Последний дар любви

               
        - Все, езжай дед, - сказали ему. - Раньше надо было привозить. Что ж доктор ваш проспал?

        - Так нет доктора, - уныло промолвил Евдоким, - фельшерка одна, 
 да и та... - он махнул рукой.

 И вот теперь нужно везти Марусю обратно в деревню. Оно-то и ничего бы - три часа всего "Мухой", а вот дальше... Ему-то четыре километра - тьфу! Привычный. А Маруся?

 "Мухой" сельчане прозвали поезд, состоявший из паровоза и трёх старых, облупившихся вагончиков, бегавший между двумя не так далеко отстоящими друг от друга станциями.

 Повезло. Петька домчал на мотоцикле. Петьке - море по колено, на станцию за добавкой приезжал. А их порастрясло, особенно Марусю в коляске.

 Как приехали, и вовсе слегла, пару раз только и вышла в сад. Посидела на разукрашенной им скамеечке, поглядела на пышные георгины любовно высаженные весной, и всё. Слегла старуха окончательно через неделю после приезда из больницы, а ещё через неделю стала отказываться и от еды.

        - Маруся, хочешь киселику? - жалобно вопрошал старик, - я и супчику сварил свеженького, как ты любишь, рисового... Горяченького... А? - Он с тоской вглядывался в её по-прежнему синие глаза. Такие теперь можно редко встретить, разве что где-нибудь в глубинке. Казалось они одни и остались на её бледном, исхудавшем лице.

        - Ты, Дуся, поешь сам, а я посплю маленько, - отвернув лицо к стене, прошептала старуха.

 Евдоким тяжко вздохнул и поплёлся к двери.

        - Дуся! - окликнула она его вдруг -  Я бы... Хлебушка... Помнишь, с постным маслицем, а сверху - сольцой...


        - Ой, Марусечка! Пекарню-то после пожара так и не отладили еще. И муки нету - автолавка уже неделю не едет, поломалась, говорят. А хлеб-то весь подъели... Нету. Хотя... Ты побудешь сама? Побудешь, Марусечка? А я... Может у кого остался? Вот вода, если захочется, - он суетливо пододвинул стакан, и пригладив ей волосы дрожащей рукой, засеменил к выходу.

 Потыкавшись туда-сюда и нигде не раздобыв хлеба, Евдоким затосковал.

        - Умирает моя Марусечка, - билось неотвязно в голове, - хлебушка хоть перед смертью ей... Эх... А как же я, без неё?..

 Утирая шершавой ладонью слезы, он беспомощно стоял посреди двора, глядя на сад, который когда-то сажали с Марусей, на дом, в котором была прожита такая нелегкая жизнь.

        -  Поезд! Как я забыл?! Вагон-ресторан! - Евдоким даже засмеялся. - Уж там-то точно есть хлеб!

 Счастливо улыбаясь так вовремя появившейся удачной мысли, он на цыпочках подошел к шкафу. Достал единственный парадный пиджак, зазвеневший орденами, и надолго застыл о чем-то задумавшись и любовно оглаживая высохшими пальцами награды.

 Вечером, надев праздничный пиджак и оставив на попечении Петровны задремавшую Марусю, Евдоким пошел на станцию.

 Из вагона-ресторана выглянул толстый, рыжий парень.

        - Тебе чего? - недовольно спросил он.

        - Хлебушка!

        - Какого хлебушка? Иди отсюдова!

        - Я купить! - дед протянул рыжему деньги. Только мелких нет. Сдача найдется?

        - Ме-е-лких, - передразнил парень деда и, схватив деньги, исчез в вагоне.

 Минутная стоянка заканчивалась. Дед нервно бегал перед вагоном, вытягивая жилистую шею и пытаясь заглянуть в окна. Поезд тихо тронул с места.

        - Держи! - крикнул парень и бросил деду сверток.

 Сверток на лету развернулся и из него посыпался хлеб, нарезанный ломтями, видимо остатки чьих-то трапез.

        - А сдача? – растерянно прошептал старик вслед удаляющемуся поезду.

        - Ничего, - подбирая трясущимися руками ломти хлеба и бережно сдувая с них пыль, бормотал Евдоким. - Ничего. Я его дома обрежу, обчищу. Ничего, Марусечка! Поешь хлебушка! С маслицем, с сольцой...

 Как глухой ночью пройдет он четыре километра до своего села, он даже не задумывался.

 Он представлял, как будет рада его Марусечка, как поев хлебушка, она непременно пойдет на поправку. А деньги... Да ладно, не впервой.

 Ночь выдалась тёмная, ветреная. И хотя сентябрьские дни еще поддавали жару, к ночи воздух заметно выстыл, а северный ветер продувал ветхую одежонку насквозь.

 Евдоким пожалел, что в горячке вырядился в парадный пиджак, которому сто лет в обед, а вот телогрейка так и осталась лежать на лавке.

         - Эка, дурак я... - бормотал он себе под нос, стараясь идти побыстрее и тяжело опираясь на палку, самолично когда-то украшенную замысловатой резьбой,  - продувает как, анафема! Не захворать бы еще, а то кто ж за Марусей приглядывать будет...

 Скоро прыть пришлось-таки поубавить. Перебравшись через "пути", как называли сельчане меж собою железнодорожные колеи, он ступил в зияющее чернотой жерло лесной дороги. Огни станции пропали, все поглотил непроглядный мрак, с неба наладилась сеяться холодная, густая мжичка.

 Дорога, разбитая машинами, а пуще того, тракторами, так и норовила сбить с ног притаившимися во тьме рытвинами да кочками.

 Евдоким приуныл. Пару раз сильно оступившись, он почувствовал тянущую боль в левой ноге, сильно пораненной еще в сорок третьем.

             - Ежели б не Иваныч, - в который раз с благодарностью помянув старого военного хирурга, подумал Евдоким, - не прыгать бы мне теперь козлом по этим рытвинам. Эх, добрый доктор был...

 Однако идти было надо. Он постоял немного, дожидаясь пока чуток схлынет острота боли, и двинулся дальше, теперь уже ощупывая палкою дорогу впереди себя. Неожиданно к боли в ноге добавилась одышка и какое-то странное, сосущее ощущение пустоты в груди.

            - Эге... - подумал Евдоким, - совсем что-то худо... - и попытался глубоко вздохнуть.

 Узкая полоса леса тем временем перешла в низкорослый кустарник, выступивший на фоне открывшегося темно-серого простора полей угольно-черным, замысловатым узором.
Вдруг острые зазубрины черных кустов, словно ожив, медленно поплыли куда-то влево. Евдоким удивился странному явлению. Он хотел было проследить за диковиною взглядом, но черные зубцы резко взметнулись, острыми иглами больно впившись в его мозг, и разом поглотили сереющий впереди простор поля. Земля как-то неспешно приблизилась к нему, и, хлестнув стеблями травы по бесчувственному уже лицу, бережно уложила на мягкое, набухшее влагой травяное ложе.

***
 Старенький мотоцикл дергался, валился из одной ямы в другую, коляска дребезжала и, казалось, вот-вот готова была рассыпаться, судорожно подпрыгивая на острых кочках. Петька сбавил скорость.

          - А... Все равно поспать уже не удастся... Скоро утро... - лениво подумал он.

 На лице его блуждала довольная улыбка. Сегодня он основательно подзадержался. Как-то так... Туда - сюда...

          - Эх-х, Зинуля!.. - Он хмыкнул и затянул было песню, но едва не прикусив язык на очередном ухабе и довольно отчётливо клацнув зубами, благоразумно замолчал.

 Свет от фары беспорядочно мотался, выхватывая то кусок колеи, испещренной рытвинами, то поросшую густой травой обочину, то...

          - Эт-то еще чего такое... -  Резко затормозив, Петька осторожно подкатил к показавшемуся в свете фары непонятному предмету, как-то странно притулившемуся на обочине.

          - Человек... - вглядевшись, пробормотал растерянно Петр и непроизвольно оглянулся, почувствовав какой-то неприятный холодок под ложечкой.

 Неуверенной походкой он приблизился к лежащему на невысоком взгорочке обочины телу, вглядываясь.

          - Да это же... - Дед Евдоким!? Дед, ты что... - враз осипшим голосом забормотал парень.

 Вспомнив, как проверяют пульс в так любимых им фильмах, он пощупал дедову шею и ощутив слабое биение с облегчением вздохнул.

 – Уф-ф! Живой! Что ж ты тут... Деда... Как же...

 Стараясь соразмерять силу, он стал судорожно шлёпать деда широкой ладонью по щекам.

 - Ну... Деда, давай!!! - Вголос орал Петька, чувствуя как глаза начинает застилать соленая влага.

 В панике он хлестнул старика по щеке так, что и сам испугался звука пощечины странно и нелепо прозвучавшего в безмятежной тишине леса. Евдоким открыл глаза.

 - Ну вот... А то вздумал тут... Сейчас, сейчас... - бессвязно бормотал Петька, поудобнее устраивая  тщедушное тело старика в коляске. – Довезти бы только... – с тоской подумал парень и осторожно тронул с места.
 
 Из дедова кармана, невидимый в темноте, вывалился небольшой сверток, высыпались из него и остались лежать в примятой траве ломти хлеба, остатки чьих-то вагонных трапез.

А ранним утром, неожиданный подарок обнаружила глазастая сорока жившая неподалеку на сухом дереве, с громким чириканьем налетели гомонливые воробьи, и тут же затеяв драку за редкостное на лесной дороге лакомство, вмиг расклевали его.
Дело довершили трудяги-муравьи, растащив остатки крошек по своим подземным жилищам.

 И только одной Марусе так и не довелось отведать напоследок такого желанного хлебушка.
С маслицем и сольцой.


____________

Фото из интернета


Рецензии
Впечатлило, растрогало. Сложно описать, какие струны зацепило, но звучит, выворачивает наизнанку.

Валерий Столыпин   18.01.2019 14:09     Заявить о нарушении
Рада, что рассказ нашел такой глубокий, искренний отклик в Вашей душе, спасибо за сопереживание!

Светлана Лескова   18.01.2019 15:51   Заявить о нарушении
На это произведение написана 51 рецензия, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.