Авитаминоз вымирающего вида

АВИТАМИНОЗ ВЫМИРАЮЩЕГО ВИДА.

 
Был обычный день, ну знаете ни фига не несущий, просто день бесцельного блуждания по циферблату часов с обеденным перерывом, во время которого в офисном царстве государстве появился курьер марафонец. Эдакий шустрый латинос торгующий всем дерьмом этого мира, звали его Алехандро де Ла, далее всё теряло смысл. Завидев меня, Алехандро не теряя времени даром, сократил расстояние нас разделявшее, и шёпотом заговорщика поведал о таблетке "ТЫСЯЧИЛЕТИЕ" от себя добавив - Такой таблетки амиго в мире ещё не существовало, по сути своей, это машина времени, которая способна перенести тебя даже в муравьиную задницу и обратно. Латинос ловко подчистил мой бумажник, не тронув лишь фото британской порно звезды. Напоследок сунув в карман пилюлю ярко жёлтого цвета - Адьюс амиго - сказал он и тут же растворился в воздухе. Заодно прихватив пять сотен моей наличности - Мелкий бес - сумел сдержано произнести я, рассматривая на ладони эту крохотную пилюлю - В следующий раз набить Алехандро морду - сделал пометку в органайзере и послеобеденный перерыв окончился. Снова продолжилось пассивное время рабочего режима, жаль, что компьютер завис, делать было абсолютно нечего, поэтому я строил рожицы полностью флегматичной секретарше босса, а она всё время хлопала своими коровьими ресницами, недоразвитая идиотка.


Настал вечер, исчезновение наличности только ухудшило моё предгрипозное состояние, машина барахлила и вскоре издохла посреди дороги, вполне киношные неприятности грозили перерасти в естественный нервный срыв. Добравшись, домой я был полностью разбит. Пройдя пешим ходом более десяти кварталов, где-то в начале пути с меня сняли дорогие туфли, и я шёл босиком. После  некие маргинальные типы от нечего делать, дали мне по морде и изрезали на ленточки любимый пиджак. А где-то через улицы три, дорогу мне преградили здоровенные афро хулиганы с ножами и пистолетами, и если бы я не реактивно стартанул, то лежал бы на тротуаре с пулевым в груди, таким весёлым белым трупом без документов. Подводя печальный итог дня у порога собственного дома. Я пришёл в неописуемую ярость от нынешнего рода человеческого - И если ты жирный засранец сейчас вызовешь полицию. То я клянусь, что разобью всю твою мерзкую харю раскалённой сковородой и оболью бензином, твой чёртов ухоженный газон перед домом - и сосед, этот убогий параноик с комплексами, вечный онанист бросил трубку телефона и помчался прятать своих хомячков.


В зеркале меня встретило не человеческое лицо, а физия парня повздорившего с медведем и последствия до мельчайших деталей отобразились на ней - Садисты, ублюдки, засранцы. Господи за что? И я должен прощать этих подонков. Конечно, но после того, как с данных уродов снимут живьём кожу, и посадят на кол их гадливые жопы - тут в дверь позвонили, конечно, это бравая полиция с оружием наготове - Настучал зоофил......- и у меня не хватило слов для пожеланий соседу, тупой придурок, неужели, он верит моим угрозам. Неприятности начали принимать уголовный оборот и лишь спустя полчаса словесных объяснений, мне, наконец-то удалось вдолбить в эти дубовые головы правду. Результат огорчал, если не удручал, судебное разбирательство в скором будущем. Главное мне, добропорядочному гражданину своей страны никто не поверил, это просто глобальный заговор параноиков и извращенцев, и вообще сосед, он выписывает журнальчики с мальчишками и спит с хомячками, это значит нормально.


После, после всего произошедшего, я просто нащупал пилюлю и проглотил её, запив стаканом виски, а затем, не раздеваясь, упал в кровать. Наступила тьма, ватная тишина залезла холодом в уши, меня словно приколотили к доске, так болезненно растянулась кожа в сплошной рваной улыбке. Сон, который не подходит ни под одно описание сна, это как последний раз в жизни заново родиться, это как  принять на веру обман и до конца не сметь усомниться. Я чувствовал, что безвозвратно ухожу и сумбурность бредовых идей была тому подтверждением, а тьма поглощала, высасывая мою душу из тела, да так больно, что я лишь беспомощно насвистывал детскую считалку. Вдруг вспыхнул свет, яркий,  слепящий, напоминающий солнечный от которого щуришь глаза. Неужели умер, и теперь в раю?- подумалось мне, и я тихо хохотнул, правда, не решаясь сдвинуться с места. Послышались шаги, тяжёлые, шаркающие, старческие - Эй!- и после этого, меня сильно пнули под рёбра, тут-то глаза сами собой и раскрылись.


Человечище, огромный тип, просто исполин, колосс, нависал надо мной, он то щурил левый глаз, то правый, пытаясь, наверное, получше рассмотреть такую букаху как я, то подталкивал носком ботинка, бубня под нос на каком то тарабарском наречии - Где я?!- пришлось закричать мне. Великан вдруг начал стремительно уменьшаться в размерах, словно из него стали стравливать воздух и свист был похожим. Он сжимался так стремительно, что в скором времени оказался ниже моего плеча - Ну здравствуй гость - это уже говорил мне вполне обыкновенный рогатый чёрт - Фу ты чёрт - потирая слезящиеся глаза, в недоумении обронил я - Именно, но только попрошу называть меня правильно. Чёрт ФУТЫ 23ий - и нечистый, подняв вверх указательный палец, повторил - Запомните, чёрт ФУТЫ 23ий. Надеюсь, вы не позабудете - после этой просьбы я закивал очень часто головой, что немного позабавило щепетильного Футы.


После столь нереального знакомства, нечистый хлопнул в ладоши и пред нами возник столик с изысканными яствами - Угощайтесь любезнейший и не волнуйтесь, ваш визит в ад носит сугубо ознакомительный характер - и Футы демонстративно отпил из золотого кубка вина - Превосходный напиток, по-моему, из  Испании - довольно прищёлкнув языком, заметил он. Долгими раздумьями я не был томим, поэтому предложение полакомиться кулинарными изысками преисподней нашли во мне живейший отклик, и немного позже, захмелев от порядочной дозы вина, осмелев я, заговорил – Послушайте-ка любезный Футы 23ий - на этом я икнул, странным образом позабыв, то о чём хотел расспросить нечистого. Остальную трапезу мы разбавили плотным молчанием, словно еда могла заменить интересную беседу, согласитесь, не каждому смертному выпадает подобный шанс так запросто, пообщаться с аборигеном ада, но мы ели, выпивали и молчали. Находясь в столь нежелательном месте для многих из нас, я наперекор всех догм не терял присутствия духа, а Футы хранил вполне нейтральное гостеприимство.


В конечном итоге насытившись в полной мере до отвала сливками кухни и собравшись с мыслями, я сумел задать вопрос - А не будете вы столь любезны уважаемый Футы 23ий, немного удовлетворить моё любопытство. Ответив или вернее пролив свет на некоторые тёмные аспекты всего происходящего - чёрт вынул сигару и протянул её мне - Конечно же, любезнейший, но сперва, не торопясь покурим. Вы чертовски натурально умеете молчать, и мне это импонирует, тут сами понимаете это редкость, а после, я в полной мере удовлетворю ваше любопытство. Итак, по рукам?- и мне, как гостю, пришлось принять это, как есть, тем более любопытство не слишком донимало меня. Так в этой согласованной тишине и клубах сизого дыма, я впервые взглянул на ад оком познавательным. Благо вид с террасы был превосходен в смысле ужасающе брутален, подобно раздавленной авто кошке   - Это ад амиго. Мы фабрика пыток и истязаний, мы занимаемся вашими гадливыми душами - и глаз лукавого устрашающе блеснул. Мне стало не по себе, наверное, потому что сейчас я в полной мере ощутил, где нахожусь.


Поверьте, всё-таки ещё есть не что, что невозможно выразить одним словом, в это даже страшно ткнуть пальцем и, находясь под пристальным взглядом лукавого, я в тысячный раз давал самые немыслимые обещания из перечня заповедей. Да, человеку свойственно лгать, но право же не об этом. Футы приблизился ко мне – Что ж, это производит неизгладимое впечатление, но сударь, как я оговаривал ранее, вы здесь находитесь в сугубо ознакомительных целях, так что перейдём к делу - после этого в лапах у черта оказался свиток - Прошу ознакомиться, ну а после приступим непосредственно. Да берите, чёрт возьми, не бойтесь!- несколько раздражённо на повышенных тонах сказал Футы. Более ничего не оставалось, как выполнить настойчивую просьбу черта, но я не собирался далее потворствовать его приказам. Развернув свиток, я углубился в его изучение и в скором времени, удивление моё не знало границ. Озаглавлен, сей документ был так   " Туристическая виза" далее шёл полнейший абсурд, эта виза, была выписана на моё имя, ниже пришлось поставить росчерк пера - Это шутка?- Послушайте, ад не место для хохм и ваше счастье, что вы всего лишь турист, а не здешний постоялец, поверьте, вам было бы, не до смеха - с минуту вечности мы набрали в рот воды, рассмеявшись, чёрт сказал - Ступайте любезный друг и ничего не бойтесь.


Именно когда судьба принимает или изгибается в такой загнутый рог. Человеку ничего более не остаётся, как следовать далее, потому что, как нелегко это признавать, но это единственное возможное, следовательно, и правильное - Ничего не поделаешь - так изрёк я, выполняя просьбу Футы, хотя это глупо, полагаться на сам источник лжи, словно эти слова самая неоспоримая правда.


Весь спуск в жерло бездны я ломал голову над всевозможными ситуациями, которые покрывало бы всепрощение и милость всякого рода. Так ступень за ступенью, следуя неосознанно по линии единственного множества пути. Я спускался к бездне, притом, оставаясь всё тем же человеком, который сейчас бездыханным распластался на постели, в чьих глазах тлели угольки зрелости способные напугать извращенца соседа и его гавноедов хомячков.


Спуск, это действие без времени и отнюдь не падение очертя голову, в данный миг может добивать одна мысль о невозможности подняться в обратном направлении. Только ступени и стук сердца в ушах с глухим эхом шагов сопровождают к источнику метаморфоз. Там не вода, а красное вино, что хлещет из вскрытых ран окаменелых мучеников, чьи лики ужасны, а страдания не пробуждают аппетит сострадания. Они сами льют свою кровь, что хуже кислоты с кипящей смолой уродует приходящих людей. После хохочут, корчась в жесточайших муках. Смертоносен и ядовит этот эликсир правды, обнажающий душу, уродующий тело с лицом, он как метка, преддверие ада клеймит, а далее за вратами, тебя ожидает мучительное искупление, постоянно жгущее раскаяние и пытки тех, кто искушён в подобном ремесле, потому что хлеб и вода это для здешних палачей.


Мне тоже довелось испить эликсир метаморфоз и хвала всевышнему, что козлом или кучей дерьма первого я не стал. Но в животе огненная резь ожила, скрутившая меня приступом боли и вот что дальше приключилось. Речь человеческая стала не доступна языку моему, потому что раздвоился он и змеиным оказался. Так утратил я возможность сквернословить не получив дара жалить. Пришлось изъясняться нелепейшим языком знаков и жестов, которым я абсолютно не владел. Поэтому моё невежество было оправданным и непривычно длинный, скользкий язык постоянно вываливался изо рта, подобное молчание трудно было назвать золотым. Пройдя или всё-таки обойдя источник метаморфоз, я остановился у пресловуто сакраментальных врат ада, а надписей там было и за век не управиться с прочтением тысяч языков и знаков. Немного погодя мне удалось разобрать, содержимое этих творений рук человеческих и были то сплошь душевные недуги, после пришлось почесать затылок, пробегая взглядом по необъятной стене росписей грехов роду людского, писаных кровью и ничем более.


Клятвы кровавой верности. Заверения в обжигающей пылкости чувств. Последние строки горькой обреченности, фолианты хвалебных од изнывающих в плотском вожделении. Вариации свальных оргий. Всё это нагромождение казалось мне огромнейшей страницей каменного  труда и приходящие вписывали новые строки своей весны любовных переживаний, а где то за дымными облаками смолы, пылала глава нашей любовной эволюции" БАРХАТ". Неужели наша любовь - это бархат, неужели перевернув эту страницу, я приду к белому листу, на котором можно начертать любую романтическую гадость? Неужели мы способны вписать не что новое, нежели притяжение противостояния полов? Я страшусь эволюционирующего в бред пожирания будущего, где есть предпосылки и молитвы с вопрошанием к богу. Я восклицаю - Неужели!- Сила того кто правит и распоряжается, отбрасывает к источнику перевоплощений и дурацкого колдовства, а язык мой начинает молоть чепуху, которой доверяют пытаясь воспользоваться.


Любовь? бурлит в моём кубке с кровью мучеников, бешено пенится, взращивая волос синей бороды, пожирая кровь, получаешь жалкие крохи мнимого бессмертия. Но я пил, лакал, слизывал, из ран окаменелых то, что обязательно дарило дух огня и восприимчивость к пожарам. Дай сердце, и его расчленят, впихнут влажную труху, зальют кровью менструальных циклов, добавят лимонной цедры с сахаром. Это уже бархат, а там камень раскалённой магмы земли с влажным шёпотом губ, клятвы, фонтаны, майский дух деревьев, опиум, то, что возжелал с желанием, взаимность, снова раны метаморфоз и рвануло! Ура! Любовь дала залп! Что дальше? Маячат голубоватые огни вздутой радости, истеричное тепло  рубашечек в цветочек и близость перевалочного возраста в памперсах, где женщины, за, танец свингеров и себе подобных, ласковых, а ты....? Такое вот дерьмо, а в аду это свальная глобальность, ты получаешь то о чём мечтал до бесконечной боли. Я забывал о любви хитросплетениями слов воздушных, строя бесконечные вавилонские башни, главное сердце в оправе держали мои руки, и я им не торговал.


Почитал бы те рукописи, слова тамошние вполне вытягивали душу, ведь ад всё-таки. Да там никто не просил, когда действо обмана, может быть тишина, может быть ненавязчивая просьба, но открой душу и получишь кол в сердце. Там многие вопили, выпивая за любовь, но рвалось это на куски сучьего счастья с сезоном оплодотворённой до богохульства своры, даже сон был окроплён множеством телодвижений, ведь ночь искушает нас, поди, сделай  что-нибудь с этим. Сначала ползком на брюхе, после на четырёх костях и полз, оставляя кровавый след к источнику метаморфоз, каждый раз получая ненавистный жребий, но свято веря в эту шестибуквенную ЛЮБОВЬ, а что? Дай и возьми, получи в долг, отдай с процентами, залепи купюрой лотерей и словами возвышенностей. Просто есть эта вера, либо поздно, она, чёрт возьми, сдохла. Лишь кровь без градуса кружит, опьяняя, подводя к гильотине, а там прощай голова и разгадай, поди, любовь, загляни ей в глаза. Они очертили, начертав, очернили, сделали легкодоступной от взаимовыгоды, просто девка она вздорная да бесноватая, повсюду главенствует безопасность советов, как в мыслях, так и по телу. Продажность и окупаемость, попробуй их замени, это суета суетливых, а остальные ждут. Любое оправдание есть слабость, молчание, признак согласованности оправданий, излишнее откровение губит многих присутствующих, а любовная выживаемость идёт своим чередом, через небо к могиле, любовь это не откровение, это эмоция, заражающая хуже, чем грипп.


Испить до дна вновь, изогнуться в спазме до темноты в зрачках, разлиться океаном любви, который есть в колыбели волн, которого тонешь, захлёбываясь избытком пены и отсутствием воздуха, где ещё гниёт мятежный покой, и остатки эгоистичного хочу. Вообще любовь можно дарить, как конфеты без фантиков, просто отдай, но не вздумай оправдываться, либо ты третий, либо нет, почему же, всегда да? Эти измерения хлёстких пощёчин, мечты о скорпионах, на крайний случай, почему так дороги украшения? Наша природа так изменчива, хрупка, мы меняем кругозор, как модные кожаные перчатки, которые покупаем в тех же самых магазинах, а этот " БАРХАТ" просто камень, о гранит которого время, затачивая, обламывает зубы. Любовь, любовь плюс чувства и плоть, есть секс, трение плоти о плоть при плюсовом заряде в этой приятной необходимости, потому что мужчина без женщины это пустота и может быть одухотворённость, что женщина без мужчины, одинокая, но почему мы любим? от не самодостаточности, несовершенства?


Один на один с любовью, с этой громадной стеной озаглавленной "БАРХАТ" чёртов авитаминоз, пресыщенного вниманием пополам с невостребованностью, где есть возможность, сказать правду не делая её циничной. Я любил, и не был любим, только обласкан вниманием интереса, всё идёт далее к забвению и праху, оставляя мгновения на лице со шрамами в сердце, это идиллия, это утопия затухающего солнца, помнишь запах, мятую простынь, странную влагу. Всегда есть видимость угореть.


Шипя, а может, просто вывалив язык с капающей слюной, но вкусив до осознания, я вернулся к источнику, вспоминая, что осталось огромное недосказанное в моей душе – ЛЮБОВЬ - взревел утробой, захлебнувшись брызгами росы, кувырком летя с насыпи. Солнце по затылку в глаза, ярким лучом играет в капле слезы, что есть и останется от меня сейчас, а потом после, но пригоршня крови перевоплощает, видоизменяя броском на произвол судьбы. Какое будет сострадание в гадах снискавших сочувствие. Это персональная рана с пулей на вылет, осложняет без последствий, усугубляя предстоящее перерождение. Ха любовь! Мы, чёрт возьми, верим в неподкупную магию лживых взглядов, но наши глаза правдиво блудливы, там списано всё, поэтому не стоит целовать руку, не стоит помышлять досужими помыслами, иначе будет дождь, вот такая канитель.


Я застрял, а может, подсел на коктейль миллиардных ингредиентов, пил от брюха да было мало, метафоры язык и наркотик далёких миров, если, а жидкие метаморфозы нескончаемая череда смертей, которых со временем не страшишься, ибо счёт им утерян. Мученики своими на выкате глазами, не понимая, смотрели, как я пожирал без меры их кровь, дарующую уродство на общее судилище. Здорово было, для меня это действо походило на поиск истины, через стеклянное дно бутыли горестной радости холуёв крещёных, но религия моя не была сектой единоверцев, она просто позволяла жить, беря доступное не более меры. Шатаясь, но на ногах, еле оторвался, от источника, хрипло рыча. Любовь, мною украденная сказка, я безнадёжно верю, что придумал её сам и облагородил золотыми словами, верю, или же сомневаюсь, когда обыкновенно хочется девку заломать.


Так и валялся шалтай-болтаем я у источника, тыча каждому приходящему под нос фигу да визу туристическую, хохотал с пыток тут же происходивших, где ещё узреть такую комедию масок окровавленных в брутальном течении мученической игры, людей падших, хитрющих, ужимчатых да без искры божьей. Необязательно быть пьяным безумцем, чтоб потешаться бездушно над мучениями остальных, теперь прощаюсь с частью себя, с любовью, отсчитывая секунды, убегающие в никуда за словами рифмованных текстов без ошибок. У любви сотни масок, из всего пёстрого великолепия я выбираю драматичную мину, почему? Жизнь, само её течение, преподносит дар моему сердцу и невозможно объяснить этот жребий, значит осень в моей душе, значит так надо. Просто, она умерла, взяла и последовала за зовом судьбы и не имени, и не слов, не узнал я, оставшись с образами или призраками уже не существующих героинь. Она умерла, и не было стоящих слёз, не было их. Была любовь взбухшей почкой готовая, вот, вот, распуститься цветком оборотнем. Но что случилось? Мне больно от слёз, больно рвать грудную клетку на лоскутья возвышенных слов. Я хочу пожертвовать ради её вечного образа, но остаётся единственный выход - жить, помня её во всей красе и деталях. Салют напоследок, горечь во рту, пересохшие губы, прощай незнакомка, покойся с миром, моя клятва. Моя клятва, память о тебе и слёзы, которые есть, которые ты видишь, они о тебе.


Дорога мощёная богатством, залитая терниями грёз, уходящая бог знает куда, но вдаль, очень далеко к призрачному городу удовольствий. Я любовь заменил цветочной пыльцой и залил остатки опиумным нектаром, я уши залепил воском, пеплом посыпая бритую голову, единственная в жизни моей умерла и душа в такт волком завыла, выхода нет, есть клоака. Вот зависть на счастье, вот она дорога кривая да извилистая. Любовь съедена и желудком выброшена, позади лентой вспышек семейных праздников. Я пошёл в ва-банк, в отказную по масти дорожной пыли. Пока рвал жилы, в окружении были ублюдки, самые настоящие с родословной, готовые на искреннее предательство, но почему они живы, почему никто не убит, не превращён в кровавое месиво, смерть преображает эти существа в восковых ангелов преисподней преисполненных торжества победы. Почему? Я действительно хотел знать, и навесили мне на грудь пуд беды золотой в горемычной оправе, и ты в аду. Тебя принуждают говорить о вещах, которые как то существовали внутри, но ты всё отнекивался, не вопил взбешённым приматом, и превращения там процесс, зависящий от условий, а тут ты не был даже властен над собой. Любовь бред! кровь наркотик! превращения, игра в склоняемые слова! после осёкся, замер - Что же это было, кто потревожил бездну?- задался пустяковым вопросом, вроде бы не замечая окружающего.


Можно идти вперёд. Можно с каждым по отдельности и после со всеми вместе упасть в яму, сесть в лужу или стоя в очереди ожидать хирургические пытки палача, видя, как ползут искупившие грех в своих кишках опутанные. Им бы скрыться в черноте смоляной норы и вечность распутывать этот Гордиев узел, сотворённый палачом. Каждый жест и вдох, это адская боль присыпанная солью. Я решил испытать себя. Став в эту вечную очередь дрогнувших людей. Мне принялись тут же нашёптывать дурные советы и слёзно жалиться, говоря о треклятой судьбе, о детях и женщинах с мужчинами, всё в немилость по вине чужой. Они все были великие манипуляторы и комбинаторы, сводни, аферисты, пожиратели доверия, строители паутины и лабиринтов сладких грёз. Теперь же, безжалостный палач вспарывал им вздутые животы и потрошил как цыплят, ловко производя надрезы по коже, и прошнуровывал кишками с ног до головы. Благо длина позволяла, а они истошно голосили, моля с угрозами, захлёбываясь своей чёрной желчью, сыпля пеной, рвотой и этот кошмар продолжался, не смотря на откровения и боль. Я стоял, молча, не пропуская никого вперёд, зная, что со мной подобного не произойдёт, вот и вся храбрость. Я ещё живой и мне нет отписанного наказания от рук палача, когда подобное утвердилось во мне, выросши до зрелого плода. Я понял, что нечего ожидать будущей расплаты или убегать от оной, лучше выпить всё до дна, осушить и забыться в этом, похоронив весну в скорби да взрастив осень в тысяче праздников. Пора, значит, пришла, выйдя из толпы, я приблизился к трону зверя.


Он такой же, как я, или я подобен ему, мы практически не различимы и факт моего пребывания стоит под тем же вопросом, что и его присутствие на этом огненном троне, в этом вполне человеческом величии. Он богат. Он так же всесилен, как власть. Он хитёр, изворотлив. Он идёт по миллионам голов. Он руками безумцев убивает всех повинных и желающих. Он ликует, видя страдания невинных и добродетельных. Он не любит, а искушает, чтоб истязать и мучить, ему доставляет удовольствие чужая боль и несчастия. Он подобен гермафродиту, однополая любовь это одно из его творений, которые сейчас словно призраки кружат подле его, преклоняя колени, теряя головы. Я сделал достаточно много, чтоб разглядеть его и на всю жизнь запомнить, но увидел, лишь своё цветущее, зеркальное отражение, утопавшее в роскоши и божественном почитании человекоподобных демонов, которые плотным кольцом окружали властелина их грёз, душ, разума, бессмертия. Всё же это были люди, но бессмертие своё они зарабатывали сотнями загубленных душ, это длилось не долго, скоро он с моим лицом пригласил жестом подойти к черте, из-за которой прежним уже не вернуться. После десятка шагов, давшихся мне с необычайной лёгкостью, я почувствовал, что иду по горящим углям, оставляя след шипящей крови, но ужас, как и душераздирающий крик захлебнулся в рвотных спазмах, под тихие смешки и невнятные реплики я корчился, разбрызгивая обильную слюну. Вскоре колени мои дрогнули, а впереди проступили двенадцать ступеней и всемогущая всесильность обезличенной многоликости падшего к царствованию ангела, ставшего человеком повелевающим душами и мыслями.


Зачем мне ползти, зачем карабкаться по ступеням, зачем мне он? Потому что ты раб. Потому что нет веры в молчание и бездействие. Потому что ты человек живой и тебе надо жить лучше. Я вцепился в первую ступень и опьянел мгновенно, голова закружилась, меня подхватил ветер морей небесных и погнал навстречу огню, пылающему в огарке свечи. Мои лёгкие отяжелели от пыли золотой, а сердце расцвело россыпью алмазной, мне вживили крылья хрустальные, за волосы, схватив, поволокли к вершине башни подперевшей небо. Всё плыло пятнами радуги, я искренне молился, пожимая незнакомцам руки влажные, мне всё легко так давалось, я вопил - Низложены! - практически всем попадавшимся на мои мутные очи. Волокли, и не было больно, крылья мелодично звенели и кто-то из мучителей всё время подливал в глотку, дурман огненный, залазя холодными пальцами в глазницы. Жрицы, исчезнувшие в эпоху вечной ночи, задарма предлагали любовь утешливую, прикасаясь ко всем участкам не опалённой кожи, но в крыльях хрустальных, я желал трона и магии полёта. Мне одолжили и отдали всё, подарив навечно без скрепляющего кровавого подвоха. Конечно, я не верил, всё ложь и даже эта откровенная похоть целующей меня в губы женщины. Вот он, трон мой единственный, оплетенный живыми венами шиповатых цветов, чей аромат сломит любую гордыню и даст ошейник с цепью и я короновался сам, а прислуживали всё жрецы пустоликие, химериальные. Они водрузили на голову мою стриженую, капкан. Было сказано шесть миллионов слов, разных, неповторимых, на одном языке и я оказался тем единственным царьком, не знавшим речи подданных своих, кто я теперь?


Цепляясь слабеющими руками малодушия в подлокотники трона, я уже осознал, что не усидеть мне на нем, крылья тяготят, клоня в плоскость грязного пола. Пребывая в подвешенном состоянии безвластья, я приближался к солнцу, запертому в клеть. Цветы усыхали, издавая протяжный скрип. Осыпались лепестки в бездну, а шипы искрились самозатачивающейся сталью. Крик отчаяния не доступен змеиному жалу, набравшись храбрости из безумия, я вырвал этот мерзкий отросток. Я вскрыл себе вены, грудную клетку, кровью связываясь с растущей тенью грядущего, слабея ежесекундно, готовый принять всё, что ниспошлют высшие силы. Наверное, мне удалось пересечь черту, но ничего не изменилось. Кровь загустела, перекосилось лицо, истлевшая одежда рассыпалась пылью, я остался один во вселенной, брошенный милостью, с соплями на глазах - Как же так? ведь я столько вынес страданий, я отдал кровь и жизнь на сталь кровостока. Я спас усыхающие цветы судьбы, посмотрите, ведь они снова благоухают, как же так? Может, желаешь получить всё обратно?- старикашка с плешью, выдернул из крыла перо- Всё обратно и плюс желание - я был растерян и подавлен - Отдай главное и получишь всё - шипел лукавый.


Мы стояли на вершине мира, я не имел ничего, потому что бездумно отдал всё, чего не было, а обезличенный демон составлял документ и вскоре предстоит сформулировать правильное, и единственное желание, я как никогда не думал, а просто стоял с опущенными, запылёнными крыльями, ещё не падший, но и не человек. Первая ступень меня сразу же погубила. Наглядно отбросив к солнечной клети, и я потерял интерес ко всему происходящему. Стоя на грани во мне ожила бездейственность созерцателя, глазами дырявил не существующее небо, взглядом буравил исчезнувший океан опостылевших волн, кругом жгли смолой, просто поддерживая дымный престиж. Хотелось раздобыть пару сигарет, но потерять из-за этого душу. Это, пожалуй, слишком - Господи, как же, долго пишет этот демон - сказав слова, я не обнаружил писавшего. Он исчез, а может, притаился за спиной, так иногда бывает. Внизу страдали счастливо, а вверху не оказалось ничего, обыкновенная пустота без звёзд, алмазная россыпь сердца начала таять, лёгкие вытолкнули смрад золотой пыли, которая проросла крестами надгробий, более ничего не осталось, кроме крыльев. Я человек, мне не нужна тяжесть за спиной, вторым откровением было отсутствие таланта летать. Куда пойти, что бы найти ответ на все вопросы мира? Податься к смерти, но зачем? влачиться за саваном старухи, количество вопросов на чашах жизненных весов перевесит все ошибки и мудрёные ответы. Я улыбнулся, впервые мне это доставило радость и вскоре, собравшись с духом, я решил, что жив ещё, что всё окружающее сплошной обман и видимое стоит расценивать, как путешествие во сне, изобилующее изрядной долей познавательных вещей. Мне подсунули документ, мятую газетёнку, который осталось скрепить каплей крови, я признался, что её у меня нет - Так вы загадайте желание - предложил лукавый - А не пошёл бы ты старичок - и он действительно направился в загадочном направлении, а кровь у меня была, и я знал, где её раздобыть.


Отдав крылья бездне, и поправив штаны, я возобновил путешествие, сразу же оказавшись на второй ступени. Я стал глухим среди зрячих, в стране говорливых слепцов, когда ступил на вторую ступень. Безвыходная абсурдность моего положения заставляла идти вперёд, попутно тревожа сонную пыль не спящих людей, странно передвигающихся в пространстве, поэтому мой облик, мои телодвижения вызывали досадливое любопытство, это особенно бросалось в глаза, когда я встречал слепцов обкрадывавших зрячих, но парадокс заключался в том, что все они были на одно лицо. Я подумал. Насколько же искусно ремесло этих воров, а может и воры знатоки своего дела, тогда получается, украв, ты в любом случае останешься безнаказан. Потому что украл у себя, но я, появившись в этой стране, сразу же, попадаю в единственное число человека, не имеющего права украсть, пожалуй, веская причина для испуга. После подобных размышлений во мне вполне естественно ожил голод, да так сильно на колени повалил, не продохнуть. Стал я бедствовать, просил искренне, умолял, целуя подошвы, подстилкой готов был быть, а они проходили мимо, не видя, не слыша, не замечая, по мне, что по трупу вши прыгали, больно грызли, да шелохнуться сил не нашлось. Так посреди дороги и пух с голодухи, а кругом ни крохи, голая земля обожженная воровством и одна лепёшка хлеба с кувшином воды, на целый миллион матёрых воров.


Укради у крадущего и возрадуйся, даже если залез в собственный карман, живи этим, иди этой проходной дорогой и забудешь о голоде, найдёшь ушедшие силы, не поднимешь умершего перешагнув через труп, потому что глух, нем, слеп. Изощрённость моих голодных завываний, тонула в безмолвии воровства протухшей воды и заплесневелого хлеба, но даже это могло стать любой из восточных сладостей, просто голод я не в состоянии был заменить равносильным чувством. Мысли вяло текущие, не выносимый зной, растущий в опухших конечностях, под кожей оживают прожорливые личинки, они грызут меня изнутри с завидным упорством, я ощущаю, как они быстро жиреют, увеличиваясь в размерах. В скором времени я растекаюсь в стороны, меня выели и переварили. Вот оно, новое воплощение в студень белёсого цвета с тонкой, бледной кожей, залепленным ртом да парой остекленевших глаз, они наелись и уснули, но смерть придет с голодом.


Недолгое затмение ожидания и вот душа моя глазеет, как кожу мою царапают бесчисленные лапки, грызут булавочные челюсти. Хлопок трескучий и в мир безжизненного голода вырвалось облако разноцветных бабочек, их так было много и век их недолог, что после этой короткой феерии оживших красок, душа моя принялась за сбор хрупкой, некогда прекрасной, но всё же, еды. Я сейчас убивал голод, и не было места гордости, мои зубы трощили, пережёвывали, мололи хрупкие крылья, воздушные тельца, не зная пощады, иначе не осилить подобную муку. Чавканье, пузыренье слюны, может взбесить до истеричных припадков и кровавого передела любой многовековой уклад, так рождается новое, им требуется лишь услышать, унюхать, этот пьянящий яд сытости. Какое там судилище. Вор на вора, слепец на слепца. Ради смерти выжить, победить, а я чавкал, жрал этих бестелесных мотыльков. Гоготал, тыча пальцем в кучу малу. Так получилось, что они поплатились в тройне, а я, не прилагая усилий, заполучил удовлетворение и море вязкой крови - Видишь, мы такие заботливые, такие предупредительные - шептал тонкий голосок раба - Вижу голод и сытость, да расстояние меж ними зримо, не разведёшь ты на эту напасть, прожорливым стану.


Третья после голода, это лёд и стекло. Это значит физическое состояние присущее любой особи. Господи, да как же я матерился, когда так скрутило в натуральное состояние отражения. Нет смысла выдумывать и формулировать вопросы запросов любопытства, сразу же отражение стекла на скользкой, как лёд земле, главное изменить наклон плоскости и в любом случае скатишься. Стекло и лёд, лёд и стекло, предоставлены в полное распоряжение твоих обмороженных ног с ампутированными пальцами, а где то рядом незримые судьи смеют ставить баллы, вот какое равноправие, зависящее лишь от цифр до девяти. Смотришь в зеркало, стоя на льду, теперь рассуди, долго ли это продлится, а глядеться в лёд, стоя на зеркале, сам понимаешь, зачем это нужно? Вполне заслужено предстоящее телодвижение, главное устоять на ногах, запивая браваду вытьём песен, а далее собственное отражение морды во льду, ты уже вечность.


Сыплется сбивающее с толку высокоразвитое эго, это в состоянии затмить любое солнце и любовь, а к чему приводит подобное, вполне уместно выставить многоточие, в конечном итоге лёжа нагим на холодном льду, душа твоя мутным пятном осядет на стекле, с которого каждый раз стирают пыль. Да, это финал, проверка или последний тест в жизни, ты уже не жилец - это кома, холодный расчёт для обмана стажёра. Лёд дарует вечность до первого таяния снегов, а зеркало отражает тепло, сохраняя вечно молодой облик твоего эгоизма, любуйся, насколько хватит сил, ты молод в соку, ты нарцисс в королевстве стекла и скоро, какой-нибудь хулиган выстрелит из рогатки, и мир этот хрупкий, рассыплется осколками на адскую жаровню. Останется лужа гноя, а душа припоминай, давно вытерта, эгоистичная вера, что изначально тобой культивировалась, теперь втаптывается подошвами ледяных ног в битое крошево новой истории, а зеркальные глаза кроме самолюбования вымысла ничего не видят. Придется плюнуть и выбросить этот предмет игрушечной морали, лёд и стекло это то-самое холодное зеркало, где видишь один эталон бесформенной, грубой лепнины лжи и, увы, нет в этом мире никого похожего, потому что там обыкновенное подтёртое откровение высохшей души.


Если хочешь то сможешь высморкаться в платок и расплакаться, в нашей жизни мы, лишь обманываемся, посредством кого угодно и где угодно. Некоторые конечно копошатся в этом дерьме, находя личинок с вполне неандертальской внешностью. Ну и что если прозвучат слова, какое дело до этого. Ведь стоя на битом стекле под градом ледяных стрел и не замечая признаков смертельной усталости, ты лицезреешь себя венценосного в ореоле божественного меркантильного рая, и нет там даже малой нужды, не стоят над тобой идолы сумерек. Ты поедаешь сытный суточный суп, отрываешь жареные крылышки  поджаренных амурчиков, и запиваешь мечту вином, а рядом женщина, немая, глухая, покорная. Так продлится семь сотворённых дней недели сытого бюргера, после потоп с утопающими праведниками, чьё-то воскресенье без тебя и постные дни головной боли, где ясноокие бонзы закормят тебя отбросами своей желчи. Небо станет зеркалом, увы, не кривым, мы задерём головы вверх и ослепнем, очередное царство обрушится вниз и всё станет битым крошевом, высыпанным на растерзание мозаики. Кто выживет из мертвецов, тот и наденет алмазную корону мира льда и стекла, поверь, любое царствование так благоприятно отражается в зеркале. Хочешь? - и в руке трехпалой рогатого мавра зашипели осколки льда, и он клацнул зубами, с испугу я чуть не шагнул в цари не зримого, безграничного царства - Пожалуй, оставлю твою просьбу в кармане - деловито пожимая руку, ответил я.


Чтобы стать лишним, надо выбрать пятый угол или променять корону на рабское ярмо. Чтобы стать лишним, вначале сумей родиться, а там посмотрим в какое место тебя пнуть болезненно - Ты знаешь или желаешь познать? Впрочем, не важно, ты должен ступить вперёд и надеть эту шкуру забросанного камнями и отвергнутого богом злобного шута - окровавленный уродец, тряхнул бубенцами - Хочешь, перепрыгнем через несколько ступеней? Оцени, всего лишь ничего, а далее нет мучений, терзаний, там город удовольствий, самый доступный рай человеку, земля обетованная. Только скажи, спросив и скрепив, я тут же исполню, а она ждёт тебя, не вынуждай меня применить силу убеждения с обязательным принуждением - его рука протянулась ко мне и пальцы вцепились в локоть. Стало смешно, и смех был жесток, безумен и вот четвёртая ступень загнула меня радужным сном. Пройдёт немало минут в постели морга под выстиранной жёлтой простынёй, пока я, не окоченев до смерти, ломая зубы и прорезаясь сквозь застывшую слюну, закричу громче любого младенца брошенного на произвол судьбы.


Больше нет ничего. Долгие разговоры без чая и кухни. Попытки ткнуть мордой в истину, от которой отрёкся, отнекиваясь предложениями занятого человека. Потому что она якобы устарела и бестелесна, но ты лишний, во главе легионов востребованного мяса. Ты подключаешься к радикально живущему сообществу икс, категории, не имеющей тяжести, но огромной и не исстребимой. Ты лишаешься скорбного прозябания в убожестве материальных благ. Ты пыль обочины. Твою жизнь весёлую преподнесли тухлым пирогом, и её уже не начнёшь с нуля, зачеркнув прошлые ошибки. Человек на крашеной жёлтым лавке, вырывает листы из блокнота и, скомкав, бросает в чёрный пруд, наблюдая за скоротечной судьбой клочка размокающей бумаги. Он это делает каждый день, это его работа, он директор анатомического театра, наевшись глазами дыма, я убегаю внутрь норы.


Голова, отягощённая мыслями, выпивка на столе для отрыва от пола к небу, белая лошадь у соседа в шкафу под грязным, вонючим, бельём и эта затасканная шлюха в постели, своими словами отвращает от неопасторальной действительности. Я слеп от недавнего откровения, я шепчу жабьим кваканьем, где-то есть шанс, он рядом в семизначной комбинации. Она, эта панельная тварь, докуривает мой косяк и принимается за пожирание моего пойла. Тычок в лицо и маты брутального сношения. Жёсткая попытка просто запросто раздвигает её ноги, для ****и это сраный сериал пыхтенья ничтожества с коротким членом. Ей плевать, она знала про любовь с детства, минет, и она, переиграно захлёбываясь стонами, начинает блевать на пол. Окурки в рвоте, тошнота и запотевшая водка, а мне бы избавиться от лишнего семени. Пропотеть, забывшись в беспокойном сне, держась синими ручонками за ожиревшую пьяную тварь, которая не способна чувствовать. Она животное, и проспавшись поутру, я запинаю её насмерть, открыв эру содомии. Вот так идёт вся жизнь, а к обедне я верну храму деньги и искуплю сотню грехов. Что же ещё осталось светлого в этом обмазанном благодатями мире, от чего ещё не тошнит? Сосед дегенерат с шансом на воскрешение, белый как мел опустившийся нигер, приносит героин даже не белого цвета, ублюдок думает, что я вмажусь, и он сможет оттрахать эту пьяную бабу, которой всё равно. Жизнь бьёт ключом, от которого голова идёт кругом, сотрясаясь от малейшего напряжения мозга. Мне для продления линии необходимо чаще забываться, а для этого, приходится унижаться перед лысым выродком с волосатой задницей, хотя я очень часто ошибаюсь. Мой мир давно не ходит и даже не летает, он там, в ванной захлебнулся рвотой и разлагается.


Самое страшное приносит отступник в маске Христа, когда этот сукин сын стоит на пороге, дела ухудшаются. Он инквизитор жрущий мою память. Он сжигает все мосты обратно, я знаю о его демоническом происхождении и если сорвать маску, за ней окажется человек, а за человеком гнилое червивое мясо, оно вцепится в меня, и мы будем кататься по полу, размазывая чужую кровь, истошные проклятья обезьяньей речи, но я бессилен. Возвращение в эдем. Грязь вонючая, тошнотворная с окурками дешёвых сигарет, похожая на дерьмо которым долепливали человечество. Резь в желудке, долгий понос. Мысли о недосягаемом, практически поэзия сапожника и долгий оргазм нигера, забрызгивающего литрами спермы всё убожество, мной задержанного рая. После, когда она языком исправит эту любовь и будет стоять запах пота не мытых тел, он преподнесёт ей дозу, эфирное богатство её желания, той привычки, что равна пяти абортам с кровавым подношением на слив. Она умрёт, подохнет жалко без улыбки, как русалка порно кино изойдёт в смердящую пену, в дверь постучат, потом выбьют, злые люди в которых полно насилия, они слепы и хотят убивать. Всё равно я уже крыса, меня так просто не загнать в угол расстрельный, для этих уродов я червь, моя природа ясна и понятна, но им далеко до меня. Вопит нигер держась за член, гремит шмон, бьётся моё тело стеклянное, а видно будущее не далёкое, оно похоже на книжное многоточие. Рёбра трещат от ударов, достоинство гниёт в ванной, мозг полон обрывочных воспоминаний животного которое обласкали люди, они не в ответе. След крови ведёт к двери, где поджидает ангел, и ты тянешь из последних сил растопыренную пятерню, искренне закатывая мутные белки глаз, а он берёт потаскуху в рай и она со снисходительной улыбкой плюёт в твою серую рожу - ТЫ В ЖОПЕ УБЛЮДОК - мы живём ради этого. Глаза устают рассматривать темноту с отсветом уличных фонарей, в шкафу, ещё не пропитом за душу, в промасленной тряпке спрятано ружьё, стоимостью в полмиллиона, я хочу...


Браво! Вам достаются аплодисменты. Так здорово вынести боль, право же вы стойкий человек - меня похлопали по плечу - Но впереди ещё восемь, и удачи, а может, подумав, поставишь на верняк? не робей паренёк, гадать нечего, да или нет? Ты не прошёл и половины, знаешь, ставок на тебя нет, ты загнанная лошадь!- он вынул револьвер, грянул выстрел, голова моя вспухла до безобразия, и из неё потекло чёрт знает что, впервые я подумал о том, какого лиха я тут позабыл? Вообще к пятой меня подтянули настоящим трупом.
Пятая, тихая в тумане с оградой и чугунными воротами кладбища, где смотрителей больше чем надгробий, а на каждого мертвеца приходится по пять могил, как хочешь, так и изворачивайся, лёжа пластом в земле сырой, не прикрытым от непогод крышкой гроба. Странное место, точнее кладбище, да и не кладбище, а так свалка на пустыре. Главное утром тебя разроют, потом поморщатся и столкнут в соседнюю могилу. К обеду ещё не успев привыкнуть к солнечному свету, тебя уже волокут к третьей пустующей яме, но там окажется спящий пророк, занявший удобное не подобающее место. Он как всегда пьян и сыплет храпом. Поэтому останки бренные глухо падают в четвёртую, а там так не уютно, колдобины, да острые игральные кости оставляют следы рваных ран, и маешься до самой ночи, не умея проклясть, кого следует. Сны мертвеца скреплены печатью истины, его уста шевелятся речью жуков могильных и долгое, долгое молчание проклятого молитвами.


Кладбище единственное место, где мертвецы не помнят себя и презирают остальных, праведность копателей могил, в святотатстве и жгучем желании наживы отрицания, они плюют в ладони и делают своё, им необходимо лишь на троих и немного ночи. Ближе к вечеру остриженные люди принявшие обет зла, снова раскапывают осквернённые могилы, вынимая из плена мятной серы наши бренные, изношенные останки и начинают меняться. Никогда не бывает на кладбище малодушных, трусоватых людишек, которых воротит от ужасных сцен пачкающего обмена и годы из облаков приносят рост интереса с азартом, оставляя лишь шанс игры - Хочешь голову ещё целую? - Тогда отдай мне руки золотые - так совершаются обоюдовыгодные сделки, при ловких пассах рук, пред ликом всевидящего идолища сомкнутых глаз, а после всего, в полночь двенадцатой ночи, взвалив на плечи свой товар не хитрый, коробейники приблизятся к яме бездонной, полной до краёв кровью алой.


Каждому присуща своя изворотливость, направленная в любую форму религии абсолюта, где есть тот единственный храм, татем, идол, ристалище, куда волокут всё барахло, что в состоянии переварить божество и задарить благосклонностью до смерти, а если повезёт, с плеча сбросят бессмертие и схватив его, ты уже недосягаем. Вот она яма, алый эликсир милости от верхов, кто просто ноша на плечах, а кто и коробейник с подношением, все произносят единственную молитву одного заветного слова, ступая на край скользкого, размокшего берега. Кровь, как и вода, принимает всех благодарных утопленников, как бы они не барахтались, как бы ни проклинали повинных. Когда мёртвые и живые достигнут дна ямы, они уже станут той пьянящей субстанцией, что льётся из ран мучеников, от которой захмелеют и отравятся, жаждущие из длинной шеренги, чтоб впоследствии получить своё искупление в залпах нескончаемых мук. Познание такой простой магии даёт голове незнание, тупость со стремлением зажечь огни, умертвить мёртвых и воскресить живых, взяв мзду с приговора судей «О живости ума в мёртвом теле, или пустоты бездушья в соковитом храме плоти».


Тут вот на пятой и пошёл я на попятную. Такое случается. Увидев запретное, забываешь о природной своей слепоте, а если плод в руках окажется, конечно же, сладкий, желанный то попробуй, разрушь предначертанное. Сотри меловой круг превращений. Призови откровение бреда, встань с колен и крикни во всю глотку на кого угодно, и что? Нет препон и опор, рот словами полон, голова высохшая тыква и ты твердишь уже с сотню лет об одном и том же. Пытаясь разгрызть орех истины, но её опять съели, опоздали или поздно, новый виток в бесконечность. Это казалось мне завершением путешествия, сейчас даже трудно рассказать в каком состоянии я находился. Живя в центре вселенского равновесия, тут же вскрылся обман, ширма звёзд грохнулась, подняв клубы пыли, и я завис на тонкой нити грёз, что бы упасть в любую из злобных сторон света. Вообще время нападать, дабы не пасть жертвой. Так балансируя в медленно текущих секундах, я полностью забыл обо всём, став самым настоящим идиотом не способным найти равновесие, конечно долго подобное не могло продолжаться. Я пал ниц, нить прервалась, предложения не последовало. Стало пусто, кладбище ленивцем проросло в земле, погрязши там навсегда. Закрыв глаза, я увидел, что ступаю на шестую, усыпанную лепестками роз с выкрашенным розовым небом и предчувствием, что всё-таки произойдёт непоправимое.


       Расстояние вполне можно измерить временем, а если оно тебе ещё и доступно, то мир у ног твоих - вот такую штуку выдал человечек с плутовскими глазами, так хитро заулыбавшись, он подпрыгнул и рассыпался черепками обожженной глины. Подобная озвученная внезапность способна насторожить любого, даже наплевательски настроенного человека, готового загрызть аспида. Неизбежность предстоящего, неотвратимость бьющего в лицо мрака, в тёмных колодцах которого притаились змеи, а за всем этим, этот устрашающий демон невидимка, который дустом травит в нас храбрость со стойкостью, вкалывая яд идущего там за облаками и океанами рая. Он путает и стачивает мечты, он когтистыми лапами скребётся в душе, оставляя гнойную тоску ожидания, и человечек в утробе, воздев ручонки, ропщет на судьбу, подкармливая этим слезливым лепетом громадного упыря.


       Храм будущего возник стойким миражом среди пурпура обожженной земли, ни огонь небес, ни путники, жалко влачащие свои иссохшие останки, не могли поколебать ощутимую стойкость этого места. Величественные колоннады, отбрасывали ослепляющие блики пламени, наполняя чрево этого каменного монстра жизнью огня, и где то там, в глубине нутра, на троне восседал, мерзкий людоед, что рассказывал опиумные истории да сказки. Он шептал и манил сладкой, льстивой речью и обозлённые людишки, вывернутые на изнанку с детской, бесхитростной улыбкой на лице засыпали, попадая прямо на жаровни. Только пройдя с добрый десяток лет, я убедился и осознал, что означали слова человека с плутоватым взглядом, да, да теперь там вдалеке за головами этой гнилой и смердящей толпы, был виден трон и алтарь в одном лице с обосновавшимся на нём обрюзглом бесе, настолько человекоподобном, что могло стошнить от отвращения. Этот из плоти и крови, выродок громоподобно чавкал, пожирая разбросанные повсюду жертвы, а когда издали, доносился не смелый ропот, это тошнотворное, гадкое порождение открывало книгу за семью печатями. Возникала та еле различимая, лёгкая, как облачко дымка, а в ней была разгадана тайна будущего, такого желанного, вполне натурального, в том сладостном, убаюкивающем уголке розоватых грёз и ты шёл.


       Врата без скрипа открывались и отовсюду бежали просветлённые на свой лад люди в белых одеждах, а за спинами у них были крылья разноцветные, пёстрые, как у бабочек, вопросы и настороженность там, вмиг улетучивались, там ты мог получить всё, что способна была придумать твоя голова. Я смотрел, не веря глазам - Как так? - не то шёпотом, не то, восклицая - Это грядущий рай, а паренёк, хорош, чёрт его дери?!- и тот, кто сказал это, помчался на всех ветрах, чтоб окунуться в море сытной рвоты и далее, далее к линии пылающего горизонта. У человека есть три стадии бытия, и они никогда не чередуются, не меняются местами, они есть. Жизнь твоя, низшая ступень, ты стареющая марионетка. Смерть, в её поэтичном величии, черноты и траура и гниение не такое уж долгое, увы, для всех. Но. Далее бессмертие души, которое вменяют как заслугу, и после начинается подлинное, чего две первые не способны тебе дать - бес заржал с моей озадаченности. Мысли заскреблись в черепной коробке, я тряхнул головой, перекрестился, как мог, вспомнил слова из молитвы, вообще трудно сказать помогло ли это. Любая пелена всегда спадёт, любой обман тоже с грохотом рухнет, но когда я по-настоящему открыл глаза, происходящее мне очень не понравилось.


       Не знаю, что заставляет некоторых людей зависать в воздухе, но как, всегда не имея крыльев, ты вроде бы паришь над головами соплеменников. В моём случае пара когтистых лап держала меня за волосы - Смотри, как люди копошатся и лезут к неизвестности, давя, друг дружку. Это ваш удел, ваша жратва и кайф, без этого нет рая - куражился безликий демон - А теперь хлебни сполна ощущений смотрящего в низ - и он швырнул меня на вершину этой живо копошащейся пирамиды. Тысячи грязных рук в гнойниках и кровоточащих ранах, в золоте да струпах с трупными пятнами, потянулись ко мне за своим вожделенным куском, даже не было паденья, когда не устоять, меня просто напросто сотнями глиняных черепков разбросали по обожженной земле. Не имея возможности подняться на ноги, а только обозлёнными глазами обозревая окружающий мир, может я прозрел, увидев каков этот храм, этот великий огонь в который мы с надеждой бросаемся, теряя практически всё, в этом случае не стоило искушать, скорей к седьмой.


       Где из земли в небеса струится вода, где с небес падают слёзы. Где всё застыло в причудах форм и пропорций. Да, там, в мире высокогорном, где на каждую гору сыщется свой мудрец. А у подножия его потомки, а может даже предки, зубами грызут ступени в граните. Чтоб впоследствии жертвовать всем, ради разгаданной тайны сна или отпечатка неминуемого рока, именно в той стороне, ступив босыми ногами на холодный камень, очутился я. Были дарованы мне уста немые да крутая горка с пророческим местом, но подобную милость в серьёз трудно назвать искушением. Что ж ты можешь дать вопрошающим, коль нем? Теперь нарождалось, нарастая опухолью нечто, что ото льда и стекла осталось, это было старой, гнойниковой раной не способной зажить, даже от собачьей слюны с пеплом. Высота, ветер, облака, это составные нынешнего уже ставшего моим величия. Да, я тот мудрец на высокой скале, который нем как рыба и говорит с небом на равных, к моей вершине ещё нет вытесанных ступеней, так как я жутко высоко сижу и не сделал женщине подарков, мук рождения, вот тебе искушение, выбери, чего более желаешь? Потомков, которые увековечат в протоптанных ступенях, или немоту познания истины, которая якобы достигнет всевышнего начала и там навсегда исчезнет в обезличенном бессмертии. Почему досталась эта седьмая, дурацкая ступень, почему именно эти неразрешимые, абсурдные заморочки? Это игра не на жизнь, а на душу, вот почему - ответ мне дал очень старый человек без бороды, но с огненно рыжими усами.


       Сидя в таком шатком, но величественном гнезде, мне не подобало расспрашивать этого усатого старца, о его имени и родословной. Находясь в заоблачном краю, попирая земную суету ногами, нам, а может в частности мне, престало бы говорить зычно и поучать незнакомца своими словами. Но я, раскрыв рот в надежде изречь слово или целую фразу, просто причмокнул и замер в ожидании. Он даже не силился понять мной сказанное. Вынув трубку и набив её табачком, старик просто закурил, пуская кольца дыма - Вот видишь, каков труд быть мудрецом. Сидишь умнейший, справедливейший гусь. Говоришь, учишь, снова поучаешь. Главное разрешаешь споры, но люди, вновь и вновь будут приходить к этой горе и требовать справедливости. Каждый раз, делая чудовищно нелепейшими свои ссоры. А скажи мне мудрец, не станешь ли ты от такого ремесла тоже не знающим, где правда и ложь, где золото середины, а не исчезнет ли твоя гора, как и твои неопознанные, прикладные знания. Может это уже просто холм, на котором сидит человек не сумевший надеть ботинки? Мудрецы приносят лишь зло детям, так как речь их абракадабра, а мир красочен многоцветием абсурда. Сможешь ли ты стать учителем, наставником, пищей для их умов?- старец усмехнулся - Хочешь, я покажу тебе - его лицо исказила гримаса веселья - Искушение - после меня обдало жаром.


       Глаза раскрылись. Это их свойство или предназначение. Всю нашу недолгую бессмертную жизнь, они то и дело раскрываются у края очередной пропасти, и ты падаешь, а они в свою очередь тлеют слепостью, в данный момент я прозрел, и руки мои тянулись к тому, что невозможно назвать искушением. Власть, богатство, женщины, слава, бессмертие и тот огромный перечень, ради чего люди закладывают в ломбард души. Что побуждает их рвать в клочья и жалить. Что сводит с ума и в могилу. Чёрт возьми, вот передо мной, это искушение, переливается ложным многоцветием, в нём собираются различные узоры, оттуда изнутри, на тебя смотрят вполне равнодушно, а ты глазеешь, протирая слезящиеся глаза, трёшь их трёшь до крови не чувствуя боли, заражаясь этим новым светом солнца. Искушение затягивает в круг своих обжигающих, тёплых чар, его пылающие жгуты затягивают смертельные петли, и когда ты измолотый в фарш костей и мяса, смердящий гарью жертвенного алтаря, приблизишься к центру этого обетованного мира. Ты осознаешь одно: ты слеп, твоих глаз нет, они исчезли и более не увидеть тебе ту загадочную, манящую, волшебную прелесть чуда, кругом тьма, обыкновенная, пугающая, холодная темнота. Крик. Страх, всё уже позади и необратимо, ты угробился на смерть ради миража и теперь сидишь сиднем в вонючей жиже и рыдаешь, слепец прозрел, узрев, что текут слёзы.


       Восьмая оказалась липкой и вязкой. Лихие люди  шлемах из козьих черепов, принялись рубить меня на тысячи мелких кусочков, острыми ножами они кололи сердце, вырывали органы, пожирая их на моих глазах. Кровь не стыла, она лишь вопреки всему начинала бурлить в венах, испытывая смерть, я, как ни парадоксально звучит по сотням причин возрождался вновь и вновь, принимая одну и ту же личину жертвенного агнца. Руки в шрамах возносили меня над рогатой толпой косматых варваров, господь свидетель моего искреннего, праведного блеянья, а они вопят, заражаясь экстазом ритуального действа, где воют хрипло трубы, а шаманы увешанные амулетами из клыков ящера, одурманенные ядом змей, окропят жертву зельем дикого мёда и после перережут хладнокровно глотку. Кровь алая уходила вначале ритмичными толчками, после сонно стекала в чаши и кубки золотые, и вот уже грязные пальцы копошатся червями во вскрытых ранах, с надеждой урвать хоть малую толику, частицу кровавого благословения, божества страны вечного солнца. Смерть давала им надежду на обильную трапезу, богатый урожай, победу в войне и вот вновь полыхает пожарище алтаря. Бог требует ещё козла и ничего не обещает взамен. Покорные, робкие люди выберут, конечно, меня. Подымут на ножи, разорвут на амулеты, кровь с мёдом одурманит до вознесения в страну героев и начнётся исход из бренного прозябания, это испытание. Сыплются удары сабель, мечей, топоров, куски тёплого мяса бросаются на раскалённую жаровню, они поют, воют, вопя петушиными голосами, разбрасывают кости предсказывая будущее уже истлевшее в сетях паутины, и приходит демон хранитель их очага. Легко обмануть и вогнать в страх ораву свирепых дикарей, если обладаешь умением изрыгать пламя, которое со временем станет словами закона абсолютного рабства и будет проливаться кровь жертвенных козлов. Их головами вымостят фундамент ещё не существующего храма, выпотрошенными внутренностями скрепят камни, окурят дымом подземных трав и вскоре под монотонный ритм барабанов оживёт исполин из адской бездны. Начнётся поголовное истребление.


       Голову мою рогатую, на острие копья насадят и вознесут знаменем верным, подняв высоко, высоко, что даже смогу увидеть каково это войско, что идёт за козлиной костью. Не сосчитать, не виден край этой чёрной прорве с пылающими в вожделении глазами, кажется, весь мир устремился за знаменем исполина, который не говорит но, молча, внушает, теми странными, вкрадчивыми, откровениями вынутых пророчеств. Бряцает оружие, ревут походные трубы, люди изнывают в предвкушении и единственное, что сдерживает эту ораву разношёрстных племён, нерушимость сомкнутой цепи, но впереди, маяк мародёрства и индульгенции безнаказанности. День и ночь, где нет ни солнца, ни звёзд, дымят ритуальные пожарища, люди в звериных шкурах молятся актуальным божествам в одном общем доме грёз, задыхаясь от дыма, калеча себя в толчее, лишь одно их приободряет, не позволяя перерезать друг другу глотки, это ежедневная кровь жертвенных ягнят. Они даже не заметят, как сладостный эликсир их счастья, побед, долголетия, медленно незримо превратится в терпкую прохладу, густой крови мучеников, а там всё снова станет на круги своя.


       Когда погаснут огни, когда людей сморит сон и усталость. Там вдалеке за остроконечными башнями, пред вратами через которые мне довелось проскользнуть, возникнет человек. Он к очередному жертвоприношению будет уже на лобном месте, рассматривая костище из козьих черепов. Затрубит рог, сонное войско всполошится, люди сжимая крепче сталь в увлажнившихся ладонях, будут всматриваться вдаль, подёрнутую алой дымкой, в ней знак беды у порога. Испуг, шёпотом расползётся в рядах этой бесчисленной орды отчаянно верующих, сила воли человека и кровь источника обратят войско в тучу саранчи. Тот, кто подарит огонь, обратит полчища в бегство, вспыхнет окружающее и среди этого раскалённого пепла проросту я, тем, прежним человеком о двух ногах, руках и головой на плечах, в глазах моих будет кипеть битва кровавая, забрызгавшая зрачки пятнами бурой крови. Шелест бесчисленных крыльев, гибнущий в треске, и снопах искр великого пожарища вскоре исчезнет. Мне не дано узнать причину происходящей бессмыслицы, как познать, или разгадать творящийся произвол обороняющихся трусов, ведущий к истеричным, бездумным выпадам против необратимого процесса обыкновенного истребления самих себя, в слове завтра и сегодняшнем деле рукотворном. Каждый шёл и боялся в штаны, отчаяние хлестало в бока, страшно бывает, когда не вымыт, когда пьёшь с чертями на кладбище, когда мосты сожжены, когда день с долгами пришёл. Как всегда любые ступени храма залиты, чьей-то кровью, которая никогда не высохнет, и мы неотделимы от этого восхождения, по пути услужливого подонка достигшего наивысшей точки предательства. После вырастают крылья, из ран сочатся слёзы, глаза залиты светом звезды, и ты не умеешь лгать.


       Снисходительно сбросив с плеча собственную шкуру, как ни в чём небывало, он протянул её мне, не проронив ни слова, равнодушно глядя, как из меня хлещет рвота - Попробуй, поноси альфу и омегу - только после он расхохотался, заржал, брызнул слюной - Это всего лишь игра. Здесь нет восседающего на троне. Здесь ты всё. Впрочем, твоё звание центр мирозданья со всеми вытекающими последствиями коих нет, и не может быть. Ведь твоя обязанность, это всё сущее, попробуй поволоки да позаботься. Вначале казалось легко, вообще при первых признаках этого величия голова пошла кругом, во-первых, я стал, боюсь даже представить, одного человека не может быть так много, собственно какой я теперь человек? Меня теперь невозможно вместить в размеры вселенной. Я так огромен, что не могу лопнуть. Внутри, которая есть оболочка и многое другое, всё шевелится, движется, щекочет и любое моё действие, порождает, супер-новые, глобальные катастрофы, падение династий, восхождение новых светил и миллиарды иных проявлений о которых я в подробностях знаю, и это затягивает. Только почувствовав, вкусив величия сполна, был низложен, низко пал, сошёл с ума, став приспешником падшего. Теперь молчу собакою битой, поглядывая наверх, чем шарахнет по лбу.


       Хлынет из глаз вода горькая, руками сожму голову остриженную, во мне нет боли мук телесных, одна лишь душа тёмная скулит в груди жалобно. Один на один, где то среди черноты неба усыпанного мишурой звёзд, застыл, боясь вдохнуть глубоко, куда рвануть кругом тьма, кто отдаст огонёк дрожащий, кто коснётся плеча, подтолкнув вперёд? Ещё оставаясь сильным, знающим миллион ответов на вопросы, которые понадобятся в пути, я вырастил себе пару крыльев, неопробовав полетел, и получилось же. Снова ожил, после зазвенел хрусталь, разлетевшись громадами призрачных глыб, так всегда случается, когда налетаешь сослепу и там где то в центре разворошённого клубка взбешённых змей, воскресли те, с кем предстоит схватиться на ножах. Четвёрка иродов измазанных культовой свастикой, четыре кита проглотившие по одному пророку, они эти четверо, загоняющие гвозди в наши гробы, стражи жизни, обделённые святостью, они эти четверо и никого более.


       Жизнь, это не равная борьба которой трудно набросить сдерживающие рамки правил, ты подобен варвару, наг, доверчив, свиреп, кровожаден, стоишь на арене Колизея, вдыхая прелость опилок, они вскоре явятся в образах триумфаторов. Врата, да, да как всегда из врат выскочат эти твари на колесницах из пылающей бездны, и визг свиней или свинорылых подытожат суть твоего существования. Пусть и наверняка, в глазах твоих моих проскользнёт та розово-дымчатая философия жертвы и заповедь «не убий», но свист тяжёлых нагаек, вой вонзающихся дротиков, эта продажная боль! Арена заставляет, понуждая выжить - Мне бы шанс!- и далее копьём в брюхо, поднять на рогатину конвульсии агонизирующего тела, получить шрам во всю грудь, испив до слепоты своей крови, жёлтыми зубами вцепиться поцелуем в изуродованную пасть врага, руками с обломанными ногтями полосовать ненавистного в маске, вырывая клочья мяса. Визг свиней одобрит и простит кровавое безумие в честь постного праздника, вой трибун с воплями отчаяния, загонит победителя в яму со львами, где очередная победа разорвёт тебя в клочья, сделав достоянием праздничного развлечения. Вот и моя черта Рубикона видна, они напали разом, четверо орошённые человеческой кровью. Лапы с острыми когтями вонзились в плоть, полоснув по сердцу холодным лезвием, единственное, что смог противопоставить, отчаяние дикой боли, слабый рык-стон угрозы. В колено, в пяту, вцепились звери, швыряя тело моё, словно куклу из мишуры да опилок - Дайте меч!- а бросили в яму худое словечко из позаимствованной веры – Держись, ноша трудна - жизнь сподвигала, подвигая к отчаянному броску в пыль безвременья. Затрещали кости, лопнули натянутыми струнами жилы, кровь брызнула, пробегая по телу мелким зудом, с трибун полетели объедки, ранящие своей твёрдостью - Пал!- Львы людоеды пожирали меня в честь недавно взошедшего на престол помазанника людской молвы, он излучал свет и тьму, он одаривал плетью, он карал своей струящейся кровью, женщины теряли рассудок, отдаваясь искренне на щедрые посулы, все в одно мясо, тело, душа и семя прорастало, плодились шустрые бесы, они будут завоёвывать рай. Меня пожирали львы голодом вечности, потому что варвар из племени четырёх идолов плодородия. Мой народ всегда пожирал сердца и печень врагов, скармливая души древним истуканам. Я кричал мольбами, иначе никак. Меня изодрали в смерть, разбросав ошметьями по арене, те, кому я поклонялся с детства, та четвёрка, что сейчас поджидает жест дара из императорской ложи, и они получат своё, ведь их терпение равно времени, а это неисчислимо.


       Серые от свинца тучи, яркое солнце лучами ранит раскрытые смертью глаза, в которых тонет шум ветра и обожженная земля пепельных тонов, я дышу, вдыхая азотные испарения и морскую соль, которая притупляет боль загнивающих ран. Состояние комы с бешеным ритмом бьющегося о рёбра сердца, слышна далёкая музыка грома грядущей грозы, там видны отблески молний, туда ведёт путь. Ступени пройдены, осталась память притчи о двенадцати шрамах одного единственного колена, я сражался в заранее проигранном поединке, эти всадники апокалипсиса голодными львами разорвали меня в куски, с презрением изваляв в кровавой жиже арены, а видел глазами ужимчатое безумие парада скотских масок. Люди, люди с детьми. Дети реинкарнированные с матерями, матери согрешившие с чужими младенцами на руках, кричат, пылая заразой азарта. Невинные голосуют за продление истязаний кровавого торжества, рычат львы, а мужи и мужья утирая сопли вскормленного потомства, тычут пальцами, бравируя малодушием откровенной истерии. Я же человек, почему же вы швыряете тяжёлыми камнями, мне и так досталось поболее вашего, а звери продолжают дарить праздник, окропляя арену моей алой кровью. Господи больно. День и солнце продлят жизнь, император снизойдёт угодствуя черни, уничтожить окончательно, ведь он раб буйствующей толпы, и вскоре серая пелена скроет мир по ту сторону кожи, вот и всё. Один, не чувствую духоты летней ночи.


       Придут безликие в чёрных одеждах, не то скитальцы звёздные, не то духи земли, но их искусство это магия, волшебство, воскрешение. Неизвестные поставят чан с водой, почему то не отражающей звёзды, каждый отдаст горсть белого порошка, пучок сухой травы, изумрудный сок полыни, в этом растворе омоют мои бренные останки, запылённые пиршеством арены, тихий плеск дополнит заклинание могучее, слова, что похлеще иглы с ниткой заживляют рваные раны. Холодные, что смерть отточенные колдовством руки совершают пассы, наверное, скоро придется на потеху ожить, нелюдем уродливым с зомбированной душой и чёрствым, жилистым сердцем, бьющимся в припадках агонии. Зубы застучали, крошась от нескончаемых судорог, тело изогнулось, суставы заскрипели битым стеклом - Дайте огня в душу, в сердце, по венам, пусть песок зашуршит, защекочет голову. Дайте, не мучайте!- закричал, заголосил, изнемогая в предполагаемом бессилье. Бил в стену, колотил яростно кулаками в грудь, захлёбываясь подступающими слезами, так вершилось воскрешение, так нагим пал я к стопам четырёх палачей, обезличенных узнаваемостью и сам властитель зла, глава всех падших и живущих в толпе, стоял в тени этой четвёрки.


       Вновь я стал варваром-язычником нагим, в лапах жертвенных истуканов, но теперь я мог огрызаться на равных. Началом пали цепи, повеяло пьянящим ароматом могущества прозревшего, но потом меня повергла свобода, простым дуновением яда и лёгкие залило пеной, ртом гной хлынул, кровавая рвота носом пошла, голова распухла от подступившей лёгкости бытия, я завопил бессвязно, жестикулируя руками подобно бесноватому. Свобода хохотала, целуя меня в разбитые губы, и смех её звонкий распирал голову раковой опухолью, её раскованные жесты, дозволяли биться о стены башкой, обзывая матерной бранью всё прекрасное в маргинальном пространстве тюремного карантина. Зацикливаясь лишь на тезе анархии и мордобое, насилие пылало нутром, сталью облагораживая костяшки пальцев, выжигая на лбу клеймо распятия. Я истошно вопил что свободен, заплёвывая обильной слюной все, что возникало рядом, откуда, из чего было знать, как поступить по совести с этим душевным даром - Дайте инструкцию о применении грязи в руках. Уберите убогих самоубийц с крыш всех башен Вавилона. Выньте котов из дымоходов. Перестаньте морочить судьбу бездействием. Видите, в меня угодила свобода, сквозным на вылет, она убила наповал, заразила паразитичными словами, я висельником на суку воплю, что есть силы и не знаю, что делать, в прошествии полыхающего декаданса. Когда ты свободен от рабства абсолютов, тебя уже никто не сможет зарезать в спину, в живот, тебя не остановит сердце, не задержит душа, ты настолько прозрел, что практически иллюзорен и паришь где то среди грозовых облаков, а после спокойно не в суете уйдёшь к звёздам, даже не хлопнув дверью. Свобода убила меня, произведя тонкие разрезы, из которых сочилась моя человеческая сущность, мои мысли, познания, я может более походил на безобразную мумию, но в скором времени стало совсем легко. Ничто не довлело надо мною, земля не клонила в сон, я приобрёл равнодушное созерцание скорбящего и утерял практически всё, разве это смерть?


       Стоя на грани, после сотен эмоциональных переживаний, иссушивших пустые поблекшие глаза, находясь в преддверии ждущего бой колокола, я увидел призрак свободы и был он укутан в радужное, дырявое покрывало, что влачилось по брюхатым тучам надвигающейся бури. Чахлая кляча с воспалёнными на выкате, слезящимися глазами, пошатываясь, несла своего безголового седока, который оставлял после себя, ржавеющие цепи счастья, да мутные пятна из полыхающих праздников. Там где свобода оставляла свой след, люди сходили с ума, животные теряли веру в хозяев, оборачиваясь ночными убийцами, её ароматные запахи разносили в пух и прах, многомиллионные армии, продавшие оружие за рай полевых цветов и лишнюю сигаретку. Пьяные в прострации инкубы и суккубы ползали как муравьи по небу, пугая птиц горластых. Свобода окрыляла, не давая взамен страховочные приспособления. Когда всё вскружено до состояния взбитых сливок, трудно остановиться от нахлынувшего, неутолимого обжорства. Достигнув солнца, понимаешь одно, мало, его так чертовски мало. Надобно ещё выпить океан и опрокинуть эту чашу, расколоть скорлупу земли, дабы докопаться, зажечь самый яркий погребальный огонь, чтобы воздать и обвести люминесцентной плазмой контуры звезд, ибо размах будет неверно истолкован. Ночью, ближе к утру, свобода ушла, стало страшно, от того, что ты оказался слишком стар для мёртвого пепелища, и та с кем был, давно обратилась в прах. Всё безвозвратно ушло, растаяв сухим льдом, ничего не осталось от твоей жизни, которой на самом-то деле и не было, она оказалась сладким, медовым пряником из секундного фрагмента сна нелепой сказки. Вдали маячил испепеляющий рассвет огромного светила. Свобода ушла, забрав всё, ничего не оставив алмазного взамен. Свобода покинула эти затхлые сумерки, вяло шаркая копытами клячи, я остался голоден.


       С червем сомнения в нутре и изрезанным морщинами лицом я плелся, вперед опираясь на четыре кости к пухлой тетке вере. Что поджидала с охапкою розг под вратами храма, растопырив ручищи с губищами. Дабы сдавить до непродыху и облобызать слюняво дитя непутёвое. Вера была и будет для одного, четвертовать с колесованием лихих людишек заблудших, а после сокрушаться в рыданиях, возвеличивать и конечно прощать слезами потомков, что покаются в несовершенных, но предопределённых грехах. Вера гонит не бог весть куда, запугивая в любом из трёх желаний. Бойся, иначе бичом наполосуют в смерть, а всё остальное отберут. Не выдав особо желанного искупления в лёгкую поступь с местом в раю. Стоя с ещё целой головой и на ногах не гнущихся, более не во что верить, кругом блуд слов и пули въедаются в мозг, а рот неопророки затыкают бумажными брошюрками бдящих засранцев. Вера тычет в меня зазубренными лезвиями ножей кухонного происхождения, готовит препараты святотатствующих ингредиентов, я ежесекундно заглатываю пудовую наживку веры, упиваясь настоем дарёного верняка, выхожу в прострации ограниченных вероисповеданий, меня мутит от передозов пьянящей веры в покупные крылья, я отдаю апостолам кровь и желчь. Я не верю в то, что верю. В то, что приносит говорливый, чуждый дождь из утопшей в паранойе стороны. По концовке превращая нас в тотемизм бритой наголо обезьяны, которая тремя парами рук, закрыла глаза, заткнула уши, сомкнула навеки уста, разве это вера? Просто живучая формула бытия, чтоб впасть, выпасть, исчезнуть, залечь на дно окопа, дышать смрадом испуга перед фактом, что обгадился.


       Вера коварная штука, состоящая из тысяч чистых уловок, внешне обманчива, не постоянна в своих обещаниях к личному исступлению бегущего человека навстречу, потому что, он обязательно споткнётся и разобьёт свою морду в кровь. После только узнает, а может и не догадается, что находят её совсем по-другому и отнюдь не сломя голову, на ближайший логично поставленный фонарь, перед храмом с голубями, деревьями и другими причиндалами. Вера имеет квинтэссенцию одной жидкости из деревянной чаши, те, кому довелось испить её, сразу же дохли, задыхаясь от спазмов души, они мгновенно разлагались, оставляя после себя тонкую струйку дыма. Вера отрава, безверье яд, в обоих случаях изведешься в безумца готового выпустить соседу кишки, потому что ты прав и ещё есть нечестивые, те демоноподобные выродки, что извратили веру в мерзкий шабаш поклонения козлоногому, она либо есть и её невозможно испить много, до дна, за отупение беспамятством. Бесы, сошедшие из химеричных набросков, их скорбные, полные лжепрощения лики, уже дважды, а то и трижды отксериные, ведают чуждыми, петушиными голосами о заповедных краях, но человеку всегда мало, поэтому он мало чем брезгует. Нападки на правду всегда еретичны, подобны базарной хуле цыганки ворожеи, что упустила свой шанс облапошить. ГДЕ ВЕРА СУКИ! слышен крик голодного, её нет там, где ей воздвигли шикарный, меблированный, золочёный храм с видом на Голгофу, увы, отредактированную. Вера ушла подобно свободе, снисходительно улыбнувшись и плюнув на творимый беспредел внизу.


       Просветления и лампочек стало так много, что слепнем поголовно, не замечая солнца. Вера стала всесжирающей силой слова, которое взято на прокат и сгибает в бараний рог миллиарды. Вера взмыла в облака, её не стало, я перестал верить и даже веровать, а так оставил целиком не тронутой, чтоб скулить в ожидании да радоваться по трезвости, и боже упаси от осуждения, от венца прокуратора.


       Живая, задерганная до нервных припадков надежда, это она в дурацком макияже мима, рукоплещет бесшумно отошедшей на задний план вере. Не умея греметь словами, эта лишь балует позёрством жизненной пантомимы, забирая за представление практически все отложенные ценности. Надежда это нищета и бедность, когда ты замерзаешь в холодной воде бегущего, посекундно оплаченного времени, всюду сопутствует великолепие дешевизны, от чего гложет зависть, и ты рубишь промеж глаз слепой фортуне, карабкаешься в давке как все, бранишься, на чём свет стоит. Вспомни, она молчалива, белые руки показывают одну лишь фигуру, которую в состоянии понять, но не в силах воспроизвести, остаётся опять измерение её знаковости.


       Чтение сотен тысяч букв, перелистывание страниц грузных фолиантов в надежде, а с надеждой ты идёшь навстречу судьбе, что преподносит тебе сплошь и рядом сюрпризы, которые можно запить из чаши святого Грааля. Надежда глупая дура, способная пережить вонь рта и биение сердца, она жутко уродлива, даже слишком, чтоб к ней прикоснуться, но за это её и любят, обожают, лелеют, за неё могут убить, а она всего лишь удачливая клоунесса, крадущая ей не принадлежащее, но она часть всего мира. Без надежды, что слепец без крыльев, больно первое, зачем второе и надежда способна это исправить на всю жизнь, затмив липовым чудом сказок, мистики, фокусов, но впоследствии комедия масок закончится. Будут гаснуть поочерёдно лампы, и в тусклом свете ты увидишь, как она прячет эти разные красочные маски, и в скором времени поймёшь постепенно, что надежда безлика, её лицо столь обсмакованное всеми, отсутствует в природе. Возникнет глуповатое ожидание подарка и вот она дарит тебе в зажатом кулачке, какое-то чудо. Хлопок и ладонь чиста, молчание оторопевшего зала, и вот ты обладатель золотой монетки, ещё ослиных ушей, ты уже кто-то. Аплодисменты, браво, бис, за кулисами волшебство трюка растает, тебе дадут леденец и погладят по головке, всё же счастлив.


       Надежда не уходит последней, надежда просто стоит невдалеке, рассматривая, на что ты способен ради её насмешек и одно только она оставит в памяти, разочарование и дальнейший лихорадочный поиск. Только мертвецам плевать на надежду, она им просто за ненадобностью. Живые и живущие много ещё напридумают разных уловок, чтоб распродать её по кускам, а после какому-нибудь идиоту всучить целиком, чтоб он кричал на весь мир, что в его руках и власти надежда. Пойдут слёзы дождя в ослепительно ярких лучах солнца, и вновь она исчезнет, выскользнет из рук скользким угрём, искусает в кровь, что бешеная собака, и счастливцу выпадет жалкий удел. Надежда не та птица, что руками схватишь, она летит далеко впереди и понуждает за ней гнаться.


       Последней осталась любовь. Карнавал этих изощрённых пыток предоставил возможность в полной мере прочувствовать всю сладость, ужаснейших пыток души и тела. Главное и наиважнейшее, ты целиком тонешь в тёплом воске; иглы, скальпели, пилы, мечи, яды, копья, раскалённое олово, цветы лотоса и омелы, пыльца опиумного мака и кровь роз, посыпанные порошком из толчёного лягушачьего глаза. Это всё в тебе, в воске, в этой любви бархата. Грудная клетка и живот вскрыты, туда эти знахари любовной магии затолкают множество ингредиентов, снова обмакнут в тёплом воске и сделают любовь мёртвой водой, что убивает, медленно продлевая агонию на несколько разноцветных дней, которые спрячешь сгоревшим пеплом в пластиковом пакетике, чтоб когда-нибудь предать это ветру и миру. Просто хватит, там ожидает каравелла, уходящая в океан скорби, мой билет давно куплен, запасы вина неисчерпаемы, мыслей избыток, а любовь вечна и дана на съедение всем. Её не схоронишь в земле, она живуча, она жизнь.


       Добравшись до этого трона, израненный четырьмя стихиями души, запугавшими не одно поколение. Я обернулся назад, осознав как ничтожно мало преодолевшее меня расстояние. Сругнувшись в сердцах, плюнул на всё, махнув рукой - Есть в аду превеликое множество аттракционов на свой лад верных, а вот плевой мелочи, как посидеть душевно не сыскать. После слов не нашлось, да и с кем поговорить, если все, хихикнув в ладошку, разбрелись кто куда, лишь этот дядька, сидит на троне да яйца куриные пожирает, кровью запивая. Так вот ты, каков на самом деле?- спросил, почёсывая затылок, дьявол ответил, что с моей стороны крайне не вежливо прерывать его трапезу - Козёл ты, вот что я хотел сказать - я развернулся и пошёл прочь, пересчитывая эти дурацкие двенадцать ступеней.





       Наступило утро, похмелье, головная боль, далее всё пошло по часовой стрелке, вообще ваш покорный слуга был не доволен. На улице раздался вой полицейской сирены, когда я с трудом добрался к окну, увиденное поразило меня покруче, чем недавнее путешествие в ад. Картина происходящего выглядела потрясающе, по газону бегал мой сосед, этот любитель хомячков, абсолютно голый, он тряс своим пузом, вертел голым задом и онанировал на изумлённых полицейских. Похоже, ад заглянул придурку в глаза, я был искренне рад и не, потому что этого хотел, так будет справедливо. Утро начиналось довольно непредсказуемо, и предстоящий день обещал быть сногсшибательным, потому что таблетка этого латиноса продолжала действовать, а там далее меня ждал, ГОРОД УДОВОЛЬСТВИЙ.

       КОНЕЦ.....    2001-06.
      


Рецензии