчин нетрадиционной ориентации. Именно с «этаких» отношений и начиналась его успешная карьера в городе; теперь он - матёрый наркодиллер, отлично известный по всему региону и половине ближайших окрестностей. Блонд себя не афиширует и очень скрытно паркует свою машину, а дорогу в его офис жёстко преграждает стальная дверь на гидроприводе - весом в 250 килограмм! Да уж, прежде чем спокойно подсчитывать доходы от сбыта наркотиков, необходимо обзавестись маленькой дверкой от бункера! Это - обязательно! Всё остальное как-нибудь подождёт. 

«Нет, я там уже был, - усмехнулся Сергей, - Там - дурдом, а не контора!»

Тишину двора нарушал странный звук, монотонный, тупой и очень тоскливый. Словно кто-то пилил дерево. Сергей ещё раз удивился тому, как мало машин припарковано в этом дворе («Интересно, так интересно! А где Блонд сегодня ставит свою «Инфинити»? Что-то её не вижу!), постоял пару минут, мысленно усмехаясь над собой, и медленно потащился туда, где его уже давно ждали.

«В жизни важно правильно выбрать интонацию, - иронизировал Сергей, - Или же хронологию событий! Это уничтожает стыд, и вносит в жизнь множество очень милых нюансов. Сейчас я приду и – как чужой! – позвоню в дверь. И посмотрю, что будет. Нужен я или не нужен? Ведь если «Коля любит Олю», как написано в больничном сортире, то и меня кто-то должен любить! Так ведь?»

Впрочем, теперь у него оставалось только одно убежище – разумеется, дом Анны Полгар. В жизни так бывает: когда тебе уже некуда деваться, чужие амбиции, а также мнения о тебе, становятся твоим единственным естеством.

«Надо пойти навстречу отцовскому мнению. Это мне же может быть выгодно!»

Анна встретила Сержа не по-обыкновенному радостно. Она с удовольствием подготовила ванну, напоила чаем, даже пригласила на некий «Фестиваль ухи», проходивший в дальнем райцентре Пермской области – «Ты уху ел? Не пожалеешь!». Жила она независимо, поэтому многое могла себе позволить. Сергей поселился у нее. Их размеренный, типично семейный ход жизни раз в неделю нарушала домоработница и – ещё реже – посыльный из ночного клуба, приносивший архаические синие конвертики, от которых Анна, не вскрывая, избавлялась. Она заставила Сергея воспользоваться подарком господина Теслюка: его «Альфа-Ромео-156» алькового, прозрачно-розового цвета (прям как трусики Барби!) как-то вечерком переместился с охраняемой стоянки во двор полгаровского дома, притом сделано это было так, что расписавшиеся в получении родители Сержа ничего не заметили.

Да, это было «нечто»! Но Зуйков-сын и здесь не удивился. Они, похоже, и впрямь ничего не замечали. Они не заметили даже того, что их единственный сын давным-давно выписался из больницы и успел опорожнить некоторые банковские счета (часть денег Серёжа перевёл в Варшаву, при этом воспользовался услугами бывшего финансового агента своего отца, но родители и на этот факт нисколько не отреагировали.) «Вот тут я вам не верю!» - подумал он и на всякий случай запулил «бабки» ещё дальше – часть в Лондон, а всё остальное в город Ларнаку, на остров Кипр. Там Иван Ильич никогда не смог бы их отыскать.

- Откуда у тебя ключи от него? – спросил Зуйков, закрывая дверцу нового автомобиля, более лёгкого и аэродинамичного, чем прежний «американец». Лгать Полгар никогда не умела, но и делиться с ним откровениями не спешила тоже. Она сказала:

- Потом расскажу, если очень захочешь.

- Расскажи потом, - разрешил Зуйков, почти юмористически …

Елену он почти позабыл. Ему было известно только то, что она живёт с Валиахметовым, а Скопин, этот сильный и опасный вожак своей стаи, вновь определился в качестве её лучшего друга. Анна и Сергей жили, конечно, в стороне от этого мутного общества, маленьким мирком для двоих, но всё же их порадовало, что скопинские приятели заняты какими-то внутренними делами и ведут себя весьма негромко. Не было больше грандиозных драк, на которые сбегались, сжимая кулаки, все окрестные хулиганы, меньше стало грабежей и внезапных нападений на общих, Сергея и Анны, знакомых, что тоже практиковали скопинские приятели.

Может, теперь жизнь станет лучше?

- Если Елена и впредь будет влиять на местную «братву» столь положительно, я, пожалуй, соглашусь с притязаниями татарина, - сказал по этому поводу Сергей.

Анна вскрыла банку, на этикетке которой была изображена великолепная россыпь фруктов, королём которой являлся, без сомнений, ослепительный плод манго. По кухне распространился сильный аромат «тропического ассорти», до безобразия одуряющее-прекрасный, но вряд ли настоящий.

- Ты всё конфликтуешь? – спросила Полгар, - Ну, зачем напрашиваться???

- Люди – враг человека, - усмехнулся Зуйков, вспоминая, как крошились и ломались в его фантазии галереи чужих портретов: Елена, Скопин, татарин, Листаков, другие какие-то … Неожиданно ему вспомнился сон, и повторно привиделось кладбище. Что он знал о нём? Место там действительно весьма специфическое, там давно не хоронят. Образовавшийся лет сто пятьдесят тому назад позади дико пьяной и лихой Чистаковской слободы, сегодня оно напоминало некий город умерших. Вот, где действительно могла бы селиться нечистая сила! Ворон, сов и чёрных лисиц там, говорят, не меряно!

Во тьме спальни, ровно к часам, потянулась, постепенно становясь шире, полоса жёлтого света – это из ванной, через узкую щель. Плескалась вода, шуршал коврик под ногами. В гостиной остался включённым телевизор.

- Не спишь? – услышал Сергей.

- Нет, конечно же!

- Тогда – будь другом, подвинься! И сходи – выключи…

Улыбаясь, Сергей выбрался из согретой постели. Полоса света – погасла и в коридоре появилась Анна, завёрнутая в широчайший халат.

- Расскажи-ка свой сон ещё, - повелительно произнесла она, - Или не хочешь?

Она закрыла дверь в спальню, постояла молча, словно прислушиваясь к чему-то. Наконец, она легла рядом с Сергеем и прикурила «Мальборо».

- Не надо курить в спальне, - напомнил Зуйков.

- Я тебе говорю об этом ежедневно, - словно продолжила Полгар, - Как ты думаешь – сон вещий или нет?

- Не знаю.

- Ну, а если вдуматься чуточек? – Полгар провела ладонью по мокрым своим волосам и внезапно спросила, удивлённо глядя на Сергея: - Ты вообще как к судьбе-то относишься, а? Я ж никогда тебя об этом не спрашивала! Как?

- А ты веришь в судьбу?

Полгар пожала плечами и подметила:

- Есть такой соблазн – считать, что всё просто и понятно.

- Ты, что же, завидуешь ей?

- Ленке-то? Я? Зачем? Она – милая девочка, очень любит авантюры, но – это самое малое! Нет, ни капельки! Но всё-таки! - любопытствовала Анна, - Меня, знаешь ли, это тоже крепко заняло. Какие-то тайны, которыми она живёт, и - всё прочее не для обозрения! Что ты нашёл в этом своём сне?

- Могила не моя – вот, и всё!

Больше сказать нечего. Совсем! Да и не нужно!

- Помнишь, Елена называла себя «ангел, опаливший крылья»? – усмехался Зуйков, - Она так говорила о своей наследственности. Как думаешь: Лена   просто девушка-гот, каких сейчас много, или это такая, её личная мания величия, почти не требующая позы?

Он сознательно говорил с насмешкой, однако где-то внутри понимал, что его насмешка – несерьёзна. Будто бы он не замечал, что Елена Бех умеет манипулировать людьми?!? Замечал, и замечал не один раз. Анна, напротив, говорила о ней немного лениво, но вполне серьёзно – и это помимо того, что она вообще относилась к ней как подруга к подруге (у девушек близкая дружба – это нечто иное, чем у парней, так что Серж быстро это заметил).

Анне сказала ему:

- Я не знаю, о чём ты. И почему ты – так? В их семействе очень интересно поставлен культ предков. Считается, что предки могут оказывать какое-то влияние на потомков. Да и сама Елена как-то проговорилась, что никогда не касается кончиками пальцев пола – это строжайше запрещено! Считается, что так можно стать вервольфом. Это ей мама говорила. Исходя из всего нам известного, могу предположить, что на старом погосте валяются кости не кого-нибудь, а кого-то жутко уважаемого из всем известной семейки Адамсов.

- Интересно ты сказала – «исходя из всего нам известного» - канцелярит в стиле Шерлока Холмса! – засмеялся Зуйков, - Зато потом всё простебала!

- Иди ты к чёрту! – проговорила Анна, - Ленка как-то рассказывала мне, Олегу и Валиахметову, как хоронили её бабушку, Любовь Юрьевну. Бабка её - тварь крайне мерзкая - мой отец её хорошо знал! – и многим тут жизнь испортила. Семафор тоже там был. Всё, что рассказывала нам Елена, он подтвердил с точностью участника. Ещё он сказал вот, что: ровно через неделю кто-то пытался разрыть могилу, поэтому её потом перенесли немного в сторону. Вопрос: кому понадобились останки никому не нужного человека?

- Это Ленка сказала, что могилу кто-то раскапывал? – удивился Сергей, на что Анна ответила короткой паузой:

- Ну, конечно же, нет! Это рассказывал Семафор. Он, кстати, тоже знает немного. Главное, что я узнала от него, это то, что Скопины тоже в родстве с нашей семейкой Адамс! Каково? – спросила она с победным видом.

- Ерунда. Просто их тянет друг к другу, как два магнита!

- А причина?

- Они давно знакомы, - ответил Сергей. Для себя он всё давно уяснил. – И росли как родственники!

- Не отрицаю. Но …

- Слушай! – ринулся Сергей, - Давай-ка сгоняем на кладбище и попробуем поискать это дурацкое захоронение, окей? Я же примерно помню, где оно должно быть. Это – недалеко от центральной аллеи, где хоронили ещё в 19-ом веке. Если никого захоронения там нет, то мы спокойно вернёмся назад.

- А нас туда пустят? – испугалась Полгар; ей стало так страшно, будто её приглашали съездить на то самое заброшенное этрусское кладбище из всеми любимого романа «Омен», - Там ведь не самое лучшее место для прогулочек!

- Да брось ты сомневаться! – решил Сергей, - Разве мы станем кого-нибудь спрашивать? А, если кто и полезет, мы просто дадим ему в морду. Короче, поищем могилу, и – назад, домой, спать. Пойдёт такой расклад, Аннушка?

Зуйков принялся одеваться. В мире существовала прекрасная Селиконовая долина, дома в Сан-Франциско дорожали даже медленнее, чем в Екатеринбурге, через всю Россию, Урал и половину Европы тянулись транспортные потоки с Востока на Запад, где-то уже хотели управлять мыслительным процессом человека (но по-прежнему твердили, что вредно пить виски за ленчем!), а Сергей Зуйков собирался ехать на кладбище, чтобы искать на нём какую-то старую могилу.

- Я серьёзно спрашиваю: ты куда? – недоверчиво, и с небольшой иронией заворчала Полгар, - Я же не высохла! И потом … – она тихонько засмеялась и медленно отбросила сигарету, - на погосте трещат кости! Ну, ладно уж, кой тебе захотелось погулять по кладбищу, я, допустим, совсем не против, и могу поехать с тобой. Но стоит ли ехать прямо сейчас, в такое позднее время?

- Стоит! – спокойно решил Зуйков. Повязав новый галстук перед зеркалом, полюбовавшись собой, он объяснил, пользуясь сосредоточенностью и лёгким недоумением Полгар:

- Ты впутала меня в эту историю, ты же поможешь мне выпутаться!
                __________________________

Самым сложным испытанием для красавца «Альфа-Ромео» стал переезд через насыпь, отделявшую город от кладбища. Спортивная машина медленно и упрямо ползла вверх по устланной снегом широкой дороге, которой летом пользовались, в основном, водители грузовых «большевиков» (так называли в этих краях огромные многоосные самосвалы китайского производства), а зимой вообще никто не пользовался. За рулём сидела Анна – Серж предпочёл быть пассажиром. Холодный ветер давил в борт автомобиля, словно желая спихнуть его с дороги, на стёклах оседал и тут же таял грязноватый очень липкий снежок. Насыпь, крутую и широкую, без труда можно было преодолеть пешком, но переехать в автомобиле – нет, в этой инициативе чувствовалась немалая доля авантюризма. Тот участок автодороги, который находился за пределами городской застройки, почти не использовался и не расчищался, поэтому Сергею оставалось только удивляться, видя, как точно чувствует Анна асфальтовую твердь под колёсами. Она - настоящий шофёр, эта Анна Полгар!

- Дальше сделай остановку, - подсказал он, имея в виду, что, взобравшись на этот рукотворный холм, надо обязательно взглянуть вниз: а что там, внизу и впереди? Спуск по рыхлому снегу, почти наугад, может обрадовать Анну, но будет ли в восторге автомобиль – это под вопросом, - «Альфа-Ромео» не санки и не джип, типа «УАЗ»! Мы же тут расшибёмся к дьяволу!

- Да, не бойся! – процедила Полгар, чуть сбавляя ход «итальянца», - Резина шипованная, «Пирелли». Почти трэковая. Когда у меня была «Хонда», я ездила только на такой! Нам ещё метров пять! Сейчас!

Неожиданно машина поползла вниз, и в голове Зуйкова мелькнула паническая мыслишка: «Вот и доигралась!». Однако всё обошлось. Перед его настороженным взором появилось огромное, жирно вспученное, словно нарыв, грязновато-белое поле, утыканное погребальными сооружениями самых разных времён и типов. По архитектуре памятников можно было проследить историю не только города, но и всего Большого Урала (как и России в целом). Под снежными чепчиками, казалось, только преумножавшими вековую человеческую скорбь, стояли очень большие, чугунные, на века отлитые кресты, богато и нарядно возвышались над ними семейные склепы лучших уральских фамилий – все из гранита и мрамора, с крепкими оградами и украшениями декоративной ковки – тоже из старинного пушечного чугуна; стояли, накренившись, плиты в виде прозаических прямоугольников, под которыми находились солдатские захоронения: сначала в 1943-ем, а потом в самом последнем году Великой войны в госпиталях города умерли тысячи раненых; виной всему – острый дефицит антибиотиков. Кое-где среди малопривлекательных братских могил виднелись облезлые пятиконечные звёзды – там, отдельно от солдат, но тоже весьма кое-как, упокоились командиры, и даже несколько генералов Великой войны, тоже привезённых на Урал лечиться от фронтовых ран и заболеваний. Были здесь и своего рода «парии» мира усопших: в начале 90-х на Чистаковском погосте обнаружились захоронения «первых уральских» красногвардейцев и солдат армии Колчака, пленных венгров из армии императора Франца-Иосифа (а гонведов на Урале содержалось немало, особенно после Брусиловского прорыва), и даже каких-то «зэка» времён Сталина. Как писали местные газеты, их расстреливали прямо здесь, на Чистаковском, у стены склепа в древнеримском стиле, в котором покоился один из самых богатых уважаемых на дореволюционном Урале людей, железнодорожный магнат Лев Родионович Расторгуев.

Над некоторыми захоронениями уже потрудились гробокопатели. Вывернутые из земли памятники и кресты лежали поблизости от полураскрытых могил, приходилось делать случайные остановки, чтобы убрать с дороги длинный крест или металлическую фигуру, прежде украшавшую склеп, надгробную плиту или же целый, но, слава богу, пустой гроб. Иногда из снега торчало нечто весьма подозрительное – к примеру, какие-то грязные тряпки – которые Анна с титаническим спокойствием объезжала, совсем не замечая, как под колёсами их машины что-то постоянно потрескивает.

- Мы катим … по покойникам? – спросил Серж.
   
Вопрос, видимо, удивил Полгар. Она пояснила – словно тупому:

- Нет, мы катим по деревяшкам, Серёга. Здесь вся округа деревом завалена – хоть костры жги до небес! А сторожа, которых нам следует бояться, живут на другом конце погоста, там, где торчит Вознесенская церковь. Они тут хозяйничают почти самодержавно. По участкам заранее разложены лопаты. В общем, живут по принципу: «Нет никакой технологии – есть только способ выживания!» Кстати, вот основной вид транспорта сторожей! Гляди туда!

«Альфа-Ромео» плавно обогнул накренившийся на бок бульдозер. Он был старый, облезлый, в ржавых пятнах, без стёкол и фар; на дверце его была намалёвана белая цифра «5».

- Зачем они его здесь поставили, не понимаю! Остановимся на минутку?

Из глубины участка шествовал (прямо по могилам) тонконогий, очень высокий гражданин в валенках и дырявой ватной куртке. Лицо - смуглое, мослатое, взгляд – очень недобрый, движения - порывистые. Настоящий громила! Не приведи бог кому-нибудь повстречаться с ним «на его» условиях. Изуродует, даже не задумываясь! Злобно зыркнув в сторону розовой автомашины, сей гражданин, не сбавляя шаг, ловко вынул из сугроба короткий гнутый посередине лом.

- Нет, проезжаем! – быстро решил Сергей, - Бог его знает, что это за тип!

- Не только бог! – возразила Анна и даже пожала плечами, - Отцам города нет дела до этого чёртового погоста с тоннами мороженых потрохов. Чтобы всё здесь благоустроить, нужны такие миллионы, которых даже у тебя не будет. Но за кладбищем как-то присматривать надо, верно же? Людей более-менее приличных сюда дубиной не загонишь, а неприличных здесь и без нас достаточно, Казанова. Целая колония! Бомжи, лица, находящиеся в розыске, малолетние попрошайки, которые ни на кого не работают, молодые наркоманы из совсем пропащих. Последних – особенно жаль. Но, в общем, народец тут собрался – ещё тот, скажу тебе! Это чёртово кладбище захватывает людей, как какой-то липкий придаток, как щупальце! И больше не отпускает! Кто здесь умирает, того здесь и хоронят – разумеется, тайком и не вполне законно. Короче, был человек – и нет его! Начальник у них свой, артельный, а верховодит этим плешивым стадом вконец спившийся священник поп Платон, когда-то один из первых «перестроечников» на Урале …

В конце концов, показалась небольшая постройка – очень похожая на старый гнилой склеп, только немного перестроенный. Она казалась даже ещё более подозрительной, чем весь этот лагерь отшельников, образовавшийся на старом погосте. Анна осторожно подрулила поближе, и тут оказалось, что у стены домика стоит заляпанный грязью автомобиль. Это был «Вольво-940», машина той марки, которую наверняка предпочёл бы священнослужитель (и не обязательно российский). Сергей строго спросил, «Что это за рыдван?», и получил вполне удовлетворительный и ожидаемый ответ:

- Да его же, Платона! Зачем он сегодня приехал, не знаю! Он у них нечто вроде коронованной особы. Не понимаю, как они его терпят: он обирает бродяг просто нещадно! – Анна оглянулась и констатировала с недоверием: - Жаль, что мы на глаза попались!

- А Семафор тоже здесь живёт? – спросил Зуйков, когда машина немного отъехала от подозрительного строения.

- А где ж я его нашла, по-твоему? Здесь, на Чис-та-ков-ском! – сказала Полгар,  равнодушно разделяя это название на звуки, - Вот он! Истинный склад отходов деятельности таких, вот, как ты, обособившихся от народа субъективных идеалистов «не от мира сего».

Зуйков спросил с отвращением:

- И к чему вся твоя среднерусская философия?

На что Анна, остановив машину по средь дороги и надевая шапку, сказала ему:

- А к тому, Серёженька, что я совсем не исключаю возможность встречи с местной публикой! Кой уж вздумали поискать старушку Бех, то придётся, стало быть, потерпеть неприятное соседство с бомжами. Пистолета у нас нет, поэтому будем надеяться на то, что всё обойдётся. В крайнем случае, - решила Анна, - я кому-нибудь сверну челюсть, а ты, Серёжечка, меня поддержишь. Окей?

Сергей Зуйков выглянул из машины и увидел на снегу ржавый  металлический прут. Такой снаряд – лучше любых кулаков! Кто угодно станет жертвой, познакомившись с его остротой и весом.

- Окей, Анна! – пообещал Серж, - Я тебя поддержу!

- Тогда выходим, Сержик. Смотри-ка сюда!

Ограды не было, как не было, впрочем, и никакого намёка на то, что здесь кто-то похоронен. Из расчищенного квадрата ледяной почвы торчал памятник в виде необычайно острой и узкой пирамиды. Анна включила фонарь и, махнув им, точно лазерным мечом, провела лучом от верха к основанию - Серж заметил отсутствие фотографии, зато на её место кто-то привинтил медную пластинку с очень замысловатым геометрическим рисунком.

- Неожиданное зрелище, правда? Вот и я тоже удивлялась, стоя здесь на пару с Ворошиловым Димкой! - говорила Анна, - Кто бы мог подумать, что всё может быть так серьёзно, да??? Это же настоящая могила ведьмы! И это - по меньшей мере! Любезная женщина Любовь Юрьевна умирала долго, мучительно, цеплялась за жизнь так, как многие молодые не цепляются, - рассказывала Полгар, - Не очень верится, однако главврач Григ утверждал, будто доктора Петлин и Лошак, сами её умертвили – ну, когда поняли, что она может превратиться в ходячий «овощ» типа «зомби», понимаешь? Они сговорились между собой и отключили какой-то прибор, а потом с удовольствием зафиксировали смерть. Лошак сейчас местной стоматологией заведует, а Георгий Петлин пять лет как в Москве прозябает простым терапевтом. Жалко его!

- Мало прожила, наверное? – заметил Зуйков. Полгар начала что-то ему объяснять, даже показывать, перемещая луч фонаря то вверх, то вниз, то куда-то в сторону, однако Сергей её не слышал. В конце концов, и Анна замолчала, чутко прислушиваясь:

- Ты слышишь Сергей? Что-то не то!

Где-то высоко над ними в воздухе, раздавались ровные глухие стуки:

Бум-м! Бум-м! Бум-м-м …

- А это что? – округлила глаза Анна. Сергей взглянул верх и увидел, что на кладбище опускается густой жёлтый туман, делая всё вокруг неярким и контурообразным. Высокая выразительная фигура Анны растворялась в нём, как в молоке, и только прямой, как лезвие, холодный луч света отмечал её присутствие в пространстве. Становилось холоднее, а тишина стала столь густой и неподвижной, что Зуйкову показалось, будто он оглох.

- Ты что-нибудь понимаешь?

- Ничего! Но пока ведь ничего не происходит!

- Главное, чтобы так было и дальше! – произнесла Анна и добавила: - Нет?
 
Сергей почти не ориентировался в окружающем пространстве. Он знал, что автомобиль стоит рядом, совсем неподалёку, но он не видел его. В трёх шагах от «Альфа-Ромео» валялся кусок арматуры, но он был пока не нужен. В поле зрения Зуйкова была лишь пирамидообразная могила и безумно скачущий луч света.

- Мы, что, сходим с ума? – неслышно произнёс Зуйков. Внезапно луч света переломился в пространстве и стремительно упал на снег – это Анна по какой-то причине выронила или бросила фонарь. Зуйков ту же подобрал его и на всякий случай осветил могилу: нет, ничего странного не происходило! Совсем! Почва вокруг пирамиды блестела, как пересыпанная крупными гранулами сахара; взглянув немного построже, Сергей резонно предположил:

«Нет, это почти камень. В камне не может быть ничего живого!»

Он перевёл взгляд на дорогу. В воздухе неожиданно остро, почти огненно сверкнули ледяные иголки, однако ничего, кроме них, не было – пустота! Серж шагнул к дороге, услышал свои шаги по твёрдому снегу и своё дыхание, и даже как скрипит промёрзшее на морозе пальто, неживое и очень твёрдое. 
   
«Оказывается, если в природе нет ничего живого, то живое можно создать своими руками, - догадался Зуйков, медленно шагая сквозь оглохший туман, - Так, наверное, немного честнее, чем бывает: сам создаёшь звуки, сам слышишь их! Сам создаёшь жизнь, сам в неё играешь!»

Луч фонаря наткнулся на литой колпак колеса, осветил крыло автомобиля и открытую дверцу. Автомобиль не пропал вместе со всем миром - это добавило Сержу немного уверенности, однако немного и разочаровало: Анны в машине не оказалось! Он присел на водительское кресло и, немного подумав, включил фары. То, что он увидел, крайне изумило его. Почти до онемения! Кругом была пустота. Космическая. Впрочем, в космосе далеко не пусто!

«Это, наверное, как во сне! - размышлял Зуйков, пытаясь хоть что-нибудь найти, обнаружить кругом себя, - Так не бывает и не может быть. Никогда! Никто не может выпасть из пространства!»

- Анна! – тихо позвал он, держась обоими руками за рамку оконного стекла машины, - Ты слышишь меня?

Сергей помигал фонариком, нажал на кнопку сигнала – в ответ раздалось резкое, крайне раздражающее гудение; оно, разорвав тишину, исчезло. В этот момент над автомобилем появилось какое-то яркое свечение. Взглянув вверх, Сергей обнаружил, что свет исходит из одной точки – из некоего объекта, неподвижно, словно светильник, висевшего над крышей его «Альфа-Ромео».

- Бум! Бум! Бум! Бум!!! – вновь послышалось издалека, - Бум-м! Бум-м! – прозвучало дважды, а потом ещё три раза, только уже где-то поблизости. Сергей - прислушался.

Мягко закрылась правая дверца, тут же очнулся бортовой компьютер, первым делом сообщивший на красивом итальянском  языке, что бак заполнен на четверть. Сергей с недоверием заглянул в салон «Альфа-Ромео» и увидел Анну. Она, обычно вполне спокойная и уверенная, сейчас была сильно встревожена. Не хватало ещё какой-нибудь очередной тайны, от которой жизнь становится малопонятным творчеством небольшого количества лиц и личностей! Да уж, если в природе действительно чего-то не хватает, то это завсегда можно соорудить собственными руками!

- Садись!!! – приказала Полгар, - Уезжаем отсюда к чёртовой матери!

Повинуясь, Сергей быстро сел за руль и направил машину в непроницаемое, сильно окрашенное свечением пространство. Он вёл почти наугад. Нужно было покинуть кладбище, и, желательно, не той, через насыпь, дорогой, поэтому Сергей буквально умолял машину самостоятельно найти выход из длинного лабиринта старых могил и склепов. Ведь есть же такое поверие у водителей, что, к примеру, одни машины сами стремятся попасть в аварию, а другие старательно их избегают? Да, есть! А «профессионалы руля» верят в него, как в «дважды-два-четыре» и, покупая с рук «тачку», первым же делом по-честному интересуются, какая у неё «карма». И не дай бог, если прежний владелец хоть разок попал на ней в проблемы – это означает, что покупать её не следует.

«Ну, не подведи меня, - нежно шептал Сергей, разговаривая, по-видимому, с италоязычным бортовым «Пентиумом», - Мы сегодня и так кругом в дураках!»

Свет фар на мгновение вырисовывал памятники, столбы с висящими до земли обрывками проводов, ржавую и брошенную технику, вроде лежавшего на боку экскаватора или разбитого внедорожника с полицейскими маячками на крыше. Мимо Сергея величественно проплыла Большая Вознесенская церковь – тоже в таком тумане, что её можно было принять за очередную мрачную иллюзию. На  лестнице церкви стояли люди, неподвижно и безжизненно; было их немного,  но стояли они очень тесно, единым телом, из-за чего казались непомерно большими и страшными. Колокол умолк. Ох, и удивительна же была та тишина, которой провожало кладбище незваных гостей в нежно-розовом автомобиле с оранжевыми фонарями на спойлере! Буквально: - «Уходи! Ты здесь чужой!»

- Аня, куда ты пропала? – спросил Сергей, - Я не на шутку разволновался!   

- Ты знаешь – умер Семафор? – ответила Анна, - Впрочем, откуда тебе это знать?!? Я там Ленку видела…

- «Там» - это где? На другом конце вселенной?

- Почти. Ты не поймёшь, – категорично ответила Полгар, - Его привезли сегодня, и никто не знает, что с ним случилось. Он выпотрошен как рыба!

- И кто мог такое сделать?

Полгар бросила сумочку назад и пожала плечами:

- Трудно понять! У старика сломана рука в локтевом суставе. Это похоже на юморок скопинских приятелей, типа Кира Опонасенко или Димона Ворошилова. Кстати, с Димкой – особая история. Он-то ведь мне и помог найти старика. Может, это он?

Анна говорила вполне откровенно, однако Сергею казалось, что она что-то недоговаривает.

- Анна! – обратился он почти официальным тоном, - Где ты была?

- А какое тебе дело? – ответила Полгар, - Отстань со своими глупостями!

Тушь - потекла. Несокрушимая спортсменка, непобедимая на ринге Чёрная вдова, вытащила из кармана платочек, зеркальце и стала наводить порядок на лице, - как любая другая девушка, побывавшая в непростой ситуации!

- Ну, вот! О, боже! – шептала она, - Я растрёпана, как кукла Глаша! Как Барби после ночи с Кеном! Как дальше жить с такими нервами?!? Руки дрожат! Хорошо, что хоть со спортом я, по существу, завязала. А ни то стыдно было бы перед всем светом!

Зуйков вздохнул, досадливо качая головой. Он не знал, что следует говорить в таких случаях. Всегда, даже чем-нибудь недовольный, он почтительно нежничал с нею, говорил симпатичные мужские бессмыслицы, которые ей всегда нравились. В конце концов, он был просто её «Кеном», а она – его «Барби»! Но сейчас он не только не мог найти нужных слов, - даже обычные интонации давались ему с трудом. Сказав нечто пустое и пошлое, он надолго заткнулся, всё так же строго качая головой:

«Ну, и денёчек сегодня! Надо бы немедленно разобраться во всей этой чепухе. Хотя бы для того, чтобы никогда больше к ней не возвращаться!»

Он вывел «Альфа-Ромео» на грустную просёлочную дорогу, по которой можно было ехать сколько угодно, почти ни о чём не задумываясь. Утром следующего дня Сергей Зуйков переслал Елене сообщение примерно такого, вот, содержания:

«Завтра вечером в 8 пребудь, пожалуйста, ко мне;одна!»

Надо сказать, девушке очень не понравился лаконичный, командный тон его  эсэсмэски, но удовлетворение было всё же много крепче обиды; в указанное время она пришла к нему. Зуйков-младший сидел в кресле, меланхолично подперев голову ладонью и поставив локоть на край стола; рядышком стояла полная чашка кофе, и Елена с чёрной иронией подумала, скривив губы:

«Если опять он дёрнется, как ненормальный, на обоях останется пятно!»

Чуть присмотревшись, девушка добавила к этому:

«И на мне, наверное!»

- Я приехала, как ты меня просил, - спокойно сказала Елена, - Ты на что-то обижен?

- Да ладно! Присядь! – Серж указал на кресло, поставленное по другую сторону стола. «Собирается играть со мной!» - с неудовольствием решила Елена, а Зуйков грустно произнёс: - Я хочу с тобой поговорить. Мы расстались, и никто никого не победил, верно? Не поссорились, а просто расстались. И каждый начал свою новую партию – ты с одними, я с другими…

- По-моему, хорошо, что мы расстались именно так, а не по-другому! – солидно заявила Елена, - Точка никем из нас не поставлена.

- А что, если я желаю поставить точку? – спросил Сергей.

Елена чуть заметно улыбнулась:

- Тогда ты сделаешь ошибку!

Они сидели точно друг против друга – как шахматисты. Сарж разговаривал с неуверенностью, собственная медлительность просто бесила его, а Лена отвечала ему плавно, вполне определёнными, чётко сформированными фразами и выражениями, очень себе мило и приятно, однако же – с большим чувством превосходства; Зуйков не мог не видеть этого, поэтому нервничал ещё больше. В конце концов, он сказал ей, что они «не понимают друг друга», а потом грустно отметил:

- Но мы одинаковые. Факт! – Пауза. - И едва умещаемся в пространстве.

- Мы уместились в одной маленькой постельке! – усмехнулась Елена Бех, - Тогда почему мы не можем уместиться в общем пространстве?!? И, в конце концов, Сержик, это ж не я к тебе, а ты полез ко мне - взялся что-то выискивать и с кем-то знакомиться. Мне и пришлось малость посуетиться.

- Знаешь, Елена, - поморщился Зуйков, - В науке есть такой термин – «сфера Хилла»!

- А причём здесь эта астрономия? – усмехнулась Елена, - Нам было очень неплохо вместе. Этого достаточно, чтобы мы относились друг к другу с уважением. Если нам удастся найти общий язык, мы станем неразделимы!

- Неразделимы? – парировал Зуйков, - Чтобы погибнуть? Сколько таких идиотов зарыто на Чистаковском?

«Ничтожный для вечности, я вечен для себя!» - припомнил он чьё-то высказывание, однако Елена заговорила сама:

- Я разыскала дедушку прочти одновременно с Анной Полгар, - призналась она, «как духу», - Мы разминулись всего на четверть часа. Аня приехала, чтобы допросить его «по полной программе», а я, наоборот, чтобы заткнуть ему рот. К сожалению, я не успела. И Анну тоже не догнала, - говорила Елена, - Она умчалась, как ведьма на помеле. Она и этот её Дима Ворошилов!

- И тогда ты распорядилась избить Николая Рудольфовича? - спросил Серж, нехорошо улыбаясь. Вообще-то, ему было не до смеха. По-видимому, Анна и Елена начинали соперничать, а это могло навредить ему даже большее, чем вражда с одной из тех девушек – да с любой из двух! К тому же, совсем не понимал, с какой стати они так поступают. – Кто убил старика? Олег, он?

- Я приехала не одна, но Олежки Скопина там не было. Были Листаков, Кир Опонасенко и Русик Валиахметов. Особенно – последний, - рассказывала Елена, - Он стал очень жестоким. Я сказала ему, где искать Николая Рудольфовича.

- И чего ты добивалась?

- Я могла бы объяснить тебе, но ведь ты не поверишь, – произнесла Елена Бех, - Ты когда-нибудь видел, как человека крутят бесы? Нет? Что-нибудь  слышал об изгнании дьявола? О рассечении копьём? Моя мама делала съёмки в Красноярске, в соборе. Года два назад. Я как-нибудь покажу их тебе. – Она словно погрозила ему пальчиком и замолчала, думая о чём-то своём, о близком. – Виновна, Сержик, не я, а моя плохая наследственность! Понял?   

- И как она выражается? – недоверчиво поинтересовался Зуйков, подумав, что Елена очень похожа на неплохую трагическую актрису, которой пришлось играть не свою роль. Однако Елена словно прочла его мысли на расстоянии.

Она сказала:

- Ты, пожалуйста, не думай, будто я наряжаю в трагические одёжки что-то такое, над чем следует смеяться. Мой давний предок служил дьяволу, а его дочери были настоящими ведьмами. Они многих поубивали. Многие погибли из-за них. Нить тянется сквозь века, смерти продолжаются. Совсем недавно в Перми застрелили моего отца. Случайно. Он подвернулся сторожу под пьяную руку!

За стеной, в соседней комнате, заработал музыкальный центр. Елена Бех  повернула голову на звук и важно поинтересовалась:
   
- Там кто-то из домашних?

- Нет, там – Анька Полгар, - с удовольствием сообщил Зуйков, - Жаль, что забыл тебе сообщить. Но, я думаю, что это было бы не очень приятно, так?

Время рекламных пауз в их отношениях давно закончилось. Ленка немножко побеспокоилась начёт Полгар, и даже хотела отправить ей эсэсмэсочку, вроде той, которую сама получила от Сергея. Пока она беседовала с ним, её рука сама тянулась к карману на вельветовых брюках – к маленькому красному «Самсунгу», которым Лена была оснащена, словно бы огнестрельным оружием – «А ты только попробуй! Ща-асс как стрельну!» - но мобильный не понадобился. Надо же, Полгар была здесь. Со всем своим скарбом! Как она утекала с кладбища, прикрываясь Ворошиловым, сыщица чёртова! Как испугалась, ох авантюристка проклятущая!

- Ничего страшного! – весело решила Бех, - Надеюсь, она уже уходит?

- Чего не знаю, того не знаю! – молвил Сергей, чуть улыбаясь. Разговор становился много занимательнее, чем ещё минуту назад. Теперь можно было сравнить, что именно сильнее в их отношениях – по-настоящему удушающее «покровительство» Анны, или же «чертовщина» Ленки Бех. Он даже немного отодвинулся вместе с креслом, чтобы оценить свою работу: «Каково?» – Ты, если хочешь, можешь войти, и сама обо всём спросить! Она тебе ответит!
    
- Не желаю! – ответила Елена и уточнила: - У Полгар нет души.

- А, по-моему есть, и даже очень добрая!

- Умоляю тебя, не начинай! – ответила Елена с холодком, - Я не могу и не стану спорить с тобой. Ты ведь замечаешь, что в наших с ней отношениях – неладно? Я не борюсь с тобой, милый Серёжа, но с Анной мы действительно в конкуренции. И я хочу, чтобы ты отошёл от неё раз и навсегда. Понятно?

Жизнь способна озадачить любого индивидуалиста. И, тем более, красивую юную индивидуалистку. Теперь Лена боролась не за всеобщее внимание, что, как и прежде, обходилось ей очень недёшево, а за право доминировать в «мире, увы, не безлюдном». Пока что это была не совсем борьба, а, скорее уж, разминка накануне таковой, но до принятия окончательного решения и установления нового для Елены внутреннего миропорядка оставалось совсем немного времени. Сергей, сидя напротив девушки, отчётливо чувствовал, как внутри его бывшей подруги просыпалось нечто не совсем новое, но мало знакомое ему, нечто похожее на исполинов с картин Альбрехта Дюрера. Да уж, Лена не была инфернальной колледж-гёрл из фильма «Сияние», любимого многими их друзьями, - она вырастала в настоящего монстра, медленно и неостановимо. Что ждёт впереди? Где закончит свой путь эта заурядно-незаурядная девушка со светлыми волосами и уникальным умением исподтишка управлять людьми и событиями?

Ведь, кажется, именно, в этом и заключается её талант?

- Мы больше не подруги, - произнесла Елена, - Видеть, её не хочу!

- Вообще-то, она пришла не к тебе, а ко мне! – «занял позицию» Сергей, однако сказанное им никак не задело Елену. А Сергей и не собирался как-то обижать свою гостью – да обоих! Тут в его фантазии появилась нечёткая картинка: Лена Бех смотрит через стекло, а там – ленивенько пылит ветер.      

- Опять у нас ничего не получилось! – презрительно засмеялся Зуйков (это он позволял себе нечасто, старясь быть насмешливым, но нисколько не резким), - Получилось, что мы блокировали друг-друга, и признали сами себя жертвами той совокупности гадостей, которая называется жизнь! Ты ведь тоже боишься жить, верно? Признайся, откуда твоя инфернальность?

- Зато мы нашли общий язык! – проигнорировала вопрос Елена, - Разве мы не безразличны друг-другу?

За стеной шумела Анна, да так настойчиво, словно она желала помешать их разговору: вроде как, бойся, дружочек, я ведь могу и войти! Однако же разговор Елены и Сергея близился к окончанию. Они пристально смотрели друг на друга. Сергей, немного подумав, не смог уступить настойчивому её взгляду, - он только сказал, что надо подождать, пока не уйдёт Полгар:

- Она может помешать нам.

Конечно, Полгар и могла, и даже имела право им помешать, но она слегка  побрезговала пустыми эффектами. Вскоре она и вправду ушла, оставив их наедине:

«Будь, что будет, дети мои!»

Утром, сидя на кухне, Сергей вспоминал события минувшего дня, и, как не пытался, никак не мог найти в них ничего такого, что способно было бы изменить его мнение о светловолосой гостье. Да уж, она не Анька Полгар, не Светлана Журавлёва, и не Любовь Ковалевская – для этих девушек жизнь является чем-то вроде ревю (одни сражаются, другие танцуют!), а кто тут зритель, им, как ему показалось, совершенно неважно. Ну, Сергей, значит Сергей! Дьявол из преисподней, ну значит дьявол! «Это один хрен!» - как выражался в подобных случаях отец Сергея. Елена всё же другая. Она тоже придумала себе роль, но она не фальшивит, и не скрывается. Она творит!

«Если б она попробовала писать, из неё могла бы получиться замечательная писательница!» - подумал Серж, вспоминая то, что было после ухода Анны:

- Помнишь ту записку, которую Полгар переправила в больницу? – говорила Бех, - Я сделала на неё наговор. Нашептала. Кажется, ты меня услышал. В этом твоём сообщении тоже, кстати, что-то было. Ты о чём думал, когда набирал эсэсмэску?

- Да ни о чём!

- Нет, ты дважды переписывал, прежде чем отправить.

- Но никто же этого не видел! – возразил Серж, на Елена преспокойненько возразила:

- Я узнала это из сообщения!

Серж, закрыв глаза, заворчал:

- Какая ты, к чёрту, колдунья?!? Просто фантазёрка! Потерялась в своих фантазиях, как в лесу!

- А разве с тобой ничего не происходило из-за этого, а? – возразила Елена. Серж взглянул на неё – почти в упор! – и грозно потребовал:

- Забудь всё, чем тебя пичкали с детства! Освободись и стань – как все,  обыкновенной!

- Тогда я потеряюсь по-настоящему! – воскликнула девушка и упрекнула его: - ты – жестокий кокет! И почему ты меня так сильно ненавидишь?!?

- Мы платим миру его же монетой!

- Ну раз так, то не забудь, чтобы я повысила цену!

Зуйков надеялся, что она продолжит фразу (или просто объяснит, что она означает), однако Лена промолчала. О чём думала девушка в тот момент? Её взгляд был хорошо знаком: так рассматривают всё очень маленькое, чужое и чуждое. Стайка воробьёв на лестнице, ворона высоко на дереве, помарка в школьном задании или неприятность, которую можно обойти – всё подобное было для неё равноценно, и, если Елена Бех и стремилась обладать чем-то из этого, то только затем, чтобы немедленно освободиться от ненужного предмета. Теперь Сергей замечал, что к людям Елена относится ни сколько  не лучше. В этом она уже могла бы дать фору самому Ивану Ильичу Зуйкову.

- У тебя красивые глаза, ведьма! – произнёс Сергей, - С такими глазами надо действительно жить в аду!

- Зачем вы поехали на кладбище? – спрашивала Елена, видимо, совсем не сомневавшаяся в красоте своих глаз, действительно красивых. Сергей – пожимал плечами:

- Я видел во сне могилу твоей бабушки. То ещё зрелище! Оно так заняло меня, что я не смог отказаться! Но я приехал, чтобы посмотреть одну могилу, а нашёл совсем другую.

- Тебе понравилось? – шептала девушка.

Сергей в недоумении пожимал плечами:

- Чертовщина какая-то!

- А всё-таки? – настаивала Елена, - Это лучше, чем каменный дворец. Там, знаешь, есть склеп. Всё красиво, очень прочно, и не разграблено, как в остальных случаях, хотя роскошь – поражаем! Там я похоронила деда. В глубине есть скульптурный портрет женщины. Звали её Лариса Бех, замечательная красавица, очень богатая во втором браке. Тебе уже не до смеха, так? – интересовалась Елена, очень гордо и таинственно, - А ещё на Чистаковском кладбище есть могила Ставера-Лычкова, инженера. О нём Гарин-Михайловский писал в повести «Инженеры». Ты читал? Он был за что-то сослан к нам на Урал, работал на приисках, очень образованный и поэтичный молодой человек. Он был влюблён в сестру Ларисы, замужнюю женщину Анну Леонидовну Проваторову. Первый муж моей бабушки, в девичестве Проваторовой, Александр Петрович Куклин, тоже похоронен на Чистаковском кладбище.

- У вас в семье были родственные браки? – удивился Сергей, выслушав такой, вот, рассказ:

«Неужели, в наше время такое бывает?»

- Ну, да! – усмехнулась Елена, - В общем, Скопин мне родственник, только я не могу определить степень нашего родства. Мы породнились чрезвычайно давно. Нас, Бех, на свете немало, и многие давно утратили первоначальную фамилию, однако суть-то остаётся, верно? Мы все видим себя словно в большом зеркале, но не всегда можем управлять своим отражением в нём …

- Да? - Зуйков выслушал это объяснение очень внимательно, с некоторым протестом, - как заблаговременно заявленную ложь, в которую почему-то следовало верить!

- Я встану, если не возражаешь, - произнёс он и почему-то попросил: - Ты отвернись, пожалуйста!

Он включил радио – музыкальное FM-вещание из Екатеринбурга – потом выключил свет. Комнату заполнила чёрная краска, совсем не похожая на обычную темноту. Он говорил:

- Я устал так жить. Знаешь, Елена, тебе, может, это и безразлично, но я, наверное, снова уеду куда-нибудь. Как-то совсем без пользы я живу, а ведь у меня только здесь, на Урале, припасено миллионов тридцать, тридцать пять. А сколько там, на Кипре, а? А в Лондоне? Да я и сам не знаю этого! Плюс ещё пятьдесят миллионов, только уже годового дохода и - в долларах. Но это будет, конечно, только в том случае, если умрёт мой отец! – грустно объяснял Сергей, - Я лучше перееду туда, где мои деньги. За рубеж. Туда, где ещё ни разу не был. Хельсинки, Варшава. Здесь жить – не могу! Здесь ты, здесь Анна Полгар, Скопин, и все его дружки здесь. Там у меня никого нет. Попробую начать всё заново и в новой обстановке. Из прошлого возьму только отцовского водителя – он классно «тачку» водит! – безысходно произнёс он, чувствуя, как что-то уходит из его сознания, изливаясь в темноту, словно в бездонную чёрную пропасть, - Любой устанет. Может, я договорюсь с отцом и он предложит мне возглавить какую-нибудь кантору за границей?

- Я могу поехать с тобой, - подсказала Елена.

- Н-нет, никогда! – отказался Сергей и, кажется, испугался её предложения: - Как ты это себе представляешь? Ты – звено, соединяющее меня с прошлым! Это не такой уж и хороший подарок, учитывая мои намерения! А мои намерения таковы, что ты их можешь не понять. Совсем! 

Кажется, его одиночество всё-таки победило. Но Елена уже знала Сергея и прекрасно понимала, что намерения его могут быть долгоиграющими, даже весьма и весьма. Вот уж интересно, подумала она, неужели мужчины не понимают, что женщины нередко видят их насквозь и даже знают, куда они смотрят?!? Допустим, взгляд на бюст или на колени! Женщина видит его даже сквозь чёрные очки! Даже в толпе каких-то «коммерсантов», тупо торчащих в холле гостиницы «Миллениум», всегда можно вычислить тех, кто мечтает склеить на ночь девушку, сидящую за стойкой регистрации, - у них взгляды ползают где-то ниже уровня подбородка девушки (очень похожей на Настю из дуэта с Потапом)! Сейчас взгляд её друга говорил о чём-то ином. Сергей ничего не хотел, а рассказ о родословии её семьи, похоже, совсем выбил его из колеи. Удача ли это, и - какая? Сейчас нужно было отступить и спрятаться, ожидая дальнейшего развития событий, но отступать было некуда, а прятаться некогда. Елена только усилием воли заставила себя быть приятной собеседницей «её» Сержа Зуйкова.

- Я обойдусь и без тебя, - решительно заявил Сергей, не ожидая, что она скажет в ответ:

- Не надо, Серёжа. Когда разум слаб, всесильна бессмертная душа! – И, словно, поставив, добавит победоносным тоном: - Это, друг мой, любовь!

Сергей из-за темноты не видел её, ничего не знал о ней. Может, девушка сидела на кровати, прислонившись спиной к ковру на стене, а, может, как это ей нравилось, лежала на животике, положив голову на ладони – зрелище, как подмечал Сергей, очень волнующее! Среди недопитых бутылок с апельсиновой шипучкой находилось письмо из Екатеринбурга, адресованное, конечно, лично ему, но вскрытое папашей (или водителем его!). Двоюродная сестра Ира была недовольна тем, как Зуйков обошёлся с Женькой Резиной, поэтому критиковала, не стесняясь в выражениях. Впрочем, Ира была девушка «оторви и выбрось», так что всё, что содержалось в её послании, можно было считать обыкновенным женским ворчанием.

Она писала:

«Тебе надо было объясниться, а не рвать когти, как последняя тварь. Она бы поняла! А если был бы ребёнок? Хоть поговорил бы с девушкой: так, мол, и так, я дурак, жить – ломает, семью создавать – ломает. Только пить водку не ломает! И с голым задом бегать по дачному посёлку тоже не ломает!»

Зуйков сконфуженно усмехнулся, покачивая головой. Да, было и  такое! Бегал он как-то раз за сельской девицей, нечаянно завернувшей к нему в баньку (и ведь зря бегал – девица бегала гораздо быстрее!). Но тут ему вспомнились Иркины лондонские приключения – тоже ведь умора, да и только! Кстати, с тех пор у неугомонной Ирки Жадановой осталось в Лондоне много друзей и знакомых – в частности, она жила на одной квартире с некоей Дженни Шумен, а у той сейчас, вроде бы, новый бой-френд, москвич Сергей Зайкин. Последнего Зуйков видал пару раз – тот был внебрачным сыном известной советской киноактрисы и одного очень талантливого человека, когда-то игравшего в аккомпанирующем составе у «самого» Евгения Мартынова. Он жил далеко за рубежом и считался истинным космополитом, так что было бы большой глупостью не воспользоваться этим знакомством. Да и загадочная Дженни Шумен - тоже не лишняя в этом раскладе!

Ирина Жаданова была с ней накоротке и даже продолжала переписываться по e-mail. Кстати, Зуйкову она писала только на бумаге. Любопытно, не правда ли?

- Да, я обязательно поеду за границу, - проговорил Сергей, -  Попрошу отца выделить мне Яна Фритского, посажу его за руль… Мой «Альфа-Ромео» официально записан на Аню, так что мне понадобится другой автомобиль. А, знаешь ли, Лена, когда-то у моего отца в гараже стоял настоящий «Линкольн» модели «Марк-8»! Это – такой сухопутный авианосец с «автоматом», большой и очень комфортный! Причём – он был чёрный и затонированный, как катафалк! Но многие тогда покупали «американцев»!

Сергей не удержался и рассказал эту историю. Презрительно усмехаясь, он сообщил, что Зуйков-старший расцвёл и «приподнялся» в самом начале девяностых, и в его обширном загороднем гараже с той поры сменилось восемь персональных автомобилей, каждый из которых стал своеобразной вехой в жизни старика Зуйкова. Сперва это был вполне предсказуемый «шестисотый» «Мерседес», который – как на зло! - не отличался ни крутизной, ни надёжностью, поэтому очень скоро пошёл на запчасти. Его сменил другой «германец», только гораздо скромнее, - «Фольксваген-Пассат» в кузове «универсал». Затем у Зуйкова сменились два громадных японских внедорожника (на два внедорожника – семь попыток угона!) и большущий «Ауди» очень изящного перламутрового цвета – он лучше всех демонстрировал успехи своего владельца, так что, в конце концов, его успешно угнали. После «Ауди» в гараж вселился первый «американец», марки «Линкольн», и старина Зуйков окончательно поверил в «американскую» сущность своих деловых способностей. В то время он почти всегда находился в Москве и пробовал вести дела с биржей во Франкфурте-на-Майне. Это продолжалось недолго. В один из ненастных дней зимы 2001 года его великолепный «Линкольн-марк-8» был зверски и разбит где-то в Капотне, и Иван Зуйков, обнаружив, наконец, свою унизительную ненужность в заморском городе Франкфурте, вернулся домой, на Урал, где принял в руководство инвестиционную фирму, объединявшую производственные активы более десятка уральских и пермских заводов. То было время больших убытков и недорогих «Киа-Магентисов» корейской фабрикации, менявшихся, согласно установившейся в среде «новых богатых» традиции, примерно дважды в году. Зуйков поправил дела, благодаря поставкам импортной стали на военные заводы, и только тогда позволил себе что-то по-настоящему новое – он приобрёл коллекционный  «Олдсмобил», да такой, о котором всегда мечтал! Но прожорливый и неудобный «американец» показался трудолюбивому, амбициозному старику этапом давно пройденным. Машину он передал сыну, а сам разместился на заднем сидении утилитарного служебного «Вольво» модели «S80».

- История обыкновенная! – заметила в ответ Елена, - И когда ты уезжаешь?

- Пока не знаю.

- Но это – окончательное решение? Пересмотру не подлежит?

Зуйков кивнул.

- У нас ещё есть немного времени?

- Ну, конечно! – великодушнейшим тоном ответил ей Серёжа, - Навсегда не уезжают сразу.

- Это – из Льюиса Кэрролла, как-будто? – спросила Елена. Подумав, она поинтересовалась: - Ну, хорошо, ты сбежишь за границу, прихватив водителя и целый чемоданище денег! А я - что стану делать? Совсем одна?

- Ты будешь заканчивать школу, бегать на свиданки, - ответил младший Зуйков, - Ты – подросток. Я зря сделал тебя своей любовницей и зря поддерживаю эти отношения. Конечно, этим своим отъездом я подпорчу тебе репутацию, но …

Он хотел сказать: «я больше так не могу», - но почему-то не решился. Он повёл себя так, будто положил свою мысль на полку.

«Я и так наговорил лишнего!»

- Ну, ты – мужчина, тебе и решать! – ответила Елена и внезапно оказалась рядом с ним. В этот момент зазвонил мобильный телефон. Бех и Зуйков почти одновременно взглянули на него: Елена взглянула удивлённо, ибо не ведала, что этот футуристический электронный предмет может звякать, как дверной звонок, а Сергей – с настороженным недоверием: это кому в такую рань не спится? И номер какой-то совершенно незнакомый, начинающийся с числа «915».

«Московский, что ли?»

- Не бери! – попросила Елена, - Запрещаю!

Телефон сигналил короткими визгливыми звонками, ритмично мигая экраном, жёлтым, как лимончик. Неожиданно Сергею вспомнились маячки сигнализации, столбиками стоявшие над крышами теплиц коммерсанта Теслюка, красные плафоны в больничных коридорах и немолодая, но очень привлекательная медсестра, приносившие записки от Полгар. Жаль, он так и не спросил, как её зовут.

- Надо бы включить автосекретарь, - решил Сергей, - А, если что-то случилось?

- Если бы что-то случилось, здесь давно была бы твоя охрана! - заявила Елена. Она так и не пустила его к телефону. Утром девушка тихонечко оделась и ушла – будто её здесь и не бывало - а Сергей потом полдня просидел на кухне, вспоминая события минувшей ночи. Вот, из таких мелких событий (и таких тёмных ночей) и состоит жизнь. Закономерное - тяжелее и страшнее случайного. Во всяком случае, закономерности не всегда складываются в «цепь неосмысленных случайностей», как писал об этом Лев Шестов. И - сколько напрасных усилий нужно применить, чтобы жизнь изменилась хотя бы в мелочах?!? А - сколько нужно стараться, чтоб изменить нечто главное?    

Часы мобильного телефона показывали 6 вечера, когда в дверь постучали чем-то твёрдым и тяжёлым.

- Входите! – крикнул Сергей. Только что он навёл в доме порядок. – Я уже давно не сплю.

Но Никита Монахов уже шагал к нему, спрашивая в ответ:

- Не опоздал?

Он раскуривал длинную крепкую сигарету. В руке телохранителя поблёскивал портсигар, украшенный арабской вязью и некоей полукруглой эмблемой, похожей на нагрудный знак какой-то спецслужбы. Портсигар, по его словам, он «достал» в Кабуле.

- Поздно проснулись!

- Да, признаюсь.

- Куда-то собираетесь?

- Если не найду других дел.

- К даме, которая была здесь ночью?

Этот гадюка Монахов всегда всё знает. Сергей не стал бы сильно удивляться, если б узнал, что в квартире ведётся крытое видеонаблюдение.

- Нет, к ней я больше не поеду. – сухо ответил Зуйков. Охранник положил в пепельницу пустую зажигалку и с удовольствием произнёс:

- Простите, конечно, за вмешательство в личную жизнь!

- Прощаю.

Портстигар он положил во внутренний карман куртки и неподвижно уставился на Зуйкова, ожидая его распоряжений.

Серж спросил:

- Вы ночью звонили?

- Я не пользуюсь на службе личными номерами, - резюмировал Монахов, - К тому же, я только что приехал из Екатеринбурга. Сопровождал вашего отца.

Интересный он тип, этот Монахов. О личной жизни своего охранника Сергей знал только то, что его бывшая жена, женщина почти лишённая каких-нибудь выразительных черт, служила в их доме домоработницей. Потом случился некрасивый скандал, в результате которого отец Сергея просто выбросил её  на полном ходу из своего персонального автомобиля. Уже потом выяснилась, что женщина была три месяца, как беременна, причём Никита не считает её ребёнка своим. Интересно, правда? Но это отнюдь не «Санта-Барбара»! С нею, с женой, Никита развёлся, а Иван Ильич Зуйков, уже ничего не стесняясь, мигом взял его на работу – и не кем-нибудь, а водителем на свой персональный «Вольво»! О той женщине и её непонятно откуда взявшемся ребёнке никто более не вспоминал (её словно никогда и не было у Зуйковых!), зато Никита Монахов с той поры предпочитал не распространяться о своей личной жизни (по видимому, весьма разнообразной!).

- Мы отправимся к Полгар, - решил Сергей, - А пока перекусим!

- От жрачки не откажусь, - запростецки брякнул охранник, - С утра на одном хлебе с маслом.

- Ну, так пойдёмте на кухню.

За обедом, лёгким и разнообразным, монахов сообщил Зуйкову интересные новости: Олега Скопина призывают в армию, а двух его приятелей (один из которых Руслан Валиахметов!) недавно задержали за грабёж и держат в полиции. Сергей почти не слушал. Он перечитывал дневниковые записи. Прежде ему казалось, что дневник является той самой книгой судьбы, его личной летописью, и, если б Сержу было суждено умереть в нетопленой квартире, то он, наверное, счёл бы эти записи почти единственным достойным свидетельством прожитых лет. Но умереть в холоде ему не грозило, поэтому он думал, что этим странным чтивом вряд ли кто теперь заинтересуется. Что же касается его бесконечных переездов с места на место, из города в город, то они больше не казались ознакомительными вояжами состоятельного молодого человека – это было бесполезное и бездомное блуждание с целью создания скандальных путевых заметок. Только и всего!

Широкая, короткопалая ладонь Монахова толкнула Сергея:

- Спите, что ли?

- Нет, я задумался!

- Советую думать быстрее, - молвил Никита Монахов, - Если вы действительно решили поселиться где-то за границей, то лучшего момента вам не найдёте. Отец значительно ослабил контроль. У него, помимо меня, есть ещё какие-то «спецы» по вопросу безопасности. Так вот, мне стало известно, что их начинает интересовать ваша девушка – та, которую зовут Елена Бех!

- Не удивлён! - Зуйков никак не мог вспомнить, говорил ли он Монахову о своих планах или не говорил. – Вам сказали об этом?

Удивительно, не правда ли?

- Да. Фритский сказал …

- Ах, Фритский! – Сергей ухмыльнулся: если б он, сидя каждый день спиной к шефу, ничего не знал о его планах – это было бы воистину удивительно! – А я и запамятовал, что всё, что он узнаёт, моментально становится достоянием общественности!

- Ну, ваш отец, допустим, пока ничего не знает, - «умно» намекнул Монахов, - Ян Фритский надёжно держит язык за зубами. Здесь я ему абсолютно верю! Но в вашем отъезде отец никак не заинтересован, правда? Так что … это будет почти побег!!!

- Думаете, он попробует меня вернуть?

- Да, именно так, – согласился охранник, усмехаясь во весь рот. Зубы у него были кривоватые, зато очень крепкие, - Вашему отцу надоело, что вы вечно куда-то исчезаете, прихватив с собой кучу денег. И ещё ему не нравится, что вы его наследник. Вас он называет не иначе как «беглым интеллигентом». В городе,  что называется, всегда «под рукой», вы его вполне устраиваете, зато во всех остальных случаях …

- Я всё понимаю! – произнёс Сергей, осторожно подумав:

«Опять этот старый хрен занят своей шпиономанией!!!»

- Вот с этим надо что-то сделать …

Охранник кивком указал на дневник Сергея.

Заворчал:   

- Вы там написали такое, чего никто не должен был знать – с кем из родственников встречались и когда встречались, что с ними обсуждали, с какими девками спали, кого боитесь и с кем дружите – ну, нельзя ж так откровенничать, милостивый государь Сергей Иванович! Так вас точно со свету сживут! Обязательно!

«Это - очень серьёзное заявление! - с тревогой подумал Зуйков-младший, следя за очень осторожными движениями широких ладоней охранника, - Он знает, что я встречался с родственниками! Так-так-так! Оказывается, этот тип тоже видел мои записи!!!»

- Отец тоже читал мой дневник? – спросил он, подумав почему-то не об отце; ему категорически не понравилось любопытство этого  Никиты, человека, функции которого ограничивались, в сущности, только обеспечением безопасности наследника многомиллионных капиталов Зуйкова-старшего. Даже теперешний отцовский «водила» Ян фритский и тот занимал в семейной иерархии место куда более уважаемое (потому, видно, он и болтал, по чём зря!) Кстати, ответ охранника смутил Сергея, и снова заставил призадуматься:

- Он не только читал, но даже делал выводы. Иван Ильич, как известно, неплохо приучен управлять мышцами лица. Он стар, и  очень болен, а – нет же! Ищет в жизни пятый угол. Пытается устроить с вами, Сергей Иванович, какую-то дурацкую конкуренцию. И – многого боится! Узнал, к примеру, что ваша подруга знакома со всеми в районе «отморозками», и, знаете ли, так организовал, что двоих из этой братвы сейчас призывают в армию. Это он – «нажал» через секретаря военкома Раису Деканову! – усмехнулся Монахов, - Тут многие пользуются услугами этой замечательной женщины: кто-то «отмазывает» сына от армии, а кто-то, наоборот, просит, чтобы сына немедленно призвали – это чтоб он не шлялся, с кем попало, и чтобы не заворовался в конец! Короче, се ля ви, Сергей Иванович!

Сергей вспомнил подробности биографии Монахова – почти «личное дело», заведённое на него Зуйковым-старшим: родился в 1965 в Байконуре, мать повар, отца нет (возможно – военнослужащий).  Служил в Афганистане, сверкал медалями, пока за оскорбление какого-то высокого начальника (наверное, старшего лейтенанта) не был выслан назад в Союз, в родной, переливающийся огнями город-космодром. Кстати, первую свою медаль он получил «за друга» - Никита дружил с неким «Дэзиком», делавшим наколки почти всему комсоставу полка – рыси, барсы, черти, оборотни! – а одному майору по фамилии Пендюрин неутомимый художник «Дэзик» наколол на груди портрет Арнольда Шварцнеггера (это, наверное, чтоб пули отскакивали!) Вот этот свеженаколотый  армейский «терминатор» и распорядился выписать рядовому СА (и SS!) Никите Монахову «заслуженную» Медаль за Воинские заслуги.

Ну, то есть «Дэзик» завопил во всю дурацкую глотку, прям как «несвой-неродной-несоветский»:

- Парень – целый год служит! Перестройка – ферштейн?!?

И майор Пендюрин сразу же «впендюрил» ему медальку. Вот, как оно служится – правда? – а особенно если ты «при друзьях» и «возле начальства»! С этакими «знакомствами» не пропадёшь даже в Сталинградской битве – ни то, что в этом населённом пауками полигоне для Советской Армии, который назывался Афганистаном!

Впрочем, сразу после этого Монахов чуть было не пропал, притом уже не в шутку, а всерьёз. Всё-таки в жизни за всё надо платить – и за награды тоже! Он сидел за рулём джипа правительственных войск Афганистана, рядом с ним находились какие-то то ли сильно пьяные, то ли просто обкуренные солдаты многоуважаемой армии товарища Наджи-Буллы. Внезапно неподалёку от джипа «нарисовался» сначала один моджахед, потом другой, затем ещё пятеро, притом все с наставленными на солдат «калашами» и винтовками. Афганцы не сразу поняли, что это за бородатые «глюки» лезут к их новенькой армейской «Тойоте», за что и заплатили своими жизнями, зато бравый солдат Монахов (в части его называли «Никитосом») вовремя дал по газам и «МиГом»   вылетел из-под обстрела. Населённый пункт, в котором произошло нападение на армейский джип, в тот же день круто «штурманула» целая советская рота, не оставившая там камня на камне. Одного из тех уродов-бородачей Никитос прикончил собственноручно, за что и получил от майора Пендюрина ещё одну медаль – За Отвагу.    

Такой, вот, герой этот Монахов! И какой чёрт занёс Никиту на Урал, если у него биография человека, вполне «созревшего» для «демократизированной» Москвы 90-х? И почему он не разбогател, как многие, кто состоит в негласном братстве бывших воинов-интернационалистов? Всё было понятно Сергею, но только не это! Может, как раз по этой неизвестной причине Никита и женился на всегда всем недовольной молодой уборщице, которую отец Сергея высадил, в конце концов, из лимузина – и прямо на полном ходу?

- Уважаемый Сергей Иванович, - певуче заговорил Монахов, - О вас я знаю практически всё. Что жили у Анны Полгар, что на кладбище катались. Вы меня, наверное, не видели, зато я вас видел и присматривал за вами, как велел мне ваш отец Иван Ильич. Заодно я наблюдал, так сказать, за обстановочкой. Так вот, из-за Бех у вас могут появиться серьёзные трудности. И ваш отец мне не нравится. Его намерения не понятны …

- Елена интриганит? – напрямик спросил Сергей, на что охранник Монахов ответил крайним удивлением – даже лоб сморщился:

- Это не то слово – интриганит! Это ж вам не интриги в научной среде за ставку доцента или ещё какую-нибудь херь на гжельском блюде, - рисовался частный страж порядка, - Сергей Иванович! Она пошла в гору, и сейчас с помощью Олега Скопина «рулит» целой бандой … («Сейчас закурит!» - с иронией подумал Серж Зуйков. Но охранник не стал курить!) … и последствия общения с этой девушкой на практике почти непредсказуемы, вы понимаете?

- Я отлично знаю, из кого состоит банда, - молвил Сергей, на что Монахов значительно закивал головой, - А что может понадобиться приятелям Елены? Денег захотят?

- Ну, наверное, не откажутся, но – так, в общем, их что-то иное баламутит. Елену, конечно, надо оставить. Она ещё несовершеннолетняя, учится в школе, не враг вам, но … атмосфера-то грозовая! – он откровенно рассмеялся, - Нет, Сергей Иванович, нельзя попадать в неладное. Это ведь чревато!

- Ладно! - проговорил Зуйков, вылезая из-за стола, - Поедем к Полгар!

Это был приказ. А приказы – не обсуждают. Монахов сел за руль и примерно через десять минут «Альфа-Ромео» завернул во двор дома Полгар. Серж не собирался оставаться здесь надолго. «Я объясню, что к чему, заберу свои вещи, и - всё, с меня вполне довольно!» - подумал он, взглянув на три знакомых окна полгаровской квартиры. Там, за стёклами двигались какие-то тени, размытые холодным зимним светом, легко парила по воздуху полупрозрачная занавеска. «Ещё раз – и всё кончено!» - про себя повторил Сергей, и уже вслух произнёс:

- Жизнь – бессмысленный поток несвязуемых фактов, и, если б в ней не было расставаний, она казалась бы ещё скучнее! Не так ли, Никита?

- Может, и так! – ответил Монахов, - Всегда полезно маленько  сменить обстановочку.

Зуйков уже предвкушал впопыхах:

- Скоро! Скоро сменим! Ещё немного, и все будем в дамках!

- Мы в Афгане не так рассуждали, - тихо заметил охранник, - Но скоро и правда вся ваша прежняя жизнь останется позади. Вы ей скажете «чао-какао» …

Жизнь олицетворялась не только Еленой, которая то приходила с повинной, то вдруг исчезала, не оставив адреса; Анна тоже означала что-то существенное, но – кто из них больше выделялся на общем фоне, Серж не знал. Ему было очень непросто с обеими. Анна, конечно, очень благоволила ему и даже помогала, но она казалась слишком большой и сильной – это угнетало не меньше, чем мелкий демонизм и таинственность, которым насыщала всё вокруг Елена Бех. Только в одном они были совсем неодинаковы – Анна была много проще; её нетрудно было понять, нетрудно и отвергнуть. А обижаться она вряд ли стала бы – уж не тот она человек, эта Анна Полгар, чемпионка Российской Федерации, кик-боксёр экстра-класса, знаменитая на всю страну «Чёрная вдова»!

- Интересно, а сюрпризы могут быть? – забеспокоился Сергей, когда машина подъехала к подъезду. Охранник пожал плечами, скрывая свои подозрения:

- Могут быть! Хотите, я вперёд пойду?

- Нет-нет, не надо! – поспешно отказался Серж и выскочил из машины. Монахов протяжно зевнул, расслабился и включил свою любимую блюзовую группу «Ундервуд». – Оставайтесь, пожалуйста, за рулём. Я скоро приду.

Подъём по лестнице был очень лёгким, таким, словно под ногами были не ступени из железа и бетона, а мягкая резина. Не более пяти метров отделяли Зуйкова от знакомой двери, когда дверь эта неожиданно покачнулась, словно бы от сильного сквозняка. Было не заперто. Он ожидал, что непременно увидит Анну – сию же секунду! - но из квартиры почему-то никто не вышел. Серж понял: тут что-то неладно! Он в бессилии стоял, взявшись обеими руками за перила, и настороженно смотрел на дверной проём, показывавший зелёную стену прихожей с замысловатым китайским светильником – не зажжённым! Стену, впрочем, что-то освещало изнутри; неприятные зелёные блики гуляли от потолка к самому полу, а потом обратно – как живые, тихо отметил Сергей.

Он приблизился ещё на метр. Зелёный свет моментально потух.

«Интересно, что это такое? – подумал Зуйков, - Надеюсь, ничего серьёзного?»

Немного прислушавшись, Сергей признал, что, наверное, никогда не чувствовал себя так уверенно, как теперь. Он был настроен на атаку, на вторжение в чужой для него человеческий мир, в котором хозяйничает, без сомнений, Елена Бех. Шаг, ещё шаг. Он вошёл в очень холодную и совершенно пустую квартиру. Полусумрак. Все двери – заперты. Осматриваясь по сторонам, вдыхая холод всей грудью, Сергей  шёл по коридору, стараясь не шуметь и не привлекать внимание. Он двигался так, будто в его руке был пистолет, а он сам – обыскивает квартиру на предмет опасности. Как в кино! Что ж, раньше здесь удобно жила Анна, но теперь её жилище заполнилось чем-то чужым и посторонним. Может, плохо, что нет оружия? Впрочем, зачем оно?!? «Налицо все признаки полтергейста!» - отмечал про себя Серж Зуйков, неслышно двигаясь по коридору. Наконец, он приостановился и осторожно толкнул одну из дверей – а что там? Там был кабинет Анны. Обстановка сохранилась – мебель, ковры, лампы зелёного цвета, все любимые ею мягкие вещички и чехольчики, и даже плюшевый «друг» по имени Букля, сидящий на дисплее компьютера (в нём, в его многочисленных карманах, - денег было тысяч на сто пятьдесят и больше!) – всё сохранилось в прежнем виде и достоинстве! Не было главного – хоть какого-нибудь намёка на то, что хозяйка недавно всем этим пользовалась. Это превратило интимную комнатку Анны Полгар в никому не принадлежащий склад вещей и денег. Даже Сергею стало неинтересно здесь оставаться.

- Здесь было чуть теплее, -  произнёс Зуйков и, затворив дверь полгаровского будуара, поочерёдно взглянул на остальные двери. Их было пять. За каждой – пять комнат. За каждой комнатой – по  пять больших загадок, раскрыть которые можно только сегодня, и уже больше никогда! Завтра станет совсем не до этого! Итак …

Которую из комнат выбрать? Гостиную, или ту, в которой мерно постукивает хронометр? Мягко ступая, он подбирается к двери гостиной и снимает перчатки. Дверь была очень холодная – как врата в преисподнюю! – а из щелей сильно тянуло каким-то очень резким неуличным холодом – словно бы там работала промышленная холодильная установка! «Ну, теперь всё ясно! Я у цели!» Серж надевает перчатку и только теперь вспоминает, что надо бы сходить за фонариком – в этих мистических полупотёмках видно не больше, чем ночью в подвальном помещении! Но – зачем фонарь? На дворе – яркий пригожий день! Внезапно вспомнилось: фонарь спрятан в «Альфа-Ромео» под задним сиденьем слева – да?

«И что с того? – усмехнулся Серж, - Я ведь не ночью на кладбище!»

Кроме холода, его крайне смущала тишина. Вероятно, именно это внушало Сергею Зуйкову беспокойное и назойливое ощущение, что он пребывает где-то далеко от города, ночью да, к тому же, в непроглядной темноте. Ни звука, ни шороха – кругом темно и безжизненно! «Спуститься вниз и направить сюда Никиту? Ну, нет, теперь уже поздно! Я - влез!» - подумал Сергей, чувствуя, как ощущение пустынности растёт, захватывая всё новое и новое пространства. Уже и в прихожей становится так, что совсем ничего не слышно - Сергей чувствовал это очень отчётливо! – а пустота и этот неживой холод медленно распространяются и за входную дверь квартиры: интересно, а кто-нибудь, кроме Сергея, мог ли чувствовать себя столь же одиноко и заброшенно? Да вряд ли! Большинству людей эта человеческая сверхчувствительность даёт ощущения совсем иного рода – глупые, как стишки-куплеты знаменитого в прошлом уральского поэта Апполонария Дворникова:

             Идёт июнь, как рекрут в сельсовет.
             И страх стоит, как солнце над
                Союзом …

Сергей немного посмеялся над убогой провинциальностью людей, с которыми ему приходилось общаться (да кто бы ему сказал, что он когда-нибудь будет сидеть рядом с ними на одном крылечке!), а затем осторожно открыл дверь в гостиную: «Привет. Что здесь происходит?». Однако, немного присмотревшись, он почувствовал себя очень нехорошо. Полгар была мертва. Какую-то долю секунды он тщетно цеплялся за мысль, что это, возможно, какая-то дикая  галлюцинация. Может, здесь распыляли специальный спрей? Нет, ошибиться было невозможно: в её теле не было ни кровинки, а раскрытая грудь девушки напоминала чашу, наполненную комьями смёрзшихся внутренностей! Сердце Анны, невероятно крупное, и,  кстати, на вид весьма здоровое, лежало на полу, в центре некой замысловатой геометрической фигуры, изображённой чёрным углем. Кости черепа, обнажённые лезвием ножа, уже обросли мелкими ледяными кристалликами; скальпа с волосами нигде не было, как не было и следов крови, а это могло означать только одно – то, что её убили где-то очень далеко (может, в далёком прошлом?)

Сергей задумался. Перемещения во времени и пространстве, о которых говорила Елена, уже не казались ему фантазией или анекдотом; это смотрелось вполне правдоподобно. «Вот тебе и результат!» - подумал он. Продолжить свою мысль Сергей уже не сумел. Ладный строй его мышления внезапно пошатнулся, нарушился. Впрочем, возможно, что у Зуйкова, напуганного этим зрелищем, просто голова закружилась.

- Ну, приветик! – услышал Сергей, - Непохвально так, вот, врываться – знаешь? И - не смотри туда, а то точно свалишься!

Зуйков медленно повернул голову и увидел … её! Имнно её! Елена Бех стояла, прислонившись боком к косяку двери, и казалась, и так невысокая, совсем юной и маленькой. И выглядела она, как  человек, которого уличили в чём-то малозначительном.

- Опять юродствуешь? – сухо спросил Сергей, впрочем, понимая, что вопрос – излишен.

«Уходить надо!»

- Я не юродствую, - ответила Елена, - Если хочешь знать, я сама только что пришла. Я знаю, что здесь произошло, но тебе говорить об этом не стану!

- Ну и не надо! – ответил Серж, - Мне и так всё ясно!   

Елена не чувствовала в себе решимости сказать правду, но и уверенности в том, что это именно правда, а не очередная в жизни ложь, она не замечала тоже. Что она могла бы сказать? Ей тоже было понятненько далеко не всё! Жизнь стала видеться ей плохо очертанным, иллюзорным потоком событий. Единственное, что было понятно, - то, что теперь она могла изменить свою судьбу совершенно самостоятельно, не дожидаясь чужого участия: любая ложь в её устах могла быть правдой, а любая иллюзия - реальностью! Но Елена очень долго не могла объяснить ему это (хоть и очень старалась). Он же грустно смотрел, как Еленины пальцы теребят браслет на запястье, и тоже молчал. Слова – не выговаривались. Сергей даже вспотел в этом холоде, а Ленин детский браслетик, тем временем, тихонечко щёлкал тугим замочком.

«Ладно! Закончили!»

Он с негодованием прошёл мимо неё, вышел в коридор, а Елена Бех, заглянув в гостиную с любопытством случайного зрителя (но не участника!), - быстренько закрыла за ним дверь, мило сделав вид, будто ничего не произошло.

- Вот и всё, Сержик! Анюты Полгар больше нет с нами – ни живой, ни мёртвой! – произнесла Елена, - Эта грязная баба меня замучила. Она всех унижала – всех-всех, а я её терпела. Анна убита не мною, поэтому не смотри на меня огромными глазами!

Услыхав такой призыв, Сергей Зуйков холодно ответил:

- И что я должен теперь делать, по-твоему?

- Если б не было меня, ты, наверное, тоже погиб бы в этой квартире! – воскликнула Елена, - Даже я не знаю, что здесь случилось!

- Убийство!

- Там? – спросила Елена, постучав пальчиком в многослойное дверное стекло, - Ты, наверное, совсем глуп, раз так думаешь?

- А что это, в таком случае?

- В тою и мою жизнь вторгается нечто особое, - сообщила Бех, - Ведь я говорила, что у меня плохая наследственность. Я – ведьма! Тебе необходимо забыть всё, чему тебя учили с детства, и, наконец, понять, что наш мир – устроен иначе. Он много шире и богаче твоих представлений о нём! К тому же, тебе было бы неплохо вообще забыть о том, что ты только что здесь увидел …   

- Почему?

- А как ты своими словами объяснишь то, что здесь случилось?

Сергей сухо выговорил, сцепив ладони за спиной:

- Это всё – быль ли или небыль? – вполне объяснимо!

- Да, но поздно: она давно уже мертва! – не без иронии ответила ведьма, - И, кстати, только что звонила её домоработница Вера. Та, которая вообще-то китаянка, хи-хи, а не русская! Она сегодня не придёт, у неё опасно заболел сын …

Видя, как она улыбается, поглаживая завитки волос на височках, Сергей думал, что правды о себе она так ему и не сказала. Но какой правды он ждал – неизвестно. Не той ли, которую всегда скрывают? 
 
- Что ж, живи, если сможешь!

Он развернулся, чтобы уйти, но Елена цепко схватилась за рукав его пальто и яростно зашептала, разве только слюной не брызгая:

- Не спеши! Ты уйдёшь и совершишь чёрт знает что …

«Вот это – правда!» - ехидно отметил Серж.

- Я не желаю быть твоим или ещё чьим-нибудь, - произнёс он, оттолкнув её, - Ты должна, наверное, околеть, сдохнуть. Чтобы жили другие. Ты думаешь, что я восхищён твоим демонизмом? Как бы ни так! – спокойно объяснял Сергей, но внутри н6его клокотало бешенство, - Вон из моей жизни, вон! Куда угодно!

Он бегом спустился вниз. Монахов, как всегда открыл перед ним дверцу автомобиля (и выключил любимый блюз), но Сергей не спешил прятаться в салоне. Он зачарованно смотрел, как снежная пудра падает на чехол сиденья. Наконец, он задал охраннику странный вопрос: 

- Вам не кажется, что все мы немного спятили, Никита? Или я ошибаюсь?

Охранник молча пожал плечами, затем взглянул на окна.

Спросил:

- Мне подняться?

- Даже не знаю.

- Тогда в чём дело, Сергей Иванович?

- А почему вы думаете, что там что-то случилось? – резко переспросил Зуйков. Сейчас он никому не верил, но это было минутное настроение. Неожиданно для себя он подумал, что за границу надо бы взять шофёра Яна Фритского, этого глумливого лакея «без царя в голове», а не хитрого соглядатая «Никитоса» Монахова, обладавшего не только определённым чувством долга, но также и значительной долей самостоятельности. 

- Сергей Иванович, - настаивал охранник, - я думаю, что мне надо подняться и прояснить ситуацию …

- Нет, мы едем! – крикнул Сергей и даже топнул ножкой, - Мне некогда ждать вас!

Глаза Монахова вспыхнули, словно рыбья чешуя на солнце. Серж  встретился с его взглядом, в котором ясно читались жёсткость и какое-то почти собачье, овчарочье непонимание. Медленно садясь в машину, он подумал:

«Двуличен, чёрт! Отцовская приманка?»

Недовольство охранником надолго вытеснило из памяти мёртвую Анну, беленькое и круглое, извиняющееся личико Елены и прочие недавние воспоминания; дневник он нещадно сжёг в унитазе и примерно неделю жил взаперти – скромно! Елена звонила, но он уже не отвечал. Всю свою недолгую жизнь Сергей относил себя к людям, которым почти не снятся сны – он этим даже гордился! В тех же сновидениях, которые он всё-таки видел, ему представали целые сериалы – с быстрой сменой планов и героев, а герои бывали весьма фантастические (только женщин в его снах почти не было). Сейчас медленно, с тяжёлой неотвратимостью приходил к нему страх неизвестности – страх тем больший, что он не мог понять природы его! – а во снах он приобретал формы вполне визуальные и физические. Зуйкову после всего этого даже спать не хотелось. Остаток времени до намеченного отъезда он провёл за письменным столом, перед клавиатурой компьютера: нужно было привести в порядок финансы, отдать распоряжения своему агенту на московской бирже, что-то выяснить в Москве или уточнить.

Наконец, все  меры предосторожности он принял. Пути назад больше не было. Точно в намеченный день трансаэровский ИЛ-96 доставил Зуйкова и Монахова из Екатеринбурга в столицу, а ещё через день они вылетели на арендованном «Гольфстриме» в Варшаву. Для Зуйкова всё было позади, но это был всего лишь последний шаг перед чем-то неизвестным: Сергей – в бегах, а это означает, что благополучие благородного семейства Зуйковых снова в большой опасности. Теперь могло случиться что угодно.

Он заказал в полёте порцию виски и поинтересовался у Никиты Монахова:

- Значит, это мог быть …

- Грабитель!!! – живо подхватил охранник, - Так решили в полиции. Кто-то проник в квартиру Полгар, наткнулся на девочку и в панике прикончил её немецким армейским ножиком – вероятно, он сохранился ещё с войны и сто владельцев поменял. Гы-гы-ы! А потом тот крендель сымитировал ритуальное убийство в готском стиле. Парнишечки хохмачат, не правда ли? Кстати, дед Полгар,  депутат Госдумы, уже примчался из Москвы. Теперь уж, Сергей Иванович, местная полиция точно возьмётся за дело не как обычно - спустя рукава, а с настоящим служебным рвением. У-ух! - Он громко засмеялся, показав хозяину кулак, а потом внезапно спросил: - Время сейчас обеденное? У нас всё запланировано на вечер, так что можно выпить коньячку или чуток «Мартини»!

Монахов осторожно встал с кресла – так осторожно, будто боялся немедленно умереть от удара! - и медленно заковылял в хвост самолёта.   

4.

Стоял месяц февраль, не по сезону тёплый. Елена пребывала в состоянии меланхолии. Тёмными вечерами, прежде чем незаметно уснуть, она вспоминала длинный мамин монолог о благоразумии, о том, что никому нельзя доверять. Пожалуй, Сергей Зуйков послужил лишь подтверждением её слов. Но помнила она и другое – ту интеллектуальную революцию, сотворившую, по мнению Лиды Богатенько, настоящего монстра из вполне обыкновенной, хотя и умненькой девочки со светлыми волосами. Елена не соглашалась с Лидкиным мнением: перемены, случившиеся тогда, всего лишь лет пять назад, и свидетельницей которых была почитай что лишь Зинаида Макаровна, учительница, позволили Елене преодолеть ограниченность и взглянуть на жизнь уже как бы снаружи, а не изнутри - наверное, это достижение можно было внести в свой личный актив и назвать приобретением выгодным и перспективным.

Впрочем, к тогдашним событиям Елена относилась теперь немного не так, как раньше. Это был давно уже пройденный этапа, и она однажды пошутила, сидя за столом в тёмной комнате, подперев умненькую голову ладошкой с тонким золотым колечком:

«Буду вспоминать, как «росла над собой» и становилась злой ведьмой! Интересно, а я смогу когда-нибудь летать по воздуху, как Маргарита? Это – вопрос! Но писать мемуары мне придётся!»

Ей нравилось почти всё в её подлунном мире, однако вокруг девушки медленно сгущалась темнота. Лена Бех по-прежнему находила внимание только у неинтересной и некрасивой Лидки Богатенько – только у неё! – а та, как сорока на хвосте, заносила в её дом какие-то сплетни, и бесконечно надоедала Елене своей нескончаемой трескучей возьнёй и вечными попытками разобраться в том, в чём даже Елена не могла разобраться. К тому же, с годами она превращалась в довольно опасную соперницу. Лидия, раздетая, смотрелась по-девичьи очень гладко и кругло; кроме того, она становилась какой-то уж слишком ловкой и беззастенчивой, так что относиться к ней по-прежнему, с небольшим снисхождением старшей подруги, уже не получалась. Рассказывая о том, о сём, треща чем-нибудь, как сорока клювом, она почему-то воскрешала из Елениной памяти мамин давнишний рассказ о некой Галочке Мирошниченко. Мама произносила это имя с явной неприязнью, даже с ненавистью – суждено ли было Елене Бех также возненавидеть свою близкую подругу Лидию Богатенько?

«Это – тоже наша наследственность!» - думала девушка, ожидая от подруги чего-нибудь очень нехорошего, а пока – скромно слушала её сплетни, смеялась сквозь зубы её шуточкам, потом сама что-нибудь ей рассказывала, чтобы «поддерживать» беседу.

Скопина, Андрея Богатенько и их общего друга, фамилию которого она уже не помнила – «То ли Вицин, то ли Львицын! Или как там его?!? Короче, звать Гергием!»  - внезапно призвали в армию.

Елена говорила на это:

- Вот и хорошо! Их там научат уму-разуму!

Степан Листаков, тоже их общий знакомый, «сел на иглу» и живёт последнее время у приятеля, тоже пропащего наркомана; оба немного «банчат», но чаще сами колятся, чем продают! Недавно к ним приезжала «Скорая помощь» - это кому-то из них было плохо.

- Ну и пускай! – грустно говорила Елена, - Во всём виноват Блонд. Он очень красивый и умный мальчик, кумир всех девочек на проспекте, но – совершенно невозможная сволочь! Хорошо, что при знакомстве мы не поладили, а то мне было бы очень стыдно!

Валиахметов и ещё какой-то тип по фамилии Покровский пропадают под следствием – им «шьют» сразу три «дела», в том числе мошенничество с недвижимостью! Елена в ответ ухмылялась, глядя на всё это с терпеливым смирением:

- Я так, Лида, совсем одна-одинёшенька останусь!

Лида Богатенько смеялась, как заводная кукла, а подруга её чувствовала глубочайшее недоумение:

«Ишь, как высоко полетели, соколы! Мошенничество? Ну и ну-у!»

В конце концов, Елена отведала свежезамороженного ананаса и слегла с высокой температурой, и Лидке пришлось бегать для неё по аптекам – ну, подруга есть подруга! Потом в гости к Светке Журавлёвой нечаянно «свалились» чьи-то лондонские друзья - учитель математики с русско-нерусской фамилией Зейкин и его подружка-англичанка, очень похожая на Гвен Стефани. На всех русских она смотрела немного в упор – с улыбкой в большущих аквамариновых глазах. Звали её Дженни Шумен. С какой целью они  приехали, - неизвестно, но Елене пришлось целый месяц их развлекать. Кстати, на туристов и вояжёров эти заморские гости были не похожи. А в середине весны неожиданно ушла из жизни её бывшая учительница Зинаида Макаровна. Её хоронили всей школой.

– Перестань ты, Лида! Замолчи! – словно обижалась Лена, - Ты тоску наводишь!
 
Уехал навсегда Зуйков – тоже новость неприятная! Лена знала: он ещё вернётся. Но, судя по словам Журавлёвой и её любовника Дениса Нипашенного, это произойдёт только в случае смерти его отца. Впрочем, опытный коммерсант Иван Ильич Зуйков уже объявил Сержу «войну», и, конечно же, он надеялся выйти из неё победителем. Нипашенный говорил об этом: «Мы ещё посмотрим!»

- Ну, ты опять?!? – шумно возмущалась девушка, - Ты, наверное, слишком любишь похоронную музыку, кой рассказываешь мне об этих кошмарах! Лучше подумай, чем всё это может закончиться!

Елена скучно равнодушничала и смешно, капризно сердилась, хотя лично ей было не всё равно и едино. Не успели уехать странные лондонские друзья Журавлёвой, как выяснилось, что Олег Скопин служит на Кавказе; он слал домой жуткие письма; Елена Бех отлично знала его адрес и мобильный номер, но не звонила и не писала, подозревая, что Олежка с его дворовой крутизной и темпераментом наверняка живым не вернётся.

Кстати, от этой мысли ей даже холодно становилось:

«А вдруг мои ожидания всё-таки оправдаются!»

Но ещё холоднее ей становилось от другого подозрения: а вдруг он вернётся со службы живым и невредимым, красивым, как античный воин, и, конечно, предложит ей, Елене, пожениться?!? Лидия считала, что это – слишком смелая фантазия, даже – нечто вроде «мыльного сериала», зато Елена даже зябко вздрагивала, когда задумывалась об этом: вдруг фантазия станет реальностью?

Кончина Зины Макаровны тоже зацепила Лену. Настоящая, очень  вдумчивая и непреклонная учительница была мертва, а ведь она казалась ей единственным на свете человеком, сумевшим понять и полюбить тогдашнюю, совсем маленькую Елену. Девушка помнила мамины беседы с настырным классным преподавателем и жалела, что не может услышать их вновь. Всё-таки прошлое если и возвращается к нам, то лишь во сне, а Лена снов почти не видела.

И всё-таки! Уехал Сергей Зуйков. Нет, он не умер, а уехал, но это был поступок столь же жёсткий и самонадеянный. Сергей жил где-то далеко за границей – кажется, в Лондоне! - и «стороной» грозил вернуться в город, но Елена старалась не верить в то, что она когда-нибудь увидит его снова. Что он возьмётся словно неоткуда, и по всей округе мигом прокатится волна смятения: сонный проспект весь поднимется на ноги, а Журавлёва, внезапно купившая мотоцикл, мигом закинет его на багажник своей «Хонды» и с криком «Гип-гип! Ура!!!» повезёт Сергея по городу. Круто, не правда ли? Наверное, и Дениска Нипашенный (если он к тому времени вконец не сопьётся) тоже отпразднует его возвращение какой-нибудь дремучей богаческой выходкой. А ведь он – может!

«Но это какая-то фата-моргана! Он вернётся только, как мираж!»

На секунду в фантазии девушки появилась некая довольно пожилая женщина в широком модельном пальто, манившая её узловатой рукой; в другой руке она держала продолговатые кожаные перчатки, тоже очень дорогие. Что это? Елена - улыбнулась. Её улыбка смотрелась жалко и немного трогательно. Теперь Елена на своём опыте узнала, что такое одиночество, о котором когда-то говорил Зуйков, - одиночество взрослого человека, когда старое быстро уходит, а новое никак не появляется. В таком состоянии можно прожить сколько угодно дней и месяцев, а потом и лет, и даже десятилетий, и когда-нибудь эта не очень привлекательная пожилая женщина в красивом пальто станет твоим постоянным отражением в зеркале, - она будет тобой, а ты станешь ею!   

Время создаёт возраст. Что такое возраст, Елена неплохо знала на примере своей матушки, Натальи Николаевны Бех. Пришло время жалеть эту индифферентную блондинку: ведь она старилась просто на глазах! Когда Н.Н. случалось выпивать (а это «случалось» всё чаще и чаще), она могла часами разгуливать по квартире, что-то бормоча себе под нос. Иногда её невнятное бормотание переходило в резкий отчаянный спор с невидимым собеседником:

- Чёрт бы побрал вас всех! – слышала Елена, - У нас очень мало времени! Наверное, Оля у себя в клинике легко найдёт свидетелей, которые подтвердят мои показания в лучшем виде! Но те могут запросить денег! Много! Это – не лучше, чем ржавая арматурина! А убийство в состоянии аффекта – это выглядит гораздо убедительнее! Да! Это как раз то, что нужно … Я думаю именно так! Но я пока ничего не планирую. Я это сделаю потом …

Женщина словно разговаривала с кем-то по телефону. Сходила ли она с ума, или же это был просто бред пьяного рассудка, Елена не знала, но, когда мама стала с завидной регулярностью спотыкаться на ровном месте, ей стало казаться, будто Наталья Николаевна не только сходит с ума, но и слепнет. Елена не стремилась помочь ей. «Падающего – толкни!» - учил потомков великий Фридрих Ницше. К тому же, уж она-то преотлично знала, какими таинственными и небесно-лунными бывают ночью кошачьи глаза Н.Н., сколько силы и таинственной энергии излучают они! 

«И чего я должна опасаться?!? – размышляла девушка, опасливо прислушиваясь к тому, что происходит за дверью, у порога бабушкиной комнаты, - Ну, да, рядом со мной погибают люди. Это – отличительная черта всей старшей ветви семейства Бех. Я – не слуга дьявола, каким был мой пращур, и я не влюблена в свой талант. В нужный момент я сгорю в адском пламени, но от того, что я приду на суд сегодня, мой приговор только ужесточится!»

Елена Бех совсем не подчинялась судьбе. Чёрным по белому было написано и закреплено печатью, что у госпожи Бех есть некие сверхестесственные способности, что она – человек, способный постоять за себя самым неожиданным образом. Ну, и какие могут быть вопросы?!? Люди живут, считая себя творцами, судиями и создателями, но Судьба всегда не прочь пошутить с обыкновенным человеком, повертеть им, как игрушечкой и бросить в самый тёмный угол бытия! Судьба не знает разницы между Скопиным и Зуйковым, не отличает Журавлёву от трескучей и бесполезной Лидки Богатенько. Всех кругом она приговаривает к одинаковым испытаниям. Вот уж кому точно «всё равно», так это ей, злодейке Судьбе, одной на всех и персональной для каждого! И как избавиться от неё? Как изменить своё назначение в подлунном мире – зная, к тому же, что оно крайне неказистое, и способно тешить лишь самолюбие червяка и курицы, но уж никак не человека?!? Это – возможно, но только через себя – через самоизучение и эмансипацию личности. Но способны ли люди «выгрузиться» из той общей «матрицы», в которой им так тепло и удобно? Способны ли они эмансипироваться, зная, что никогда не подчиняться судьбе – удел тяжкий, непростой, и требовательный?

«Нет, не способны! - отвечала себе Елена, - Все не могут быть богами!»

Понимая это, она начинала понимать и Сержа с его недоверием и неприязнью к людям. Потом ей стала понятна «настоящая учительница», которой больше не было на свете. Она ведь тоже не находила в людях ничего такого, что можно было изменить к лучшему, не меняя чего-то целого. Более того, неукротимая учительница Зина Макаровна презирала людей, как казалось Лене, гораздо сильнее, чем Сергей Зуйков, только, как истинный педагог и общественный работник, строго молчала об этом. Тоже правильно: зачем шумно распространяться о том, что и так более чем очевидно? Бард Александр Розенбаум пошутил на этот счёт:

«И, вот, спускается к окну небесный мой слуга. А него торчат рога!»
   
В марте пошли оттепели – одна за другой. Как мама в прежние времена, Елена стала часто бывать «на людях», в густой толпе хмурых граждан. Её толкали локтями, случалось, что кто-нибудь слепо и напористо шагал ей навстречу, и Елене приходилось решительно сворачивать в сторону, после чего она обязательно сталкивалась лицом к лицу с каким-нибудь мерзким типом, перед которым обязательно приходилось извиняться. Иногда, волей случая, она попадала в самые отдалённые городские районы и даже удивлялась, видя кругом незнакомую застройку и хмурые человеческие лица, плывущие по своим хмурым человеческим делам. Её прельщала незнакомая обстановка, и люди, не знавшие, кто она и откуда. Лена подолгу гуляла, оставаясь незамеченной, и возвращалась домой только затемно, когда мама уже спала.

Однажды её занесло на вокзал. Прибыл поезд. Он с пронзительным скрежетом подался назад, откатившись на пару метров, и замер. Из раскрытых дверей полезли неряшливо одетые люди с узлами и необъятными чемоданами, послышалась характерная горловая речь приезжих торговцев. Елена медленным шагом прошла от хвостового вагона к новенькому синему локомотиву и остановилась, чтобы чуть передохнуть. В этот момент к ней подбежала Богатенько, нарядная и счастливая, точно ребёнок. Что она здесь делала???

- Ах, вот, где тебя можно встретить! – закричала она, схватив Лену за плечи, - Ты что? Опять выглядишь, как больная гриппом!

- Лидка! Что тебе нужно? – спросила Елена и оглянулась на какой-то шум. Оказалось, что из переулка выскочило десятка три приезжих торговцев, настроенных весьма весело. Навстречу им шагал хорошо одетый высокий человек, лицом напоминавший Сталина. Его вещи нёс на плечах типичный «портер» - мужчина, похожий на многих других типичных работников железнодорожного склада и вокзалов. Через минуту толпа кавказцев обступила приезжего, подхватила, и – побежала к ресторану – праздновать.

- Ишь какие! – усмехнулась Лида, - И никого не боятся!

- А чего им бояться-то?!? – пожала плечами Елена.

Лидия толкнула её:

- Ты знаешь, что тебя мамка ищет? – спросила она, внимательно глядя подруге прямо в глаза, - Знаешь, как она волнуется, а?!?

- Скажи маме, что я гуляю! – сказала Елена, глядя на Лидию с любопытством: что она делает на вокзале?

- Гуляешь? – удивилась Лида, - Ну, не ври, пожалуйста, Елена! Я, вот, встречала. Один тип, контрактник, привёз письмо от Олега …

Она вытащила из кармана куртки туго набитый, размалёванный солдатскими виршами почтовый конверт. Помахав им перед носом подруги, Лида шутя предложила:

- Делим?

- Бери себе, - коротко разрешила Елена. Не дожидаясь согласия, Лида взяла её под руку и повела домой. В городе царила первая большая оттепель, с крыш бесконечным потоком валились, словно наперегонки, огромные капли талой воды; они падали, как казалось Елене, далеко не бесшумно - словно палочками ударяли по листам старого кровельного железа! С этим невероятным  дробным звоном, слышимым почти повсюду, интересно смешивался шум заведённых во всю мощь двигателей и шаги прохожих по ещё не подтаявшему ледяному панцирю: хруст! хруст! хруст! Особенно пронзительно звучали шаги Лиды Богатенько. Она шла какой-то пританцовывающей походкой и слегка неосторожно - как выпившая. 

- Если б ты только знала, как интересно сейчас! – трещала остроносая Богатенько, - Наша «тусовка» вся рассыпалась – никого нет! Степан от меня ушёл, брата и Олежку забрали в армию, Макса Покровского - сажают, а подруги все своими делами заняты. – Елена отметила, что Лида то ли жалуется, то ли хвастается этим. – Хочешь, с интересными мальчиками познакомлю? Это совсем новые ребята …

- Дружки Блонда, что ли? – невыразительно спросила Елена, покосившись на подругу:

«Ну и мерзавка!»

- Да-да-да! – обрадовалась Лидия, - Ты знаешь, что у меня новый парень? Он, представь, родственник Жени Фатьяновой, с которой мы в младших классах учились. Он училище заканчивает, хочет на юридический поступать через год-два. Тебе, что, неинтересно? – удивилась Богатенько.

Елена едва не призналась в ответ, что не желает знакомиться с какими-то молодцами из пожарно-технического училища – и, к тому же, дружками Блонда! - на самом деле, ещё более злыми и  циничными, чем все знакомые ей спортсмены. Они происходили – кто откуда, и по большей части из сёл и райцентров. Ворошилов рассказывал, что их ротный наставник, мужчина смирный и очень образованный, чуть было не отказался от этой публики. Он так и сказал: «Качество учащихся вне критики!» В общем, Елена не ожидала ничего интересного от знакомства с этой «новыми ребятами». К тому же, месяц март и так был временем знакомств.

- И надо же тебе время тратить даром?!? Блонд из них новую «тусовку» собирает – понимаешь? – спросила Елена, - А потом их всех посадят за торговлю наркотиками, или же попрут со службы, как последних дураков!

- Нет, а я уже решила: будет моим! – весело заявила Лидия, - Нет, он действительно необыкновенный! Красивый, высокий, сильный, и в «ментовской» форме … Наши мальчики не стали бы рядиться «ментами», правда? А этот совсем не такой, как все!

- Неужели, романтизм? – поинтересовалась Елена и тотчас же отмахнулась с лёгким презрением: - Ну, какой там романтизм, Лида? Романтизма больше нет, а то, что тебя в нём восхищает, это всего лишь дореволюционная офицерская жеребятина, которой их в училище накачивают. Я – знаю, Лидка! Даже не спрашивай! Но, если ты хочешь за него замуж, то, значит, спеши, пока не поздно! Всегда думай о нём, заботься. Постарайся, чтобы он не дружил с Блондом и другими местными негодяями. Тогда ты, Лида, будешь жить не с каким-то шкетом, которого завтра посадят, а с нормальным порядочным парнем - инспектором пожарной охраны …

Богатенько немного обиделась:

- Дур-р-ра ты!

- Ну, хорошо-хорошо, я больше не спорю! – согласилась Елена и спросила: - Зачем меня мама ищет?

- Не знаю. Её трудно понять.

- А что тебе показалось?

Лидия с трудом подобрала слова для ответа:

- Она тобой недовольна. Может, тебе надо у меня пожить?

- Да? – недоверчиво спросила Лена, - Это зачем?

- Ну, Полгар ведь убили! Кстати, ты не знаешь, кто её убил?

- Откуда мне знать-то? – Елене был крайне неприятен её вопрос,  и ещё ей очень не понравилось, что Лидия, вместо того, чтобы говорить о Наталье Николаевне, заговорила о ней, о Елене Бех, да так, будто она была виновата во всём, что происходило в подлунном мире. Может, стоило продолжить разговор о её новом бой-френде, курсанте училища МВД? Или сказать Лиде «гуд-бай!»? 

- Тоже непонятный была человек, эта Полгар! – настырно наседала на Елену Лида Богатенько, - Знаешь, она Руслана «пасла», как шпионка. Сидела и всё ждала, когда он совершит какую-нибудь ошибку. А потом подставляла его перед пацанами. Да-да! Она вообще пыталась всеми нами манипулировать, помнишь?

- Да? Зачем? – удивилась Елена, мельком подумав:

«Вот гадина какая!»

- Ладно! Теперь – всё уже закончилось! – говорила Богатенько, и Елена соглашалась с нею: да, теперь всё действительно позади! Она всё острее помнила, каким живым и понятным был Серж Зуйков. О нём она ничего теперь не знала, но ей казалось, будто он вывез в своём багаже всю её прежнюю жизнь, и больше никто никогда не узнает, почему раньше всё было именно так, а не по–другому, а теперь – совсем по-другому, а не так. Почему?

«Или ЭТО я всё видела иначе?» -  сомневалась девушка и тут же спрашивала себя:

«Неужели, это правда?»

Ответ её был краток и убедителен, как речь самого Зуйкова:

«Да, теперь начинается что-то новое! Тока держи-и-ись!»

- Как ты думаешь: где сейчас Сергей?

- Ты скучаешь по нему? – нехорошо усмехнулась Лидия, ни по кому не скучавшая, - Ну, это по глазам видно! А – где он, тебе известно лучше, чем мне. Я ведь почти не знала его. – Пожав узенькими плечами, она живо проверила: не выпало ли письмецо из кармана? – Нет, мне кажется, что ты здорово проиграла: не на того парня поставила …

- А ты умеешь делать ставки?

- Степан Листаков не убегал от меня – нет!

- Хромые вообще очень плохо бегают! – тем же тоном, но уже с изрядным презрением произнесла Лена и оглянулась. Идти домой, к полупьяной старой ведьме, ей не хотелось; ей нравилось вот так, незаметно и самоуглублённо, прогуливаться по родному городу, всегда обнаруживая в пути что-то интересное. Даже в родном городе всегда можно найти нечто такое, чего раньше ты не видел. Елена – находила. Зато какой-либо потребности в общении она совсем не чувствовала, и размышляла примерно так:

«Может, мне сесть на поезд и уехать куда-нибудь очень далеко? Так далеко, чтобы даже не знали, где я и что со мной. Чтобы даже Серж Зуйков думал, что я – мертва, погибла, и больше никогда не появлюсь рядом с ним! Все собственные предпочтения – вещь довольно-таки простая и внушаемая, правда? И многое потому зависит от рекламы себя, своего «я» и даже «оно». По Фрейду! Если ты – здесь, значит ты - востребован, а, если тебя нет, значит ты не существуешь, правда? Может, мне и впрямь  сесть на этот поезд и укатить куда-нибудь чрезвычайно далеко?»

Так думала эта девушка, тоже, в общем-то, считавшаяся ведьмой, и притом вполне настоящей! Интересно, могла ли она исчезнуть «просто так»? А могла ли Елена «просто так» появиться? Самый отдалённый уголок её разума принадлежал некоему существу, с которым Елене пока так и не повезло познакомиться, и именно оно распоряжалось ею, как самим собой – безраздельно! Если у Зуйкова враги были внешние (хоть и не вполне чуждые ему!), и он всегда мог от них скрыться за рубежом, то у Елены зловредное «оно» находилось там, где-то внутри. Оно вообще показывалось весьма нечасто, поэтому оставалось загадкой, по большому счёту, даже для тех, кто видел его достаточно вблизи, - к примеру, для Зуйкова! Как оно могло бы отреагировать на её сильные, как удар, и очень провокационные действия? Что «оно» могло бы сделать с Еленой, попробуй она покинуть город, в котором жила с рождения и выросла? Самый обычный зверь, попав в узкий коридор, ревёт и мечется, разрывая в клочья всё живое, что попадается ему на дороге. Так же ведёт себя и простой смертный, лишённый выбора, - он тоже способен уничтожить всё, на чём остановится его обезумевший человеческий разум, всё, что причиняет ему боль и муки!  То, что находилось внутри Елены Бех, являлось немыслимым гибридом того, и этого – зверя и человека! А это – далеко не «Полнолуние» Стефани Миллер, и, уж тем более, не мальчик Гарри Поттер, весело друживший с совами, троллями, говорящими крысами, и никогда не отвечавший за свои сказочные намерения. Это – угроза, и вполне настоящая!

«Быть с кем-то, значит быть с лучшим!» - подумала юная ведьма и неожиданно вспомнила:

- Он тоже так считал!

- Что? – насторожилась Богатенько, - Ты это о ком?

- Не мешай!

Они прошли мимо фургона инкассаторов. Двое охранников сидели в кабине. Их товарищи в зелёных комбинезонах, с уродливо огромными кобурами на толстых поясницах, – два субъекта «два на два с половиной» и под 100 кг. живого веса! – подвели к машине какую-то женщину с толстой денежной сумкой в руках. Её грузили в бронированный салон фургона вместе с деньгами, притом, судя по выражению инкассаторских физиономий, женщина их совсем не интересовала. И недаром ведь говорят, что работа эта плоха хотя бы потому, что требует «свежей головы»: женщина (которую грузили, как заключённую!) была неважна в сравнении с той сумкой, к которой она была прикована длинной металлической цепочкой. Случись что в дороге, - и её живо пристрелят сами же эти здоровяки в униформе! Главное, чтоб деньги были на месте.

«Будто она так похожа на воровку!» - подумала Лена с некоторым возмущением, а потом, не обращая внимания на свою горячность, вдруг вспомнила, что у Зуйкова она замечала точно такую же манеру «хозяйского» отношения к предметам и людям: бывает, что предметы дороже людей, а бывает и совершенно наоборот - что люди дороже любых предметов! Но Зуйков никогда не делил людей на  полезных и неполезных, интересных и неинтересных, значащих много или очень мало – так поступал его отец, но только не он!

«Неужели, я ничего не смогла дать ему?» - думала Елена, совсем  не замечая, что надо было бы придать этой своей догадке форму утверждения. Но такой формы – не было. Совсем. Ведь Елена Бех не была способна признать себя побеждённой или пострадавшей:

«Шуточки какие-то! Он сбежал не от меня, а от отца-интригана!»

- Наверное, я немножечко виновата, - грустно призналась Елена и пожала плечами: - «Правда, что ли?» Лидия что-то сказала ей, осторожно улыбаясь уголками губ. Лена ничего не услышала, зато сказала в ответ:

- Ты ничего не понимаешь!

Когда девушка пришла домой, индифферентная Наталья Николаевна сидела на кухне, возле плиты, в позе страдалицы у могильного камня, да и сама-то весьма напоминала камень. Сходство с грубым, массивным валуном создавало наброшенное на плечи широкое и длинное серое одеяло из суровой шерсти, скрывавшее мамину фигуру от плеч и до пола – даже было не понятно: стоит она на коленях или всё же сидит? Наталья Николаевна медленно повернула голову, встречая дочь ничего не выражающим взглядом.

- Пришла совсем или опять уходишь? – спросила она таким тоном, что впору было возмутиться, всплеснуть руками и сделать «этакое» лицо, - Хорошо, что хоть Лидка тут крутится, а то я не нашла бы тебя …

«Похмелье? – осторожно присмотрелась Елена, тоже присаживаясь у плиты, - Так и есть!»

Она улыбнулась, скрывая небольшую растерянность:

- Я как раз была у Лиды. Говорили о всяком …

- С Лидкой? – тусклые глаза Натальи Николаевны осветила скептическая улыбка, - С нею просто так ни о чём не поговоришь. Она – хитрая! – Мама выглядела очень жалко! – Она опять живёт с этим наркоманом?

Елена снова улыбнулась, теперь уже обречённо:

- С ЭТИМ наркоманом она больше не живёт: Стёпка Листаков достал её своими истериками и она нашла себе юного курсантика! А её брат, кстати, служит в армии.

- Я ей не верю – она очень хитрая! – упрямо предупреждала женщина, - Один её взгляд чего стоит!

- Мам! Лидка – просто авантюристка из тех, которые хотят поспеть в ад быстрее других. Она – не хитрая, а несчастная!

- Как ты сказала? – Н.Н. стала на секунду прежней весьма индифферентной молодящейся дамой, умеющей вкладывать большой смысл в ничего не значащие женские вопросы. – Повтори!

- Как ты услышала, мама, так я и сказала! – произнесла дочь и даже покраснела от волнения, - Почему ты здесь сидишь, как мумия? Что-то случилось?

От окна сильно тянуло холодом и влажной пылью, на крыше соседнего дома уже неделю велись ремонтные работы, и грохот молотков то и дело затягивало внутрь кухни. Этот строительный шум-гам, смешанный с холодом и пылью, маму не тревожил, тогда как Елену дёргал буквально поминутно. Ей казалось, что рабочие специально начали так громко бить по железу – чтобы отвлечь её от чего-то важного и неприятного.

- Наш дом временно выселяют, - дрожащим голосом заговорила Н.Н., - Оставят только первый этаж, а всё остальное ставят на капитальный ремонт. Гость сказал, что здесь будут квартиры для людей с другим достатком … Соседа-алкаша видела? Ходит, как гусь! Павлин! Он-то свою квартиру продал, оказывается, а теперь и мне советует, пока не поздно, сделать ровно то же самое!

- Ну, сделай! – предложила Елена, глядя на стену, отделявшую их кухню от гостиной страдающего вуайерзмом соседушки. Кстати, этого типа и вправду как ветром унесло – не уж-то он переехал?

- Я здесь родилась, здесь дитём бегала, а теперь – выселяют! -  ворчала женщина, - Продать уже никак не получится: я всё уже  подписала! Квартиру я сдаю городу. На этом настаивал наш гость.

- Гость? – спросила Елена, пытаясь как-то оценить случившееся. Наверное, в этом ничего страшного нет – то есть в выселении!  Последнее время «гости» из администрации города осаждали не только их квартиру. Гораздо больше их привлекали находящиеся в черте города частные дома. - А что они предложили взамен? И где будет наша новая квартира?

- Они выплатят нам компенсацию - примерно половину рыночной стоимости! – усмехнулась Наталья Николаевна, - Они так оценили состояние нашей квартиры. Говорят, дороже за неё не заплатят.

Лена даже замерла от удивления: и ЭТО её мама, такая холодная и практичная??? Она отдала жильё всего за половину стоимости только из-за того, что какой-то «гость», которого девушка и в глаза не видала, сказал ей что-то очень обезоруживающее и даже загнал в состояние прострации?!? Девушка хмыкнула в полном недоумении. Ей начало показаться, что Н.Н. вот-вот захохочет в безумии. 

- Надо сходить в жилищный фонд, - здраво рассудила Елена, - И тогда всё прояснится! Иначе, мама, я ничегошеньки не понимаю!

- Ты, наверное, считаешь меня идиоткой, но я поступила абсолютно правильно! – заговорила Наталья Николаевна, - И - не потому правильно, что меня буквально расплющили, требуя, чтобы я поставила эту подпись … Просто, ты – умнее. Даже Лидка, и та боится тебя. Но – мне всё равно! – говорила женщина, грозя пальцем, - Она – хитрая и расчётливая, как моя старая подруга Галя Мирошниченко, из-за которой я столько вытерпела. Ты зря, Лена, самолюбуешься рядом с ней. Или ты не поняла, что такое наша наследственность?

- Помню, разумеется!

- Всё повторяется снова и снова! – почти по слогам повторяла женщина, - Из поколения в поколение. Я заплатила за это годами мучений, а ты заплатишь сейчас. В конце концов, не так уж и много ты успела натворить.

Мама вздрогнула, и суровое одеяло медленно сползло на пол. Она поднялась, прижимая кулаки с опавшей груди, и оказалось, что Наталья Николаевна зачем-то вооружилась двумя новенькими длинными ножами с драгоценно блестящими, чистенькими лезвиями.

Елена, взглянув на них, произнесла уверенным тоном, даже чуть  ядовито:

- Если ты решила вспомнить свою болтовню с «училкой» и «исправить ошибку», как той хотелось, то – прости! – всё это зря! Я давно уже та, кем должна была стать с самого начала. Я – ведьма!

Елена в тот момент не испытывала ни страха, ни даже простой тревоги. По-своему, ей было «всё равно». Ей просто не верилось в серьёзность маминых намерений. Прожив на свете всего лишь шестнадцать лет, она ещё не успела изжить в себе чувство безграничного доверия к своим родственникам и близким, присущее всем девочкам. Нет, Сергей зря считал её взрослой – будь она действительно взрослой, как, к примеру, сам Сергей Зуйков, ополоумившая Н.Н. не смогла бы приблизиться к ней даже на шаг.

- Ты, пожалуйста, присядь, мама, - произнесла Елена, уже в тоне примирения, - Надо узнать в жилищном фонде, что это был за «гость». Я попробую это сделать завтра утром …

Внезапно шум с улицы прекратился, как ей показалось, - весь и навсегда. С улицы в их кухню не просачивалось больше ни единого звука. Елена присмотрелась к маминому наряду, подумав, что Наталья Николаевна очень похожа на какую-то несерьёзную, но очень важную птицу из зоопарка: вся – красная с зелёным, голова наклонена вперёд, поэтому шея кажется очень  длинной и тонкой, ноги внезапно сгибаются, словно для самого последнего, решающего шага, но вместо шага получается какое-то мягкое проскальзывание, словно в танце. Разве можно относиться к этому всерьёз?

«Нет, она точно сбрендила! – расстроилась Елена, - Надо кому-нибудь сказать!»

Подойдя ближе, чем на метр, Наталья Николаевна махнула кулаком и – чистенькое лезвие столового ножа по самую рукоять вошло за ключицу. Елена пошатнулась от острой боли, крепко схватившись за ручку двери, и внезапно почувствовала обиду. Да, именно обиду, и ничего другого! Она чуть не заплакала. Господи! Все её бросили. Лида Богатенько, неизменно прилипчивая, и та, наверное, уже заспешила к новому своему знакомому, в которого влюблена лишь заочно – они же почти не знакомы! Кстати, где она, Лидия?

«Дверь не хлопала? – думала Елена Бех, - Если нет, то – кто из нас победитель, ещё не известно! Но я уже опасно ранена … »

- Это ещё не всё, правда? – слабо улыбнулась Елена, видя, как мать переложила нож из левой руки в правую. По продолговатой ладони Натальи Николаевны стекала кровь, густая и тёмная, как ягодный кисель.

- Ну, ладно! Чёрт с тобой! – разрешила Елена, - В конце концов, одна из нас точно сумасшедшая …

Новенькое лезвие было направлено прямо под сердце, но удар, уже ожидаемый, так и не последовал. Наталья Николаевна Бех мелко дрожала, как заячий хвост. Внезапно нож выпал из её руки, и в плечи ей отчаянно вцепилась перепуганная Лидия: всё-таки лучшая подруга была рядом! Елена подумала, что этим всё и закончится, но внезапно женщина ловко вывернулась из слабеньких рук Ленкиной подруги и повалила Лидию на пол …

+++++++++++++++++++

Очнулась она в больнице. Она лежала прямо, как усопшая; ей  казалось, будто всё её тело было смазано клеем: на груди, на животе, и возле левой ключицы кожа была больно стянута чем-то крепким и чужеродным. Через минуту рядом с кроватью выросла чудовищных размеров мужская фигура, одетая в ярко-зелёный хирургический костюм. Ещё здесь присутствовал отец Зуйкова, Иван Ильич, на этот раз совсем не похожий на пресловутого профессора Преображенского – и чем-то остро недовольный! Он готов просто взорваться от раздражения! Елене подумалось: «Вот так встреча!». Они смотрели кругом себя бесцветными рыбьими глазами, и тихо переговаривались – неслышно, как рыбы в садке!

- Ну, ты прав, Толя. А что видишь?

Доктор деловито заговорил, тыча в неё толстыми, очень сильными пальцами – как в учебное пособие, в деревянную куклу, на которой студенты мединститута изучают анатомию:

- Работы пока хватает. Травмы. На левой – два глубоких пореза. Мои ассистенты всё заштопали, чёрт, но потом пришлось стягивать по-новому - тут и тут. Выше колена – тоже. Артерия не повреждена, так что можно не беспокоиться: нож прошёл мимо, в сантиметре, как это всегда бывает в подобных случаях …

Первое, что она заметила, - большие часы в деревянной раме. Они были велики, словно окно, и показывали ни то утро, ни то вечер. Елена плохо слышала речь доктора. До её оглохших ушей долетали только лохмотья фраз и ещё множество каких-то звуков,  типично больничных; она воспринимала их как посторонние и даже случайные. Доктор начинал что-то говорить Зуйкову-старшему, пользуясь при этом очень сильным грудным регистром, а Елена воспринимала его речь как оперное пение – странное, тоже мне, ощущение, зато безошибочное. Доктор, как это выяснилось много позже, действительно чудесно пел басом, и, если б он не закончил в своё время «пироговку», то обязательно подался бы в артисты.

- Помрёт? – спрашивал Зуйков-отец, закусывая зубами сигарету. Доктор, взглянув на него, медленно угрюмо проворчал:

- Она – выздоровеет …

- Ты умеешь работать! Кто бы спрашивал? Но всё же? – ворчал в ответ Иван Ильич, - Её же нашли в таком виде …               

- Давно всё уже позади, - не отступал доктор, - А через неделю сниму первые швы …

«Молчите, вы!» - хотелось сказать им, но губы бессильно шевелились, не издавая ни звука. «Не мёртвый человек – жив! размышляла Елена, глядя в круглые часы-окно, - Мне – некогда умирать!» Она готова была жить всем назло. «Да! – признавалась девушка, - Это - противостояние, но не из злобы и мести, а – из самого чувства жизни. Как это важно, просто жить, невзирая на обстановку! Больница, белая палата с телевизором и часами – пусть только так! Но я – имею право на жизнь!»   

- Что она говорит? – опешил Зуйков (безо всякого стеснения куривший в больничной палате!). Доктор пожал плечами:

- Показалось. Это – нормально. Она – после анастезии.

Елена всегда знала, что смерть где-то рядом, но только сейчас неизбежный уход перестал пугать её. Не каждому повезло подружиться со смертью в неполные семнадцать лет. Смерть даже понравилась ей: ничто не толкало девушку в путь, однако ничего и не удерживало. Мысль о том, что можно прямо сейчас, очень быстро и просто, покинуть этот мир раз и навсегда, приятно щекотала нервы, заставляло закрывать глаза и задумываться – в основном, о прошлом. В сравнении с жизнью смерть – это нечто воздушное, и даже немного космическое, верно? Лена могла просто оттолкнуться и уплыть неведомо куда. И никто не стал бы спрашивать её об этом! Усопшие никому не интересны, правда?

Елене показалось, что возле кровати стоит человек в старинном костюме. В пальцах левой руки, на уровне лица, он держал большую зажжённую спичку и помахивал ею, пытаясь потушить. Она – никак не гасла. Это было нереально, как иллюзия, как глубокий сон, но ещё иллюзорнее смотрелись белые фигуры сиделок и медсестёр, молодых и стройных, как девочки-ангелы, звон металлической посуды, снятой с полок. Лена Бех вспомнила, как шла как-то раз, спешила следом за Сергеем по снежной улице и всё не могла догнать его.

«А где сейчас Сергей?»

Потом ей вспомнились все смерти, которые видела и в которых участвовала, - бабушки, деда, замёрзший труп Анны Полгар на столе в гостиной, красное от крови кашемировое пальто, лежащее на снегу, возле разбитого автомобиля Сержа Зуйкова. А ведь действительно: где он сейчас? В какой стране он поселился?

Зуйков-старший и доктор вышли, громко топая грязной обувью, и тут же вместо них незаметно появилась Ольга Лычкова-Скопина, одетая в обычный костюм сестры милосердия, однако чрезвычайно красивая в нём и даже слегка франтоватая – так сказывался её без малого двадцатипятилетний опыт работы! А – что здесь смешного или непонятного? Синяя униформа стюардессы к лицу только юным девушкам. Женщина за тридцать, сколь бы стройной и красивой она не была, смотрится в ней, как «член экипажа» - она дисциплинирует, но не привлекает! А в больнице – всё совсем наоборот! Пожалуй, только опытные женщины-медсёстры умудряются носить свою «робу» с шиком и кокетливостью монашек-урсулинок из старых французских кинокомедий. Юные девушки хоть и похожи в ней на ангелов, но им всё-таки не удаётся выглядеть также стильно и привлекательно, как их взрослым наставницам по ремеслу. 

Кстати, всякий уважающий себя главврач стремится, чтобы его отделение смотрелось, именно как больница, а как не «приёмный покой» на том свете! Именно поэтому главврач Эдуард Григ и не отпускал Ольгу Лычкову-Скопину на работу в другое отделение. А переходить с одного отделения в другое, это был буквально её «пунктик»: сколько она их сменила за почти двадцать пять лет работы? Легче перечислить, во скольких больницах и диспансерах она потрудилась за свои немалые годы, - да во всех городских, кроме ПНД и тубдиспансера, и то была крайне оскорблена, что её туда почему-то не берут! Ведь она же – опытнейший специалист!

Посеревшая и постаревшая, похожая не на прежнюю тётю Олю, а на какую-то приезжую армянку, она присела на белый деревянный табурет и с искренним сожалением взглянула на Елену.
 
- Боже мой! – сказала Лычкова-Скопина, кивая. Лена понимала, что сейчас начнётся что-то бесполезное, однако ей приятно было видеть тётю Олю. В конце концов, она – добра и чистосердечна. Она – всё та же милая женщина-мама, какой виделась Лене в детстве.

- Что со мной случилось? – Это был тот вопрос, который задают миллионы пострадавших по всему миру. Любой, кто едва пришёл в себя после наркоза, невольно спрашивает об этом: - Я почему здесь?

- Какое-то безумие! – перепугано взвизгнула Лычкова-Скопина и тревожно затараторила: - Это было давно! Эта тварь порезала тебя ножиком, а потом убила твою подругу Лиду, сводную сестру Андрюши Богатенько! Я ему написала в армию, а он – даже не верит, что это сделала твоя мама! Вот как оно, безумие, очень тихо подкрадывается к нам …

Вошла медсестра, тоже очень юная. Похоже, в городскую больницу недавно набрали новых специалистов. Тётя Оля посмотрела на неё и быстро-пребыстро проговорила с некоторым нажимом в голосе – как старшая младшей:

- Я скоро подойду! Это вообще-то моя родственница!

«Дурачка какая!» - снисходительно решила Елена, а старенькая тётя Оля растерянно затарахтела, отчаянно жестикулируя:

- Я до сих пор не могу понять, что у вас случилось! Какая-то перипетия! А ты, как говорят, в сорочке родилась! А Наташа, та до психиатрического отделения не доехала – её в тот же день парализовало напрочь! Она немного полежала-полежала и – всё тут!

Что означает это многозначительное «полежала-полежала и - всё тут», Елене никто не объяснил. Она вновь перестала что-либо слышать и понимать, и только замечала седые волосы на височках тёти Оли. А ещё через минуту вечно хорошенькой Ольги Лычковой-Скопиной в палате больше не было, и вместо неё появились Зуйков-отец и огромный безликий доктор-бас – на этот раз он был в новом медицинском халате с большими чёрными пуговицами.

- Что с моей головой? – спросила Елена, когда старик Зуйков пошёл покурить на лестнице. Доктор склонился над кроватью:

- С головой? Ничего! Вот, с сознанием у вас полный непорядок. Нельзя ж так отключаться, как по графику! Чертям рано с вами шутки шутить – вы ещё всех нас переживёте, девушка!

- А если … пора?

- Мозги не крути!

Он прорычал какое-то тяжёлое, незнакомое словечко и встал в позу, называемую «кувшин», упершись кулаками в бока с такой яростью и силой, что Елена смешно подметила:

- Так рёбра ломают …

- Я занимался боксом в студенческие годы, - сообщил доктор, - Кто умеет ломать, тому и править, верно? Ну, что, барышня, идём на поправку или к чёрту подыхаем, согласно вашей философии?

Елена видела его несколько раз на дню и всякий раз делала один и тот же любопытный вывод: слово «чёрт» - одно из любимых в его лексиконе! Он, такой огромный, шумный, лобастый, и сам, в общем-то, мог бы исполнить роль авторитетного беса, поэтому Елена не очень-то и удивлялась обилию «чертовщины» в его коротких и громких монологах на тему самочувствия. Постоянное присутствие всезнающего эскулапа, грубого по своей профессии, и, к тому же, говорившего басом, подавляло её, заставляло замыкаться в себе. Когда доктор, накричавшись, наконец, уходил, девушке хотелось то ли стонать, то ли смеяться – таким невыносимо тяжёлым было воздействие на неё эскулапа! А взгляд?

Как прямо из преисподней!

«Господи! Ну, сделай так, чтобы его не было!» - молила она, однако всевидящий господь бог, похоже, ничего не слышал. А следом за страшным доктором обязательно являлась другая персона, и тоже неприятная, - Лычкова! С её появлением на Лену Бех обрушивался густой ливень слёз и несуразных, запоздалых сожалений, без которых вполне можно было обойтись. Это – удручало. К тому же, тётя Оля повадилась зачем-то лгать ей, утверждая, что Наталья Николаевна Бех жива, помещена под чужим именем в какую-то клинику и со временем обязательно здесь появится; что, на самом деле, с ней ничегошеньки не случилось, а всё, что было, - буквально обман зрения! Похоже, её взгляд на объективную реальность теперь не сильно-то отличался от крайне спутанного Лениного сознания - весь мир стал для неё неким цирком иллюзий, в котором могло произойти и то, и это, и вообще почти всё, что может понравиться невидимому Создателю.

- Я точно ничего не знала! Я же там не была! Но мне сказали, что её не довезли! – говорила тётя Оля, размазывая слёзки по щекам, - Что она умерла! Что её похоронили! Я – не видела! А она ведь такая стала, что ей совсем нельзя было верить! 

Ложь тёти Оли превратил в «ничто» самый удивительный гость Елены, а именно Иван Ильич Зуйков. Он выбросил в корзину оставленные Лычковой незрелые яблоки, вытолкнул её за дверь (вместе с корзиной!), и громко заявил, будто желая сильно напугать девушку:

- Нахрен этих баб! Шума много – толку нет! Вашу мать вчера похоронили! Хотите знать – где?

- Мне без разницы, – ответила Елена по-дворовому.

- Анатолий Борисович больше за вас не беспокоится. За вашего малыша – тоже … - Он смотрел на Елену внимательно, и, в то же время, без одобрения. – Не знали, значит? И я ничего не знал. Анатолий Борисович тоже не знал, пока какая-то девочка не перепроверила пробы крови. Ну, что ж, это - вполне неплохо …

- Допустим, так! – произнесла Елена, хотя эта новость и не вызывала у неёдушевного подъёма, - Это ребёнок Сергея.

- Разумеется! – Он уселся на белый табурет, низко склонился, опершись локтями о колени и положив голову на сцепленные под подбородком широкие ладони с красноватыми ногтями. – Когда это вы его нагулять умудрились? Я им всем головы поотрываю за такой недосмотр! Теперь – только о вас! Вы немного знаете меня. Мы – пересекались. Вы у нас несовершеннолетняя сирота и молодая мама, которой некому помочь. Да и куда вам, девочка, сидеть с ребёнком, верно? Гулять надо, гулять надо всем вам …

- Вам нужен мой ребёнок? – спросила Лена. Она пока не очень  осознавала, что такое «мой ребёнок», однако Иван Ильич столь точно и размеренно задавал общую тему беседы, что ей ничего не оставалось кроме как поддерживать её каждым словом, жестом, и даже взглядом. Однако где-то там, глубоко внутри, она считала, что он желает её обмануть. Разве у людей «состоявшихся» умение обманывать не является признаком большого практического ума?

- Вы мне тоже понадобитесь! – заметил Иван Ильич, - Я не могу облагодетельствовать вашего ребёнка, не облагодетельствовав вас саму. Поэтому слушайтесь только мне и никого больше. Ясно?

- А как же Сергей? – упрекнула Елена.

- А где вы его видите?!? – Зуйков-отец презрительно скривил толстые губы. – Этот мерзавец шляется по Лондону, крадёт мои деньги и ждёт, когда я сдохну. Вы плохо знаете этого парня. Он – интеллигент с художественными задатками, а такие были нужны лет тридцать тому назад. Сейчас их – не надо. Хотел я его женить на внучке старого товарища моего Семёна Франковича Полгара, но это тоже не «проканало»! Чёрт знает получилось из этого! Теперь мне всё надоело. Я умываю руки. Боюсь, что он так и останется в Лондоне – и уже навсегда!

- Но он ведь ваш сын?

- Да мало ли с какой сволочью я в родстве?!? – усмехнулся старик. Лена слышала его, как некий отдельный голос в шуме центральной улицы, а, когда он, наконец, удалился, наполнив палату жутким топотом, ей вдруг стало казаться, что не он, а она ушла отсюда, - таким долгожданным стало это дурацкое событие! Девушка крепко зажмурила глаза и прислушалась к чему-то внутри себя: а что там? Внутри ничего не чувствовалось – совсем ничего! Там словно пусто. Но это было не совсем правда!

«Вот так происшествие! И правда: когда это я ухитрилась?»

Она боялась потерять сознание – ведь неприятный, похожий на чёрта, эскулап опять придёт и наговорит всяких гадостей! Боялась, что снова явится тётя Оля с её кислыми яблоками – а это уже не очень полезно в её положении! В этом ничтожном страхе Елена прожила следующие две недели. Она плохо спала, потому что забывалась сном лишь под утро, а, пробудившись, сразу же видела либо Зуйкова-отца, тоже похожего на какую-то знатную нечисть, либо громадного безликого доктора, рычание которого становилось всё более звонким и жизнерадостным. Жизнь уродливо замедлилась, и, в конце концов, застряла где-то меж душным вечером и бредовой ночью, когда в голову лезли какие-то кошмары, а в коридорчике громко и бесцеремонно балаганили стражи, назначенные старшим Зуйковым. Елена разок увидела их – они были в чёрных комбинезонах и омоновских шлемах с поднятыми вверх пластиковыми забралами, при 9-тимиллиметровых пистолетах «Глок» и телескопических дубинках наголо! А где был в тот момент Зуйков-младший? Уж отец точно не желал его возвращения в город и даже, наверное, боялся этого, раз выставил такую «настоящую» охрану! Может, его уже и нет в Лондоне? Может, он поехал ещё куда-нибудь, чтобы не стать случайной жертвой странного папашиного замысла, частью которого стала Елена Бех?      

- Скопина получила известие, - объяснил исчезновение тёти Оли Зуйков-отец, - Не ждите её. Она вряд ли понравится в скором времени.

Отец Сержа с презрением разминал сигарету, последнюю в пачке. Елена внимательно присмотрелась к нему, и, глядя теперь уже с подозрением, тихо спросила:

- Что с ней случилось?

- Да с ней-то ничего не случилось, - ответил Зуйков-отец, - На дагестанской границе подстрелили её сына и теперь – малость не в себе женщина! Сорвалась в Махачкалу, где парень в госпитале лежит. – В недоумении он пожал плечами и отвернулся, тихо говоря: - Не понимаю – зачем? Парень – настоящий герой, сержант армейского спецназа! Ей сейчас гораздо хуже, чем ему …

- Тётя Оля – очень хорошая! – заявила Елена, подумав, что сама могла бы поехать к Олегу, вместе с Лычковой, - Вы её не совсем знаете, поэтому вам кажется, что всё это смешно.

- Мне не кажется, что это смешно, - произнёс Зуйков-отец, - Но она слишком добрая женщина и поэтому много себе воображает! А  это никак не оправдывает затраты. Оставила бы парня в покое …

«Устал и задыхается!» - отметила девушка, видя, как напряжённо смотрят его глаза, полуприкрытые красноватыми распухшими веками, как краснеет лицо старика. Сигарету он уже не курил, а просто держал в руке, не зная, что с ней, наконец, сделать: бросить в раковину и залить водой или подождать, когда она сама потухнет, перестав ядовито дымиться? Похоже, Ивану Ильичу Зуйкову нужно было крепко «завязываать» с курением и прочими «радостями». «Так и до инфаркта недалеко!» - отмечала девушка.

- Скоро меня выпишут?

- Надеюсь, - кивнул старший Зуйков, - Вам уже разрешают вставать, а это факт отрадный. Если хотите, всё можно немножко ускорить …

- Я хочу побыть здесь.

Елена произнесла это столь убедительно, что Зуйков-отец неистово закивал ей:

- Точно-точно, спешить не следует!

Старик и вправду никуда не спешил, и даже здесь, в убогонькой больничной палате, он располагался вполне по-домашнему. Не хватало только халата в стиле профессора Преображенского и большого наполовину полосатого дивана в стиле «кафе Обломов». Наверное, ему частенько приходится болеть, думала Елена. Она всё хотела спросить его, Ивана Ильича, о Серже: где он? – но удерживалась, решая про себя:

«Он – потерял, а я – нашла!»

- О чём вы всё время думаете? – лирически интересовался старший Зуйков, - Скажите! Вы же понимаете, что я теперь обязан заботиться о вашем будущем – так?

Он словно убеждал её, а ей это было неприятно.

- Почему именно я? Тут всё дело в Сергее? – спросила, в конце концов, Елена Бех, - Ведь я знаю, что были и другие …

В ответ заструился солидный мужской баритон, весьма   начальственный:

- Были-были, девушка! В Екатеринбурге – были, в Москве – были, даже здесь, в городе, тоже были. Анна Полгар и Евгения Резина – это далеко не единственные, хотя Евгения, между прочим, дочь краевого сенатора, аспирант Уральского университета и просто очень  порядочная девушка! Я ждал, понимаете, что этот олух по кличке Казанова соизволит, наконец, сделать меня дедом, но  он нарочно тянул с женитьбой. В конце концов, я понял, что мне никогда не дождаться сего знаменательного события, поэтому решил действовать по-своему. Сперва я присматривался к Анне, но та мне не понравилась, да и с отцом её, многоуважаемым нашим Григорием Семёновичем я никогда не был по-настоящему хорош …

- И тогда появилась я? – догадалась Елена, подумав:

«О как же наивна всякая намеренность в действиях!»

- Да, появились вы! – повторил отец Сергея, - Молодая, умная. Ваша мама работала на телевидении, так? Замечательная была женщина, только, вот, пила последнее время несдержанно. Хотя, ладно там! – усмехнулся он, - Все мы прошли через это …

- Что? – не поняла Елена.

- Спились многие! – повторил Зуйков-отец, выпучив глаза, - Мы построили эти города – по всему северу России, мы, поколение первооткрывателей! Копались в недрах, как землеройки. Мало получали, много работали. Меня однажды чуть медведь не сожрал – не поверите! Теперь наша бестолковая жизнь прожита. Вас не смущает, славная моя, то, что я говорю так откровенно?

- Вы ничего и не сказали, - улыбнулась Елена, находя, впрочем, что сказанное стариком звучит как-то по-особенному нетактично. Немного подумав, она решила, что так, наверное, должны говорить маленькие дети, не умеющие лукавить. Тем не менее, Зуйков-отец ничем не напоминал ребёнка. Он был человек старый, и даже его странную неприязнь к сыну тоже можно было назвать завоеванием возраста. Впрочем, Елена чувствовала в себе нечто до смешного созвучное. Ей казалось, что она может заговорить  по-зуйковски прямо и беззастенчиво, может сказать, что «все мы одним миром мазаны», а человек своему «я» - хозяин, а не «абонент» и, уж тем более, никакой  не «арендатор».

- Родите и – давайте дружить! – слышала Елена, - Ребёнка вы передадите мне или вашему доктору, а сами поедете куда-нибудь подальше и начнёте жизнь заново. Не переживайте, - просил старик Зуйков, - Человек всегда желает быть кем-то другим, но не всегда может. – Было похоже, что он взвешивал свои слова на каких-то неточных весах и очень не доволен из значительностью: может, он и сам себе уже не верил? – Да-да! Кому-то это не нравится, кому-то наоборот, но всем это одинаково идёт на пользу. Этот грех – то есть, грех перерождения – мы совершаем безотчётно и почему-то же не боимся, да? «Мир не так уж и плох, если жить в нём, как в системе личных координат.» - Вы знаете, Елена, кто так сказал?

- Ваш сын.

- Нет, так говорил Рене Декарт. – сообщил Зуйков-отец, - Как видите, ваш Сергей и тут не первый.
 
- Скажите, а почему вы с ним соревнуетесь? Вы же знаете, что он вам – не конкурент!

- Потому что я его ненавижу!

Он признался в этом, подвинувшись чуть ближе, и Елена увидела, что глаза старого коммерсанта – какие-то очень нездоровые, мутноватые, словно глаза испытанного алкоголика, с большими красными прожилками. Елена весело засмеялась, находя, что его глаза очень смешные.

С некоторого момента между Леной и Иваном Ильичом Зуйковым установилось некоторое единомыслие. Она уже вырабатывала знакомую ей походочку человека капризного и привередливого, негромко покрикивала на охрану, и очень незаметно меняла свои маленькие привязанности, находя в них что-то неудобное и малочтимое в среде людей «признанных» и «состоявшихся». Разве кто-то из них встаёт чуть свет? Нет, никто! Лучше немного потакать себе и засыпать почти под утро, чем подскакивать в семь утра с таким видом, будто что-то случилось с твоей новой  машиной?!? Кстати, Иван Ильич Зуйков и прочие люди, окружавшие его буквально по периметру, оказались людьми традиционными и даже незамысловатыми, поэтому в новоприобретаемых качествах ей  виделось нечто далеко уже не новое, а ещё до смешного холодное и аскетическое. Однако выбор был сделан! Вперёд! О прошлом её напоминало теперь очень немногое: врачи, во главе которых стоял похожий на громадного беса доктор Анатолий Борисович, плохо заживавшая глубокая рана за левой ключицей, а ещё слегка дурноватое ощущение беременности, нараставшее с каждым днём.

Елена грубовато пошучивала над собой:

«Это тоже единомыслие, но – совсем другого рода!»

Месяц май она запомнила, как самый значительный, а двадцать второе число крупно записала на лицевой стороне новенького чёрного блокнота – как второй свой день рождения! Утром того дня из больницы навсегда исчез доктор Анатолий Борисович. Он размашистой и очень сильной походкой пересёк двор больничного корпуса, сел в «Форд-Фокус» и умчался, никак не привлекая к себе внимание.

Елена поинтересовалась у Зуйкова-старшего: что это значит?

- Он пока свободен, - объяснил Иван Ильич, - Работы больше нет.

- Значит, я скоро выпишусь?

- Вечером. Лечение окончено. Скоро вы поедете в другой город, очень далёкий. – Он кривовато усмехнулся. – Мы, возможно, будем видеться достаточно редко, а, вот, с Рувимовым …

- Рувимов? – удивлённо переспросила Елена, поглаживая живот.

Зуйков-отец многозначительно кивнул, подтверждая её опасения:

- Да-да, это мой личный врач, которого вы терпеть не можете. Он и Сергея лечил, когда тот разбился на «американце». Очень хороший специалист, хоть и грубиян. Но не беспокойтесь, Елена Викторовна: вам не придётся общаться с ним слишком долго …

- Я смогу хотя бы посмотреть на ребёнка?

- А что это изменит? Нет, не стоит!

За его спиной затрещала ручка двери и в палату бочком протиснулась незнакомая медсестра, похожая на большой мыльный пузырь. Прозрачная, почти розовая, с добродушной и очень курносой мордочкой под рыжими кудряшками, красивая толстушка, улыбаясь, положила на тумбочку тугие свёртки с новой одеждой, а ещё книгу, которую Елена Бех очень просила купить – Джером Селинджер, «Над пропастью во ржи» - «никогда не читала!» Шумно дыша, она всё так же, боком, вылезла из палаты и зверски затопала по больничному коридору.

- Какая интересная бабонька! – заметил Иван Ильич. Он взял книгу, взвесил её на ладони, и сразу же с каким-то острым недоверием усомнился: - Кто это такая? Что-то раньше я её тут не видел!

- Я тоже не видела, - согласилась Елена, - Но здесь все девушки молодые и новые …

Внешность медсестры внушала Ивану Ильичу некое недоверие.

- Это означает, что нам пора отсюда «линять», - принял он решение, с некоторым облегчением бросив книгу на Ленину кровать, - Переодевайтесь. Встретимся в холле. Там и поговорим о вашем будущем! - Елена согласно кивнула, - Действуйте живее!

А вечером у подъезда её старого дома на сонном Ленинградском проспекте остановились два автомобиля, принадлежащий Зуйкову-старшему «Вольво» и сильно затонированный внедорожник «Лексус-470», в котором сидела охрана – пять «лбов», каждый из которых мог бы запросто сокрушить стену из железобетона. «Вот оно, наше весёлое «наследие», - невольно усмехнулась Елена, - Если охранник, то вылитый терминатор, а, если секретарша, то интердевочка!» Впрочем, она знать не знала, какие женщины трудились в офисах старика Зуйкова. Она мыслила об этом вполне просто и стереотипно. Через минуту зуйковские машины отчалили от полуразрушенного крыльца и бешено устремились в аэропорт Кольцово. Елена не знала, что ждёт её впереди, но была рада. О да-а! Не успел появиться в её жизни этот злющий старый коммерсант со своими «терминаторами», и – всё стало совсем другим. А Сергей … он так легкомысленно относился к себе и другим, что люди стали считать его легкомысленным человеком.

О чём могла думать Елена Бех? Да, только о нём!

«Я обязательно его найду!» - проговорила про себя демоническая девушка, наблюдая, как лихо обходит начальственный «Вольво» попутные машины, как неуклюже рыскает позади внедорожник с охраной. Она улыбалась и молчала. Ей досадно было, что имя Зуйкова-младшего произносится с ненавистью и даже презрением. Ведь он – отец её ребёнка, его кровь. А старый Зуйков даже говорить о нём не хочет. Такие, вот, как он, ожесточившиеся с годами пожилые дельцы не вызывали у Елены никакой симпатии, хоть газетчики и писали о них в тоне восхищёния и очень приниженно (не забывая при том подло глумиться над бедностью). Елена тоже, скорее всего, не нравилась Зуйкову-старшему. Он-то, кстати, считал её расчётливой и продажной – а иначе, зачем ей понадобился его вольнодумствующий сынок, от которого нет ни вреда, ни пользы, ни даже весточки хотя разок в целый сезон?

О том, что она ведьма, он, конечно, не подозревал.

- У нас всё готово? – тихо спросил Зуйков-отец водителя, очень долговязого зубоскала, которого звали, как запомнилось Елене, Яном Робертовичем Фритским. Теперь он был представлен ей немного в другом виде – как водитель экстра-класса, почти автогонщик! – Я сильно вибрирую нервами, Ян! За нами – никого?

Автомашина мощно прибавила скорости, выскакивая из опасного поворота. Зуйкова качнуло из стороны в сторону, он растерянно ахнул, схватившись за голову, и, чуть послабив своё вечное раздражение, ворчливо заговорил:

- Не понимаю, Ян! Добро, справедливость и всё прочее – чем это отличается от никчемности? Быть честным – значит быть никем. Кстати, а вы что об этом думаете, девушка? – спросил он, повернувшись назад на полоборота, насколько ему позволяла очень полная талия, - Быть честным – быть никем, вы ведь понимаете?

- Ну, наверное, это так, - Пожав плечами, Елена взглянула в окно и настойчиво повторила про себя: - Я обязательно найду его!»
               
                КОНЕЦ

 
 

 


Рецензии
Сергей текст огромный, но увы, беспонтовый. Нет интриги…нет крючка. Отношения между молодыми людьми вялые, да и ни о чем… бла-бла-бла… скучно.
Мальчик папы миллионера тусуется где-то в рабочем районе и на квартире малолетней подруги, ну как-то неправдоподобно… ну, может быть это райцентр, какого-то захолустья? Но ребята явно не в теме, либо жизнь их обходит стороной, либо они сами тупят…

И еще совсем не раскрыт образ главной героини. Кто такая Елена Бех? Все вокруг да около, а человечка самого то и нет! И уж совсем непонятно, чем и как могла такая девочка заинтересовать Сержа??? Даже огромная Анна понятна, она личность, Елена – кто? Не фигуристка, не гимнастка, не активистка и даже не комсомолка и посему, уважаемый автор, попасть в среду золотой молодежи у такой девочки шансов практически нет!

Возможно, она в конце повести все же станет феей или колдуньей, но это банально, ибо предпосылки вначале совсем незначительны.

Симпатия почему-то возникает к индифферентной Н.Н, ну потому что вы четко определили ее вектор, ведь она то точно знает, что да как.

Прочла большую часть вашей работы, а все как будто вначале… Вы хорошо пишите, но боитесь раскрыться, боитесь резких перепадов, экшена…фейерверка.

А вот эта зарисовка и вот эта первая снежинка очаровательны!
«Небо затянуло жёлтыми облаками, влажно блестел ледяной воздух. Где-то далеко зажглись остренькие огоньки дорог, проложенных в горах, а сами очертания гор вскоре поглотила тьма. Стало холодно, и, вероятно, где-то в городе уже упала первая в этом году снежинка»

Ника Капарис   03.02.2018 19:07     Заявить о нарушении
Он не сын миллионера, а сын начальника, ставшего миллионером. Это совсем другой социальный слой. И он не тусуется в рабочем районе, поскольеу этот рабочий район расположен прямо в соседнем дворе. Так живет город Норильск. А экшена здесь не может быть, ибо это магическая реальность, а в ней проживают только обыкновенные и очень негероические персонажи :)

Сергей Гарсия   03.02.2018 20:27   Заявить о нарушении
Гарсия, эта вот такая ваша "магическая реальность", какая-то вовсе даже и не магическая, а просто факт из жизни далекого города Норильска.
и мне показалось много "воды"... я, конечно, далеко не критик, но я так чувствую и это мое лишь субъективное мнение, возможно, я не права, тогда прошу прощения)

Ника Капарис   03.02.2018 22:01   Заявить о нарушении
Магическая реальность существкет только в личном мировосприятии и никак больше ;)

Сергей Гарсия   03.02.2018 23:02   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.