сон во сне

                СОН ВО СНЕ.

 
                Лицо на фоне мёртвого, серого неба, бледное с желтоватым оттенком, немигающий взгляд выцветших глаз уставился в объектив камеры – Чизззз - постоянно нашёптывают бескровные губы, но, ни улыбки, ни вспышки не происходит. Именно об этом существе, сейчас начнётся данный рассказ. Лёгкие порывы ветра шевелят грязные пряди волос,  скулы иногда вздрагивают, делая выражение лица шевелящейся маской окаменелостей, тонкие губы шепчут - Чиз, чиз, чиззз - обнажая лишь сероватые клыки. Он смолкает, облизывает пересохшие, бескровные губы и снова повторяет не выполнимое упражнение, надеясь воспроизвести улыбку. Очередное разочарование это видно по жесту руки, она в который раз безвольно обвисает, покачиваясь от порывов ветра, что- то блестящее бесшумно соскользнув, падает в дрожащую лужу. Человек, кажется, не замечает этого, его волнует проклятая улыбка – Чиз, чиз, чиззз - возобновляется нудное, дурацкое упражнение. А в луже тускло поблёскивает золотой перстень с жутко древним камнем, кроваво-алого цвета, незнакомец вскоре подымет драгоценный предмет, но очередным завтра, он вновь его потеряет в этой, же зеленоватой лужице с радужными пятнами бензина.


                Он некогда был человеком, жил просто не единым куском хлеба, вмещал в себе разное, из мира людей и вещей, необходимое поровну. Любил женщин, как это принято меж людской породы, ходил на войну, когда враг у ворот топтался, трусом не был, а иначе и быть не могло. Время шло стрелой тихохода, и жизнь не спала, как многие думают, умирая в тёплой постели, вот и пришло то чего не миновать. Только вышло совсем по-другому, и не смерть посетила его дом, далее черёд тайны настал, и слова иного рода прозвучали, те от которых трудно отмахнуться.

                Кто ты?- спросил голос из тьмы.
                Я человек - прозвучал ответ - Я знаю это, но хочу услышать ответ - сказал голос.

                Хочешь, я всё исправлю? Жизнь измениться, только мне надо знать, кто ты есть?

                Ты предлагаешь мне новую жизнь? Да. Я могу подарить её тебе.
                Но что взамен? Ровным счётом ничего просто живи и всё.
                Так не бывает. Ёщё как бывает, ты просто не знал. Ну как? Да или нет?

                Учти времени на раздумье нет. Но это же... Многие продают свои никчемные души, а ты полон сомнений.

                Души? Чёрт возьми, что ты знаешь о душе, я дарю тебе новую жизнь, причём всё остальное?

                Я не могу принять твой дар. Тогда бери, как боль и проклятье!

                Ты умер, и новая жизнь  настала против твоей воли, ты проснулся утром иным, чужим навсегда.
                Люди щедры на забывчивость, но о тебе забыли на века, сотворив образ мусорщика.


                Кто он? Его мысли заняты повадками ядовитых членистоногих, мечты изобилуют аппетитными красотками с манерами светских львиц, а в итоге он чертовски голоден, поэтому и теряется кольцо некой власти. Неожиданно раздаётся протяжный, леденящий, долгий вой, подхваченный ветром. Горы мусора оживут блеском встревоженных, птичьих пуговиц глаз, возникнут крики предупреждений, и стаи пугливых чаек взмоют в небо. Высматривая среди смердящего рая, существо хищное, схожее на облезлого волка, он враг им. Так каждый день. Голод и нищета, глупые птахи мусорной обители. Обретение человеческой плоти не более, монолог о ныне жалком уделе. Интерес, находящий ржавую бритву, упражнение – Чиз - цикличность периодов тошноты одиночества – Чиз - Неужели голод не утолим?
   
                Властитель, помойки в который раз подымет глаза, наблюдая, как там идёт ежедневная борьба свинца и туч. Чувство голода заставит вспомнить о повадках ядовитых пауков, и он бесшумно растворится среди лабиринтов спутанных ходов, наполненных мёртвой водой болота и визгливым писком серых крыс. Он привык ненавидеть вампирическое одиночество, безжалостный голод упыря, поглотивший умение любить, всё это слишком жестоко, словно проклятие, душа на исходе и полна прожорливости, дарующей: склепы, уродливых мертвецов и венчальное убранство ряженой невестою смерти. Остаётся не многое и гнетущее – Чиз - Может потом всё пройдёт?


                Выйдет солнце, на часах вспыхнет зеленоватое время, и лучи согреют сонных существ в синих комбинезонах, находящихся пока в замедленной прострации, на данный момент ими движет лишь, поглощаемая еда и деньги от работающего автомата, который сам прожорлив. Номер два, цвета красного, это вольер обитания парня слова «СЧАСТЛИВО» среднего роста, светлых волос, парой цитат Ницше в памяти да серыми глазами по наследству доставшимися. Кто он? Натурал, человек с паспортом и состоявшаяся личность по существу. На памяти два пепелища любви, прощенные водкой и забытые сердцем, мечты миллионов. Взгляд поиска по тонированным стёклам машин, временное равнодушие и пустота глаз. Уверенность, что мир есть сплошное противоречие и самое главное, вера в надежду, а надежда на любовь, хороший человек, не правда ли? А вокруг пролилось тёплое солнце, всё потускневшее приобрело и лоск, и блеск, девушки в пору цветения: блондинки, брюнетки, шатенки и просто бритые с различными вариациями на интимные темы, выгуливают псов клыкастых с кличками похлеще тайских имён которые не выговорить в пьяном угаре, когда они за спиной.


              Подъедет машина, что птица, автоматический стеклоподъёмник сделает своё дело – Здравствуйте – тишина. Знай, своё место парень. Помни, улыбка классовой неприязни и понятная пролетарская вежливость холопа есть успех и отсутствие конфликтов, а за деньгами в очередь с протянутой рукою. Женщина из новой аристократии с неизжитым акцентом провинции, вся она являет живое доказательство, что варвары одолели Рим, а этот город поработил сотни племён. Зачем пытаться узнать её мысли или выудить пару лишних слов, ты только напомнишь ей о скелетах из прошлого, срежь ловко свои чаевые парнишка, утри сопли глупой мечте, будь прагматичен. Какой на флирт? она быстро забывает даже свою улыбку, а ты? Будущее предопределено в симпатичной мордашке крашеной, раскомплексованной блондинки с опытом пережитых сотен и только лучшее, и как всегда - Счастливого пути - законные чаевые, гул мотора. Снова в прострации под ярким солнцем, оцепенелое ожидание обеда в виде колбасы с хлебом в шелестящей обёртке, желание курить, запивая тошноту водкой, интим мыслей, там тайны наболевшего по существу. Они опять выгуливают псов породистых, только бег через автостраду не возможен, её вовсе не существует.


Уйдёт солнце, уйдут и солнечные сны с раскрытыми глазами. Уйдёт всё что помнил. Разные люди во множестве гримас принесут в подошвах своих начищенных солдатских ботинок вечер и час пик с горящими фонарями, главное небо станет тёмно синим. Пульс на двадцать тысяч ударов подскочит, эта чёткая какофония жизни вмиг разлетится по норам тепла кухонь, поисков баб и онанизма на зеркальной сцене. Дикая спешка одичалых наций в утробах троллейбусов, трамваев, такси, вздутые вены метро, знакомства, слова, рябь в лужах, кристаллы звёзд, брюхатые тучи готовые вот, вот разродиться не летним дождём, а после всё окунётся в мистику капель радужных бьющим по крышам, асфальту, земле. Будет рычать ветер, пронизывая зазевавшиеся тела до костей. Грусть из-за слабости или тошнотворное одиночество, надоевшее, но все, же желанное - Ты не один - слова которые никому не нужны. На гладких страницах вспыхивают пустые глаза бутафорных моделей, чья фальшь прёт из кожи вон, а всё же листаешь, строя одну и ту же похотливую мечту дрочилы, а после глаза закроются, исчезнет живой силикон, придет очередной сон схожий на явь.


Туман сползает в сонные лощины, оседая призрачными шапками на ветвях обнищавших деревьев, чьи силуэты искорёжены жизнью в сточной канаве, всё причудливо клубится, создавая не привычные формы, может и святых городов. Место  не известное, без затхлых запахов жития из толстых энциклопедий о мытарях великих. Вот туман сгущается новым рисунком, окрашиваясь цветом секундной жизни, это пустота, которая расползлась бескрайней степью везде, вокруг. Она окружает со всех сторон, окатывает потоками ветра загадок, разливаясь цветом увядшей полыни по времени сказочной осени. Стоишь грозным тотемом ворона средь жёлтых трав, и мудрость веков бризом струится, освежая изрытую память. Блажен, не мятежен, да и не старец, просто тень в пожухлой горькой полыни. Тишина  благотворна. Сиплого дыхания зверя нет. В моей власти увидеть магию друидов, перевоплотиться в крест каменный, что у реки Рубикон грозно возвышается, свысока  взирая, как закованные в сталь воины вереницами тянутся вдаль мирскую, оставляя надежду во взгляде на оставленный очаг. Но среди их найдутся, странники, не знающие тепла  родины. Быстротечно время, вот и эпоха ушла сквозь пальцы, сгинув заодно с бряцающим оружием. Теперь сбросить надоевшее оцепенение и вдохнуть свободно, испив осенних дождей, захмелеть от нетронутой кровью земли, согревающей босые ноги. Это лишь сон: красивый без лживой феерии воплощаемых фантазий, это просто, как расслабленное состояние бездельника вкусившего плоды свободы, абсолютно чуждой, не возможной да не знакомой. Палитра неба плавно изменила окрас, сбросив постаревшую кожу в глубокие омуты тихих речушек, приятно видеть подобное чудо, а среди камыша в скором времени утонет солнце. Ночь тихой поступью придет в этот правдоподобный мирок, и мне выпадет единственный шанс, пройти с величайшею тайною рука об руку к алтарю мирозданья, чтоб вдребезги проснуться, а после всё станет белой пустотой.


Утро наперекор часовой стрелке расползлось молочным паром и звёзды горят далёким холодом, тихо нашёптывая заученную наизусть златую песнь песней. День и годы ложного равнодушия, сокрытия улик набожности, не вскрытая многогранность пустоты колоссов, извечность прострации в коей всё от нуля. Жажда  убивать, видя кровь в чёрно белом формате. Поедание пирога массовой паранойи не возможность не желания объясниться. Умело поставленный вопрос - Зачем тебе и мне крылья, когда небо под ногами? Мы падшие вверх легионы озверелых небожителей в битвах и резне огрубевшие. Ставшие холоднокровными уродами тёмных утроб городов - Зачем тебе и мне крылья, зачем желание взмыть в небо? Это глупо, когда оно со вспоротым брюхом лежит у твоих ног, истекая кровью, стынет, коченеет, уже мертво.


Стою посреди вымысла, вдыхая полынь, где сказанное? возьму и сорвусь  в небеса, обратно ввысь к свободе в знаке падения, растекусь ручьями талыми в никуда по родной стороне, кровно породнюсь с дождями, снегами, молниями. Почему же взгляд снова камнем уходит в грешную землю в эту чёртову пустошь, почему? ведь там видны звёзды и только порыв ветра, просто сделает тебя звёздной  пылью вечно пребывающей в пустоте, несбыточно и не возможно. Лишь одно, вместе с дождём замешать новую грязь в яростном блеске полыхающих молний, вырваться на волю вместе с криком младенца и лицезреть тысячи голов, склонённых пред прахом жалкого святоподобного ничтожества, нашёптывать бессмысленные молитвы холодному камню надгробий и более не сметь лениво, рассуждать. Пустота, горечь полыни, ветер пахнущий теплом животных, скоро тишина оборвётся старой паутиною, раскаты дикого ора боевого клича вывернут наизнанку мгновения недавней гармонии, этот призыв подхваченный ветром, он ураганом промчится по всем уголкам этой планеты. Миллионы людей верхом на лошадях примутся вопить приматами размахивая обагрённой сталью, топот копыт, ужасающим громом тронет сердце, заставив сжаться в страхе мою одинокую фигурку. Безумие против бездушия. Скоротечность ожидания, а они ведь стремительно сойдутся, лоб в лоб. Зри, несутся галопом. Сыплют кровавой пеной. Я всматриваюсь в их лица. Черти беснуются в чёрных колодцах их душ, они пылают одержимостью. Хочу одного во все лёгкие закурить и не пасть на колени, пред льдом и ветром этой чумы, пусть они преследуют свою цель.


После истошного крика – Чиз - мусорщик упал в обморок. Кожа схожая на старый папирус размокла в холодной луже кислоты, его фигурка сжалась, напоминая, скрюченный эмбрион с пуповиной на шее. Вот он распластан куском дерьма под аншлаговый писк крыс, с трудом дыша, голод бьёт своим извечным превосходством и нет выхода, хотя бы в крохотную замочную скважину, не справедливо от рожденья быть обречённым на вечный голод. Это лишь очередное начало, поиски пропитания в отравленной воде и так сотни лет, день за днём. Замолкаешь, обречённо пожёвывая бескровные губы, мёртвыми глазами изучая, что привалило из пустоты, а она-то порождает себе подобные смерть и вечность. Болезнь, давняя, жуткая, с самого сотворения мира, гложет нутро, словно пиявка иль червь, когда-то был заново рождён, счастливым был, святым поедающим трупы, а после? Упырь, всё существо требует крови, вязкой, тёплой, солёной, не способной утолить жажды, ты никогда не узнаешь этого желания сродни любви без унижений дерзких. Хочешь, потому что, жизнь это, алая, манящая, приятная. Касался ли ты девиц молодых? пробовал ли на упругость их вены? срывал ли горячие, страстные поцелуи? знаешь ли, как выглядит их желание грёз? а какова на вкус кровь? Познаешь лишь тогда свою силу, когда скальп жертвы будет прикреплён к твоему поясу златому. Мечты от голода терзают остатки души, уже никогда не будет обратной дороги к живым.


Сотни лет клеймят голодом. Снова день и горы отбросов уже не блестят золотом. Так истекает время, по крупицам, а за ними ещё и всё замыкается в жуткий круг вечности среди которой, помнишь добродушие помойных крыс. Чья кровь горькая отупляет и не пьянит рассудка. Видишь себя в лужах, проваливаясь в чуждое  отражение плывущих туч. Дождь размягчает плоть, делая из тела доступный кусок отсыревшего хлеба с ожиданием вечно голодных воробьёв.


Что же было когда то? не помню, да и мусорщик, наверное, тоже, но что-то же было? Конечно прошлое! Века тьмы и мрачной набожной готики, древа кровавые с листвой индульгенций. Были люди с нечищеными зубами, которые возводили храмы незримых куполов, дабы там хоронить грехи своими руками взращенные, да мать чума об руку с невестой любовью по всей земле жировали. Было паденье в бездну, когда тупые глашатаи голосили о кончине света и с верою в свою правоту рубили головы, ошалев от прихода божественных откровений. Вселенские соборы ряженых изуверов золотом лжи кроили вкривь и вкось измождённые лики пути, да святость выкупом бралась за тугую мошну. Наступала трезвость и возрожденье, ведь кто-то средь вакханалии разглядел солнце. Люди припоминали красоту в спасенье, думали вольностями, совершенствовали искусство любви, заполняя время болтовнёй, истомой и храмом плоти. Нарождались герои, что на устах у всех, их подвиги вешались громоздкой картиной сотен сочных касок на стене вечности кабацкой, было, правда, рисково с блеском желанья жгучего под ночным колпаком. Плащи, шпаги, авантюры бытия и женщины были влюблены в жизнь, веря в вечную молодость. Они были молоды, свергнув в забвение неминуемую старость. А мусорщик, был величайшим ценителем крови слишком превликательных, белокурых пастушек, обитавших на склонах альпийских лугов и фривольных трудов.


Очередное чудо на цыпочках приблизилось, никто не разгадал его и не обрадовался, задумав, мечту о сокровенном. Вокруг великая тьма первозданная; необъятная, страшная, загадочная, моя одинокая фигурка замерла в индейской пироге, ожидая, что произойдёт не предвиденный всплеск разумного порядка - СДЕСЬ НОВЫЙ МИРЯНИН, МИРОЕД, МЕРОМИР - наугад правда сорвалось с языка скороговоркою заклинания. Бледная золотопарчёвая стюардесса, плавно покачиваясь, приблизилась, волнение её бёдер утихло - Не желаете нажать эту кнопку. Пожалуйста - вопрос с пожеланием, что и делаю, глупо следуя за красотой, может быть. Щелчок смазанных механизмов разума - Людям не нужен груз, каких либо мыслей, им необходимо счастье. Понимаешь? Элементарное, простое, ощутимое, красивое, тёплое с бархатными глазами. Счастье, чтоб видеть, слышать, завидовать, дышать и этим жить. Они не могут без этого, а если и читают умные мысли великих мужей, то ради выгоды, зрелого показа пустой головы. Им до задницы мудрость в любом случае. Рыжий уродец с обрубленным носом сорвал с лица улыбку, - Какая мать вашу тупая овца посмела подсунуть эту низкопробную дрянь? Шевелитесь уроды! Фанера пошла!- и всё вдруг сказочно ожило.


Вначале под ногами закипел дневной асфальт, Робин гуд и другие парни в
майках "ПОКОЛЕНИЕ" принялись за извечную борьбу протеста. Их руки мускулистые громили шаткую бедность мраморных хижин рабов капитала. Летели карточные цари с королями, кровь народа слепила глаза, чавкали гильотины, штыки дырявили плоть, крематорий настоящего пожирал бога и веру. Им в спину кричали только проклятия, но позади, оставался лишь пепел. ОТСТУПНИКИ. БУНТАРИ. СИОНИСТЫ. АНТИСЕМИТЫ. УБЛЮДКИ. ЗВЕРЬЁ. Громкие стяги зондер команд это они чеканят шаг. Я видел помойное естество обгадившихся телевизоров и холодильников с выпущенными наружу кишками - Вот самый натуральный продукт, дерьмо! - новая зубоскальная, растянутая улыбка появилась на уродливой роже карлика. Он сверкнул глазами - Я каждый день торгую дерьмом и знаю, как выглядит счастье! Свет? Где ослепительный свет звезды? Чёртовы пройдохи! Новый ролик пошёл! - завопил рыжеволосый уродец, после заурчала живая динамо машина, и светом забрызгало глаза, в этих хаотичных вспышках грядущего вырос город виселиц небоскрёбов. Очкастые смельчаки там управляли дирижаблями, библейские таксисты-апостолы знали каждый уголок обетованных улиц, толпы облагороженных  чёрным оптимизмом разинув пасти, внимали гимнам канализаций и тем, кто там обитал - Братья и сёстры! Уважаемые и дражайшие, дамы и господа! Соотечественники! - и слюна зашипела на раскалённом асфальте. Народ, слушай мою искреннюю до нелепой тезы гламура правду! Я вас люблю, мои ещё жирные свиньи! не стоит аплодировать это бесит, но продолжайте вопить и требовать!- карлик взмахнул рукой и в небо взмыли миллионы мыльных пузырей славы. Златопарчёвая стюардесса набожно перекрестилась, а в душе, что по телу, плавно скользнули холёные руки и вырвался глухой стон - Мы сегодня чествуем прибытие останков той самой  свободы. Ведь вы верите мне, своему кумиру, томному и утончённому? - пальцы уже в неслышимом ритме теребили орган непокорного удовольствия. Стюардесса не на шутку раскраснелась, возносясь на пьедестал заводилы всенародной - Кончайте всех, иначе не будет конца!- и лукавый подмигнул патриархам гранитным в траурных одеждах. Свято всё, что творим днём этим, завтра анафеме предадут наши труды, а после раздача призов без вести пропавшим, кому нимбы, кому крылья, кому фигу да шиш. Уродец смолк, резко спрыгнув с трибуны, он завопил что есть силы - Долой мастурбацию стюардесс, они твари продажные! - корявый палец указал в сторону возбуждённой девицы белокурой, которая лениво раскинула ноги в стороны, ожидая похвал однозвучных. Вот вам хер на златом блюде, один на всех. Зачинайте грызню безликих - позже в раздражении выкрикнет девка, по завершении дел запустив камнем в толпу - Вам бы бабьё пьяное да потешное и онанизм, невзирая на время! Крайним же оказался мусорщик, все успели припрятать головы до лучших времён и булыжник угодил промеж глаз. А вот он зачинщик! Козёл отпущенья! Шовинист мучимый приапизмом! Бей его ребята, судить толпу не возможно! Будут просто пинать, крайнего не ведая жалости, заражённого тут же всеми болячками и ищущего ответ на все вопросы сразу, единственного дурня в игре дураков.

 
Отличное шоу, реальный корм, вот освещение паршивое - таков вывод зубоскала уродца. Сорвались с цепи крикуны, стали рычать да тявкать о свободе, и понеслось в свете летящих пуль новое зрелище, кто куда, в суматохе маячили силуэты застигнутых врасплох, а кто даже штаны не успел надеть. Война братан, гости у порога. Армия не прощает, она карает понятием Родина!- завизжала стюардесса, и ей вторили хором убийцы и убиенные. Дерьмо! Великолепный продукт! Эй, прогрессивно продвинутые мартышки, покупайте и покупайтесь на единственно правильное капиталовложение! ДЕРЬМО - ЭТО ВСЁ: подарок любимой женщине, изысканное угощение друзьям, стабильная житуха! Вопли безудержной радости скомкали рекламное подношение повседневности. Крикуны ошалели от слов давно смолкших. Левые записались в случайных понятых, Робин Гуд успел вставить золотые зубы, попутно не дорого соблазнив любвеобильную стюардессу. Он вскоре жадно закурил упавшую сигарету - Знаешь парень, мир делится только на два концлагеря. Те, кто продаёт и ослов покупающих это - в возникшей паузе упала капля никотина, убившая лошадку с грузом на миллион душ - Но всё же, я счастлив, не смотря на это времечко одноразового декаданса. Я сплю с женщиной и в любимой пижаме. Мой нигилизм вполне соответствует моим же убеждениям. Я лишён комплекса души, а жиды будут всегда виноваты, тут уж ничего не поделаешь.  Так заведено, мы правы, а они жиды, реально поменять местами. Но, ни черта не изменится - он смолк, выискивая очередную сигарету - Меня одно напрягает, чужое мнение, которое есть, и возражения, они бесят - затяжка, облако дыма - А всё из газет братан, тех самых бумажных газет, которыми подтирают жопы!- и по улицам помчалось сорвавшееся с места эхо заразительного смеха.


Среди туч произошла яркая вспышка и без того сумрачная погода вовсе ухудшилась, окрасив зеленоватой серостью застывшую на месте баскетбольную команду, она испачкала новенькие кроссовки, переметнувшись на жёлтый цвет  такси, словно пиявка всасывалась в стены домов, школ, непонятных важных учреждений. Свет ламп с шипением гас, из окон высовывались сонные люди с застывшими вопросами в лицах, они пытались без брани узнать имя соседа живущего рядом. Впервые в жизни, принимая непостижимость окружающего мира, а по тротуарам пастыри из параллельных измерений гнали, молча скот на городскую бойню. Правда же многие любят свежее мясо, зная, что и как в данном случае делать. Возникла музыка, бредовый реквием органа в честь безмолвной скотины дающей пропитание всем живущим под затянутым дымкой солнцем. Вероятно, и нам  придется идти, пугливо, но обречённо разглядывая мигающие светофоры.


Стало безлюдно вокруг, ни движенья, ни вдохов, замерло предыдущее, лишь накрапывал дождь, медленно растекаясь по лужам. Волна умершего дня исчезла, растаяв среди мусорных баков. Осталась эта нарисованная жёлтая дверь на чёрном как смоль небе, руки потянутся, и я растворюсь в желтизне, закрыв вторично свои глаза. Белая дорога, как всегда, ступени лестницы белого камня со златыми звёздами, ведущие далеко ввысь к призрачным облакам, где гнездятся возрождённые из пепла птицы. Там нет гнёта повседневности, и его не может быть, наверное, воздух слишком кристальный - Эка невидаль, высоко и далеко, вот страна какая, ни тени тельного цвета, ни богатства в хоромах белокаменных. Есть я там вот и все дела. Балагурю, молчу, руками машу, кланяясь учтиво духам небесным во златоогненных колесницах, а курить, хочется мочи нет.


СЧАСТЛИОГО ПУТИ - махнул в след отъезжающей машине, после сплюнул, отходя к состоянию секундного оцепенения, крепче сжимая очередные чаевые. Вечер близок, дневные накопления подымают вопрос о целесообразном досуге, с кем делить похоть, сколько пить, что есть красота, когда существует страсть. Снова шикарное авто подкатывает, давя назойливые мысли, улыбка – Здравствуйте - женщина с кокаином на руках, белокурая, как та стюардесса. Тонкие, длинные пальцы скатывают купюру в трубку коктейля, всё душевно, но резко - Чего обнаружил молодой гражданин?- тёмные губы растягиваются в хищной улыбке. НАВЕРНОЕ, ВЫ счастливы?- она задумалась, после ответила - Я БУДУ счастлива ВСЕГДА. Это очень тяжело, ДОРОГА - Держи, и никогда не договаривай концовки - она протянула купюру царского достоинства, плавно вырулила и растворилась в нескончаемом потоке машин. НА МЕСТЕ - прошептал, осознавая цену молчания и глупость, любых верных слов.


Осталось ожидание. Память о ней на пять минут, а далее господин грузный боров со своей обросшей салом жизнью загадит всё что помнил. Это свинья на параде бля дешёвый шоколад, способен лишь носить свой зад в подтяжках. Примется слюной брюзжать, поучитель, особь расстрельная. СЧАСТЛИВОГО ПУТИ ЗАСРАНЕЦ! Когда-нибудь он сдохнет и это облегчение миру. Будет инсульт, а бригада скорой помощи зависнет в пробке, есть в подобном справедливость свыше. Поучитель отбрасывает копыта, и нет виновных. Он будет лежать на диване, вздрагивая, словно студень в бесконечных судорогах, наделает в штаны, видя, как окружающее пространство безразлично к факту его смерти. Замедление пульса, сердце со скрипом дёрнется пару раз, готов. Иди на выход, тебя нет. Остался пшик,   играет оркестр.


Алтарь из догорающих углей, тихим треском говорит непонятно о чём, а иду, иду дальше, вперёд, на право, влево и прямо зелёным тоннелем к городу сырости и очкастых кротов. Двери, распухшие от времени, шепчут мне о несметных богатствах сокрытых за их ржавыми замками и умоляют зайти, ворожа своими вкрадчивыми голосами. Смеюсь, хохочу, страшусь услышанных слов, пытаясь уйти, оторваться от подстерегающей западни. Ведь знаю, высосет до последнего, выбросив на общую свалку отходов. Закон таков, но  чего-то весело, до пены в уголках рта смешно, выслушивать бредни всяческих предложений, которые настойчиво подсовывают мыльные пузыри, а после плюют в лицо и бросают камни. Они в грехе за отсутствием искушений. Просто бегу сломя голову, не замечая, забывая, сторонясь, к далёкому городу сырости и только луна серебряной монетой тускло догорает в моей груди. Я пытаюсь оторваться от окружающей лжи, с приветливыми, знакомыми лицами. Я тоже сучья морда, ссученных поколений, но время, вовремя придержит заветный шанс.


Мокрый асфальт, бездушие опустевших улиц. Остальные спрятались, скрывшись за маской безымянных героев. Лишь брошенная плесень с нетронутой, ненужной честью расползлась по дворам, выставляя курам на смех свою утончённость и бледность. Почему её аристократичность с душком затхлым? Глаза, поблекшие с тайной одинокой женщины лишённой дружбы худого пса дворняги. Они готовы улыбнуться любому в лицо, питая надежды, одни лишь надежды и по библейской привычке подставить впалую щёку, ожидая второй, третьей затрещины и получить желаемое. Одиночество худшее из сочных даров судьбы, оно выпадает каждому и пожизненно, а далее ты убегаешь, боишься, ломаешься, закаляешься и сходишь с ума. Постоянно придумывая ложь радужных снов, но воешь со смехом в четыре стены этого гроба, где выход в окно и по соседству кто-то совершает прыжок. Праздник вселенского смеха, а после тяжёлый ботинок докажет всю правоту порядка вещей, позволив смеяться лишь избранным. Вот и конец придумке для изголодавшихся призраков одиночества, а глаза так и будут искать, надеяться, ждать.


Тучи по небу ветер гонит, шевеля острыми иглами высохшей травы. Трещины каменной дороги забиты трупами жуков скоробеев. Восхождение на холм, мимо проносятся стаи псов электрических в масках отрешённой обособленности, пахнет церковным ладаном, близок город плющ.


Отрывки блеклого сна застывают взрывом омертвелых аплодисментов, глаза жгучие брошенной плесени колдовство тёмное затевают в подступающих сумерках, а ветви голых деревьев, бьют больно по лицу до крови алой. Там, за крепостными стенами, за болотной рвотой и водяными лилиями, в ухоженном осенью парке, где просто сыро и холодно без дымного пламени согревающего руки. Монахи ченцы носят камни древние, шурша латаными одеждами, словно мыши. Они собирают очередное исцеление для закоренелых правоверных в виде креста. Но никто не придет в эти места заповедные, где живут лишь туманы-ворчуны, охочие до споров мелочных. Никто не ступит ногою в пожухлые листья, никто поверьте не кому. Ведь страж на входе имеется, она, младая, красивая, желанная тут-то путник иль жертва остановятся да призадумаются, каждый увидит родное отражение в зеркале. Она остановит, вытягивая струнами, жалость из души, скажешь слова заветные. Потянешься к огню, забыв про остальное. Разговор, в долгом монологе тихого голоса печали о проклятии, что обернулось в вечную молодость. Надежды из грязи, сказ о принце, что на белом коне, он спешит, он совсем близко на подходе, а тут вечность, равная жизни камня дорог, пыли. Приходит ночь, слёзы катятся по розовым, юным щекам. Руки собирают ветви сухие для яркого огня, который живёт в бесовских глазах, а путники не иссякают, принося свою боль, свои желания, забывая о ней, словно о чём-то постоянном, даже не произнося имени. Нищие души в плоти требуют после вина, тело младое, жадно запуская руки не мытые под одежды белые. Ночь скрывает личные тайны, отпуская грехи по-своему.


Вот и сказка эта не детская под светом луны да звёзд идёт своим чередом, в криках отчаянного желания, и стонах предсмертного умиления, будут слышны тихие поцелуи, костёр выпустит сноп возбуждающих искр, а героя нет, он не принц, он человек-оборотень, который воспользовался случаем. Маска сорвана, финал, мораль - зло пожирается злом, а поутру, сырость и мёртвое пепелище, да слёзы высохшие обрамляют сжатые губы. Туман в парадном трауре шлифует шершавыми языками останки уходящих надежд, и снова споры до следующей ночи. Принц должен явиться в скором времени, если ведьмы на лысой горе не приворожили его на шабаше.


Подует ветер, исчезнет молочный туман. Вот возникли высокие стены серого цвета. Тёмные тучи, дорога ведёт к городу, где вопят птицы знаменосцы богов, где башни разукрашены щелями бойниц. Откуда смотрят глаза наконечниками стрел, а далее, за крепостными стенами. Ждут храмы дождей, дома туманов, магазины кривых луж, площади осени, с листвой опавшей, мёртвые фонтаны с посеревшими ликами мучеников, да вечный карнавал сырости в гротеске веселья камней склизких на ощупь. Город в разгуле эпидемии. Чудак космополит сказал однажды - Спёкся городишко, измельчал достойным людом, и не война с болезнью вину тут имеют, глобальное рабство, вот вся фишка. Иду улицами гранитными, страшась химер соборных, которые балом правят, шняжатся да тешутся мелкими проказами. Люди тут жуткие, их жизнь с открытыми глазами схожа на сон, а смыкаются веки, и смерть возникает у изголовья. Она промышляет морфием. Тешит рассудок сказками о драконах высоких гор. Пухнут людишки, переполняясь избытком призрачных грёз, а днём не в силах поведать остальным о снах калейдоскопичных, их жизнь, не вскрытая хирургом тайна.


Противно от одинаковых бледных рож, строящих надменность, которой не различить на плоских лбах припудренных пылью златой "КУКЛЫ И МАРИОНЕТКИ" хозяева злобные и безвольные. Их ручонки из алебастра в блёстках и мишуре, хорошо пролазят в детские души, начиная плясать под дудку уродливого кукловода. Озираюсь по сторонам, злобно шипя в равнодушие кукольного счастья, смердящего бесплодием, обильной трапезой из отбросов, где в тёмных комнатах притаились кожаные тайны для пустых, вывернутых футляров, и там-то они жрут пьют и вскрываются, а затем раздают мрак на улицах под вывесками осторожных журналов. ПРАВО ВСЕГДА БОЛЬШИНСТВО ПАРАНОИКОВ, А НЕ ОДИН, КОНКРЕТНО ВЗЯТЫЙ, ОН, СКОРЕЕ ВСЕГО, СТАНЕТ ШИЗОФРЕНИКОМ, НЕЖЕЛИ РАЗРУЛИТ МАССОВЫЙ ПСИХОЗ - торчь трубадур в белом халате, подхватив гитару, мгновенно выдал три подходящих аккорда. СМОТРИ! будет этот звёздный миг, моя паства душевно больных погрязнет в истерии и фанатизме, а после, я обманусь, выдав пошлую абстракцию с головой, опущенной в унитаз. Он одухотворённым помчался к линии горизонта. Голос объявил об окончании сна в текущем сне.


Девушка с шоколадным загаром кожи, проколотым соском правой груди в розовой майке "СЕКСИ" раздаёт презервативы бесплатно, для тех, кому тема близка и актуальна. Она ранит прохожих в самое сердце, обжигая хмурые лица тёплой, белоснежной улыбкой. Забавный акцент делает из незнакомки неземное существо, пришедшее в грязь мегаполиса с далёких, райских, пальмово-лагунных островков. Глаза жадно снимают всё, даже гладкую кожу, пытаются пролезть во все маленькие потаённые уголки её тела и улыбки, улыбки. Странноватый тип в потёртом бархатном фраке снимает дорогой перстень с пальца и протягивает девушке. Трогательно выражение лица юной особы, она растеряна в смущении и как откровенен пылающий взгляд загадочного, нереального незнакомца, в висках буйствует горячая кровь, улицы, шум автомобилей, суета людей, исчезают, её руки дрожат, тело заполняет огненная лава, не имеющая начала. Головокружение, на губах шипит яд сладкий, вызывая во всём теле электрическое покалывание спелых эрогенных зон. Она сломлена звериным возбуждением, ей необходим освежающий, прохладный, родниковый поцелуй и вера в ответное чувство незнакомца. Никто не заметит, никто не запомнит, и только один свидетель будет рыдать у остывшего тела, верша ритуал скорби. Слёзы, падение в кучу отбросов, неукротимое блаженство от чужой крови, которая бурлит в иссохших венах, принося вспышки оргазмов, безумные выкрики - ЧИЗ!- долгожданный хохот сытого упыря. Пропадает жуткий сон озверелого некрофила, рассеивается словно туман.


Нет действия, нет ярких фантазий, нет вообще ничего. Стало по-настоящему страшно и скучно, лишь гладкий камень дороги, оледенелые пустые дома и косноязычие мумий. Ты одинок в стремлении идти вперёд, вот и всё что необходимо знать, очень просто. Иди, взращивая мир в душе, подальше от влажной тишины и непереносимого холода, свивших в этих стенах своё гнездо. Это не то место, где дышится легче, здесь всё время копают могилы. Забыть и пройти безвозвратно, шагнуть размашисто через горы и реки. Перепрыгнуть океаны облаков с закрытыми глазами, узкою тропинкой лёгкой поступью, средь мшистых валунов, подняться наверх, а там пылает жар необыкновенных костров, приподними завесу и увидишь сам.


Там в котлах закопченных кипят зелья напичканные древностью земли. Пар валит клубами живыми, слышен звонкий смех молодых женщин, отчего сердце твоё замирает в волненье. Смотришь, рыщешь взглядом, ощупывая каждый дюйм вожделенного тела под воздушным одеянием, и глаза колдовские, бесовские найдут средь тёмных камней лицо твоё. Руки холёные протянутся, обвивая шею, губы будут шептать беззвучные молитвы, жаром окатывая взбешённое дикое сердце, с рук примешь поднесённое зелье дурман любви. Хлебнёшь сполна за красоту ночных девиц с алыми, влажными, охочими до поцелуев устами. Растаешь воском в ласках изощрённых, и смех их околдует, и новое зелье пахучее, наполненное соком женщины будет с околдовывающей звучной песней преподнесено тебе в рабских, покорных поклонах. Ощути и возрадуйся выпавшей доле путник. Смело припади к вожделенному лону богини, как к алтарю жизни, прими их подношения чудные, любовные, будь воплощением фантазий прекрасных незнакомок. Зелья больше, любовь пенной волной взыграет в старом вине и колдуньи звонким смехом завлекут в круговорот танцев весёлых, нашёптывая мелодику чар любовных. Мир в ногах, вселенная хороводы на лунных полянах водит. Руки утопленниц речных сыплют лепестки лилий бледных, а пламя то жар лихорадки набирает, и девицы мелодичным звоном округу наполнили, помелом звёзды вскружив, души не спокойные с кладбищ зазвав, трель соловья на волю выпустили.


Злато полыхнувшее средь тёмных дубрав да в глазищах непокорных, податливых. Пьянит разум сладостным ароматом эйфории. Они огнём очищаются, теряя тела, становясь призрачными виденьями воздушными. Кружат над головой, душу щекочут, зовут далёкими голосами, застилают рассудок туманом опия. Счастлив мертвец скорый, блажен, лёгок, зацелован до опустошения, потерян средь грёз в плоти. Тихо спадает туника алая, рука ложится на плечо и губы жадные находят, слабость, дрожь в тебе. Страстью сердце клеймят, чувствуешь агонию чудовищную под кожей, и безумные слова шипами роз до крови ранят, ядом раны покрывая, чтоб любовный недуг нутро покорил. Слёзы их горечь солоноватая, в этом тонет прежняя чёрствость путника. Мы все сплошь оголённые нервы, чувственные, взалкавшие боль с медовым привкусом, и шёпот-шелест плющом ядовитым оплетает, судорожно вздрагивающее тело, этот голос мягок, вкрадчив, лжив, возбуждающ в нём притаилась магия чар губительных, способных затянуть глубоко, глубоко, в сердце самой бездны.


Проба молитвы на вкус, попытка или судорога найти выход с помощью ангелов небесных. Голоден от пресыщения, желаешь со смертью кровно породниться, а видишь тела повсюду нагие, извивающиеся сладострастно, стоны хриплые, обречённые тянут соки жизни из вен вскрытых и покойно тебе, не одинок этой ночью волшебной. Думается, что счастье это когда вдвоем, и кто-то способен пожертвовать. Мои мольбы нищенские, брошенные к стопам чаровниц, фанатизм поклонения, вознесение этой красоты до абсурдной божественности, а утро близится. Там за линией горизонта восходит яркое солнце, на ресницах заискрится роса алмазным блеском, слепит, разрывая иллюзию колдовских чар. Плохо осознать обман, плохо сдержать крик, зреющий в горле, плохо смолчать, страдальчески опустив голову, плохо до боли глухой плохо корчится в лучах солнца, расплёвывая кровавую пену. Молится, чтоб ниспослали пощады, милости свыше. Сгребать остатки  пепелищ, пряча в карманы, изрёк дурак истину да дурнем, то и помер.


Бежать, как все не герои в вечном поиске блаженного спасения. Туда вдаль, далеко. Далеко за мёртвые земли полные туманов и нелюдей в овечьих шкурах, за горы, где пустота и вой бездн, за буйство стихий разноликих. Вырваться из цепного плена просто на волю, к снежным шапкам небесной страны в леса тишины осенней. Где горят костры яркие, средь деревьев исполинов незнающих ничего, кроме тайн мирозданья, где птица невиданная своей песней тягучей, душевный покой взращивает, и треск костра тепло ногам уставшим даёт. Снопы искр будущее замысловато рисуют в кристальном воздухе, ночь нехотя занимает лощины, медленно подбираясь к подножию гор. Тихо кругом, лишь изредка треснет ветка и пугливое создание шурша, скроется в норе. Вот и желанное спокойствие, которое поджидал слишком долго. Может, придет она, а может её тут, вовсе нет, но тени среди деревьев замаячат, вскоре преобразившись в люд кочевой, бродяжный.    Разговор понемногу завяжется о штуковинах дивных, разных, что по белу свету лежат россыпями сказочными. Монах виночерпий в латаной рясе бурдюк с плеча снимет, приглашая отведать божий нектар, тут и кубки появились к месту, добрый гончар не пожалел свой товар, смех девичий да философ, ловкач и пройдоха, зачнёт историю шутливую на первый взгляд не замысловатую, да поди пойми, где жемчуг истин он припрятал. Огонь ярче, да и разговоры интересней станут, новые путники вместе с пылью дорожной принесут всё необходимое, а цыганка, сморщенная от долгих лет кочевья, по ладони поведает о тайнах судьбы, перекати поле, твердя про любовь неземную и скорую на расстоянии дня пути. Терпкое вино войдёт в круг света, освежая сонную кровь.


Ночь озарит небо миллиардами бусинок звёзд, пламя послужит добрым маяком для заплутавших путников, идущих тропами узкими в уснувшем лесу. Молчалив, довольствуюсь неприкосновенным одиночеством, заслушиваюсь разговорами странными, интересными, о чём ведут спор беглый вор и факир подслеповатый, но вино монашеское примирит спорщиков. Девушка стройная войдёт в круг света, протянув озябшие руки к огню. Смолкнут голоса, и десятки пар глаз уставятся на хрупкое создание - Знаешь её? Треснет сухая ветка и в воздухе возникнет узор замысловатый, поди, пойми его знаковость - Пожаловала на свет наш душа изголодавшаяся - просипит голос древней гадалки. Не слушай друг эту старую ведьму, это добрая девушка - хлопнув по плечу, пробасит монах винодел - Господь обязательно вознаградит бедолажку - откашлявшись, добавит он, пригласив незнакомку присесть. Горе философ с красным носом подмигнёт в ответ и предложит вина - Видно путник впервые греется у костра осени - и его взгляд осмысленный пройдётся по лицам сидящих - Кто ж расскажет легенду седую?- не получив ответа, он хлебнёт глотком жадным вина - Что ж, доброе вино, добрый сказ получится - и люди смолкнут. Навострив уши в ожидании истории.


Никто, пожалуй, не возразит, что все беды в нашей жизни исходят от нас самих - он смолк, насупился - Искус правит нами крещёными, а что до тех добродетелей, так чужой душе они подобны, потёмки. Осталось только замаливать, чтоб грешить, такова суть. Так вот, сия девица по свету белому бродит без малого вечность, что исчет тайна, она сама любовь - смолк философ, задумался, да после спохватился - Господь, наш милостивейший создатель, некогда решил вновь исправить ошибку досадную, что с Евой приключилась. Вот принял он облик глазу привычный, походил, побродил по земле матушке, любопытствуя, как поживают дети Адамовы, казалось, всё повидал, изучив основательно, как подобает. Любви, её  было маловато в мире, чистой, светлой, божественной, но с человеческим лицом, без ужимок корявых. Поработал со знанием дела, и вышло же! Получилось-то самое, творение дивное, с силою душевной от бога. Способное вознести к тем потерянным небесам, ну казалось, теперь то и будет, эх какая житуха!- философ отпил жадно вина. Царевною она была кровей голубых и жила в орлином замке на самой высокой, неприступной скале - перебил гончар философа - Дед то мой, видал тот самый дворец небесный, чудо из чудес, воистину божественное - гончар набожно перекрестился. А, замолкни невежда!- прикрикнул философ - Пошла, тогда молва о царевне по земле из уха в ухо, где громко, где шёпотом, но дошли слухи до властителя одного, что правил могучей страной. Тогда и возжелал этот король всесильный, заполучить царевну орлиного замка. Послал слуг своих верных с дарами богатыми, чтоб покорилась ему царевна, но вернулись они, ни с чем. Разгневался тогда король, страшными проклятиями сыпал, а после велел казнить подневольных. Во второй раз, сам снарядился в поход за сердцем красавицы царевны - философ смолк, переводя дыхание, попросил ещё вина - Долго властитель стоял лагерем у стен замка, чего он только не предлагал, какими бы обещаниями не пытался покорить сердце царевны, ничего не помогало. И рубил он головы подданных сгоряча, не ведал, что любовь так не заполучить. Вот тут, в миг безумного отчаяния и возник хромоногий лукавый, имелся у беса тот самый совет. Даже не заметил, как слова философа воплотились в кукольных персонажей, оживших в тесном, пыльном мирке бродячего театра. Незримые голоса шептали из тьмы, шипя словно змеи, то зло чёрное было, которое душу требовало, в сети обмана сладкого завлекая. Фигурка, отчаявшаяся, вмиг преобразилась, став зловещей с искаженным злобою демоническим лицом.


Сон клонил голову к земле, и всё вертелось в мире этом, зажигая мириады звёзд, окатывая холодными ветрами вселенной, и издалека доносился глухой треск костра осени. Забывалась сказка, стирались с полотнищ лица персонажей, покрываясь мутными восковыми пятнами, сон вступал в свои права, приближая очередную историю в истории. Голос иль эхо далёких миров, околдовывают завораживающе, своей непостижимой глубиной. Словами звучными, творили прошлое величие людей из легенд. Видения великих сражений добра и зла, эти стальные маски, мелькающие в фантастическом карнавале жизни, травы, деревья, звери, луна, идущая в след бушующих стихий, восход огненного диска солнца рвущего тени злобные в клочья, кровавые алтари побед, ростки любви, находящие выход в сером пепле. Смолкает песнь, рассеиваются ночные фантомы, гаснет огонь, а утро направит нас по разным сторонам в вечном поиске куска удачи. Ведь костёр осени горит всего лишь раз в диком, сыром царстве ночи и путник увидит его за многие мили. Только раз, и в утренней прохладе вспыхнут золотом листья, кружась, вальсируя, величественным листопадом, дым сизый, сон людей под покрывалом жёлтым, клубы ползущего тумана вокруг, молчаливое прощание с призраками будущего. Прощайте друзья - и не знаю куда идти, что ждёт там за холмами? а пока мать осень правит балом, значит, ещё живы и будем колесить по белу свету.


Пыль дорог придаст мне иной цвет, оружие порадует своей тяжестью, да ноги будут нести только вперёд по россыпям бриллиантовых дорог, и судьба обязательно подкинет новых попутчиков, славная будет компания противостоящая скуке. Дорога живая, караванная иногда мёртвая иль пустынная, рыцари со знамёнами одиночества и креста, будут проноситься нагоняя меня. Битвы ещё не закончены, а кочевые цыгане много историй порасскажут, выпрашивая последние медяки. Вино освежит кровь и припомню те песни красивые за душу берущие, что у костра слышал. Поправлю ремни, затянув их потуже, я тоже воин в этой битве текущих времён, скоро будет виден мой грозный Рубикон и нет пути обратно. Напоследок добрый глоток вина, вершина лысого холма, где стоишь, расправив руки вдыхая буйный ветер, а внизу океан трав, бьёт непокорные поклоны небесам, черепашьим ходом ползут караваны, набегая друг на друга, всё живёт да шевелиться и так будет всегда.


Утро, реактивная спешка аборигенов за окном, на кухне стоит устойчивый аромат кофе, сонное состояние исчезает при соприкосновении босых ног с холодным полом. Телевизор выставляет напоказ; новостройки тюрем, врачи предупреждают о вреде жизни вашему здоровью, мы окончательно больны, но ещё по инерции плодимся, следующий канал оповещает - Что бог и не творец вовсе, а демократ, ретроград, или помощь зала? а скорее всего он взял отпуск, и что-то случилось. Я осознаю одно лишь слово, засада, скорей что так. Видения прошлой ночи уходят прочь, оставляя горьковатый привкус кофе на губах, во мне оживает мусорщик и парень слова "СЧАСТЛИВО", принимаясь, рвать друг друга в клочья, нормально. Улица встретит божьей заповедью - Водки хочешь?- и уверенностью впереди идущих демонстрантов. Поэзия просто набора слов, чётким ритмом доведёт о существовании жизни по ту сторону крышки гроба, но что-то на секунду изменилось, сошло в сторону на миллиметр. Ну, почуял душок ветра чужого?- вопрос за спиной принадлежал Робин гуду. Здравствуй мужчина века ушедшего и добро пожаловать в твой мир - он закурил, усмехнулся, сел на табурет - Кофе пьёшь? растворимый полное дерьмо  - Робин гуд отодвинул чашку - Да, вижу, что обделался со страху, но ничего. Ничего, пройдёт, так бывает, перед началом нового все гадят - слов не нашлось - Нет, это не сумасшествие. Я не санитар и не врач - он поднялся, отбросил окурок - Видишь ли, они все спят и грезят в этих тёплых сумерках бытия, и никто ещё не глянул в окно, а там ведь кайф жизни, чистое золото. Настоящая жизнь мужчина, не азбука дяди Моисея, вообщем добро пожаловать в ГОРОД УДОВОЛЬСТВИЙ. Давай ступай смело ты давно проснулся.

КОНЕЦ.


Рецензии