роман Фокусник 1997 год

2 февраля 2012 г.
00000

Над замершим городом уныло текли к югу желтоватые тучи, холодная вода медленно заполняла узкие и глубокие дворы-колодцы, подобные питерским, густо падала с карнизов, изливалась из проржавевших водостоков. Дождь неприглядно подмочил стены старенькой гимназии, украшенной белыми колоннами и золотыми словами: Добро пожаловать! От крепкой, но изрядно поблекшей гимназии сонно расходятся выпускники. Прощальный взгляд назад и - хлопает с отвратительным лязгом железная дверь, на которой вместо ручки или скобы - рогатая оскаленная голова китайского дракона (гимназисты верили, что прикоснуться к ней, значит накликать беду). Детство со всеми условностями осталось позади, оно не зовёт вернуться, и не кажется сказкой. «Свобода!» - писала девушка - гимназистка краской на асфальте. Действительно: последний звонок отзвучал, классы распущенны, долги погашены - аккордно! Дело за малым - не промокнуть до нитки...

000000

Всё, последний экзамен позади, приёмная комиссия отпустила симпатичного парня в красном костюме. Иван Стечкин, всеобщий любимец, вышел из кабинета, главным украшением которого были портреты великих математиков, и, прислушавшись, остановился. Со двора доносился всем надоевший «Школьный вальс», за дверью с номером в кружочке шумели шестилетки, подготовительная группа, а из математического кабинета равнодушно спрашивали: погасил ли молодой человек задолженности по переэкзаменовкам?

- Узнайте в бухгалтерии... – ответил Стечкин.

Он красиво прикурил, усмехнулся и пошёл по давно знакомому коридору, звонко щёлкая высокими каблуками.

- Полагаю, и тебя можно поздравить? - остановил его Волгарский, злой дух старой гимназии. Директор смотрел куда-то мимо Стечкина и суматошно рыскал по карманам. Наконец, из-под полы пиджака появилась увесистая связка ключей. Человек неинтересный и злой, одинокий, к тому же, директор Волгарский похлопал выпускника по плечу и расшатано зашагал к учительской комнате.

«Всё?»- усмехнулся Стечкин и направился в сторону противоположную.

В туалете громко гудели голоса, под сводчатым потолком висел целое облако табачного дыма. Многие выпускники курили сигары и трубки. Иван присмотрелся, с удовольствием отмечая знакомцев - Васелихина, Кушнера, Симеонова Алексея... Был здесь и парень по прозвищу Моррисон, щёголь в затасканном пиджаке очень дорогой кожи и новеньких необмятых джинсах – Моррисона Стечкин не просто отметил, а как бы очертил строгим взглядом, отделяя от прочих парней, знакомых и не очень.

«Кто ещё?» - Стечкин прищурился. Среди тридцати с лишним выпускников, собравшихся, чтобы пообщаться напоследок, было немало «людишек» - существ маленьких и обыкновенных, вроде Карпова и Вулькина, но были и «люди» - слишком заметные, подавляющие невероятными размерами. И тех, и других Иван брезгливо перечеркнул, не считая нужным превозносить, но одного всё же отметил, хотя при других обстоятельствах предпочёл бы не заметить. Возле окна стоял, сложив руки на груди, Сергей Сосновский, неприятный Стечкину и многим высокий, статный парень, похожий на молодого Маяковского – такой же сильный, ловкий, грубый…

- О, гляньте-ка, кого мы забыли, - тихо сказал Сосновский.

- Вы что-то задумали? - строго спросил Стечкин.

- Не хватает твоего голоса, - пояснил соперник, - Сегодня после бала мы решили поехать за город...

- Вы решили? - Стечкин не удержался от иронии, - А я и не знал, что у вас случается  единомыслие...

- Случается, - ухмыльнулся Сосновский, - Ну, а ты - что ты решил?

- Я согласен. Я не пойду против общего мнения.

Поблизости оказался Юрий Самохвалов. Относясь к кругу общения Сосновского, этот хитрый увалень тяготел к «культуре» и «образованности», которыми в известной мере обладали все ребята из стечкинского круга, поэтому он не упускал возможности побеседовать с Моррисоном или перекинуться парой слов с Иваном или Симеоновым. Медленно выталкивая из огромных ноздрей кудрявое облако дыма, Самохвалов так загудел своим ровным тяжёлым голосом, что Стечкин даже поморщился. Ему стало казаться, будто рядом помещается какая-то оглушительно громкая машина, да и пахло от соседа чем-то металлическим - стружкой, что ли?

- Волгарского видал сегодня? У, яростный мужик...

- Ему хорошо платят за это, - пожал плечами Стечкин. На мгновение в грязном окошке туалета появились солнечные лучи - покачав головой, Иван устало подумал:

«Надо поспешить. Дождь вот-вот закончится...»

Но сперва нужно было отвязаться от Самохвалова.

- Ты сам-то у кого списал? - Юрий выстрелил окурком в угол, ухмыльнулся, выдохнув дым, - Вопрос так, для спортивного интереса…

- У Виктории Червоненко...- ответил Стечкин, - Ещё вопросы есть?

Густые, одного цвета с кожей, брови Самохвалова медленно поползли вверх, губы растянулись в язвительной усмешке - нежное, розовато-жёлтое лицо неприятного соседа превратилось в глупую морду детской куклы.

- А почему она липнет только к тебе? - спросил Самохвалов, - Чем ты лучше других - ответь?

«Всем», - подумал, а не сказал Иван и отвернулся. Ему давно надоел полоумный и выжидающий взгляд круглых самохваловских глаз, надоело быть немым свидетелем его хулиганских выходок, надоело видеть его коротко остриженную голову с широким лбом и стёсанным затылком, едва прикрытым волосами, - Стечкину казалось, что, несмотря на юный возраст,  Самохвалов уже лысеет. Мамай (а именно так он звался среди своих) был первым и основным уродством выпускных классов. Даже горлан Сосновский не мог посоревноваться с ним в непопулярности. Самохвалова трижды оповещали о немедленном исключении, но всё же - не отчислили и даже (что уж совсем удивительно) допустили к экзаменам. Почему – не известно. Возможно, его не тронули из каких-то нехитрых опасений, но также возможно, что некто из совета попечителей принял взятку из рук непопулярного героя.

Впрочем, не одного только Мамая должны были удалить. В параллельных классах таких, похожих на него, набралось бы не меньше двух десятков. Всех неугодных простили, да и сами они на время экзаменации заметно поутихли, но, в любом случае, Михаил Фёдорович Комендантов, богатый купец и друг народников, построивший эту гимназию сто с лишним лет назад, - он был бы возмущён количеством «неблагонадёжных» персон, покидавших стены его любимого творения 12 июня 1993 года! Семь лет он руководил гимназией. Его богобоязненная душа и сейчас, вероятно, витала здесь, в этих стенах, пугаясь компьютеров и толстого охранника у дверей.

«Надо было посоветоваться», - почти всерьёз пожалел Стечкин, напористо протискиваясь сквозь дымящую толпу широких спин и бритых затылков. Сосновский шагнул навстречу ему.

- Чего приспичило?

- Мы едем завтра?

- Завтра мы там никому уже не понадобимся! – важно изрёк Сосновский, поплёвывая в лицо Стечкину струйками сигаретного дыма, - К полуночи подваливай на базу, в охотничий городок. Знаешь, где это?

- Конечно, - ответил Иван и почти выскочил из туалета, спиною чувствуя колкие, словно иглы, враждебные взгляды. Для себя он уже решил, что после выпуска поедет либо домой, либо в гости к журналисту Беклемишеву, и пропади они пропадом, все пьянки и сабантуи, на которые заманивают люди, вроде Сосновского, циничные и бездарные.

«Нужен ли я им?» - думал Стечкин, шагая по коридору. Чародей чувствовал себя почти отравлено, едкий дым словно впитался в кожу, а враждебные взгляды давили в лопатки, гнали прочь по длинному коридору. Стечкина догонял Алексей Симеонов, уважительно покрикивая:

- Как ты их, а? Молодец! Опомнились, поняли, кто в доме хозяин...

Иван, не оборачиваясь, крикнул «Вон!», но Симеонов остановил его, вцепившись в локоть обеими руками:

- Стой, придурок! От кого бежишь - посмотри!

- Ты - вниз? - спросил Стечкин с каким-то облегчением, - Домой?

- А куда же? Вместе пойдём... О! Глянь-ка туда.

Из туалета вышли почти одинаковые, худощавые и подтянутые, как солдаты хорошей части, Луканов и Васелихин.

- Сейчас ещё Соколов появится, - сообщил Симеонов, - Нам всем по пути, если хочешь знать. Эдда подождём?

- Как хочешь, - ответил Стечкин, мысленно повторяя:

«Надо спешить...»
1
ООООО

На восемнадцатом году жизни Иван Стечкин был малорослым миниатюрным юношей, он передвигался по земле очень быстрой, заметной походочкой, много говорил, стараясь как можно резче выражать свои мысли, но почти не жестикулировал, а лицо его, будто срисованное природой с мраморного лика императора Нерона, никогда не изменяло постоянное выражение, авторитетное и обидно снисходительное. Лидируя во всём, будь то дружеский матч по шахматам или политический спор в дискуссионном клубе «Ариста», он и одевался как безусловный лидер - просто, практично, бедновато…

- Это требование времени, - объяснял он Симеонову, - Когда-нибудь наши времена назовут прекрасными, вот я и стараюсь соответствовать… с опережением на тридцать лет!

Не славясь никакими успехами в учёбе, сильно отставая и, видимо, не желая никого догонять, Иван всё-таки относился к категории лучших в школе, и даже состоял в клубе «Ариста», объединявшем отличников, а также сыновей городской элиты. Как он туда попал, оставалось загадкой, пока сам Стечкин не нашёл этому объяснение. Оказалось, что он привлёк распорядителей клуба безупречным поведением, внешним лоском и некоторой, с позволения сказать, мужественностью, позволявшей ему по-взрослому эпатировать молодых учительниц, стараниями которых и была создана эта странная «Ариста».

Было известно, что Эмма Эдуардовна Полонская, заместитель председателя совета попечителей и, одновременно, преподаватель музыки, сказала как-то:

- Без сомнений, он очень интересная личность. Честолюбив, умён, вежлив, умеет нравиться. Конечно, это почти единственный его талант, но я считаю, что мальчику с его набором отрицательных качеств такой талант просто необходим. - Эмма Эдуардовна выдержала долгую «дисциплинирующую» паузу, - Стечкин, конечно же, варвар, враждебный всякой культуре. У него нет чувства человека как части общества, друзей и подруг нет тоже, хотя вокруг него всегда крутятся разнообразные типы... Если честно, он по сердцу мне, как, наверное, и всем вам. Стечкин является не только «героем нашего времени», но и своего рода украшением выпуска, и не стоит чинить препятствия на пути к аттестату зрелости, - завершила учительница, чуть свысока рассматривая попечителей. Dixiе!

Когда хорошенькая практикантка Саша Кораблёва пересказала Стечкину эту её речь на совете, он крепко призадумался. Иван с уважением относился к худенькой и безгрудой Эмме Эдуардовне, бывшей директрисе музыкальной школы, ему нравилось её умение по-викториански высоко держать голову, не забывая при этом улыбаться всем и каждому. Но как же трудно было поверить Стечкину в то, что именно она, великолепная статс-дама гимназии, была единственным его противником среди попечителей: она проголосовала против того, чтобы выпускника Стечкина допустили к экзаменам.

- И любят меня, и ненавидят, а ведь я никому ничего плохого не сделал. Но, наверное, Эмма права, - рассуждал Стечкин, - Я «не от мира сего» и в «обществе» состоять не могу. Ну, как Полонская не пожелала голосовать «за» вместе со всеми, так и я не желаю петь в её интеллигентском хоре…

- Эмме Эдуардовне в сентябре сорок шесть исполнится. У неё волосы крашеные, - зачем-то напомнила практикантка, - А я, если хочешь знать, тоже не люблю тебя!

Иван пошутил:

- Вы переходите все границы, Александра Георгиевна!

- Я не могу не переходить твои, - уточнила Кораблёва, - границы! Не я их придумала - зачем они мне, спрашивается?

Этот разговор происходил в библиотеке. Положив ногу на ногу, ленивенько покачиваясь в кресле, хорошенькая практикантка добавила:

- Вы и ваши друзья - люди удивительные, неуживчивые, злые, угловатые какие-то, но мне очень тепло с вами, ребята...

Стечкин в ответ пожал плечами.

Симеонов однажды спросил его:

- Чем ты баб приманиваешь? Подскажи-ка формулу успеха...

- Просто, я очень заметный человек, - ответил Иван, - Красный пиджак, громкий голос, деловой вид... Меня видят, мною интересуются, это так, но людям не нравится видеть во мне Ивана Стечкина. Они предпочитают придумывать. Особенно - бабы! Одна заявляет, что я - Рочестер из «Джейн Эйр», другая замечает во мне что-то бондовское, а та самая Саша Кораблёва утверждает, будто я - сам Наполеон!

- А что? Сойдёшь! - смеялся Симеонов, человек, которому природа выделила только две незавидные роли - христопродавца Иуды или скупщика мёртвых душ Чичикова.

- Может, я и сойду за Наполеона, но всю-то жизнь не проактёрствуешь, верно?

- Взял крест, так тащи и не скули, - рассудил Симеонов.

Стечкин мрачновато усмехнулся. Пока он не знал поражений ни в любви, ни в борьбе за власть, за первенство, чем тайком гордился и цинично пользовался, но он знал, что у любого деятеля  найдётся предел возможного. К тому же, если взять по большому счёту, другим везло больше - их достижения не казались блестящими кинопобедами Ивана Стечкина.

- Понимаешь, я выше, сложнее многих, - объяснял Стечкин страждущему объяснений Симеонову, - А всё происходящее со мною - ирреальная игра света, - Стечкин ткнул пальцем в потолок, - И тени! - перст, отлично знающий, где свет, а где тень, - покорно показал в пол, - Я говорю не только о любви. Просто, в любви мои просчёты заметнее. Сюжет один и тот же: симпатичная, честная девушка встречает громогласного героя, сходится с ним и со временем начинает понимать, что он - не её герой. Результат: она уходит к другому, нравом тише и ростом выше... Никого не виню - сам виноват!

- А, может, ты только ставишь себя выше всех?

- Я не брал крест по собственной воле! Я таким родился, - Стечкин почти озлобленно прикусил губу и горячо пожаловался Симеонову, - А знаешь ли ты, как тяжело мне живётся, Алекс? От меня ждут подвигов, но в длинном списке героических свершений дела мирские не значатся...
Не обращай внимания, чародей! - смеялся Симеонов, - Зато тебе в другом везёт - слава, связи, а со временем и деньжата появятся... Это тебе не баба, которая сама не знает, что ей нужно!
Помолчал бы...

- А зачем, Иван? Я же знаю тебя лет десять. Ты у нас везунчик...

У Ивана не было причин не соглашаться или противоречить. В жизни он вытерпел немало. Иной раз он не жил, а словно ворочался, облепленный тучами маленьких, но злых и мстительных кровососов. А примерно в десять лет Стечкин обрёл удивительный дар предчувствия. Как это случилось, он никогда не вспоминал, но с того момента чужие мысли, чувства, желания стали для него как бы информацией с открытым доступом.

- Да уж, весело мне жилось... Вернуться бы лет на десять назад, и начать всё заново...- помечталось Стечкину.
- В детство захотел? - ленивенько отозвался Симеонов. Ответ ему мог бы прозвучать как-нибудь по-другому, но прозвучал именно так:

- Моя сознательная жизнь началась гораздо раньше твоей! - грозно высказался Стечкин, - Это ты в семь лет мочил пелёнки...

- Ну, ты даёшь, Иван Андреевич! Ты, что, с Марса прилетел?

«Ты с Марса, что ли?» - частенько и не совсем всерьёз вопрошал Алексей Симеонов, единственный близкий к Стечкину человек. Он - среднего роста ловкий красавчик с чёрными, словно у кавказца, очень густыми волосами и густым пушком на верхней губе, над которой ладно помещался очень крупный мясистый нос с чуткими мягкими ноздрями. Алексей Симеонов умён, хитроват, не лишён артистичности, он не теряется в сложных ситуациях и редко кому верит на слово, иногда - циничен, и почти всегда - услужлив, но слишком уж зависим от окружения, от слухов и кривотолков, так как относится к нередкому типу людей «фотографических». Он всегда отдаёт предпочтение мнению чужому - более удобному или нестандартному - а своё собственное старается держать при себе, да так далеко, что подчас и сам не знает, в какой ячейке памяти оно спрятано. Подобно большой водозаборной трубе, Симеонов собирает всевозможные крылатые выражения и двусмысленные высказывания, книжные цитатки полемического звучания, он как бы коллекционирует противоположные взгляды на одну проблемы - непременно глобальную! - и вся эта карнавальная пестрота изливается из него почти беспрерывно.

Впрочем, в потоке словесного хаоса частенько можно было услышать вопрос человека, озабоченного своей ценностью и значимостью: «А не дурак ли я?», - но ответа на него он не знал. Он ждал, что кто-нибудь ему подскажет, а сам тем временем, напрягая все свои силы, доказывал окружающим свою неповторимость, незаменимость и практическую полезность.

Например, Иван был неплохой прогнозист, но кое в чём всё же уступал Симеонову с его великолепным чутьём на «жареное». Зная своё превосходство, Алексей частенько устраивал ненужные споры и требовал от Стечкина представить, как будет развиваться та или другая непростая ситуация. Конечно, господин ошибался, и тогда августейший фаворит сжимал от удовольствия серые ладони, похожие на лапы хищной птицы, и, сардонически улыбаясь, говорил ему:

- Ты брат махну - у - ул... Чаще умных людей слушай - они правду говорят!

Да, как водится, подобным образом он укрепил свой авторитет в глазах Ивана, но вопрос: а не дурак ли я? - всё равно не оставлял ему ни дня покоя. Начиная лет с двенадцати, Алёша Симеонов кружился, словно в вихре, метался, беспардонно хамея, брался за одно интересное дело и бросал, хватался за другое и вновь чувствовал унизительное разочарование: не то... Хоккей - не то, хоть тренеры говорили, что у парня «спортивный характер», игра на саксофоне – тоже не то, хотя некоторые способности у него наблюдались... Куда податься? Броситься, что ли, во Францию, в Иностранный легион, назвавшись маминой фамилией - Зарефи? А если и там не пригожусь?

В общем, не замечая возможностей добиться результатов в каком-нибудь конкретном занятии, Алексей всякий раз брался за новое дело, и в этом тоже было его своеобразие. Он пытался услышать о себе хоть что-нибудь удивительное. Ему был интересен каждый взгляд господина, каждый вздох его, а господин, «удивительным» даром не бросавшийся, немного гордился тем, что у него такой проницательный и ладно скроенный приятель.

- Ты беспокойный, а на таких - мир держится! - говорил ему Иван, - Думаешь, мир держат сонмы сонных тетерь, мещане, средний класс? Нет, именно они, люди бес - по - кой - ны - е! И чем чаще ты беспокоишься, тем лучше и осмысленнее становится мир вокруг тебя...

Бывало, он совсем не понимал Стечкина, но от непонимания только крепло его неуёмное восхищение господином. Он особенный, думал Симеонов о его достоинствах и крепче смыкал зубы, боясь, что его восхищение может показаться обычным фанатством, слепым и глупым.

А ещё он молчал о том, что ему интересны люди. Вообще, интерес к существам человеческим не бытовал в той среде, в которой он общался. Это было хуже, чем просто «моветон», так что Таксик, как называли Алексея в гимназии, не очень демонстрировал это своё увлечение.

Зато он был своеобразным «арбитром вкуса» там, где вкус нередко презирается – то есть, в «созвездии»…

Самым значительным членом «созвездия» казался Эдуард Соколов, сын немолодого полковника Внутренних Войск, начальника исправительной колонии. Эд умел всё - острить, нежничать, эпатировать, он был немного ревнивый и симпатичный эгоист, прозванный Моррисоном за некоторое сходство с известным рок-эн-ролльным героем. Соколов представлялся Алексею человеком большим очень тяжёлым, но яркий и заметный Стечкин был много проще, отчего смотрелся значительнее. Следующим выделялся Игорь Сперанский, приятный и флегматичный Атос, отдавший предпочтение не блеску, а тёмной впечатляющей притягательности. Он был «чёрной звездой» на задворках стечкинского созвездия. По-своему интересен был Олег Коноплин, угрюмый рыжеватый парень из рабочего посёлка Мариинское, влюблённый в бодибилдинг, рок шестидесятых и фантастическую литературу (Соколов называл его пристрастия «санкта-тринита современного бунтаря»). И, наконец, самой привлекательной персоной, червонной дамой стечкинского «созвездия» и, похоже, сердца стала Виктория Червоненко, очень высокая смешливая девушка, умевшая очаровывать даже крепче Ивана и Эдуарда вместе взятых. Политический хаос в стране её не интересовал, религией и экономикой она не увлекалась, а если и говорила на эти темы, то лишь затем, чтобы ещё раз доказать всем, что девушка она простенькая и очень меркантильная, как, впрочем, и все её родственники, люди, известные в городе своим неописуемым богатством.

Симеонов следил за жизнью этих людей, как доктор за развитием неопасной болезни. Он изучал достоинства одноклассников, сравнивал недостатки. Ему интересно было знать, что Вика считает в уме гораздо лучше Соколова, увлекавшегося кибернетикой, а Соколов - интереснее пишет и говорит, что Стечкин очень хорош там, где надо спорить, зато он совсем бесполезен в драке. Все эти факты давали ему какие-то поводы к размышлению и Симеонов, кропотливый счетовод-старатель, сопоставлял и сравнивал, оценивая людей по придуманной им десятибальной «шкале успешности».

Кстати, Стечкина и Соколова, общепринятых идеологов «созвездия», Симеонов возвёл в ряд номер десять, о чём и поспешил им сообщить немедленно. Стечкин в ответ поморщился, а Соколов, усмехнувшись, ответил:

- Наша жизнь - пустой театр, и вот теперь у нас, слава богу, завёлся благодарный зритель...

Алёша, скорее, судья, - серьёзно уточнил Иван, - Кстати, а как пьеса называется?

Фаворит отпрыгнул в сторону и застыл в странной позе - так мог бы стоять манекен в витрине магазина спорттоваров.

- Мессир Эд! Великолепный Иван Андреевич! Пьеса «На дне»!  Несколько лет из жизни несолидного общества! - проорал Симеонов голосом зазывалы из уличного балагана.
Хватит ломаться... за грош внимания, - процедил Соколов.

- Плохой юмор, да... - вежливо согласился Стечкин, - Ты, Алёша, того, воды попей...
Воды не надо. А юмор тот - шекспировский! - снисходительно и слащаво пояснил Симеонов, - Шекспир утверждал, что вся наша жизнь - театр. А почему, спрашивается, театр? Потому что человек по природе своей артист...

- Но не шут! - огрызнулся Соколов.

- А где разница, Эд? Все - артисты! Кто-то укротитель, а кто-то, представьте, шут...

- Тогда это уже не театр, а цирк, - сухо заметил Эдуард и удалился, не ни с кем не попрощавшись. Стечкин направился было следом, но Симеонов повис у него на локте, тихо говоря:

- Наш Эд - спятил! Он философ! Сказал, но сам не верит...

- Ты - о чём? - строго спросил Иван.

- А! Всё не то! Нервный срыв, - объяснил Симеонов, - Слушай лучше! Что за ахинею ты запустил в выпускное сочинение. Попечители даже испугались...

- Я разве ошибся?

- Да куда там? Нет, разумеется! Но подумай, чародей: в каком-то школьном сочинении писать всем на изумление, что человечество издыхает... Это, прости, всё равно что из пушек палить по воронам! Пожалел бы попечителей - за что ты их так жестоко?

Стечкин давненько не вёл с ним умных разговоров, и обычная антипатия к этому суматошному человеку несколько поубавилась, смешавшись с обычной усталостью и небольшим чувством неудобства.

- Иван, а ты сам-то веришь в свои китайские грамоты? - беспокойно спрашивал Симеонов, подбрасывая портфель из мягкой кожи, - Знаешь, бывает, что человек людям выдаёт одно, а для себя держит другое... И, кстати, не всегда ведь самое значительное. Бумага, та, брат, всё стерпит... Так ты, что же, действительно считаешь, что человечество ступило на тупиковый путь развития?

- Да, но мы ещё можем вернуться...

- Как, позволь узнать? Думаешь, эта стая когда-нибудь станет сообществом цивилизованных людей? Пол щет! Однажды пламенный вероучитель, вроде тебя, указал им путь к спасению. Помнишь, что с ним сделали? Ушат помоев на голову и - гуляй, святоша, до горы Волхов! Как спастись-то, если сам того не желаешь?!

Иван не отвечал на эти дёргающиеся выкрики испуганного жизнью человека. Он, вообще - то, не часто задумывался над титаническими проблемами взаимоотношений личности с толпой и ума с коллективным разумом - в конце концов, личные Стечкина проблемы требовали большего внимания: там, за дверью комендантовской обители находилась опасная неопределённость...

- Человеческая цивилизация стоит на двух китах-началах. Первое, эгоистическое, обязывает человека захватывать жизненное пространство, укреплять его границы. Если жизненного пространства не хватает, человеческое эго очень быстро деградирует, теряет ценность и практическую значимость. Человек превращается в пресловутого «БМЖ»… - Стечкин произнёс это с каким-то испугом, словно он сам мог стать таким, - А второе начало требует от человека общаться с соседями - ну, хотя бы на границах владений. Иначе личности уготована далеко не лучшая доля: или одиночество Робинзона на процветающем культурном острове, или медленное угасание в мире «увы, не безлюдном»… Чтобы не было социальных потрясений, эти начала должны находиться в равновесии, но бывает, что первое начало прилично перевешивает второе, обеспечивая развитие и процветание цивилизации…

Стечкин говорил долго, но Симеонов внимательно слушал, ожидая момента, когда всеобщий любимец выговорится до конца и можно будет поставить в окончание речи какую-нибудь книжную цитату, похожую на точку.

- …Вавилон цивилизации обязательно падёт! - негромко провозгласил Стечкин, подойдя к барьеру гардероба. Стоявшая за барьером женщина странно уставилась на чародея, но ничего не сказала. Она взяла номерки и скрылась в самом дальнем секторе гардероба - Иван и Алексей оставляли одежду именно там, вместе с директором и учителями. Да и одевались друзья из одного магазина, поэтому мало отличались один от другого - один цвет, один фасон, одна и та же сравнительно высокая стоимость.

Взглянув на часы, Симеонов весело скривился:

- Ты прорицатель, фантаст или тоже философ?

- А кто, по-твоему?

- Не знаю. Но ты точно с Марса прилетел!

- Я прилетел с другой планеты…

- И как тебе среди нас, землян-россиян живётся?

- Плохо…

- Всем плохо! - утешил фаворит, - Ты не один такой!

Повернувшись к нему спиной, Стечкин признался:

- Иногда мне кажется, что я могу помочь вам, но ведь вы почти избегаете общения со мною… словно я намерен заразить вас какой-то болезнью! Я знаю, что вы живёте так, как хотите жить, но почему тогда вы от меня ждёте чего-то особенного?! Будто я посторонний!

- Ты, что, с ума спрыгнул? - удивился Симеонов, - Кто «посторонний»? Да ты вообще корень нашего больного дерева…

- А ведь, знаешь, я родился почти так, как ваш… Христос! - продолжал Стечкин, - Я тоже наполовину гуманоид - смешно, да?

-Ну-ну…

Стечкин обернулся, заметив, как смотрит на него неподражаемый фаворит: так смотрят в звёздное небо, в морскую даль, ночью бессонной - в потолок. Взгляд неподвижный, ничего не выражающий и какой-то… просветлённый. Наверное, сказанное Стечкиным задело какие-то размышления, о которых Симеонов в спешке забыл.

Чародей тоже молчал, думая о чём-то беспредельном и бесформенном, не укладывающимся ни в мысли, ни в образы. Оно прикасалось к нему, словно мягкая ткань, скользило по одежде, точно вода. Внезапно - закачало из стороны в сторону, будто гранитный пол превратился в палубу корабля, штормующего средь океана. Стечкин медленно закрыл глаза и ткнулся лицом в большую и объёмную, выше его самого, авантюриновую вазу, поставленную когда-то на овальный постамент с памятной надписью: Подарена 3 июля 1918 года городским головой Ярославом Яковлевичем Полторацким в знак признания заслуг педагогов Народной гимназии М. Ф. Комендантова.

Шаг, ещё шаг. Симеонов приблизился к Стечкину и осторожно, боясь, наверное, уколоться, толкнул его в бок ладонью. Ивану показалось, будто он сорвался с чего-то высокого, как горный пик над волнами, и падает, камнем летит в чёрную пропасть. В этот момент Симеонов подхватил господина под мышки и не слишком деликатно прислонил обратно к вазе, стоявшей когда-то у крыльца комендантовского особняка.

- Эй! Ты на ногах стоять можешь?!

- Плохо мне…

- Сразу видно, что плохо. Надо больше о здоровье заботиться!

- И что я должен делать?

- Бывать на свежем воздухе, - вежливо пояснил фаворит, - Пойдём, чародей.

Они быстрым шагом пересекли гудящий этаж и остановились в беззвучном, грязном тамбуре, вся левая стена которого была забрана ядовито-зелёной решёткой калорифера. Симеонов высунулся наружу, причмокнул, глядя на залитый дождём двор гимназии:

- Не припомню такого июля! Зонтик есть, чародей?

- Нет.

- А вот это - плохо!

Белый, сладковатый ветерок прокрался внутрь, охладил горячий лоб Стечкина, потрепал волосы на макушке Симеонова.

- Холодно и гадко, лягушачья погода. Думал на днях за город сгонять, да, видно, уже не получится. Лето или не лето, чёрт возьми! - воскликнул Симеонов, хлопнув тяжёлой дверью,  - Ни дня передышки!

- Какая тебе передышка нужна? - усмехнулся Стечкин, - Будто тебя что-то утруждает…

- У меня новая лодка с мотором «Ямаха». Надо же её на ходу посмотреть - верно, чародей? Кстати - приглашаю!

Симеонов принялся застёгиваться на множество «молний» и кнопок, блестящий плащ запеленал его стройную фигуру от колен до самого подбородка, туго натянулся в плечах. Алексей с благородным скрипом натягивал узкие чёрные перчатки с едва заметным зеленоватым узором и самодовольно пошевеливал пальцами, словно музыкант-виртуоз перед концертом. Смотрелся фаворит просто замечательно!

- Пойдём, - кивнул он Стечкину, - Не стоит задерживаться.

Стечкин осторожно спустился по выщербленной лестнице и зябко поёжился - остренькие холодные капли дождя мгновенно намочили его волосы, горошком посыпались за ворот сорочки. Алексею, видимо, дожди нравились. Он шагал впереди Ивана, держа портфель под мышкой, насвистывал, совсем не замечая, что дождь заливает учебники, составлявшие содержимое мягкого «офисного» портфеля, сделанного наверняка из кожзаменителя.

Симеонов смотрел куда-то вдаль.

- Смотри: НЛО летит…

Чародей посмотрел: с севера на юг, очень далеко и неслышно тащился мутный объект, похожий на комок пыли. Пожав плечами, Стечкин сказал, что ничего удивительного не видит: это самолёт, Ан-2 с какого-нибудь сельскохозяйственного аэродрома, или пассажирский, районного аэросообщения.

- Чёрт! Всё ты знаешь! - отозвался Симеонов, крепко ступая по бурлящей дождевой воде, - Да любой на твоём месте решил бы, что это НЛО!

- Да перестань, пожалуйста!

- Нет, не перестану! И не мечтай. Запомни: ты всю жизнь будешь слушать меня, до последнего вздоха! Я никогда тебя не оставлю, и даже если ты сам откажешься от завтрашнего дня, я постараюсь сделать так, чтобы рассвет настал как можно раньше…

- Похвальное намерение, - усмехнулся Стечкин. Мимо него пробежал, согнувшись в три погибели, какой-то тучный мужчина, усатый и щекастый, словно специалист по надуванию воздушных шаров. Стечкину случайно подумалось, что неплохо было бы отстать от фаворита и тоже побежать куда-нибудь - прочь от школьных полемик, хохота и грохота, неподъёмных вопросов и всего прочего, чем столь щедро одаривает жизнь. Хотелось спрятаться, уединиться на крыше какого-нибудь высотного здания, побыть наедине с собой… Но перед глазами мельтешил симеоновский кулак, затянутый в перчатку. Симеонов - требовал:

- Расскажи-ка мне о своей Катюше… Кто она?

Стечкин неохотно ответил:

- Обыкновенная…

- Да-с? - просиял фаворит, смешно шевеля чуткими ноздрями, - А если подробно? Например - внешность? Внешне она лучше или хуже Виктории?

- Они совсем разные, - объяснил Иван, - Червоненко невыразительна, элегантна и почти бездушна, что, впрочем, ей к лицу. Она наделена некоторыми сугубо практическими качествами - у них это семейная черта - а Катюша Миронова хоть и способна на жестокость, но практичностью не отличается…

Начал Иван почти безразлично, как о деле чужом и неинтересном, но ближе к середине рассказа Алексей услышал в его голосе какую-то интимную сентиментальность - Стечкин словно о самом себе говорил! С этого момента фаворит не сводил с него глаз.

- Ростом чуть выше меня, хорошенькая и на вид очень скромная, с рыженькой косичкой. У Катюши… очень хорошая фигура, - Стечкин увидел, как чёрные, по-женски красивые глаза Симеонова оживлённо засверкали. Он подумал, что надо бы показать другу какую-нибудь «изюминку», то, чем Катюша Миронова вряд ли похожа на всех, но всё, что он говорил, даже ему представлялось обыкновенным и даже немного евангелическим, - В ней нет ничего диковинного, потому что она сама по себе диковинка. Почти Дева Мария! - усмехнулся Стечкин, хитровато прищурившись.

- Жениться собираешься? - серьёзно спросил Симеонов.

- А, разве, похоже?

- А думаешь - нет? Это же твой идеал!

- Ну, не идеал…

- Что тогда? - перебил фаворит, - Если не, то что, так сказать? - немного покаламбурив, он стал объяснять, так настойчиво, что противоречить ему не хотелось: - Любят,  дружище, только за необыкновенное, отличающее одного человека от всех других. Но, вообще, у меня о твоей красавице - своё мнение.

Стечкину пришлось продолжить поиски заветной «изюминки», которой нет:

- Учится в дэнс-студии братьев Новиковых, прилично играет на фортепьяно…

- Всё это мелочи! - ответил Симеонов, - Воспитание благородных девиц… Я понимаю, что эту Миронову никто лучше тебя не знает, и твои с ней шахер-махеры ты в состоянии озвучить только шёпотом, но, видишь ли, ко мне попадает разная информация о ней, и я зачастую не знаю, как мне к этой бабе относиться - хорошо или плохо? Где у неё слабая сторона? Человек-то она почти безупречный.

- Это плохо?

- Несвоевременно-с…

- Хорошо, - вспомнил Стечкин, - Она православная и мечтает годам к сорока постричься в монахини где-нибудь в Святой Земле.

- Вот! – подчеркнул Симеонов, Вот с этого и надо было начинать!

- Почему – с этого?

- Потому что – совсем несвоевременно! Не к тому чёрту она попала… Ты сатанистов каких – нибудь - встречал? Ну, хотя бы местных - нет?

- Конечно - нет!

- А жаль! Умные они, - процедил фаворит с явным уважением, - Никаких тебе страданий, никакой суеты и шекспировской театральности - максимум удовольствий плюс уверенность в том, что бог должен устрашать своей непохожестью на человека… нечеловеческие боги в моде - понимаешь?

- А что случится, если какой-нибудь из сатанинских богов заменит человеческого?

Стечкин преподнёс ему эту загадку только из любопытства. Ему очень хотелось услышать в речах фаворита что-нибудь особенное, очень личное, органически не совпадающее с раблезианскими сентенциями Соколова, с текстами тех сотен книг, что прочёл Симеонов ради воспитания ума и фотографической памяти. Фаворит, конечно, ответил ему, и ответил неожиданно, однако совсем не так, как хотелось Ивану Стечкину, считавшему себя его учителем.

- Заменит Христа, говоришь? - Придав лицу холодное, бесстрастное выражение, Симеонов ворчливо заговорил, - Не, чудеса отменяются. Раздача слонов и открытие Америк назначены на следующее столетие, а до него ещё  - будь добр! Семь лет! Новое столетие - событие ожидаемое, - рассуждал фаворит, - Американские теософы, коллеги и наследники Аквината с Августином, уже объявили мёртвым, а потому несуществующим ни кого-нибудь, а самого бога! Дескать, мы его убили техническим прогрессом. Но они - неопротестанты, их понять можно. А, вот, мы…

- Интересно ты рассуждаешь! - засмеялся чародей.

- А ты не юли, а - слушай! - рассердился фаворит, - Бог вечен, как тот материал, из которого он изготовлен, а человек, хоть и краткий гость на земле, но гость деятельный. Он определяет не только внешний вид объективной реальности, но и облик того идола, которому поклоняется. Воскрешать бога не надо - надо, таким образом, воскрешать человека! Не воскресший человек - урод, дарвиновская обезьяна, которая научилась курить. Сегодня он самолёту молится, научно-технические книжки за Евангелие принимает, а завтра-то возьмёт да выстругает себе дурного идола из полена и прикуётся к нему золотыми цепями. Так, значится, проявляет себя божественная природа человека! Конечно, господа теософы проснутся от идейного сна, бросятся проповедовать, да и сам человек очнётся со временем, но - поздно! Останется только ещё две тысячи лет стонать в цепях «истинной веры»!

- Зато первый, кто соединится с божеством, вовеки станет героем! - иронично заметил Стечкин. Симеонов - догадался:

- Это ты на Христа намекаешь?

- Ты сегодня в ударе! - усмехнулся Стечкин.

- Ну, я так и понял тебя. - Алексей вытер перчаткой нос, мокрый от дождевой воды, - Все культы одинаковы, чародей, как матрёшки: некто пострадал за кого-то, за кого страдать было совсем не обязательно. Далее - Понтий Пилат умывает руки, толпа безумствует, а Иуда становится борцом за чистоту веры… Я думаю, что пора бы прекратить все эти глупости, - завершил Симеонов, - Ну, не ради народа же такие унижения терпеть?!

«Народ действительно того не стоит,» - мысленно согласился чародей. Он мог бы добавить, что самое удобное для людей, чей бог умер, - кондовый атеизм с отрицанием всех уз и условностей: культовых, моральных, расовых, семейных. Но Стечкин понимал, что бесполезно и даже страшно доказывать это Симеонову - тот так восприимчив и противоречив, что всё разумное, пройдя сквозь него, мигом преображается в нечто нерациональное и катастрофическое, словно голливудский фильм неплохого качества. Избавление от цепей представится ему революцией, а отказ от бога - самообожествлением.

- Нужна какая-то новая, цельная, всеохватывающая вера, способная привлечь людей к идее равенства и единства. Не вера в бога, нет. Вера в человека, в его божественную созидательную силу, хранящую в себе какое-то древнее мистическое зерно… - Симеонов, опьяневший от тупого восторга, очертил кожаными кулаками большой искривлённый круг; лицо фаворита, серое, залитое дождём, расплылось в торжественной улыбке театрального святого, - Ведь для чего-то жили Колумб, Да Винчи, Наполеон или тот же Христос? Не для того же, чтобы грести деньги, как эти жулики, Червоненко?

- Червоненко тоже не бездельничают, - суховато заметил Стечкин.

- А разве я отрицаю жизненную практику? - отчаянно взвился Симеонов, - Нет, я, можно сказать, сам не против разбогатеть. Но мне не нравится, что люди лишают жизненную практику всякого смысла. Знаешь, как за границей называли Суслова? «Убийца смысла»! Он как раз заведовал советской идеологией…

- Мне не нравится твоё отношение к человеку, - заметил Стечкин, - Оперируя круглыми категориями, ты забываешь о человеческой индивидуальности. Больному или неграмотному такая вера в «созидательную силу» будет полезна, а человечка динамичного и удачливого утешения не утешают: для него любая вера - цепь на ноге, не позволяющая сделать решительный шаг! Не удастся всех приковать…

- И не надо! - отмахнулся Симеонов, - Умников и циников - мало, примерно полтора процента от общей численности народонаселения… такая, вот, брат, статистика. Итак, много ли на свете Шейлоков? Единицы! Справимся и без них. А мир менять надо! - выкрикнул фаворит, - Кто за это возьмётся, если не мы, молодые и здоровые?

- Опять ты за старое, - ухмыльнулся чародей, - Не надоело?

- Да мы же элита, старик! - ответил Симеонов, морща нос, - Плёвое дело…

По дворам текли реки грязной воды. Стечкин и Симеонов храбро шли против их течения, с головами погружённые в фантастические планы насильственного переустройства общества. Иван скучно наблюдал, как покачивались, поскрипывая, двери подъездов, как ветер носит по кругу намокшую коробку с надписью «Soni». Много, очень много мусора. Мало, очень мало прохожих. Людей почти не видно, они незаметно скользят вдоль стен и как бы обесцвечены дождём. Не люди, а тени. Зато справа и слева теснятся тяжёлые, неприступные, как крепости, квадраты серых пятиэтажных домов. Похоже, всё это живёт своей, особенной жизнью, а люди, населяющие город, - всего-то пришельцы, существа, которых никто сюда не звал. Очень кстати звучала песня «Билет на Луну» группы «Оркестр электрического света», звучала из отдалённой уже гимназии, построенной давно отжившим человеком, прах которого покоился где-то в Германии.

Над головами Стечкина и Симеонова громко кричал ворон. Его режущий голос, шелест грубых перьев, невидимое присутствие - раздражали чародея, внушали странные отрывочные мысли:

«Души Нерона в грудь мне не вселяли! Да и не ко времени это… »

А Симеонов живо, настойчиво противоречил ему:

- Надо браться за гуж, даже если не дюж! Уж в этот-то культ уверуют миллионы, я знаю! Да-да, миллионы… Вера однажды сплотила людей в нации и государства, но развела по нации и государства, но развела по культурным квартирам - христианская Европа, ислам с буддизмом в Азии. Слушай! – крикнул Симеонов, - А что если новая религия завоюет признание во всём мире, не пролив ни капли крови? Возможно ли такое?

- Такое - невозможно, - ответил Стечкин.

- Но христианство - то, говорят, без крови прижилось, - подсказал фаворит, - Лилась лишь христианская кровь. Истреблять язычников не приходилось - так?

- Разве? - возразил Стечкин, неплохой знаток истории, - Христианство начиналось не с Христа или императора Феодосия, а с Аттилы и Бледы…
Симеонов пожал плечами. Он поднатужился, вытер  чуткий нос и осторожно поинтересовался, чуть снизу заглянув в глаза господину:

- Как ты думаешь, возможно ли такое: единая вера, единый народ, единая совесть и власть? Стоит ли рискнуть, как по-твоему?

Стечкин замкнулся в себе.

«Симеонов, несомненно, прав, - постукивало в висках, - Никому ещё не удалось подчинить себе весь мир, не запачкав перчатки. Чистота - достояние немногих. Гуманизм делает систему уязвимой. Разве не об этом свидетельствует опыт Российской империи, современных республик Западной Европы, где увлечение человеком и его потребностями перешагнуло все разумные пределы? Нет, понадобится большое и решительное кровопускание…»

В глазах внезапно потемнело, и перед Стечкиным развернулся целый веер зеленоватых искр, минуты на две закрывших всё вокруг. Схватив голову распятыми ладонями, Иван пошёл дальше, двинулся, как металлический истукан, тяжёлой неуклюжей походкой, неповоротливо и очень уверенно. Некая суетная мыслишка преследовала его, пульсируя, словно гнойник под черепной коробкой. Внутри Стечкин понимал, что с ним происходит, но снаружи, в общечеловеческом смысле - уже нет. Он оказался в очень странном положении: Иван не мог вспомнить себя в прошлом и найти хоть какую-то связь между собой - вчерашним и собой - сегодняшним. Будто лента времени порвалась на каком-то очень важном кадре и бессильно намоталась на какие-то чудовищных размеров катушки. Стечкин почувствовал, как потерял внезапно кого-то очень близкого, и он, этот «близкий», быстро исчезает в потёмках глубоких дворов небольшого, плотно составленного города.

- Опять? - встревожился фаворит, толкая Стечкина локтём, - Ты глаза-то не закрывай, а то грохнешься…

- Ты кого-нибудь видишь? - тихо спросил Иван.

Алексей завертелся, что-то высматривая.

- Вроде, нет ничего. Птица была, но теперь её нет.

Стечкин прозрел, приободрился. Загадочно улыбаясь, он поинтересовался:

- Ты что-то хотел?

- Ну, да! Я хочу знать: если людям предложить земного бога, они поверят?

Симеонов уже приставал с подобными вопросами, и последний раз – буквально намедни, после разудалой пьянки у Беклемишева. Пробравшись в тёмную комнату, не обращая внимание на то, что хозяин не один, Симеонов уселся по середине лунного пятна и спросил с пьяным упрямством, на которое было просто нельзя не ответить:

- Поверят ли?

Тогда, погасив огонёк в лампе, чародей ответил:

- Да, поверят. Но сперва они сожрут пророка…

Симеонов нашёл, что это:

- Метко! Очень правильно! Так я и думал!

Интересно, что эти слова он не прокричал, а, скорее, выговорил, делая длинные ударения. Ухмыльнувшись, Алексей затряс головой в приступе беззвучного истерического смеха. Стечкин тоже засмеялся - так уж нелепо выразил своё восхищение фаворит Симеонов.

«Да, это дар…» -

Подумалось случайно и беззлобно. Каким бы бойким и артистичным не был Симеонов, у Стечкина всё же оставалась возможность насаждать своё «доброе, разумное, вечное». Стечкин видел, что Алексей на самом деле напыщенно глуп и развинчен, словно марионетка, но в этом человеке чародей не находил того неиссякаемого упрямого недоверия, которым вдосталь располагала Червоненко…

Неразлучные друзья вышли на длинный и узкий проспект атамана Сибирякова, бывший Ленинский. Белые здания, похожие на поставленные вертикально полураскрытые книги, Дом торговли, притаившийся в тени новенького офисного многогранника, занятого японскими и корейскими фирмами, ресторан «Миша Бергер» и кафе «Клад», киоски и продуктовые лавки на колёсах, офис нефтегазовой компании и над крышами - густые потоки мутно - жёлтой воды, падающей с небес. Мимо Стечкина, грохоча бочками в кузове, промчался белый грузовик, новенький, как только с конвейера. Элегантный землепроходец марки «Ивеко» помчался к выезду на Томскую магистраль, бочки в его кузове грохотали, точно отдалённая гроза, грубо и раскатисто, как-то по - особенному свирепо, и, как показалось Стечкину, грозили «выпрыгнуть» на асфальт. С невысокого постамента за их тяжёлыми прыжками строго следил ЛЕНИН, бронзовый исполин в длинном пальто и громадной кепке, творение местного скульптора Абрамидзе.

- А вот это уродство я когда-нибудь снесу, - вполне серьёзно пообещал Симеонов, - Не представляю -  как, но снесу обязательно!

- Клянёшься? - пошутил Стечкин.

- Зуб даю! - поклялся Симеонов, - Ты узнаешь, как это делается! Да… - подумав, он гневно заявил: - Ленин - профан! И паралитик! То, что он у нас здесь устроил очень похоже на царство Антихриста и Семи смертных грехов. Говорят, он был в Сорочинске проездом, направляясь в ссылку. Вчера один местный коммунист, Мастерков, заявил в Городской Думе, что Ленин - настоящий христианин, что он будто вдохнул жизнь в идею равенства «во Христе». Каково? Представь: оратора всерьёз слушали, а некоторые даже конспектировали. Конечно, удивление провинциальных невежд стоит недорого, но ведь людей с такими проповедями меньше не становится…

- Их всегда много! - Стечкин почему-то решил процитировать второе послание к коринфянам: - «… Ибо такие лжеапостолы, лукавые деятели, принимают вид Ангелов света. И неудивительно: потому что сам Сатана принимает вид Ангела света.»

- Переврал! - с удовольствием заметил Симеонов, - и вообще! Нигилизмом потянуло. Вторым посланием можно отправить к чёрту лысому любую власть - попов, политиков, милицию с полицией, президента с генералами… И даже самого себя! Когда за душой не остаётся ничего, кроме абстрактного бога, человек становится фанатиком или в лучшем случае  - юродивым проповедником, вроде городской знаменитости Николая Логова, более известного как Первоучитель. Заплутать не боишься?

- Уже не заплутаю, - уверенно заявил Стечкин, - Главное, чтобы ты не заблудился… с такими-то речами!

Они свернули в короткий, изогнутый по центру переулок, зияющий изрытыми пустырями, оставшимися после сноса домов. Строили в городе быстро, дешево, силами китайских рабочих, и не очень следили за чистотой «архитектурного стиля», предпочитая унитарному однообразию карикатурное безобразие. Старые казарменного вида постройки, уцелевшие от ковша погрузчика, скособочились, обветшали до крайности, а над их ржавыми крышами уже возвышались скелетообразные тела строительных кранов и ремонтные леса, укутавшие, подобно паутине, рыжую колокольню старейшего в городе, когда-то монастырского храма. Самого монастыря давным-давно не было. Он канул в Лету вместе со старообрядческим, купеческим и казачьим Сороченском купца Комендантова и колчаковского городского головы полковника Полторацкого. Современный Сороченск был по - новому основан военными в конце 30 - х годов. На грязном фасаде трёхэтажного барака, в котором жил Симеонов, до сих пор висела табличка: Сапёрный батальон. ВМР.

«Это – из тридцатых, » - подумал Стечкин и услышал:

- Куда дальше?

- Спешу к Екатерине...

- А после бала?

- Так уж и быть – поеду на Белоречье! – засмеялся Стечкин, - Напьюсь там до чёртиков…

- Это нормальный разговор - истина на дне бутылки. Послушай! - обратился Симеонов, - Когда же ты, наконец, с ума сойдёшь?

Подобные вопросы Стечкин слышал от него почти ежедневно и, не совсем понимая их назначение, старался отшучиваться. «Зачем мне эти… абракадабры без Стива Миллера?» - думал он почти безразлично, замечая, впрочем, что фаворит не шутит и не иронизирует. В его словах был некий смысл, но – какой?
«Узнать бы…»

- Ты домой, Алекс?

- Ну, а - куда, по-твоему? Мне переодеться надо.

- Ступай! - резковато распорядился Стечкин, - Встретимся в гимназии.

000000

Следующие полчаса Стечкин шёл по блестящим, мокрым дворам, слушал знакомые поскрипывания качелей на детских площадках, шипение ветра и плеск дождинок в кронах деревьев. Сильные порывы ветра давили в спину, а серые незнакомые дома и свежий прозрачный воздух внушали Стечкину ноющую скуку человека, заметившего, что многое в его мире изменили, не поинтересовавшись: а вам нравится? Хорошо и приятно было видеть, что жёлтый пятиэтажный дом ушедшей парадно - фасадной эпохи ещё стоит здесь, тогда как остальные давно снесены и на их месте выросли девятиэтажные муравейники с плоскими крышами. С торца, под козырьком была лестница, над дверью - плакат, спокойно извещавший всякого входящего, что именно здесь издавна располагается подростковый клуб «Юнкор», хорошо известный многим поколениям горожан.

Стечкин поднялся по лестнице и шагнул в длинный коридор, состоящий из множества дверей и заканчивающийся спортивным залом. Осенью, зимой и, конечно, весной клуб занят весёлой молодёжью и единственным островком спокойствия и тишины становится небольшая библиотека с особенным подбором литературы (сюда заходят любители эзотерики и прочих экзотических знаний) и молодой библиотекаршей Ольгой: с ней Стечкин вёл философские беседы и даже (о чём особенно мило припомнить) пару раз уединялся на часок - другой.

Когда-то здесь же собиралось давно забытое в городе и не совсем подростковое общество «Дворянское гнездо», один из бесчисленных провинциальных «парламентов» времён Перестройки. На шумных заседаниях, вечно привлекавших участкового милиционера, младшие осуждали старших, а молодые категорично судили стариков; в февральское утро 1989 года стену библиотеки украсил портрет Николая Второго, найденный где-то Ольгой Бакуниной, на стол поставили большого и тяжёлого двуглавого орла, отлитого из бронзы Володей Дорошевским, неплохо смыслившим во всех тонкостях художественного литья, и кружковцы довольно-таки  охотно поаплодировали своей гражданской смелости: ведь это был настоящий погром!!! Стечкин помнил, как участковый инспектор Лилиенталь, теперь – полковник и начальник муниципальной полиции, с недоумением требовал убрать символы Империи, а Бакунина уговаривала милиционера «присутствовать» на собрании в качестве наблюдателя и не сообщать начальству. Это было всего лишь четыре года назад, но Стечкину казалось, что минуло целое столетие!

Летом клуб закрывался для молодёжи, и в его стены переселялись подготовительные классы комендантовской гимназии. Здесь безумно метались орущие стада завтрашних первоклассников (молодое поколение, не знакомое не только с прошлым клуба, но и с прошлым страны), по этому коридору катили под музыку колонны радиоуправляемых игрушек, на стенах разрасталась зелёная плесень, а углы отчего-то становились тёмными и сырыми. Два соцработника и педагог - директор с трудом справлялись с этим шумным бедламом, поэтому в помощь им службой трудоустройства были направлены три старшеклассницы: Евгения Кубасова, Валерия Умановская и Екатерина Миронова.

Сейчас, уж в который раз заглянув сюда, Стечкин никого не обнаружил. Тихо, чисто, прибрано. Кабинет Бакуниной заперт на ключ.

Впрочем, где-то поблизости работал телевизор.

- А, привет, гимназист! - услышал Стечкин и чуть не отшатнулся в недоумении. Вот уж не ожидал он первым делом повстречать Женьку Кубасову, особу вздорную и ветреную, но в достаточной степени привлекательную, дабы не замечались её основные недостатки. «Как тебе Женечка?» - мысленно интересовалась Кубасова, присматриваясь к неожиданному гостю.

- Екатерина здесь, наверное?

- Она смотрит «телек»… Её позвать?

Стечкин представил себе, как сиявшая медными волосами Кубасова мысленно добавила:

«Да зачем она тебе!»

Стечкин невольно усмехнулся. Последнее время он замечал, что его контакты и случайные знакомства с девушками становились чем-то новым, тем, чем никогда прежде не были. Они стали напоминать какие-то смотрины, на ярмарку невест. Впрочем, Стечкин с обидою и лукавым интересом осознавал, что и сам немало потрудился, переводя привычные лёгкие отношения в новую, почти незнакомую форму, - ну, кого в том винить, если не себя?

- Женечка…

- Аюшки?

Пригласи Катюшу в спортзал. Поспеши, пожалуйста…

В спортивном зале Стечкин снял намокший плащ, сел ровно посередине длинной и узкой скамьи без спинки и задумался. Ему хотелось что-то вспомнить - настоящее, прошлое или даже будущее, но все его попытки успехом не увенчались. Стечкину показалось, будто кто-то закрыл специальным ключом доступ к важным отделам памяти и осторожно пересматривает их содержимое, вынимая всё значительное и выталкивая наверх всё, что прежде мирно покоилось на самом дне. Детство чародея перестало быть детством - оно стало «инкубационным периодом в жизни блестящей личности». Исчезло ощущение свободы и неустроенности, сопровождавшее чародея всю его жизнь, из-за чего даже самые смешные и нелепые события стали «документально серьёзными» вехами, достойными внесения в мемуары и собрания сочинений…

Голова Стечкина болела и словно раздувалась от прилива горячей крови.

«Бред, - размышлял Стечкин, - Если б это было правдой, моя голова давно бы лопнула, как мыльный пузырь. Конечно, это мне кажется… Но мною пробуют манипулировать. Я теперь как компьютер…»

Внезапно в оконном стекле, как в зеркале, появилось отражение некого молодого человека. Призрак сидел на призрачной скамейке и удивлённо осматривал окутанный серым туманом спортивный зал старого клуба.

«Раздвоился? Нет-нет, постой… Это же безумие! Кто тогда настоящий, если нас… двое?! Он, я, или кто-то третий, кого я не вижу?»

Человек в стекле привстал, кого-то встречая.

- Здравствуй. Как экзамены?

Катюша Миронова села рядом и неожиданно заявила с упрёком:

- Я давно смотрю на тебя, а ты… паришься! Что с тобой? - Она посадила себе на колени толстого котёнка с  белым бантом (повязывать кошкам бантики было любимым занятием Кубасовой), - С экзаменами не заладилось, что ли?

- Нет, всё в порядке. Теперь я в свободном плавании.

- Неужели, разонравилось?

- Нельзя постоянно жить в мире привычных ценностей…

Миронова - не красавица, однако природа одарила её весьма привлекательной внешностью. Простенькое миловидное лицо Екатерины украшали тонкие изогнутые брови, похожие на крылышки, а глаза её - яркой густой синевы, с каким-то очень необычным внутренним сиянием. Когда она улыбается, на щеках появляются очаровательные ямочки, а весной и летом щёки густо осыпаны мелкими, словно песок, золотыми веснушками. Спортивная и непредсказуемая, Катюша могла держать Стечкина на почтительном расстоянии, могла броситься ему на шею, но, в любом случае, она оставалась словно сама по себе, со своими мыслями и желаниями - поразительно неуловимой.

Впрочем, Стечкин не был бы Стечкин, если б не умел принимать чужие правила игры. Он не терялся. Катюша Миронова представлялась ему чем-то вроде Синей птицы Метерлинка, существом, олицетворяющем экзистенциальное значение слова «удача». Себя он считал, разумеется, опытным охотником, которому суждено изловить птицу и стать её единственным обладателем.

А Миронова дразнила: попробуй, поймай меня!

Ивана удивляла ни столько внешняя непонятность Екатерины, сколько её психологическая вместимость. Он, познакомившись с новым человеком, уже минут через десять мог многое поведать о новом знакомом, он видел его насквозь, словно в потоке рентгеновских лучей, но с Мироновой - намного сложнее. Она самостоятельная и ни на кого не похожая девушка, способная перенимать перенимать какие-то чужие черты и конструировать из них самые сложные образы и схемы. Многоликая и многозначительная, Катюша Миронова способна быть школьной оторвой, дерзкой и распущенной, как Кубасова, а может и наоборот - превратиться в вялую и рассудительную аккуратистку, наподобие Умановской, любительницу кофе, свежих газет и ночных дансингов, где можно от всего света в тайне покурить марихуаны.

А что на следующий день?

На следующий день она преображалась в прекрасную ласточку и улетала неведомо куда. Стечкин часто терял её из вида, но ничуть не беспокоился. За год и восемь месяцев близкого с нею знакомства, на своём опыте, он усвоил, что чем-то дорог ей и все её трансформации, каких он видел немало, предназначены только ему, в качестве платы за доброе внимание. Правда, аплодисментов Миронова не принимала, да и актрисой не называлась. Она говорила: «Что хочу, то и делаю, а ты смотри…» Вспорхнув над обыденностью, она красиво уносилась в неведомые дали, чтобы завтра, простой и понятной, вернуться на каком-нибудь попутном ветре.

«Почему я нашёл ей такое глупое сравнение – Актриса? Хотя - похоже на правду. Наш роман - театр одного актёра и единственного зрителя, а жизнь - декорация, и не больно хорошая, поэтому Катюша отдаёт дань вымыслу… »

Рыжий котёнок пищал, отчаянно сражаясь с душным бантом, а Катюша внимательно смотрела на Стечкина. Наконец, она сказала:

- Не смотри на меня! Взгляд у тебя какой-то… запаренный, прости за глупость! И пойдём куда-нибудь. Скоро придут маляры, будут делать разметку. Они нам помешают…

- А Кубасова с Умановской?

- Ну, эти - не очень…

Иван поднялся, взял плащ. Катюша протянула руку:

- Помоги даме.

Потом она говорила, капризно щёлкая пальцами:

- Учись, как надо ухаживать. Вон, у Сперанского поучись! Игорь - настоящий кавалер, порода! Вежлив, что бы не случилось, - Решив подразнить Стечкина, Миронова вкрадчиво помечтала: - Вот возьму, да уйду к вашему Атосу…

- Жаль, - сухо изрёк Стечкин.

- Чего жаль? Или - кого?

- Котёнка…

- О! Даже так… - запнулась девушка, мысленно формируя следующий вопрос. Стечкин напряжённо молчал, дожидаясь, однако и Миронова почему-то молчала.

- Почему ты о кошке заботишься? - наконец, спросила она, - И не моё это украшение, а Женькино! Какая-то первоклашка забыла, ну Кубасова и употребила капрончик на полезное дело - сделала кошке бант. Тебе-то что?

- Ничего. Просто, не надо вилять, Катя! - раздражённо попросил Стечкин.

Они вошли в какую-то комнату, находившуюся позади книгохранилища. В центре стоял крепко сколоченный школьный стул, желтело мягкое креслице на роликах, вдоль стен стояли плотно сжатые в ряд книжные шкафы с игрушками, а на бежевом корейском телевизоре лежали ключи от клубного микроавтобуса, короткого и высокого «Субару» с правым рулём. Странно, но самой машины Стечкин возле клуба не заметил.

- Лера куда-то подевалась, - произнесла Катюша, - Где она может быть?

- Не знаю. Но сегодня всё куда-то девается…

- Ну, тогда присаживайся, Ванюша.
- Конечно, - не отказался Стечкин и преспокойно занял кресло, убрав сперва следы губной помады с сиденья и подлокотников.

«Ох, женщины, женщины, » - подумалось снисходительно.

- Знал бы ты, как здесь скучно! - пожаловалась Миронова, - Умановская - о, боже! Она невыносима! Готовится поступать в медицинский институт и третирует меня названиями болезней, внутренних органов и прочими кошмарами. Она считает, что это интересно! А Кубасова - та просто дура. Сижу тут с нею, как в доме дураков… Ты, Иван, заходи почаще - мне ещё целых два месяца здесь пропадать…

- А мне казалось, что Умановская с Кубасовой - твои лучшие подруги, - заметил Стечкин, - Вы же росли вместе…

- И выросли! - улыбнулась Катюша, - Люди с годами меняются.

- Все? - спросил Стечкин, взглянув на неё чуть пристальнее, но в этот раз Миронова загадочно промолчала. Она взялась смешно капризничать, переключать телевизор с канала на канал. Всюду ей попадались политические оппоненты президента, готовые схватиться за оружие, и Миронова вновь капризно трясла ладонью, торопливо нажимая разноцветные кнопки телевизионного пульта. Болтала она жадно и неутомимо, как человек, уставший от гробового молчания окружающих, и Стечкин видел, что темы её монологов не были ей интересны. Иван отвечал ей кивками, междометиями, или переходил на тон скучающего человека, занятого неким очень важным делом - делом всей его жизни, вероятно! - а потому не интересующегося мелочами. Впрочем, он изредко посматривал на её профиль, замечая тёмный треугольник из трёх бархатных родинок.

- Катя, откуда это у тебя?

- На шее? От рождения, - безразлично ответила девушка, - У мамы точно такой же, только немного ниже, почти на плече. Кстати, очень эротично, да!

- Замечательное наследство тебе мама оставила - цвет волос, форму носа, вот ещё родинки… - Катюша, кстати, была копией матери.

- А ты, дружок, всё открытия совершаешь?

- Но мы не любовники…

- Тогда - прости за глупый вопрос: почему?

Что он мог сказать ей? Иван много раз спрашивал себя об «этом», и всякий раз, к удивлению своему, находил, что в рассуждениях о сексе он прост и циничен, словно собака. Конечно, это было открытие не из тех, которыми следует гордиться. Стечкин пожимал плечами и говорил себе:

«Власть инстинкта…»

- Почему ты молчишь? - настаивала Миронова, - Почему ты не хочешь, чтобы я стала твоей любовницей?

- Наверное, надо подумать…

- Но мы «думаем» около года, - усмехнулась девушка, - Я, конечно, не настаиваю (да и не должна настаивать), но наши отношения… меня не уже устраивают, понимаешь? И не смей гримасничать…

Что он мог ей ответить? Иван много раз задавал себе этот вопрос, и всякий раз удивлялся ответам, которые сами собой находились: неужели, я циничен, как собака?! Впрочем, их отношения действительно не зашли слишком далеко и они могли расстаться, не чувствуя никакого разочарования – как попутчики или квартирные соседи. Катюша быстро найдёт себе занятие. Всю переменчивость своего характера она употребит на танцы и неопасный флирт с партнёрами по выступлениям и через какое-то время всё забудет, словно ничего и не было. А Стечкин…

Что ж! Рядом - липкая сплетница Кубасова, рыжая и любопытная дурёха, охочая до интимных развлечений; рядом Умановская, в которой чувствуется стиль и недюжинный практический ум. Будь Валерия пониже ростом и чуть раскованнее, любой молодой человек счёл бы за честь с нею познакомиться…

В общем, у Стечкина тоже был выбор, но он предпочёл развести руками и сказать, что всё зависит только от выбора Екатерины Мироновой:
- А ещё я боюсь, что твои родители всё узнают, - усмехнулся Стечкин, - Я слышал, что ты очень боишься родителей…

- Матери, - уточнила Миронова, - Она не поймёт меня.

- Ты хочешь сказать, что она мне не верит?

- Я хочу сказать, что у каждого должен быть свой путь! Не обязательно, сбежав из одной семьи, бросаться в другую. Лизу Мастеркову и Таньку Масальскую помнишь? Они теперь, вон, из Новосибирска вместе письма шлют…

- Масальская - это та, которая хотела выступать в шоу - балете?

- Она, она, - дважды кивнула Миронова и ядовито заметила, - О себе они, конечно, ничего не пишут, как, впрочем, и следовало бы ожидать, но у меня сложилось странное впечатление… Кажется, они обе на панели.

- Могли бы и лучше устроиться, - усмехнулся Стечкин, - У них - талант…

- Они освободились от талантов! - строго заметила Екатерина.

- Ради панели? - ехидно спросил Стечкин.

Наступила пауза.

Катюша грациозно, негромко прошла по ковру, заглянула в окошко за телевизором, зевнула, прикрыв лицо ладошкой, и внезапно сказала:

- Солнышко вернулось…

Над домами, в сером дождевом сумраке вращался шарик тусклого, зашитого в прозрачное облачко, сгустка розовой плазмы.

- Поздновато ему. Несчастное такое солнышко…- скучно говорила Миронова, стуча пальчиком по стеклу, - А ты, кстати, Лерке понравился. И, пожалуйста, не отпирайся! Я-то знаю её…

- Валерия нравится Сперанскому, - холодно ответил Стечкин. В этот момент Катюша присела на краешек подоконника, потянулась, специально обнажив колени, выгнув грудь колесом. Присмотревшись, Иван про себя отметил, что грудь довольно плоская, да, к тому же, широковата для небольшого Катюшиного роста.

- А я нравлюсь тебе?

- Поверь, это не…

- Верю, и даже охотно, - кивнула Миронова, - Но я не такая простая, как ты думаешь, Ванюша. Я немного не в себе последнее время. Ты немного рискуешь, пытаясь связать наши судьбы.

«Издержки роста самостоятельности, » - отметил Стечкин и внезапно спросил:

- Ты говоришь о замужестве?

- Ну, мы живём в провинции, учиться я не собираюсь, уезжать – тоже. К тому же, у меня домик в районе. А со стороны мы кажемся мужем и женой…

Стечкин ничего не знал о домике в районе и представления не имел, кем он кажется со стороны, но, узнав это, почему-то рассердился:

- А твоё мнение? Или ты хочешь во всём ссылаться на Всевышнего…

Но договорить он не успел.

- Не смей произносить его имя всуе! - прозвучал оклик и Миронова, спрыгнув с удобного подоконника, подошла к нему, да так близко, что Стечкин почувствовал её дыхание.

- Ты слышал, фокусник? - прошептала она, - Я не шучу с тобой.

- Ладно, я всё понял, - капитулировал Стечкин, загораживаясь ладонями. «Эмоциональная вера, » - отметил он. Вспомнилось, что Екатерина знает на память с десяток молитв и множество библейских историй, что она пробовала петь в церковном хоре, но оказалась голосистее других, за что и была изгнана регентом Смирновым. Ещё Иван помнил, что Катюша как-то говорила, будто видела во сне Деву Марию…

- Чепуха, - пробормотал чародей, - Слова, слова - дорого ли они стоят?

Но Миронова разговор о стоимости слов не поддержала.

- Я скоро уйду, - сказала она, поправляя причёску перед зеркалом, - Рабочий день позади, детей сегодня не было - собственно, мы здесь сидели для проформы, чтобы твоя любовница Бакунина не говорили, что мы бездельницы…

- Она мне не любовница, - отказался Стечкин, - Можно проводить?

- Незачем. Я по делам спешу.

Иван не удивился, однако и ревности не почувствовал. Что поделать с тем, что Миронова действительно занята - если не в школе, то в студии, где ей тоже предстоит сдать экзамены? Единственное, что смущало, - краткость сегодняшней встречи.

- Ты только не обижайся! - требовала Миронова.

- А я не обижаюсь, - возражал Стечкин, но девушка не верила ему:

- А вот и неправда! Я же по глазам вижу… Разве не так?

- Не так… - Иван боялся авторитетных замечаний, задиристых и прицельных вопросов, требующих в ответ реакции учёного попугая, - Иди, куда хочешь…

- Ну-ну, не шали тут без меня, кавалер де Сен - Жермен! - серьёзно предупредила Миронова, - Как-нибудь я забегу в гости и мы продолжим разговор о нашем будущем. Будь готов - я забегу без предупреждения…

- Всегда готов, Синяя птица!

- Вот, - сокрушённо сказала Миронова, - Опять это! Как ты называешь меня?

- Никак. Прости, если не прав.

Катюша вскоре ушла. Он слышал, как цокали по коридору её туфельки. Из приоткрытого окна доносилось не много звуков, и, когда девушка торопливо прошла под самым окном, Стечкин подумал случайно:

«Хорошо! Если тебе нравится, то я подожду…»

В комнату прокралась высокая, стройная Валерия Умановская, белокожая, синеглазая брюнетка, похожая поведением на сиамскую кошку. В школе её называли Беатриса - кошачья кличка!

- Хэллоу! Кубасова тоже сбежала, - Голос глуховатый, без интонаций, спокойный, словно лёд! - Вы чем занимались?

- Обсуждали последние новости. Бакунина была?

- Её с утра нет, не жди… Ну, так чем же?

- Вероятно, тем же, чем ты не единожды с Атосом!

- Ну, ты даёшь! Пощади девочку, дурак!

Странная это была необходимость - «защищать» Миронову, но, тем не менее, Умановская считала, что она вправе заботиться о младшей подруге. А особой разницы в возрасте, кстати, не было. Миронова была лишь на год моложе Умановской, и уж ничуть не глупее её.

- Если Бакунина заедет, передай, пожалуйста, что мне нужны деньги. Она знает, о каких деньгах я говорю. И - поздравляю с выпуском, Лера! Теперь тебя не будут Беатрисой называть - некому!
- А мне не жалко! - ответила Валерия, широко улыбаясь. Видимо, Стечкин задел её за живое, -

- Останься, раз пришёл! Расскажешь, как там Игорь Сперанский?

Стечкин - остался. Ему смешно было слышать, как говорила Умановская об Атосе и его друзьях, у которых, как она сказала, «языки вместо шпаг». «Значит, и она в чём-то разочаровалась?» - подумал чародей и, спустя час, значительно кивнув на ключи от микроавтобуса (не забудь!), ушёл, даже и не думая искать Миронову с Кубасовой.

«Кажется, я становлюсь посторонним!» - неожиданно сообразил Стечкин.

А через полчаса он, человек весьма рассудительный, осторожно шагая по лужам, пытался решить: ехать ему не Белоречье или не ехать? «Они - случайность! Собственно, я мог выбрать другой класс, иную школу…» - думал Иван Стечкин, вспоминая свой класс таким, каким он больше не был, - единый коллектив, спаянный личной дружбой и общими заботами. В какой-то период жизни коллективизм возможен, но теперь… Неожиданно для себя самого Иван Стечкин брезгливо улыбнулся, выбросив недокуренную сигарету… «Сегодня коллективизм себя исчерпал, он бесполезен и только тянет на дно…»

Но - как жить иначе?

«Зря меня переселили сюда, - рассуждал Стечкин. Он не знал, где во Вселенной находится его настоящая родина, поэтому думал о землянах, окружавших его, - Я всего лишь слабый человек. Много слабых - сила. Неужели, моя миссия заключается именно в этом - руководить ею?»

С подобными вопросами обращаются к священнику, или - в духе времени - к психологу, но Стечкин обратился к журналисту. Как-то вечером, много дней тому назад, Иван, придя к Беклемишеву, сказал с горечью:

- Артур! Я застрял на перепутье и - ни назад, ни вперёд…

- Ты хочешь, чтобы я написал фельетон - «Уныние комсорга»? - спросил Беклемишев, - Не - отчаивайся, фокусник. Уныние - смертный грех, помни…

- Но я так больше не могу!

- Ну, вспомни тогда: что тебе приходит в голову, когда думаешь о своём назначении?

- Я в этом мире - не баран… - уверенно сказал Стечкин.

- Вот в этом твоя проблема, - усмехнулся в ответ Беклемишев…

Иван плотно сжал губы. Ветер почти с нежностью теребил его мокрые волосы, щекотал ноздри запахами города, людей и растений.

«Симеонов верно говорил, что неверие опасно… Политический альтруизм толпы и социальный идеализм интеллигенции, к которой я сам имею несчастье относиться, не изменят жизнь к лучшему, не заставят людей по-другому жить, работать, думать… Понадобится решительное кровопускание, способное обострить процесс естественного отбора!»

- Ваня! Здорово, рад видеть! - Кто-то с размаху, очень больно хлопнул Стечкина по спине, засмеялся и, поравнявшись, быстренько заговорил, чуть заикаясь, - Как д - дождичек? Это к счастью, такой дождик! Лило, как из душа. У м -меня пиджак насквозь вымок, а джинсы - не поверишь! - отжимал над унитазом.

- У меня нечто похожее, - неприязненно покосился Стечкин, увидев то, что ожидал увидеть, - Эдика Соколова, слегка пьяненького, невесёлого и некрасивого паренька, и впрямь напоминающего рок-эн-ролльного Джима Моррисона.

- Домой спешишь? Ну, это ты зря! Наши сидят у Червоненко на квартире, лопают холодные котлеты… Кстати! Вика тебя вспоминала. Это правда, что у тебя с ней роман был, или висячие языки опять наврали?

- Был. Вернее сказать, мы то сходимся, то расходимся.

- Как д - думаешь: повезло тебе или взял, что хотел? - стало интересно Оводу, - Ведь никому с этой девкой не повезло - ни богатенькому Щеглову, ни «настоящему мужику» Коренникову! Да и «его благородию» Сперанскому не везёт, если хочешь знать! Виктория - интриганка, опасная штучка. Она так покатит, что головы лишишься…

- Я как-то не жду, что меня далеко повезут, - поморщился Стечкин, - И вообще! Я не понимаю, почему Червоненко столь популярна. Она, между нами говоря, не очень выразительна, весьма заурядна как личность…

«Придурок!» - мысленно крикнул Стечкин, услышав, как изящно и манерно заикается остроязыкий эстет Эдуард Соколов. Он говорил:

- Знаешь, братан, они нашли в ней красавицу с готовеньким капиталом, нажитым папой-мамой в рекордно короткие сроки. Акционерное общество «УВА», частное предприятие «Энергия», две угольные шахты…  Теперь соревнуются, к - кому меньше  повезёт. А везёт только дуракам - природа вообще дурь любит. П - пример: Симеонов! Он свой счастливый билет уже вытащил, - Эдуард усмехнулся, склонив голову, - Шёл он как-то по школьному двору, таксу, понимаешь, выгуливал поздно вечером, и нашёл, понимаешь, косметичку пёстренькую, точь - в - точь как у директорской секретарши - знаешь? Внутри - стодолларовые, штучек шесть, и рублей сколько-то. Оказалось, что это наш директор намедни посеял… Симеонов в уплату за бескорыстие получил завышенные баллы по всем провальным предметам и, возможно, получит направление в МГУ от совета попечителей…

- Очень интересная история, - пожал плечами Стечкин, - А деньги он вернул?

- Только косметичку… А история эта - поучительная и пугающая! Симеонов по всем данным обыкновенный провинциальный болван и жулик. Ему ничего выше отцовской должности не светило - размер не тот! Но - повезло-то как?! Теперь он хорошо пойдёт… - Моррисон , завистливый по мелочи, сердито насупился, - Вот такая жизнь! Одни ложатся под богатенькую Червоненко и ловят оргазмы, другие таскают кошельки у чужих секретарш. И кому-то обязательно везёт! Уверен: тебе не повезёт никогда. Ты - аутсайдер. Хочешь, наверное, спросить, почему?

- Нет, не хочу, - ответил Стечкин и нелюбезно осклабился, услышав вот такое мнение о себе:
Ты не из тех жучков, которым везде везёт. Тебе надо локтями работать… Почему, спросишь? Во-первых, потому что ты честный парень, а, во-вторых, потому что ты не хочешь приживаться, как другие - ты живёшь! Ты лезешь в самые узкие места, а там все свободные сантиметры давно распределены.

- Зачем же мне - туда? - удивился Стечкин.

- Как говорится, рылом не вышел, - пояснил Соколов, - а д-держишься б-бла-агодаря выносливости, терпению, трудолюбию, и потому что не ждёшь лишнего. Но жить в постоянной конкуренции, знаешь ли, непросто, и ты боишься многого…

- Я ничего не боюсь, - Иван Стечкин был убеждён в том, что он ничего не боится, но так ли это на самом деле, увы, не знал, - И вообще! Чего мне бояться?

- Самого себя не боишься, а? - Медленно поднеся ладонь ко рту, Эдуард тихо спросил: - А ты знаешь, к-куда поедешь учиться?

- Хочу стать юристом.

- Законником, то есть? Вот те, бабушка, и Юрьев день! Самохвалову не радость! Все думают, что ты станешь историком-юмористом, вроде Радзинского, будешь к-копаться в русских залежалостях. Зачем лезть в криминальное болото, когда есть замечательная архивная пыль, которая и гуще, и гаже?

- Буржуазным обществом управляют законы! - Стечкин повторил нравоучение учителя географии Залозьева, знатока всех буржуазных обществ, никогда не выезжавшего за пределы Сорочинского района, Ты поговорил бы с географом, он специалист…

- Он обычный болтун интеллигентного сословия! - грубо парировал Соколов, - А ведь ты, мальчик, хочешь писать законы, а не соблюдать их… так, мальчик?

- С чего ты взял, что я…

Стечкин в этот момент так испугался, что дар речи потерял. Ведь именно об этом он и думал, желая поступать на юридический, - писать законы, но не соблюдать их! Но почему для Ивана это жизненное намерение стало тайной, тогда как для всех окружающих оно тайной не было?!

- Хорошо, Эд! - обиделся Стечкин, чувствуя себя неожиданно и очень больно уязвлённым, - Ты прав, Голиаф! Что ты сам скажешь об этом?

- Верный постанов вопроса. Хочешь знать мнение будущего столичного журналиста и сегодняшнего хакера? - Соколов рассмеялся, - Кукиш! Ничего не скажу! Слишком много для такого погромщика, вроде тебя. Слышал я, что ты пустил эту тему в выпускное сочинение. Очень смело, очень! - похвалил он, - Но не к месту темочка. Все писали - кто о чём! Червоненко у нас деловая женщина, деньги, машины и офисы ей интересны; Симеонов коммунизм мазал грязью и каялся, козлик, что его старенький дедушка Павел Николаевич не одну тысячу посадил, когда на Урале служил оперуполномоченным НКВД; болванчик Сосновский, представь, совсем с ума съехал - в выпускном сочинении пожаловался на девок: не дают, мол, удовлетворять жеребячьи потребности…

Эд склонил голову - в этот раз, словно артист разговорного жанра, окончивший выступление, и вдруг - продолжил тем же раблезианским языком:

- Кто что хотел выразить, тот то и выразил, у кого какое место чесалось, то и почесал, притом - абсолютно прилюдно. И только один всем известный Стечкин выскочил из кухни бытия на космические широты, до онемения изумив всю комендантовку. Мо - ло - дец! Не сдаёшься! Не знаю только, зачем ты цитировал в сочинении пророчества этого святоши… э-э-э, как его, лешего, звали, не помню! - Эдуард лукаво скривил рожу: ну?

- Иоанн?

Атеизм Соколова не сломил даже ветер перемен. Он словно скала. Любое, даже самое случайное упоминание о вере и святых отцах вызывает у него какую-то душевную изжогу, а попытка что-либо навязать - презрительный, насмешливый бунт.

- Ищешь святости, погромщик? - поинтересовался Моррисон.

Иван что-то сказал о вреде цинизма, о цинизме как пафосе материальной культуры - в общем, заговорил вполне учительским тоном, в укор раблезианству Соколова.

- Да-с? - просиял Соколов, - А что дальше?

- Неужели, ты не понимаешь, - настаивал Иван, - что спокойна и счастлива только исцелившаяся, исполненная веры душа…

- Не загоняй меня в своё стадо, не пойду, - усмехнулся Соколов и неожиданно решил, отстраняясь от Стечкина, - Пора, з-забегался… Спешу к Червоненко, успею, надеюсь, присоединиться к хорошим парням, г-готовым отправиться в историю без меня. Помни: через три часа состоится житейская катастрофа!

«Житейской катастрофой» он назвал, по всей видимости, предстоящее вручение аттестатов.

… «А ведь действительно: в этом событии есть нечто устрашающее, » - тихонько понервничал Стечкин. Он поднимался на свой этаж. Медленно отмечая взглядом ступени из бетона, он думал о бывших своих одноклассниках, тоже серых, крепких и житейски одинаковых. Ох, как невыносима жизнь! Ступаешь по ней, и как бы сравниваешься то с одним, то с другим человеком, словно в порядке какой-то очерёдности. Жизнь изменяет людей только затем, чтобы их сравнивать. Какие перемены могут произойти в людях сегодня вечером или завтра утром?

Стечкин добрался до нужного этажа, остановился, чтобы отдышаться. Он вспомнил оживлённые, праздничные лица бывших одноклассников, но увидел их неподвижными, неинтересными, похожими на маски. Знают ли они, что их тоже ожидает долгий изнурительный путь - к славе, к деньгам, к достоинству -  до конца которого суждено дойти не каждому? Если знают, то что думают об этом?

…Вскоре он уснул. Прислушиваясь к своему «я», он чувствовал в груди надрывную, как симеоновский голос,  пульсирующую боль. Это было новое, незнакомое ощущение, но казалось, что она заполнит всю его жизнь, станет чем-то постоянным и неизменным. Стечкин не мог определить, что именно болит - душа или сердце? Физический орган, перемещающий кровь по артериям, или бесцветная полуживая фабула, составляющая причину жизни? Да и что это за боль, какая она? Обычное покалывание в груди, которое может беспокоить даже очень молодого человека, или же душа рвётся вон из биологической клетки, чтобы взметнуться к небу, к звёздам и мирам - туда, где её породили на свет, не позаботившись о завтрашнем дне своего творения?

Стечкин думал об этом, ворочаясь с боку на бок. Разбудил его звонок в прихожей. Чародей никого не ждал. Прикурив сигарету, он протёр глаза, посмотрел на наручные часы, и в этот момент дверь внезапно отворилась. В комнату вошёл Артур Беклемишев, высокий и на вид весьма благополучный блондинчик в круглых очках. Он был известен как преуспевающий журналист, один из двух отцов-основателей радио «Планета - ФМ», автор, работающий автономно от коллег, в своём собственном, непонятном и неповторимом жанре «мистическая новелла». Беклемишевскую программу «Обо всём подробно» слушал весь город; другая авторская программа, «Резюме», занимала целых полтора часа в воскресном эфире кабельного телеканала: горожане с трепетом вкушали подробности из жизни полтергейстов, домовых, чёрных магов, шаманов и народных целителей, бесноватых, запертых в городской клинике, и, конечно, экстрасенсов, кочевавших с гастролями по всей Сибири. Не обходилось там и без общественников демократической ориентации, поэтому для новоявленной городской элиты Беклемишев был, без преувеличения, «свой человек». Не обижали его и коммунисты – особенно те, которые искренно страдали «за народ»: Мастерков, Антон Тсай, отец Акима, и некоторые другие.

Иван целый год сотрудничал с редакцией «Планета ФМ» и знал Беклемишева весьма неплохо. Он - мистик и фантазёр, совсем плохонький поэтишка и душа любой компании; иногда он что-то забывает (а память у него совсем дырявая), зато потом, случайно вспомнив, вполне может заявить, что владеет даром наследственной памяти и, на самом деле, знает, как и где обретался в прежней жизни. В сущности, Артур был симпатичный и чудаковатый парень, к которому относились с ласковым снисхождением, но Иван Стечкин не очень-то ценил его безобидные чудачества, считая, редактора беклемишевских программ Сергея Полозова человеком куда более интересным и, главное, компетентным.

- Только тебя мне не хватало! Добрый день, Артур…

- Уже вечер, - напомнил журналист, - Восьмой час. Как экзамены?

- Без неожиданностей. Зачем пришёл? За очередной историей «из жизни привидений»? - Стечкин говорил серьёзно, как только мог себе позволить.

- Иван, возьми себя в руки. - прозвучало в ответ, - Сам же знаешь, что люди быстро устают от повседневных забот…

- Да будет тебе оправдываться! - усмехнулся Стечкин. Когда-то под руку с ним он путешествовал по сорочинским философским и мистическим кружкам, по политическому и религиозному подполью города. Мир, в котором жил Артур Беклемишев, был неизвестен Ивану, но как будто очень знаком. Путешествия завершились в «Дворянском гнезде», а Стечкин и Беклемишев стали активными деятелями этого мира, так похожего на Зазеркалье.

- Люди быстро устают от повседневности? - важно спросил Стечкин, - Ладно, с людьми всё понятно! С тобой-то что случилось? Неужели тоже стал уставать? - он приветливо заулыбался, - Как поживают твои «рыцари круглого стола»?

Беклемишев вполне серьёзно рассказал, что на днях был «сеанс связи» без участия гуру Николая Первоучителя и одному из кружковцев - некому Куцырину - удалось побывать в Небесном храме голубей Омо.

- Каких-каких голубей?

- Омо. Это что-то на санскрите…

- Вы бы хоть наркотиками травились, придурки!

Иван засмеялся. Поправив очки, медленно сползавшие на кончик носа, журналист почти закричал:

- Ты не имеешь права смеяться над нами! Мы тебе не личности второго сорта…

- Ой, как громко, - чуть слышно произнёс чародей, - Значит - «личность не второго сорта»? А известно ли тебе, личность, что время от времени надобно платить? Давай пятьсот тысяч и разойдёмся приятелями. По рукам, надеюсь?

- Сразу пятьсот? - со свистом спросил Беклемишев. Он даже привстал, упершись очень белыми ладонями в дубовые подлокотники старого стечкинского кресла. Плюхнувшись обратно, визитёр снял очки и принялся кокетливо грызть душку.

- Смотри, всю не скушай…

- Прочесть позволишь? - поинтересовался журналист. Получив милостивое согласие, он шустро уткнулся длинным носом в плотный, шелестящий лист серой, плохой бумаги, испещрённой какими-то завитушками. Трудно сказать, что там было написано. По виду это напоминало какое-то апостольское послание. Снизу текст подчёркивала длинная подпись с большой латинской «S», обведённой жёлтым фломастером.

- О чём это, Артур?

- О влиянии инопланетных цивилизаций на исторические события, - сосредоточился журналист, - Не знаю, стоит ли этот материал хоть грош, однако смотрится весьма солидно… - он взглянул на Ивана, - Это откуда-то взято?

- Не знаю.

- Понимаешь, слишком авантюрно…

- Бери, кой авантюрно! - потребовал Стечкин, точно зная, что прижимистый журналист ни за что не выплатит, в общем-то, ничтожную сумму в 500000 инфляционных рублей. Так и случилось. Иван даже засопел от досады, когда Беклемишев, сдёрнув с носа очки, гневно крикнул:

- Это бодяга! Ты за кого меня держишь?!

Стечкин засмеялся.

- Что-о-о-о? Тебе смешно?

Журналист подскочил, словно механический акробат, и судорожно заметался по комнате, истерически пиная стулья, спотыкаясь на ровном месте. Он возмущённо тряс кулаками, ругался, не избегая заборных выражений, однако глаза его скорбно умоляли:

«Пятьсот - много! Сторгуемся?»

- Нет, мы не сторгуемся. Мне надоело смотреть, как ты меня обираешь, - заявил Стечкин, - Скажи, кто поставляет твоей редакции всевозможную ерунду, гороскопы и публицистику для чтения в эфире?

- Но пишет-то кто-то другой! - завопил журналист.

- А если…

- Что - если? - подобравшись к чародею, Беклемишев строго предупредил, - Я могу прервать твой полёт. Не боишься, что тебе придётся дворником работать?

- Не боюсь, - усмехнулся Стечкин, всё крепче ощущая своё превосходство над элегантным журналистом в очках «а ля Джон Леннон», - Ты - заметный человек, тебя любит элита - так? Ты не боишься мне угрожать? Учти: если ты меня заденешь, я потащу тебя ко дну. Я на тебя такую «бочку» покачу, что ты у меня в грузчики пойдёшь…

- Ладно, Иван, тебя только могила исправит, - смирился Беклемишев, - Я беру твою писанину и обещаю в недельный срок выплатить четыреста наличными и тридцать плюс семьдесят - обязательствами банка «Алтай». Ты доволен, сукин кот?

- Вполне!

- Ну, вот и заткнись теперь…

Беклемишев быстро сгрёб листы в белый «дипломат» с кодовыми замками, и неожиданно поинтересовался, презрительно скорчившись:

- А правды-то в этом - сколько?

- А тебе-то что? - изумился Стечкин, взглянув на него, - Сколько скажешь, столько и будет!

- Неудобно…

- Неудобно на потолке спать - одеяло падает…

2

00000

Бальный зал гимназии встретил его весьма шумно. По скользкому паркету тихо моросил сдержанный говорок необычайно принарядившихся учителей и буйно гудели, точно шмели в банках, голоса выпускников, слегка помятых свежими впечатлениями. Откуда-то сбоку лихо, точно на коньках, подкатился блестящий Симеонов, в белом костюме - тройке, с чёрной «бабочкой» под острым подбородком:

- Ну, наконец-то! - закричал фаворит, пахнув в лицо Стечкину крепким коньячным духом, - Замечательно! Я думал, что ты вообще не придёшь. Да и Беклемишев сказал…

- Он здесь? - равнодушно спросил Стечкин.

- Ну, да! - обрадовался фаворит, - Сегодня у этих самых (он презрительно покрутил кистью руки) самый весёлый день в жизни - День пинка в неизбежную Новую жизнь, где, как известно, нас никто не ждёт. Знаешь, как это? Ба - ба - бах под зад аттестатом и мы все полетели, и полетели, и полете - е - ели… - Алексей плавно развёл руки и закачался, как большая белая птица.

- Давай - ка присядем, - попросил Стечкин, толкнув фаворита к длинным рядам кресел, красных, как всё аналогичное имущество гимназии. Заняв пустовавшее место у прохода, полюбовавшись, как удобно и мягко устроился Стечкин, Алексей Симеонов быстро заговорил почти на ухо:

- Хочешь выпить? Нет? Ну, тогда и я воздержусь от продолжения, а то мы тут славно употребили во славу учебного заведения. Директор помогал. Столетие, сказал, не дата, а - целая жизнь, длинною в столетие! Прикинь - внушал нам формулу Островского, ту самую, которая про бесцельно прожитые годы! Вроде, в летах мужик, башка лысая, как батарея, а - хорош ещё! Заявил - слушай! - что надо добиваться социальной справедливости. Это он после пятой выдал. Ну, по-нашему, социальная справедливость - это когда налоги не платишь! Соколов кошачью такую морду сделал и говорит: что, мол, назад, в царство Антихриста? А Волгарский, сукин сын, взялся ностальгировать, вспомнил, как лет тридцать назад служил на танкерном флоте и в Батуми за курортницами волочился. Домашнее вино, говорит, пятёрку стоило, - Симеонов извлёк из кармана большую пузатую флягу, - А вот это, чародей, как он сказал, в Одессе у моряков, вернувшихся из загранплавания, можно было купить за тридцать рублей или за пять долларов. Всего-то, а? Пять долларов, получается, символ равенства - не семь, не десять, а только пять!

- Перестань, ради бога! - приказал Стечкин, ёрзая так, будто кресло под ним медленно нагревалось. Он вытянул флягу из жадных рук Алексея и сделал пару глотков невкусного коньяку, имевшего нечто общее с одеколоном. Симеонов внезапно вцепился в рукав стечкинского пиджака, громко икнул и принялся доказывать, что кроме социальной справедливости, явления противоестественного, существуют и другие ценности:

- Коммунизм - раз! Штука почти ископаемая. Идея равенства в унижении и братства в нищете. Это - деградация и… больше ничего! Демократия - два! Это лично мне не мешает, однако очень уж это запоздало на Русь… Либерализм. Сам не знаю, кому это…Нам? Нет! Какие мы, к чёрту, либералы после стольких лет большевизма? - Симеонов истерически хохотнул, - есть ещё сепаратисты всех мастей и кряжей, но с ними дружить - как блевать против ветра! К тому же - устарели. Думают, нет никого борзее? Есть! Вот, например, сатанисты - радикалы средь радикалов, новое слово в истории… ну, если принимать за неоспоримый факт роковое родство религии с политикой.

Симеонов набросился на флягу и сыто молвил, привинчивая крышечку:

- Хорошо живём! Словно охотники в лесу, где дичи всякой видимо-невидимо. Стреляй любую, только не коси! А какую выбрать, а, чудак? Умную или великую?

- Не торопись, - посоветовал Стечкин, - Всё образумится.

- Со временем… - Симеонов гоготнул, раскачивая кресло, толкая сидевшего позади Соколова, явно недовольного, - Эх, ты, праведник! Не хочешь, значит, вертеться в колесе вместе со всеми? Индивидуалист! А ты пойми, индивидуалист, что нет у нас Отечества, а есть токмо кладбище идеек, идей, идеологий и всего прочего «разумного, доброго, вечного». Всходов - не дают! Всё коммунизмом пропитано. Коммунизму - сто пятьдесят лет, а это возраст пенсионный…

Бездонная фляжка почему-то опустела и Симеонов, заглядывая в неё одним глазом,
озабоченно пробурчал:

- Где бы взять новых идеек?

Иван для себя решил, что фаворит мыслит слишком зависимо и как-то по-своему упрощённо,
почти вульгарно, но делать замечание он всё же не решился.

«Пусть выговорится, - подумал Стечкин, - Будем считать это исповедью.»

А Симеонов на время умолк. Его тревожный голосок пробудился в тот момент, когда в разговор вздумал вмешаться Эд Соколов.

- А я всё-таки никак не пойму, почему мне нравится фашизм, - заявил Симеонов, - По-моему, фашизм представляет собой высшую степень человеческого самоуважения…

- Я тоже так думаю, - признался чародей, надеясь, что Симеонов удивлённо спросит: Разве? - и появится поистине ценная возможность изрядно поколебать его мнение о человеке по фамилии Стечкин. А после будет возможность произнести речь, достойную любой трибуны. У Ивана всегда речь в кармане…

Но Симеонов опять молчал, думая, похоже, совсем не о том. Стечкин - язвительно усмехнулся. В этот момент ему хотелось быть не фашистом, а сущим дьяволом, и всё только для того, чтобы заглянуть в Симеонова и узнать, наконец, чем ещё в состоянии удивить этот ладно сшитый человечек. Он, как виделось чародею, не пуст, как его фляжка. Он может дать отпор.

При всём своём презрении к людям в целом, и к нему, Симеонову, в частности, Стечкин иногда побаивался вступать в противоборство с его разумом. Алексей - неустойчив, как юла, как весь мир, но чем быстрее раскручиваются мысли в его голове, тем опаснее с ним состязаться.

«Сказать что-нибудь? Нет, лучше помолчу…»

Симеонов пьяненько ухмыльнулся и показал пальцем на неопрятную старуху с огромным носом и низким лбом. Сидела она строго и надменно, неподвижно - у Стечкина почти сразу нашлось ей сравнение: памятник на могиле!

- Узнаёшь, Ваня?

- Нет.

- Вот это да! - Симеонов широко заулыбался , - Не узнал Дериглазову? Это же наша первая классная! Она нас до 87 - ого учила…

- Не помню.

Алексей изменился в лице.

- Ну-у! - сказал он с обидой, - Знаю я тебя! Проживёшь год-другой на свободе, в      сторонке от старушки - гимназии, и совсем всё позабудешь! Всех назад потянет, а ты - потеряешься, разрушишь братство…

- Мне не кажется, что это плохо, - решил Иван, чувствуя немалое желание уйти. Симеонов внезапно рассердился, вскипел, запрыгал. «Хоть бы ты заткнулся!» - раздражённо подумал чародей, всматриваясь в прыгающие, как мячики, глаза фаворита. То был необычайно возбуждён! Растрёпанный, как после драки, неприлично вспотевший, Симеонов яростно взмахивал руками, ставшими будто длиннее, и громко цинично ругал Стечкина за непатриотическое отношение к гимназии.

Откуда-то вернулся Соколов, сел позади и тихо сказал кому-то невидимому:

- Серж, его нет. У Андрея - тоже нет, хотя я дважды звонил…

Симеонов неожиданно развернулся - как почудилось Ивану, на все сто восемьдесят градусов:

- Эй, Эдик! Ты Тсаю звонил?

- А тебе какое дело? - спросил Эдуард.

- Есть дело, - ответил Симеонов, - Могу подсказать…

- Отвянь, придурок! - рявкнул в ответ неслабый голосок невидимого Стечкину Сергея Сосновского, - Не видишь - заняты!

Симеонов даже задрожал.

- Тебе же сказали: не суйся в чужие дела! - ласково улыбался усатый, точно кот, и по-мужски авторитетный Виктор Коренников, торчавший в проходе. Замечание «царя горы», как называли Виктора за то, что он четыре года подряд избирался старостой класса, Симеонову не понравилось. Алексей гневно выпучил глазёнки, подпрыгнул, словно подброшенный пружинками.

- А я у тебя не спрашивал! - заорал он почти на весь зал.

Коренников, не споря, ушёл,  ласково улыбаясь. Симеонов отправил ему вдогонку несколько оскорбительных высказываний, достойных  воплощения на заборе, завертелся, гремя каблуками, потом - громко выматерился и … наконец, уселся, мило сложив руки на груди. Перебранка могла продолжаться, и дальше вспыхнуть с новой силой (в конце концов, позади Ивана сидел знаменитый скандалист Сосновский!), но спустя некоторое время недовольный ропот затих полностью. Ругаться никто не хотел. В день выпуска многие виделись в последний раз, и даже самые старые, скреплённые взаимной неприязнью гордиевы узлы распутывались теперь сами собой, без вмешательства «светил» и «миротворцев».

- Да уж - такой день не повторится! - произнёс Симеонов, - Даже не верится, что всё так обернулось: мы - и взрослые люди?! Да быть не может! Я и копейки не дал бы за взрослую жизнь…

- А ты чего боишься? - спросил Стечкин.

- Просто - боюсь! - ответил фаворит, - К тому же, взрослые в нашей стране - дерьмо! Пьянь и неудачники. У нас, братан, молодёжь хорошая…

С горькой усмешкой рассматривая прибывающую публику, всё ещё не решаясь поверить в то, что инкубационный период действительно завершился, Иван Стечкин озлобленно рассуждал:

«Молодёжь – хорошая? Скопище чужаков. Хорошо, что я больше вас не увижу. Собрались, чтобы получить новенькие аттестаты с одинаковыми отметками, а потом шустро разлететься по институтам. Кто-то станет юристом, кто-то дантистом, милиционером «с принципами» или  - мафиозным бизнесменом, жуликоватым трейдером, скупщиком краденого. А кто-то рискнёт благополучием ради кино, музыки. Такие тоже есть... Состарившись на службе обществу, съедутся обратно, под крышу гимназии, всплакнут и вспомнят, как матерно ругались…»

На сцене стояли, вытянувшись в два ряда, совсем юные, чистенькие первоклассники этого года - тоже юбиляры - и репетировали какую-то песенку. Что они пели, слышно не было, поэтому Иван подумал:

«Мальки, существа, лишённые голосов. Что скажут они в июне 2003 года, когда будут выпускаться из гимназии? А какими станем мы через десять лет?»

Учителя, очень возбуждённые, и по такому торжественному случаю побывавшие в парикмахерских, тоже выстроились; за их спинами бегал, как маятник, растрёпанный директор с карандашиком и целой стопкой аттестатов - за кулисами выставляли последние отметки. Возле «парадного» толпились какие-то посторонние люди, вокруг них гудели, стучали и трещали фотографы и видеооператоры. Изнутри людей грубо растолкали, и к фотографам вышел, окружённый охранниками, серого цвета старый генерал – полковник, пожилой, толстый, невозмутимый, словно божество. Уверенно переставляя тяжёлые ноги в широких тупоносых ботинках, старый генерал слепо, всем телом толкнул видеооператора местного телеканала, заворчал на него, медленно шевеля толстыми морщинистыми пальцами, похожими на сосиски.

Симеонов презрительно усмехнулся.

- Он - кто? - присмотрелся Иван, - Ты знаешь, как его зовут?

Имени фаворит не знал.

- Но знаю, что он доверенное лицо президента по сибирскому региону, - сказал Симеонов, - Как видишь - герой! Его даже по ОРТ показывали. Сухопутные Силы, участник войны в Афганистане, Въетнаме, в Корее, был начальником военного округа, а теперь дружит с генералом Грачёвым. Вот, приехал по приглашению городской думы и лично спикера Николайчука. Говорят, Николайчук ему свой дом уступил, а сам чуть ли не в гараж выселился. Почему? А потому что генерал не хочет жить в гостинице! Короче - кретинизм какой-то!

Стечкин скромно согласился:

- Да, происходит что-то не то…

- Ну, это точно! Визит такого живца кое-что означает!

- Думаешь, его пригласил губернатор? - предположил чародей. Симеонов не уступал ему в догадливости:

- Бери выше - президент прислал! Знаешь же: есть тема городского сепаратизма, а мы, комендантовцы, как бы выкормыши мэра Пузырёва и вообще какие-то злодеи, вроде людоедов. Вот он и приехал - на нас смотреть…

- А мы – так опасны? – наигранно удивлялся Стечкин, а Симеонов объяснял ему:

- Мы всё о религии, да о религии, а – пора бы о деньгах, о власти подумать! Генерал-то уедет, а мы – останемся, верно? Знаешь, что в Киселёвске, в Ленинске-Кузнецком творится? Вот именно, Иван Андреевич! Пора! Пора вылезать из этого чулана…

Стечкин, ничего не понимая, тихонько посмеивался в ответ:

«О чём это он говорит? Понятно - о чём! Сволочь…»

Симеонов снова взял фляжку, отвинтил крышку и, вздохнув печально, спрятал и то, и другое во внутренний карман. Пальцы его быстро пробежали по пуговицам пиджака. Подумав, он спросил Стечкина:

- Ты, чудо - юдо инопланетное, скажи: когда, наконец-то, с ума сойдёшь?

- Очень ждёшь, что ли?

- Не я один - ждут все! Однажды обезьяна сошла с ума и стала человеком. Так вот, чародей, я думаю, что пора бы и человеку сойти с ума.

- И - потом куда?

- В будущее! Да! - Симеонов осторожно пристукнул кулаком по колену и повторил, словно программный лозунг, - В будущее! Только!

Симеоновская возбудимость, проницательность уже не пугали чародея. Фаворит находился рядом с ним, тяжело и сбивчиво дышал, но казался человеком далёким и незаметным; прежний блеск в его глазах окончательно потух, руки двигались не столь неожиданно, как у развинченной машины, да и в словах, в интонациях фаворита появилось нечто новое.

Он говорил:

- В леса, в болота - предполагаемый путь наших сограждан и вообще - людей! Оставшиеся избранные превратятся в земных гуманоидов, в людей, владеющих суперразумом и супервозможностями…

«Сам придумал или Соколов подсказал? - иронично подумал Стечкин, - Мания величия? Кто они, сверхчеловеки? Цезарь, Наполеон и Гитлер? Калиостро и граф де Сен-Жермен? Чего там больше - от Герострата или Прометея?»

- Апологетствуешь, карась - минималист?

В зале становилось тише и как - будто светлее. Симеонов, прожигая Стечкина внимательным взглядом, говорил, извлекая из себя нечто сокровенное:

- Я вижу наше будущее, да! Я знаю, «куда влечёт нас рок событий». Ведь, в сущности, мы - благочестивые отроки, праведники, не причастные ни ко злу мира сего, ни к добру, а поэтому мир требует нашей жертвы… - склонившись к господину своему, Алексей Симеонов испуганно прошептал, - Это наша самооборона, наш гуманизм…

- Гуманизм – религия атеистов, - нехотя напомнил Стечкин, любуясь, как передвигались и перемешивались в пространстве знакомые и незнакомые люди в одинаковых тёмных костюмах. Это напоминало чернильную картинку из старого учебника: Броуновское движение.

- Так! Интересно, а какие церкви у гуманистов? - задорно спросил Симеонов, - Такие, как наша гимназия? Без венцов, без ларцов, а вместо папа - географ Залозьев?

Подёргиваясь, точно в петле, фаворит длинно и тонко пропел:

- Гуманист - с…

- Зачем ты паясничаешь? - с недоумением спросил Стечкин, но Алексей не потрудился придумать что-нибудь ещё более неуместное и болезненное. Необъятная и недоступная пагубному воздействию времени, комендантовская гимназия опустела - люди из длинных коридоров и высоких кабинетов, украшенных портретами великих россиян, перебрались в одно большое холодное помещение, действительно похожее на храм. Стечкин чувствовал пульсирующее ощущение невероятногй торжественности, сковавшее людей, чувствовал взгляды, направленные вверх, в высокий сводчатый потолок бального зала. Стечкин, как все вокруг, окреп, возвысился, и теперь стыдно было ехидничать, грубо скандально ухмыляться, болтая с визгливым и пьяным товарищем.

- Знаешь, я не стал бы… портить праздник! - внятно произнёс Стечкин, - Помолчи, дружок.

Зал наполнился нестройным гулом. Директор подошёл к низко закреплённому микрофону и, неуверенно тронув его кончиками пальцев, будто проверяя: крепко ли? не отвалится? - заговорил, приятно и торжественно. Выглядел Волгарский нелепо. Высокий, узкий, одетый в длинный пиджак цвета морской волны, он разнообразно кланялся маленькой, словно у змеи, ушастой головой, скованно двигал тощими руками и поздравлял интимно приглушённым голоском:

- Сегодняшний день особенный для нас, преподавателей, и вас, уважаемые наши дети. Ровно сто лет назад первый директор гимназии Михаил Фёдорович Комендантов проводил в жизнь тридцать семь юношей из лучших семей нашего города. Это был первый выпуск гимназии. Михаил Фёдорович не был забыт своими питомцами: в самый разгар «красного террора», когда людей чистых и благородных убивали или принуждали рыть окопы, они выкупили его из концлагеря и вывезли в Харбин. Старшие сыновья Михаила Фёдоровича к тому моменту были мертвы: первый сражался в рядах армии Каппеля и пал в бою за город Ачинск, а другой, Михаил, пал смертью храбрых, обороняя наш город в рядах Добровольческого батальона полковника Полторацкого. Напомню, что полковник был городским головой и начальником белогвардейского гарнизона Сороченска… Прах Михаила Фёдоровича покоится в Цюрихе. Вадим, младший сын Михаила Фёдоровича, скончался в Харбине в 1935 году. Николай Бенедиктович Сорокин… - Страшный полководец, ставший знаменитым в августе 1991 года, начальственно кивнул головой, сделав шаг к микрофону. Но директор продолжал, чуть громче и патриотичнее: - Он - коренной сорочинец. Его отец, выпускник нашей гимназии, был уважаемый ветеринар, человеколюб и общественник, бежавший в Харбин в 1928 году. Надеюсь, дорогой гость, вы скажете пару слов выпускникам одна тысяча девятьсот девяносто третьего года?

Что-то щёлкнуло, треснуло, и по бальному залу загрохотал, как камнепад, оглушительно громкий гимн Российской федерации. Генерал Сорокин чуть не навернулся с подиума - он даже расставил руки, приготовившись падать - а директор побледнел, как покойник. Развернувшись на каблуках, он отчаянно замахал руками. Из-за грязного занавеса вылезла лохматая голова географа Залозьева.

- Рано! - завопил Волгарский, - Вырубай на… !

Взревев басами, гимн прервался.

- Ну, вот, без «ляпов» даже у нас не получается, - извинился директор и взялся повторять уже сказанное, - Итак, сто лет назад в нашей гимназии случилось… Эй! Текст подайте!

Текст подала секретарша, ярко накрашенная девица лет двадцати пяти, носившая фамилию Торсен.

- О, нет! Лучше гимн, чем твоя болтовня! - произнёс Стечкин. Немного поразмыслив, он сунул руку в карман и громко зазвенел мелкой монетой. Реакция фаворита не заставила себя ждать.

Симеонов лукаво поинтересовался:

- Что у тебя там?

- Золотые медали…

- И сколько просишь?

- Дёшево!

После серии всевозможных речей и поздравлений на сцену поднялись первоклассники, все одного роста, одинаковые лицами, одетые в тёмно-синие школьные костюмчики, какие носили лет десять назад.

- Узнаёте? - обрадовался директор, - Это вы теперь такие большие и умные, а когда-то вы были такими же маленькими и глупыми, как они…

Хорошенькая дрянь Нина Торсен засмеялась, прикрыв роток пёстреньким платочком, а странные мальчики, вряд ли на кого похожие, стремительно затараторили всеми забытого «Орлёнка». Аккомпанировала Эмма Эдуардовна. Старый, совершенно расстроенный инструмент не играл, а, скорее, гремел в такт быстрому пению детей – мелодия революционной песни едва угадывалась. Постыдное звучание инструмента вызывало не менее постыдную реакцию слушателей - директор кисленько улыбался, стоя под лампой лимонного цвета, на морщинистом лице географа Залозьева прочно держалась кривая ухмылка музыкального знатока; генерал Сорокин, завуч Зулминова и все прочие, в числе которых наблюдалась бывшая учительница Дериглазова, старались никак не выражать своё отношение - общее и солидарное - к старинному инструменту, на котором, согласно легенде, играл кто-то из сосланных декабристов.

В зале же - чёрт знает что творилось! О декабристе Лорере, которому принадлежал инструмент, выпускники ничего не слышали. Сосновский откровенно хохотал, Соколов пел «Эх, ухнем!», Червоненко хрюкала, как поросёнок, а юный лорд Стечкин звенел мелочью.

- Идиоты, да? - порывисто налетал Симеонов, хлопая в ладоши, - Просто бедлам! Ты посмотри, чудотворец: макаки в галстуках! Цирк Дурова! Такое нигде не увидишь - только у нас…

Слушая его, Стечкин ленивенько спрашивал себя:

«Интересно, а к кому он себя причисляет? К обезьянам, или к загадочным сверчеловекам будущего? Или у него мания величия, навещающая шута, когда его шутки имеют успех?»

Выступил генерал. Потом - вручали аттестаты. Директор громко вызывал выпускников и они, вытянув шеи, шагали к столу, где завуч Зулминова, полная женщина, похожая на сову, радостно желала каждому счастливого пути, успехов, жала руку, скупо улыбаясь. Далее - появлялась Торсен и с такой же улыбочкой вручала зелёную книжицу аттестата об окончании средней школы.

- Марина Марковна Ионова, Эдуард Николаевич Соколов - пожалуйте! Анна Денисовна Чеканова и Юлия Максимовна Бережная… Николай Соломонович Кушнер и Анна Витальевна Аристова - просим… Борис Борисович Васелихин и Николай Васильевич Луканов… Андрей Иванович Вулькин и Сергей Иванович Карпов… Симеонов, Алексей Сергеевич, - потекли знакомые, памятные имена, один за другим пошли к «парадному» знакомые люди. Зал, как не странно, пустел на глазах - уходили попечители и чиновники мэрии, родители и друзья выпускников, учителя и газетные фотографы…

«Все вы случайные, чужие люди!» - мысленно бунтовал Стечкин, напряжённо ожидая, когда же, наконец, прозвучит и его имя. Но Ивана так и не вызвали. Как призрак, пред ним появился сладко улыбающийся Симеонов и протянул аттестат:

- Ты забыл это…

Банкет. Для Стечкина вручение аттестатов и неплохое застолье в банкетном зале промелькнули в какой-то болезненной полудрёме. Это неприятное состояние исчезло только по окончании всех застольных речей, слушая которые он здорово накачался невообразимой алкогольной смесью из голландского джина, русской водки, итальянского игристого вина и очень тяжёлого миндального ликёра французской выделки. Бал начался с вальса Георгия Свиридова, и никто не мог понять, почему именно с него, пусть громкого и торжественного, но совсем постороннего в этом зале. Вальс «объявили» как «белый танец», все одноклассники были приглашены подругами, а Ивана, пьяного и злого, оставили у стеночки, как в запасе. Он грустно смотрел по сторонам, видел малиновый пиджак Сосновского, кружащегося в паре с лирически-скромной Ниной Торсен, тоже яркой и непосредственной, видел белого Симеонова, чёрно – белых и длинноносых, как стрижи, Соколова, Васелихина и Сперанского, других - друзей, врагов и, наконец, просто знакомых - и как-то не верилось чародею, что месяц спустя они уедут, рассыплятся по стране, как горох по полу. А Россия - велика даже на карте. Сложно будет вновь собрать этих удивительно разных людей в одном зале, чтобы семь, восемь, десять лет спустя посмотреть на них совершенно иными глазами - может, умными и оценивающими, может, циничными, но совершенно другими.

К нему подошла с поздравлениями Марина Ионова.

- Завтра приходи, Иван. Хороших ребят соберу…

При слове «соберу» Стечкин случайно усмехнулся, подумав:

«Эта всех соберёт…»

- Ты почему смеёшься? - не поняла Марина, - Публика ожидается приличная - Сперанский, например, Акимка Тсай обещался. Хочешь - приводи, значит, свою Екатерину, посмотрим, кто такая.

- От кого ты знаешь, что я знаком с какой-то Екатериной? - насторожился Стечкин.

- Слухами земля полнится…

- И что говорят?

- Всякое.

- Ладно, я попробую, - согласился Иван, - Но и ты не ожидай лишнего: Екатерина может не согласиться.

- Трепещешь? Что ж, не без оснований…

Ионова увела запыхавшегося Эда Моррисона и в это момент из толпы танцующих вылез ухмыляющийся Симеонов. Он что-то выплюнул, попав Кушнеру на пиджак, и развязно пристал к отдыхавшей в сторонке Аннушке Чекановой, остроносой и любопытной, как лисичка; последний год Симеонов и Чеканова просидели за одной партой, и, кажется, неплохо сдружились.

«Впрочем, она, как всегда, «сама себе на уме», - усмехнулся Стечкин, видя притворный ужас на её остреньком личике, - Кошка с собакой… чёрт и ангел в одном теле…»

Конечно, он думал о Симеонове. Ведь только в нём он видел и услужливого чёрта и свободолюбивого, проницательного ангела.

До него долетел ангельский голосок Червоненко:

- Да ты, что, белены объелся?! Уйди, пожалуйста! Несёшь, что попало… Кто сказал?!

- Он!

- Кто - он? Ой, не говори загадками!

Отчаянно захохотал Симеонов. Виктория окинула его возмущённым взглядом и крикнула, как лошади:

- Двигай, дура!

- Ого-го-го!

- Ты не понял? Думаешь, я шучу - так?

Симеонов подкатился к Стечкину.

- Видал - какая? Слова не скажи… - Похоже, фаворит праздновал победу! - Вот тебе, Иван, и… плоды просвещения! Вики - в бабу превратилась…

- Не лез бы ты в их дела, дорогой…

- А что мне лезть в их дела? - искренно удивился Симеонов, бухнув кулаком в грудь, - Я не лезу - это Сперанский лезет! Видишь, как скуксился? - его кулак указал куда-то в толпу, - Там! Вот, он - того, действительно… о, я полетел!

Как казалось Стечкину, Алексей имел странность быть одновременно повсюду. За его стремительными передвижениями невозможно было уследить - он совершал их очень-очень суматошно и без какой-либо надобности, точно в поискал чего-то необыкновенного. Время от времени к Стечкину подбирались парни из бывшего параллельного класса, знакомые Ионовой, предлагали выпить за выпуск. Симеонов подскакивал за их спинами, как воздушный шарик на верёвочке, шумел, несвязно и самодовольно болтал, вздрыгивая ногами. Внезапно он привёл к Стечкину «царя горы» Коренникова, расслабленного, расстёгнутого, очень благодушного, с сигарами в нагрудном кармане пиджака и бутылкой коньяка подмышкой.

- Ну - с, обойдёмся без рюмок и салфеток? - спросил он, показав бутылку, - «Камю»… «э натурель», как говорят французы!

- Вскрывай, - решил Стечкин.

Отвинтив фигурную крышечку, «царь горы» заботливо спрятал её в карман, а бутылку решительно протянул Стечкину, тихо спрашивая:

- Чего тем быкам надо от тебя?

- Параллельным? Ничего, вроде бы.

- Сосновский только что пугнул их в фойе. Кому - то по зубам попало…

- По какой причине дрались?

- На почве личной неприязни. Не отходи от своих - понял?

Коренников бросился к толстому, как бочка, Валентину Вербе, побочному сыну томского епископа, схватил его за плечи, демонстрируя какую-то почти собачью радость. Вскоре они ушли вдвоём, а Стечкин, оставшись одиноким, вновь затосковал. Рядом были лишь тени мелькавших всюду знакомых людей. Хоть бы Симеонова чёрт принёс, но Симеонова увёл куда-то Борис Васелихин, отец которого председательствовал в профсоюзном комитете и был муниципальным советником. Иван знал, что у подъезда Бориса Васелихина ожидает машина, присланная отцом.

Поискав Симеонова взглядом и не найдя, чародей подумал, что уж кому здесь не повезло с родителями, так это ему, «юному лорду» Ивану Стечкину: плохо быть сыном больничного лаборанта, ох как плохо!

Погоревав с полчасика, Стечкин спустился на второй этаж и заглянул в столовую младших классов. За длинными столами сидели парни из параллельного, человек десять, и, чуть поодаль, двое своих - Сперанский с тем же Коренниковым. Валентин Верба, трезвый и весёлый, взбалтывал в руке стакан с самодельным коктейлем и басом выговаривал, будто с церковной кафедры:

- Ну, вот и свершилось, друзья! Реформы на разбеге, советские деньги выводятся из оборота, по всей стране - заказные убийства и угар капитализма. А теперь стал, друзья, неизбежным и конфликт ветвей власти, из-за которого мы запросто можем получить гражданскую войну... Короче говоря, русская смута двадцатого века продолжается, бунт, «бессмысленный и беспощадный», не устранён, а только отсрочен во времени, и конца этому безобразию не видно. В общем, решил я ступить на проторенную предками прямую дорогу - буду поступать в семинарию! А теперь слушайте, что скажу…

- Валяй, Арамис, - кивнул Сперанский, рассеянно поднеся стакан к мокрым губам, - Только, знаешь ли, комплекцией ты скорее в Портосы годишься…

- Атос, мальчик мой, послушай, что я тебе скажу…

- Слушаю, Валентин, но ни единому слову не верю.

- Право твоё. Хочу тебе совет дать - можно? Оставь ты Червоненко, не унижайся ради неё. Возьмись, вон, за Умановскую, или с Ионовой познакомься - клёвая баба, между прочим!

- Баба? - спросил Сперанский.

- Именно! - уточнил Верба, - Она не из того сословия, которое стихари пишет, зато - не поверишь! - в постели ей равных нет.

- А ты знаешь?

- Ну, ты ж в курсе, что у баб я популярен, - Валентин попробовал коктейль и неприятно поморщился, проговорив, - Ионова - баба! За дёшево не покупается и даром не отдаётся.

- Сколько платишь, отец родной? - усмехнулся Коренников.

- Я не плачу, - заявил Верба, - Я от ласк её откупаюсь.

Все почему-то засмеялись, и среди множества голосов Стечкин услышал скандальное хихиканье Симеонова. Валентин Валентинович Верба, Великовский по отчиму, возвышался над столом, как многоведёрный антикварный самовар, поставленный на виду как гордость семьи и знак материального достатка; он презрительно и гордо взирал кругом себя, взбалтывал жидкость в стакане и говорил внушительным хвастливым басом. Нет, ничего поповского Стечкин не услышал - Верба был из таких людей, которые подавляют невероятными размерами – слова, мысли, жеста, желаний…

В общем, он был гигант, но не больше. Иван поднапряг фантазию, и Валентин представился ему бородатым и длинноволосым, ещё более толстым и высоким, одетым в золочёные церковные одежды и - с посохом в жирной лапе.

От такого видения Стечкину чуть плохо не стало:

«Неужели, этот хам, этот обжора и плут станет митрополитом?»

Вербу, видимо, не интересовало, что о нём думают. Он говорил Сперанскому:

- Виктория - не разборчива. Ладно бы родители за ней следили, надеясь, что хоть младшая Червоненко человеком станет, так ведь не следят… Её, между прочим, отойдёт большая часть родительского состояния - до двадцати миллионов в пересчёте на СКВ! - а она ведёт себя, как старшая Червоненко, о которой известно только то, что она шлюха…

- Плохо, что наш Сороченск - небольшой, - сдержанно заметил Сперенский, - Все о всех всё знают. Но лично я не стал бы вспоминать, чем прославилась на весь город старшая Червоненко…

- А зря, Атос, - решил Верба, - Где река текла, там всегда мокро будет…

Все слушатели как-будто только этого и ждали. Со всех сторон посыпались язвительные шуточки, неуместные остроты, а какой-то умник попытался спеть неприличную частушку. Умник был пьян, поэтому вместо частушки получилось никем не услышанное нелепое бормотание. Зато откуда-то из коридора донеслось жиденькое «хи-хи» Симеонова, уснащённое насмешкой Эда Моррисона:

- Гляди, как языком молотит! А Верблюд так не может…

Появлялись люди, не успевшие пристроиться к каким-нибудь компаниям, спрашивали: а чего вы веселитесь? Стечкин узнавал некоторых по голосам, с одним даже поздоровался, впрочем - не оборачиваясь. На очередной вопрос: что за веселье? - Соколов усмехнулся, а Симеонов, наверное, совсем пьяный, зазнаисто ответил:

- Стой и слушай - Верблюд говорить будет…

Верба, носивший гимназическое прозвище Верблюд, на этот раз не выдержал. Он глянул в его сторону и громко поставил стакан перед Коренниковым. Тот - отодвинул, скупо улыбаясь.

- Больно умный стал! - заявил Верба и вдруг крикнул, как милиционер, - Эй! Ты! Мне подойти?- Серые, навыкате глаза Валентина ткнулись в Стечкина, - А вот ещё один умник! Может, тебе прилечь надо?

Ивану аж кровь в лицо бросилась! Прилюдно, в лицо, да таким сволочным тоном - это слишком! Инстинкт самозащиты быстро подсказал ему, как действовать: нужно смело атаковать хама!

- Эй, ты, козлина! Рот закрой!

Когда он пошёл на щекастого гиганта Валентина, чувство обиды сменилось другим - чувством настоящей, почти смертельной опасности и, одновременно, готовности эту опасность встретить. Ивану подумалось, что примерно так чувствует себя совсем отчаявшийся самоубийца, делая последний шаг.

«Куда я лезу? Мне же башку оторвут!»

- Не чуди! - крикнул Коренников, - Мы знаем, что у тебя с Викой шуры-муры, никто не вмешивается, признавая твои права…

- Да пусть подходит! - прервал Верба, - Изувечу…

Все посмотрели на него, а  Мамай, выпивавший в своём кругу, решительно вылез из-за стола и предупредил самым обычным голосом:

- Все - тихо! Чтоб без шмона…

Валентин даже присел от неожиданности, а Мамай, потоптавшись у стола, - двинулся в его строну.

-  Это – чего? Серьёзно? – проблеял пьяный Симеонов, - А – чего вы?

-  Не мешай, - чётко, в два слова ответил Соколов, - Пусть разберутся.

Итак, могла случиться драка, но предотвратить столкновение никто не спешил. Даже наоборот, всем хотелось знать, чем закончится единоборство двух здоровяков, типичного сибиряка Самохвалова и школьного Минотавра Валентина Вербы.

- Ты готов? - спросил Мамай, приближаясь к противнику маленькими, осторожными шагами.

Верба - сладко улыбался.

- Ладненько, - сказал он, - Иди…

- Ну, что за «разборки»?! – закричал Коренников, необыкновенно эмоционально засуетившись
между ними – почти как суматошный Симеонов, - Хватит! Изувечите один другого по
пьяному делу, а завтра стыдно станет.

Верба медленно поднял руку, наверняка собираясь нанести удар тыльной стороной ладони, удар дразнящий, сродни пощёчине, но Виктор остановил его, вцепившись в локоть:

- Не дури, Валентин, - зашептал Коренников, - Пойдём, Сосновского поищем… Пойдём, пойдём!

В конце концов, ему удалось увести Валентина. Следом за ними побежали наиболее одиозные личности из бывшего параллельного класса, ушёл Соколов, как не странно, живо заинтересовавшийся скандалом. Самохвалов, пьяненько пошатываясь, вернулся к своим и потребовал, чтобы ему налили полный стакан.

На том всё закончилось.

Стечкин присел  за стол, пьяно ухмыльнулся, подумав:

«Почему же мне так плохо?»

Он давно не испытывал такой острой скуки, как эта, одолевшая его после неумной и злой стычки Вербы с Самохваловым.

«Зачем они погрызлись? Идиоты…»

Чувство угнетающей бессмысленности и пустоты, конечно, усугубила непереваримая алкогольная смесь, камнем засевшая в желудке. Самочувствие ухудшалось. Матерно обругав себя за безудержное стремление выпить всё, что было на столе, Стечкин с удивлением обнаружил рядышком такого же пьяного Игоря Сперанского. Чуть поодаль сидели, тихо беседуя, Симеонов и какая-то черноглазая, как и сам Алексей, невысокая девушка в жёлтом вечернем платье с открытыми плечами, коротко стриженная брюнетка в контактных линзах.

- Кто она?

Сперанский щелчком отодвинул пустой стакан из простого стекла.

- Лизка, - тихо ответил, даже на взглянув, - Смолянинова. Прима 11 «Б». Умная и красивая. Сходства не замечаешь? Один язык утверждает, что они родственники - брат и сестра. То ли Симеонова мамаша наблудила, то ли отец погулял…

- Что за сплетни, Игорёк? - изумился Стечкин, - Тебя Червоненко так завела?

- Да нет… Я - так, в общем и беспристрастно. У тебя давно роман с Викой?

- Нет никакого романа!

- Разве? - усмехнулся Сперанский. Стечкину стало нестерпимо, до слёз стыдно, когда Игорь, этотр чистенький мальчик из интеллигентной семьи насмешливо посоветовал ему записаться на курсы плетения…

Стечкина спас Симеонов. Он размашисто подвалил к Игорю и, обнимая его рукой, заверил - почти клятвенно! - что никакого романа нет, и не было (ничего серьёзного, Атос!) и вообще говорить надо о милой дружбе людей, знающих друг друга с малолетства:

- Она вся твоя - понял? С ней, с такой - этакой, только ты справишься. Только - реже приставай, Атос, а то загордилась баба, как гвоздь в пятке… Ой, что я говорю - то такое! Совсем забыл о нормах приличия. Прости, Игорь, больше не повторится - рылом клянусь! - Симеонов сделал странный, неописуемый жест и щёлкнул пальцами, - Во! Слышал?

- Я - нет! - нахмурился Сперанский, - Повтори.

- Ну, тогда не надо. Считай, что я пошутил…

Явился озабоченный Соколов. Сказав: «Игорь, можно тебя на минутку?» - он увёл Сперанского, а Симеонов радостно плюхнулся на его место и неожиданно грустным голосом заговорил:

- Видел, какой нелепый аттестат мне дали? Всё «пятаки» и «четвертаки», а поведение и прилежание - «неуд»! Отомстили, козлы, со страшной силой…

- Мои отметки абсолютно соответствуют моим прилежанию и поведению, - равнодушно, дикторским голосом выговорил Стечкин, - Видишь ли, мне не довелось находить баулы с деньгами…

Он внимательно взглянул на фаворита. Тот - даже подскакивать начал!

- Думаешь, собака нашла? - спросил Алексей, пододвинувшись чуть ближе, - Я нашёл! Я! Собственным нюхом…

- Или вынес из директорского кабинета?

- А, может, и вынес. Я-то в МГУ хотел…

- Облапошили тебя?

- Это, братан, нормально для наших сограждан - не держать слово! Я обманул их, а они обманули меня… Конечно, всё там не на виду и очень мило оформлено, но - держи в уме, Иван Андреевич: неважно, сколько ты знаешь, ибо важно, сколько ты даёшь! Я их за руку поймал - Волгарского, Полонскую, председателя совета…

- Ты пытаешься казаться важнее, чем есть на самом деле! - произнёс Стечкин, не собираясь продолжать эту тему и дальше. К тому же, у него было нелестное для фаворита подозрение: а, может, ничего не было? Может, он всё придумал?

- Зря ты так, - обиделся Симеонов, - Не тебя ж обманули…

Симеонов задыхался от липкой жары. Тёплый, белый костюм, жилет, сорочка из плотной материи - всё это словно приросло к его телу, не позволяло свободно дышать, двигаться. Глаза его влажно блестели. Надувая щёки, он отчаянно отрывал «бабочку», лицо фаворита прело лоснилось и казалось, сухое и мясистое, жирным, как оплывшая морда толстяка Вербы. Из-за края жилета, заметил Стечкин, выглядывал уголок розового платочка – явно девичьего. Заметив взгляд господина, Симеонов затолкал платок поглубже.

- Весело ж сегодня! Дискотека закончилась дракой. Теперь – слышишь? - прощаются с нами, музыку крутят… грустно-ностальгическую!

Из бального зала гремела знаменитая мелодия группы «Шедоуз».

- А Сосновский - предложение сделал при всех, свидетелей назвал, - грустно говорил Симеонов, - Женится! Сам знаешь, на ком. Она старше его лет на десять. Зачем такая жена, не понимаю?

- Значит - нужна! А ты - как?

- Я? А на кой бес мне жениться?! Шутишь!

Стечкин помолчал, и, не дождавшись объяснений, тихо спросил:

- А как же красавица из параллельного?

- Лиза, что ли? Опять шутишь, старик! – захлёбываясь эмоциями, говорил Симеонов,-  Ты не знаешь её. Она не жена какая, она – тайна на двух стройных ножках. Я её родителей почти не знаю, а, знал бы нормально, то всё равно не поверил бы, что они её родили. Вот такая она…

Стечкин, слабенько покачиваясь, вышел в коридор, где бесцельно бродили знакомые и ненужные люди, где кто-то заливисто смеялся, как сумасшедший, совсем невидимый для него, а, может, и для всей гимназии… Половину освещения уже погасили: настенные лимонные лампы совсем не горели, а голубые, на потолке, были погашены через одну. Сев на ступеньку, Иван минут десять смотрел в тёмное окно. За стёклами что-то двигалось, тянулось по ветру, подобно прозрачной тюлевой занавеске.

«Постой, - послышалось Ивану, - Мы сейчас подойдём к тебе…»

Послышались незнакомые шаги - то ли женские, то ли мужские - и чародей в испуге побежал вниз по длинным блестящим лестницам с дубовыми перилами. Едва накинув пальто, он вышел под дождь, под свод из набухших туч, согнанных злым ветром в одно большое клубящееся облако. Тучи кипели, сжимаясь в плотную грозовую массу. Из дверей гимназии, не прикоснувшись к голове дракона, выскользнул беленький, как ангел, Алёша Симеонов. Он постоял на ступенях, глядя вверх, и направился к оглушённому господину.

- Ты куда собрался?

- Домой. Я не могу…

Иван пошатнулся от приступа тошнотворного головокружения.

- Ты пьян? - с восторгом догадался Симеонов, - Что творится, чародей? Ты так пьян, что падаешь?!

- Я не пьян!

- Тогда - отвечай, в чём дело!

- Да не пьян я! - мрачно повторил Симеонов, - Скорее - вы все напились!

Алексей отступил на шаг, весело скорчился, ожидая услышать нечто удивительное, но, ничего не услышав, таинственно подмигнул Стечкину:

- Это точно, чародей.

Грянул гром. Острая, очень яркая молния, разломившись на две ветви, ударила в плоскую крышу старой гимназии, оглушительно прогрохотав и выбив из металла целую россыпь жёлтых огоньков, повисших над головами друзей, словно звёздочки. Отблески жёлто окрасили оскаленную голову дракона, отразились в оконных стёклах. На ступени с грохотом упала срубленная молнией параболическая антенна.

- Бежим, скорее! - закричал Симеонов, воздев руки к небу; его призыв совпал с очередным раскатом грома, что придало простым словам какую-то необыкновенную, почти мистическую силу. Дождь хлынул сплошным потоком. Симеонов хватал ртом струи холодной воды, костюм его темнел и становился тяжелее, с ладоней по рукавам сбегали водяные потоки, похожие на бахрому. Дождь словно заливал мир! Стечкин что-то помнил о последнем всемирном потопе (или ему казалось, что он всё видел и помнит), и всё случившееся случайно оживило в его памяти картины того давнего бедствия.

«Что-то должно случиться, » - уверенно подумал Стечкин, уходя с гимназического двора, посредь которого стояла живая и одинокая фигурка в белом костюме.


3
000000


Через два часа, уже глубокой ночью, Иван стоял на первом этаже добротно выстроенного коттеджа турбазы Белоречье - 2. Прямо перед Стечкиным помещался неуклюжий здоровяк Олег Коноплин - он пересчитывал торчащие из спортивной сумки бутылки пива. Рядом посиживал, явно скучая, Сперанский.

Он говорил ему:

- Понимаешь, это никем не доказано, а всё, что не доказано, вызывает совершенно естественное недоверие, высокомерие, споры, изредко - отрицание. Не всякая вещь способна стать легендой…

- Да хватит! Помолчи, философ, хоть минуту! - хрипло попросил Коноплин. Ударение в слове «философ» он сделал на последнем слоге, - Итак, у нас здесь, в двух сумках, имеется сорок семь бутылок пива… - Коноплин взглянул на Сперанского, - Как думаешь - хватит на всех?

- Не хватит, так сами побегут, - рассудил Атос.

- До города, - злобненько улыбнулся Коноплин, - Ночью, когда транспорт не ходит.

- Именно так! - живо подтвердил Сперанский, - Пиво закинь наверх и, пожалуйста, возвращайся…

Стечкин подумал, что, наверное, можно ещё вернуться назад в Сороченск, а там - к Ионовой, к Умановской, но Игорь внезапно направился в его сторону, радостно улыбаясь, говоря вполголоса:

- Уже знаешь - крыша гимназии пробита? Кто бы мог подумать, что всё так случится?

- Я всё видел. - Стечкин без особых эмоций сжал его сухую тёплую ладонь с остро отточенными ногтями, - Симеонов прибыл?

- Давно здесь…

Сперанский брезгливо поморщился.

- Я многому научился у него, - сообщил чародей, - Он наверху?

-  Да, сосиски жарит.

Второй этаж гудел, точно улей с перепуганными пчёлами. Пахло дымом.

- А вы почему не со всеми?

Франтовато одетый, пахнущий «Гуччи», Сперанский промолчал, выразив этим то ли презрение к кому-то, то ли желание что-то припрятать от посторонних глаз. Оставалось лишь спросить:

- Ребята! Уж не замыслили ли вы что-то противозаконное?

- Нечто вроде, - ответил Атос, - Мы сегодня исключительно капризны.

- Мы - крутые! - ухмыльнулся Коноплин, - Нам со всеми - не по пути!

Сверху спустилась Виктория, яркая, словно экзотическая птичка. Стечкин вспомнил, что на выпуске она была чуть другой, не столь вызывающе взрослой и нарядной. Когда же она успела съездить домой и так неузнаваемо преобразиться?

- Ты сегодня изумительна, - похвалил Стечкин, - Как добралась?

- Без приключений.

Червоненко носочком туфельки толкнула сумку с пивом.

- Ну, как я вижу, вы, мальчики, вооружились на славу! Напиваться будем - как всегда?

Кому адресовался вопрос, понятно не было, однако Сперанский даже охотно принял его на свой счёт.

- Вика, перестань, - попросил он, - Не один я - все перебрали!

- Я не говорю о всех, - ответила Червоненко. Она подошла к нему. Игорь был на голову
выше, и девушке пришлось встать на цыпочки, чтобы заглянуть ему в глаза. Сперанский даже растерялся, когда Виктория, обняв его за талию, покровительствующим тоном произнесла:

- Я всё простила. Прости и ты меня…

В этот момент появился Симеонов, в тёплом свитере домашней вязки и расклёшанных шёлковых брюках с хиповскими ромашками. На руке он нёс кожаную куртку. Хамовато толкнув Викторию, одеваясь в новую кожу, Симеонов заговорил:

- Иван! Повелитель дождя и молний! Здравствуй ещё раз! Видал, что со школой случилось? Аж стёкла оплавились! Пожарных - как кроликов, а пожара никакого не было…

- Вы куда-то собрались?

- В рай! Прямой наводкой, старина, - засиял фаворит, - Мы вчетвером решили оставить стадо волкам и переместиться в охотничий домик - это метров пятьсот отсюда, там, где старые теннисные корты.

- Надеюсь, я приглашён? - поинтересовался чародей, не ожидая услышать:

- Вот ты - как раз нет! Но, если тебя это устраивает, присоединяйся! Будешь пятым тузиком в колоде…

Симеонов забрался под лестницу, в самый грязный угол, и вытащил на свет божий раскрытую сумку «Адидас», в коей нежно покоились пузатые бутылки с розовым ликёром и большая фляга смирновской водки.

- Это - горючее для суперменов! - пояснил Симеонов, - Поболтаем, добавим впечатлений на будущее…

Фаворит заговорщически подмигнул и, пошленько улыбаясь, спросил у Червоненко: пойдёт ли она с ними? Получив краткое и презрительное «нет, дорогуша!», Симеонов, ещё шире заулыбавшись, заявил друзьям:

- Ну-с, господа, обойдёмся без закуски…

Виктория зашипела, как кошка, а по сытому холёному лицу Симеонова расплылась виноватая улыбка лакея, хитрого Фигаро, готового услужить сразу всем господам сразу. Иван усмехнулся в кулак. Было видно, что Алексей - охамел, непростительно зазнался, но пресловутая сверхприставка «сверх», украшавшая господина Стечкина, не позволила Сперанскому поставить на место распоясавшегося, не протрезвевшего шута Симеонова.

«Сверхшут? Мстительный суперклоун?» -

Подумав так, Иван качнул головой. Он готов был даже рассмеяться, но не потому что эта догадка показалась ему очень смешной. Просто, сравнение лакея Фигаро с мстительным шутом на службе разных господ проткнула Симеонова, как игла - редкостное насекомое.

«Вот отгадка, - подумал чародей, ещё раз посмотрев, как паясничает Симеонов, - Вот, что им движет! Такого человека надо ценить… уважать - нет, не надо!»

- Пойдёмте, юные лорды, - предложил Сперанский, толкнув дверь плечом. Друзья гурьбою вышли из коттеджа и углубились в тёмную, прохладную ночь. Стечкин шёл позади всех, шагал, отмечая в уме глухие стуки каблуков по сырому дереву помоста. Слева теснились чёрные коробки пустующих коттеджей, напоминающие своей мрачностью съёмочную площадку «Пятница - 13», ограды и дикие садики, а справа шелестел во тьме густой хвойный лес. Над головой чародея широко распростёрлось глубокое чёрное пространство, пронизанное холодными остренькими крестиками звёзд; бледное сияние этих далёких светил действовало на Стечкина почти угнетающе.

Он думал:

- А ведь где-то там моя планета, мои соплеменники, внешность которых я даже представить себе не могу. Почему я живу здесь?

Он запрокинул голову, будто наблюдая за полётом ручных голубей. Остановился. Казалось, будто кто-то следит за каждым его шагом, следует позади, невидимый, но не вмешивается, не подгоняет. Стечкин вспомнил: когда он возвращался из гимназии, позади чувствовалось то же самое - невидимое присутствие некого существа. Не человека. Постояв несколько минут, не двигаясь и почти не дыша от напряжения, Стечкин проговорил в уме заклятие алхимиков, вычитанное им ещё в детстве. Оно звучало так:

«Ничто не прямолинейно, ничто не бесконечно, ничто не одномерно и не искусственно: всё берётся из природы вещей и состояний…»

Он оглянулся и увидел позади себя ярко - зелёный шар, окружённый нежным сиреневым свечением. Будь чародей дома, или будь на дворе день, а не ночь, Стечкин подумал бы, что это - галлюцинация, плод больного воображения, но он был не дома, а далеко за городом, и не день был, а тёмная ночь. Стечкин присмотрелся. Шар нервно пульсировал, словно отражение на неспокойной воде, но казался вполне живым и вещественным - он был сотворён не из воздуха.

«Кто ты?» - спросил чародей.

Но шар ответил не мыслью и не словом, чего, собственно, ожидал Иван Андреевич, а неким обширным импульсом, от которого по всему телу Стечкина пробежала расслабляющая тёплая волна. Расшифровать такой ответ, разумеется, никто не смог бы.

«Что вам нужно?» - настаивал Стечкин.

К нему скользящим шагом приближался Эд Соколов, сгорбленный в три погибели. Он что-то насвистывал и казался беззаботно - пьяным. Где-то поблизости звенел журчащий басок Валентина, рассказывающий анекдоты, беззаботно заливался Луканов, и гремела железная калитка, на которой задом сидел пьяный Сосновский, однако никто пришельца не видел, никто не спешил на это чудо.

«Значит, он только мой гость!» - подумал Стечкин, всматриваясь в скользящую по сырому дереву измятую тень Соколова. Тень его то растягивалась, соприкасаясь со светом фонарей, то сжималась, попадая в потёмки.

«Улетай. Вдруг он тебя заметит…»

Шар, словно хамелеон, изменил цвет, став из ярко-зелёного почти бесцветным. Подошёл Соколов. Внеземной гость описал в воздухе некую очень залихватскую траекторию и залетел ему за спину. Соколов ершил волосы ладонью, на плечи ему что-то негусто сыпалось и тотчас же уносилось слабым ветром.

- Эй, чудо в перьях! Что-то случилось? - спросил Соколов.

- Тебя жду, - наконец, ответил Стечкин.

- Меня с такой мордой не ждут, - весело скорчился Соколов и показал пальцем в небо, - Как ночка? Хороша! Не изволишь ли принять участие в шабаше гуманитарных интеллигентов?

- Меня уже пригласили…

- Симеонов, разумеется? Ну, всё равно пошли со мной!

Невесело улыбаясь, он бесшумно поплыл к большому, из двух этажей, белому дому, окна которого освещались изнутри. Возле крыльца были установлены два прожектора, направленные так, чтобы их лучи пересекались над крышей. Стечкин, посмотрев кругом, молча пошёл за ним следом.

«Сегодня что-нибудь случится…»

Где-то близко стреляли из пистолета-ракетницы; ракеты, синие, белые и красные, словно в новогоднюю ночь, взлетали с шипением в чёрное небо и медленно, под крики «Ура!» и визг Червоненко, падали где-то за автострадой, в стороне от коттеджа и хвойного леса.

- Видал? У наших печальные п-проводы д-детства, - сообщил Эд, любуясь, как разрезает тьму красная ракета,

- Ба-ла-ганище, братан! И нестерпимо скучно! - признался он, сбавив шаг, - Скучно из-за того, что всё так заканчивается…

- А ты чего хотел? - недовольно произнёс чародей.

- Не знаю, но - чего-то другого. Торжественного, что ли?

- Все ждут торжественного…

- Ну, не порю! - снисходительно согласился Соколов и втолкнул гостя в плохо, жёлто освещённую комнату с низким потолком. Посреди комнаты был стол, за которым сидел угрюмый Коноплин, одетый как металлист из времён Перестройки. У стены возился над магнитофоном, деловито нахмурив брови, Игорь Сперанский, по такому случаю отказавшийся от общества Виктории Червоненко, а Симеонов поскрипывал новенькими ботинками и ловко, словно заправский официант, сервировал стол. Пронзительно загудев, заработал калорифер, в комнату волною хлынул горячий воздух; пару салфеток сдуло со стола, что почти обидело фаворита Симеонова:

- Эдуард, ты бы хоть предупредил…

- Не мог! - брякнул Эд, грея руки, - А теперь, господа, расскажу вам последние новости. Виктория, оказывается, получила на выпуск тонну подарков, в числе которой оказался, представьте, «Мерседес» синенького цвета и ракетница с целым ящиком зарядов. Теперь - слышите? - тратит. Васелихин, Карпов и Романцов не захотели с нами общаться и поехали в Мариинское, к Сталкеру в гости. Лена Тиханович и Коля Кушнер изучают таинства природы, а герой дня Валентин Верба изучает наощуп Анну Бережную - они тоже сперва куда-то поехали, а потом вернулись и заперлись в домике Коренниковых. Сам Коренников, увы, не приехал…

- Где моя Лиза? - вспомнил Симеонов.

- Твоя бедная Лиза осталась в городе, - ответил Эд, - Кстати, Аристова, Буцких и Вулькин тоже не примчались, однако ж - по причине весьма уважительной: на электричку не успели. Кузьмин, вот, только что нагрянул на «Волге», притащил какую-то девку в купальнике и говорит, что она из стриптиза…

- Ну, и событие, - изрёк Сперанский, иронично ухмыльнувшись, - Это та, у которой зуба не хватает?

- Слушай, братан, я у неё зубов не считал! - возмутился Соколов, всплеснув руками, - А, вот, самую главную новость я сообщу сейчас: только что отчалила партия Самохвалова! За ними крутой джип заехал…

Сперанский возмущённо топнул ножкой:

- Кто же тогда остался, если все разъехались? Мы, что же, почти одни здесь?1

- Почему - одни? Народу там - не перевешать!

- Ну, вешать-то никого не надо…

- Просто, я так выпендрился, - кокетливо объяснил Соколов, - А то, что все разбежались, думаю, что даже неплохо.

- Но мы же класс!

Соколов, грустно посмотрев на него, отвернулся, встав лицом к горячей решётки калорифера.

- А ты задумал их вернуть? - усмехнулся Коноплин. Его светло - голубые, словно запылённые глаза уставились на Сперанского, - Я думаю, что если они поехали, то пусть едут, и не приезжают хоть до третьего тысячелетия! Мы останемся здесь. Нам класс не нужен, так ведь, Игорь?

Стечкин вспотел. Он высунулся в окно, с облегчением вдохнул влажный, пропитанный запахом хвои ночной воздух. В этот момент Ивану подумалось, что зря он, наверное, приехал на Белоречье. Ведь можно было остаться в Сорочинске и заглянуть в гости к Умановской, а там - Миронова! Сидит в кресле и пьёт ликёрчик…

«Надо пригласить её к Ионовой и представить друзьям!»

Стечкин вспомнил, как ненавидит она его друзей, как отзывается о них. Отодвинув занавеску, он резонно оправдался:

«Ничего удивительного! Они же чужие подданные…»

А подданные, оказывается, уже сели за стол!

- Эй, чудотворец! - сарказтически окликнул Стечкина фаворит, - Просим к столу!

Выпив один за другим три больших бокала мягкого апельсинового ликёра, Стечкин стал прислушиваться к застольным разговорам. Сперва говорили о незначительном. Поочерёдно пересказали друг-другу последние гимназические анекдоты о дурной продажности совета попечителей, о циничном юморе секретарши Торсен, через которую передавались взятки; поговорили о городской политике и персонально о председателе Городской Думы Николайчуке, боровшимся с губернатором Податевым и его сторонниками, которых уже в полголоса именовали «криминальной хунтой». Потом случайно задели политику столичную и разговор ожесточился, потёк другим, неровным руслом. Симеонов, возбуждённый до дрожи, держал стакан обеими руками и рублено, звонко чеканил, словно читая с трибуны какой-то обличительный доклад:

- Вчера ещё Межрегиональная группа Сахарова и Ельцина сражалась за отмену шестой статьи Конституции, вчера ещё народ отстаивал свободу России, обороняя Белый дом от войск ГКЧП. Что же мы имеем теперь? - спрашивал он, визгливо и грубо, - Рост цен составил двести процентов, рубль стал дешевле бумаги, на которой его печатают. Спекулятивные банки, возглавляемые явными мошенниками, а также криминальными элементами, совсем даже не дремлют! Их проспект таков: продать всё, что можно продать, украсть всё, что можно украсть, а для этого нужно, чтобы доллар крепчал, а рубль дешевел! Вот каков характер их политики, господа! Прошу заметить: вот-вот произойдёт столкновение ветвей власти! Не прелюдия ли это к гражданской войне, вроде той, что идёт сейчас в Югославии?

Симеонов чуть не задохнулся. Речь была произнесена необычайно пылко и мстительно, так, словно толпы обанкротившихся москвичей уже двигались по Сибири, сметая всё на своём пути, однако никто, кроме Симеонова, пока не знал об этом.

Эд Моррисон издевательски ухмылялся:

- Чур я за белых! Гражданская война, б-братцы, это всегда п-правильный выбор нации! А так, в общем, я скаж-жу, что вряд ли это з-закончится войной, наш этот кризис власти, и когда политические паникёры кричат «Караул!», я п-проговариваю про себя: не верю! не верю! не верю! Я не верю, что всё рухнет повторно. Так н-не-е-е бывает, - заикался Соколов.

- А если - бывает? - пожал плечами Сперанский. Соколов ухмыльнулся и потянулся ладонью к волосам. Свой ответ Сперанскому он словно выскреб из затылка:

- М-мне трудно судить, ибо в политик-ке я стараюсь не разбираться. Я сужу с другой точки з-зрения. Не так, к-конечно, как судит обыватель, но в чём-то родственно. Без полёта, без п-рофессионального анализа, коим в нашем веке владеют даже явные невежды, - в общем, с позиции рационально мыслящего управляющего! Я знаю, что не учитывать наш политический опыт, а, тем более, выбрасывать его - нельзя! Это убийственно. Но ссылаться в своих п-политичекских разработках только на него - нельзя тоже! Это преступно!

- Что ты хотел сказать… этим? - изумился Симеонов.

- Не знаю, - ответил Соколов, - Впечатление…

Коноплин, политикой не интересовавшийся, зло усмехнулся, закрыв рот широкой ладонью. Любитель фантастики и почитатель Джона Толкиена явно скучал в кругу любителей большой политики, а визгливый голосок Симеонова раздражал его слух.

- Но пойми же ты! - взывал Соколов, - Цены должны сравняться с общемировыми!

- Да, понимаю! - то ли соглашался, то ли протестовал Симеонов, - Цены достигнут границы верхней, а россияне - государственной! Тебе-то, Эдуард, рост цен ни по чём: твой папаша отлично получает за службу! Станет генералом, переедет куда-нибудь и - совсем заживёт. А ты представь, полковничий сынок, каково быть сынком мелкого служащего по коммунальной части, у которого не жизнь, а одна сплошная канализация…

- А жизнь моего отца - не канализация? - усмехнулся Моррисон, - Он же «зоной» командует
- Но - всё равно! - кричал Симеонов, - Представь, что тебе приказали из советского равенства скакнуть в постсоветское расслоение?!

- Странно, что он - коммунист, - сказал Сперанский, обращаясь к Эдуарду.

- Не ко времени, - согласился Эдуард, кивнув Сперанскому, - Но было ли равенство при коммунистах?

Он спросил это таким тоном, что у Симеонова даже рот раскрылся.

- Равенства н-не было, - цедил Соколов, - Было ф-феодальное государство, управляемое бандой политических жуликов. Этакие новые крепостники…

- Ну, да, - скромно согласился Сперанский, - Однако, господа, как природный дворянин, чей герб известен с 16 века, как шляхтич, - подчеркнул он, - я не стал бы сравнивать дворянство с партноменклатурой. Роль аристократии в строительстве Российского государства несправедливо запамятована народом и стёрта из учебников…

- Слов нет, - развёл руками Соколов, - Я прекрасно вас понимаю, Атос!

Симеонов встрепенулся, как резвый молодой конёк в слишком тяжёлой для него упряжке:

- Кровь закипела, да? Твоих предков ограбили, сослали в Сибирь навсегда. Я тоже понимаю, почему ты ненавидишь коммуну, - предупредил он, усмехаясь, - Конечно, я не желаю вреда своему народу и тогдашние порядки не одобряю, но отношусь к большевикам… с уважением! Ибо кто мы были? Да курам на смех! Кузнецы и печники села Семёновского Пермской губернии. А стали? Сперва пермскими чекистами, потом - генералами НКВД! Два брата, Тимофей и Ефрем Симеоновы - оба генералы!

- А я в твоём сочинении читал, что их звали Пётр и Николай! - удивился Сперанский, пожав плечами. Его ирония, вовремя преподнесённая, несколько остудила Алексея. Предки, какими бы уважаемыми они не казались, всё же не нравились ему и, скорее, даже мешали, постоянно требуя оправданий: дедушка Симеонова прослыл кровавым чекистом, а брат дедушки нехорошо «засветился» в сталинских репрессиях и был расстрелян вместе с Берией. Кроме того, Симеонов скрывал, что до революции они сидели в тюрьме за вооружённый грабёж - оба!

- М-мд-да-а! - брезгливо промычал Соколов, - Как же мы все жизнью обиженны! Всем охото что-нибудь учудить, броситься куда-нибудь, закатив глаза…

- Нерациональность русского ума заметил ещё де Кюстин, - подсказал Сперанский, но Соколов отмахнулся от де Кюстина, как от мухи:

- Да брось! Чаадаев, Курбский, Радищев, Щербатов - «О повреждении нравов в России»…

- Критиков - много, это профессия - учить, критиковать…

- Живость ума! - подпрыгнул Симеонов.

- Или шаткость, крайняя неустойчивость, - добавил Соколов, - Или безответственность, отчасти вообще свойственная русским. Чтобы критиковать, нужно быть или эрудитом, или очень убеждённым и деятельным сукиным сыном, а мы - ни то, и ни другое! Так, плесень в задних комнатах Европы.

Стечкин одобряюще закивал, подумав:

«Лихо же вы маркиза де Кюстина к русским приплели! Он был француз!»

Он помолчал пару минут, проглатывая свой комментарий, а потом Сперанский налил всем «Смирновской», взял рюмку и, высоко подняв её над собой, громко произнёс:

- За выпуск! За новую жизнь!

- И аминь, - сказал Эдуард, - Мы живём в историческое время, значит мы - исторические люди. Люди конца одного времени и зарождения другого.

Далее началась настоящая размашистая пьянка, и Стечкин невольно подумал, что не стоило бы так бесшабашно праздновать - это слишком! Но друзья праздновали. Ко старому, наполовину поглощённому организмами хмелю добавился новый, лёгкий и крепкий, с фруктовым вкусом. Иван пил немного, с большими, по его мнению, промежутками, но уже минут через десять почувствовал себя готовым свалиться под стол и уснуть. Магнитофон выдавал какие-то старые хиты, Олег Коноплин ритмично бухал кулаками по табурету, точно это был барабан, и радостно подвывал, закрывая глаза и задирая голову, словно какое-то животное. Симеонов, пользуясь случаем, по-хозяйски отставил ликёр и взялся за водку: пил маленькими, как напёрстки, хрустальными рюмками, зато - одну за другой! Соколов тоже был занят; Стечкин сидел спиной к нему, но едкий голосочек школьного мудреца и вольнодумца изливался, как казалось, сразу со всех сторон:

- Игорь! - доказывал Соколов, - Тебе надо становиться ближе к жизни. Что за аристократизм ты себе выдумал? К чёрту чистоплотность! Бери пример, вот, с этого козла… Сталкера! Надо, как он, влезать в нашу больную жизнь, богатеть, разоряться, мотаться - что-нибудь делать! Не сидеть, сложа руки! В конце концов, пока ты сидишь, сложа руки, богатеют Сталкеры…

Сперанский молчал, не желая ему отвечать. Он опытно и сосредоточенно настраивал тёмно-красную гитару-семиструнку, позаимствованную у постоянной (увы, тайной) поклонницы Оксаны Борисовой, зачем-то заглянувшей в охотничий домик. Иногда в гости приходили другие одноклассники, которых никто не звал, и не спешили уходить, как скромница-гитаристка, а, наоборот, пытались хотя бы на пару минут присоединиться к интимному кружку Ивана Стечкина. Исключённых не принимали, просили уйти, чужаков - гнали за порог. Симеонов гневно вопил: Вон! Вон! - что, впрочем, не смущало людей, вроде Вербы или Сосновского. Сосновский, не привыкший к такому обращению, схватил Симеонова за волосы, намереваясь выместить на нём всю злобу за неудавшийся праздник (Нина Торсен не приехала, друзья - разбежались), однако подоспел вроде бы свойский парняга Коноплин и одним ударом вышиб нахала за дверь.

- Не нравится мне этот орёл, - объяснил Коноплин Симеонову, - Трудно с такими! А ты, дурак, пасть разинул, будто он тебе на язык наступил…

Он чуть не насильно влил в Симеонова стаканище водки и удовлетворённо кивнул с пьяной важностью:

- Молодец. Теперь закусай скорее…

В этот момент негромко загудела гитара.

- Спой-ка! - подскочил Симеонов, выдернув магнитофонный шнур из розетки - сам он при этом чуть не потерял равновесие. Ни слова не ответив, Игорь действительно запел, очень медленно перебирая струны. Играл он очень неважно, и пел-то впервые в жизни - скорее, для себя, чем для друзей-слушателей, но слушали Игореву песню печально и безмолвно: каждый думал о своём…

Возникает из недопетости
На потребу растущим хлопотам
То, что мы называем зрелостью,
То, что мы называем опытом…

- Кажись - слышал, - сказал Симеонов.

- Пошёл на… - велел Коноплин, - Не мешай артисту.

От любви к туманной поэтике
До любви к бытовой математике
Если были мы теоретики,
То теперь, безусловно, практики…

- Воспитание циников, - Эдуард бросил в угол пустую стекляшку, - «Мелких потерь количество переходит подспудно в качество» - это ошкуривание!

- Ну, а как ещё? - изрёк Коноплин, - Жизнь всех прокатит…

И хочу, чтоб на время забыли мы
Деловые полезные навыки
Наши руки освободили бы,
Чтоб попробовать взяться за руки.

- А потом пойти и утопиться, - сказал Соколов.

- Да, а пока мы больно молоды! - уточнил Симеонов.

- Больно бывает, когда бьют…

- Или когда ломает! - Коноплин забормотал какую-то чепуху и ткнулся носом в грязную тарелку. Он плакал.

- А какими мы станем, а? - с нетрезвой лихостью спрашивал Симеонов, - Какой будет финал, господа? Эй, Моррисон! Отвечай, мать твою!

Если Соколов и мог что-нибудь сказать, то уж точно не сейчас. Он восседал «средь шумного пира» в неудобной позе роденовского мыслителя и казался окаменевшим.

- Скучно тебе, да? Люто скучно? - приставал к нему Симеонов, - Ничего, завтра поскучаем вместе! Все мы выпали из гнезда! Не ты один, старина…

Сперанский пел уже другую песню, тоже Макаревича. Она казалась Стечкину своеобразным переложением любимого Симеоновым изречения и привлекала внимание, прежде всего, упадочной безысходностью. Впрочем, этот «захипованный» вид ей придал просветлённый голосок Игоря - в исполнении Симеонова эта песня зазвучала бы совсем иначе:

И, порой, я гляжу: мы актёры большого - большого театра.
Только, вот, режиссёр отлучился куда-то на миг и пропал.
А способность играть обусловлена, в сущности, личным талантом,
Но не скажет никто, что за пьеса и скоро ль наступит финал…

- Ох, если б ты знал, мудрец, как нам всем назад в гимназию охото! - кричал Симеонов, извиваясь всем телом, - Там-то нам все углы знакомы, все чердачки, все каморочки. И известный шарм за нами наблюдался - комендантовские гимназисты! А теперь мы - никто, совершенно пустое место…

- Не совсем пустое, - неожиданно ответил Соколов, выйдя из каменного оцепенения, - И вообще! Ты, дружище, найди, пожалуйста, дверь и выйди. Надоел как пиявка…

«Жизнь поставила практическое испытание в виде вопроса: выживешь ли? - и все почувствовали себя ничтожными перед надвигающейся, как паровоз, объективной реальностью, » - осторожненько, исключая из размышления свою персону, подумал Иван, наблюдая, как постыдно кривляются его старинные друзья. Кривлялись они, кстати, далеко не театрально.

Почесав нос, Стечкин неожиданно додумал:

«В сущности, мы действительно утратили что-то такое, чем гордились бы другие…»

- Внимание! Эй, немедленно внимание! - крикнул Сперанский, хлопнув гитарой об пол, из-за чего она издала странный звук, похожий на трёхбуквенное ругательство, - Тише! Чего вы все хором орёте? Здесь не Сан-Ремо, а вы не санремонтники! Эдуард, по-моему, может что-то сказать…

Соколов встал и медленно прошёлся по комнате. Всё внимание в этот момент было направлено на него.

- Гаспада! - произнёс он, пронзительно акнув по-московски, - Я предлагаю вам исповедоваться. П-пусть каждый скажет, чего он желает добиться в жизни и чем готов пожертвовать ради своей цели. Свидетелей, как видите, нет - все свои…

Сперанский уронил гитару.

- Тебе, что, не терпится со всеми поругаться? - усмехнулся он, заталкивая гитару под стол. Инструмент ворчал, словно живой.

- Ну-с? - спросил Эд, рассматривая Стечкина.

«Ждёшь?» - недоверчиво, даже сердито подумал Иван, пытаясь понять: зачем колючему Соколову, злому Оводу 11 «Б» класса, нужно знать, кто на что рассчитывает? Для фельетона, что ли?

- Ну, хорошо. Сеанс откровений начну я, - Стечкин облизнул сухие губы и заговорил тоном проповедника: - В мире есть бог, великий и непостижимый, присутствующий в каждой клеточке материи, в каждом клочке тумана, в каждом слове и в любой изречённой мысли. Он редко вмешивается, но он есть…

- Мысль изреченная есть ложь, - простонал Сперанский, - Это Тютчев, кажется…

- Хорошо, ладно! - согласился Стечкин, - Но мысль не изреченная - всегда обман! В общем, белому всегда противостоит чёрное, господа. Конечно, жизнь не партия в шахматы, но она - борьба за индивидуальное место под богом, имеющее и цвет, и чёткие границы. Я хочу, чтобы каждый в итоге обрёл свой личный квадратик жизненного пространства.

- А солнцем будешь ты? Ну-ну, Иван Андреевич.

Соколов многозначительно кивнул ему и широко взмахнул тонкими, бессильными руками, словно дирижёр, требующий от оркестра играть громче.

- Очень смело, очень, - похвалил Эдуард, - С-согласись: каких-то три-пять лет назад никто и не рискнул бы сказать, что у каждого чел-ловека может быть своё личное и даже обороняемое пространство. Это же проповедь милитаризма!

- И капитализма, - добавил Стечкин, - И, тем не менее, это так!

- Что получается, Иван! Ты желаешь всемирного потопа и, подобно Ною, строишь себе ковчег, чтобы посадить в него всякой интеллигентной твари по паре и отправиться в плавание? Я предупреждаю тебя, - сказал Эд, - Многие до тебя строили ковчеги, а потом просили у неба потопа. Судьбы тех богочеловеков всем известны - они на помойке! А ты, Такса, чего желаешь?

- Я? - Симеонов жадно покосился на Стечкина, - Я желаю найти себе применение.

- То есть, будешь слугой и оруженосцем господина своего? Похвально! Ты получишь свой остров, Санчо…

Следующим выступил Сперанский. Он чуть-чуть заглянул в историю своего рода, рассказал, что происходит из потомственного «дворянства шпаги», из польских шляхтичей и галицких бояр времён князя Даниила, а потому Игорю Константиновичу Сперанскому, потомственному русскому лейб-гренадёру, не гоже катиться вниз по социальной лестнице - Игорь Константинович желает и рук не замарать, и обратно в шляхтичи вернуться.

- Так не бывает, - откликнулся Эд и попросил, - Напомни-ка, пожалуйста, как твоя фамилия звучала до большевизма…

Игорь пожал плечами:

- Побаг-Сперанский…

- С такой фамилией в России лучше не появляться, - резюмировал Соколов, - А что решил Олег Коноплин?

Олег разговорился, что, в общем-то, редко с ним случалось. Он сказал, что у него нет благородных предков, как нет и уязвлённого самолюбия, свойственного талантливым плебеям, нет дедушки-генерала, которым можно было бы гордиться, и нет папы, завтрашнего генерала, у которого следовало бы поучиться уму-разуму.

Простая и лаконичная речь Олега Георгиевича закончилась так:

- Я, может, и бревно в сравнении с вами, но мне не всё равно, куда меня жизнь пустит - на стружку, или в костёр. При других делах я пошёл бы в милицию, воров ловить, но сейчас, братаны, я готов пойти за тем, кто меня позовёт. Позовёт Мамай в бригаду - и я пойду! Буду возить путан по адресам, и приторговывать наркотой, будь она неладна. А позовёт Стечкин, я пойду за ним…

- Вот! Слышали?! - воскликнул Эд Моррисон, - Г-голос здравого смысла…

«Издевается, что ли, прохвост?» - подумал Стечкин, тоскливо усмехаясь. Соколов серьёзно взглянул на каждого, улыбнулся и внезапно заговорил, логично и осмысленно, словно поднимаясь по очень пологой лестнице с одинаковыми ступенями:

- Я вижу, что здесь собрался н-народ непростой и неугомонный, - говорил он, - Каждый что-то хочет и готов что-то отдать взамен. Мы можем захлебнуться, покинув спасительный ковчег разума, но может статься, что кто-то один из нас обуздает волны и заставит стихию работать нам на пользу. В этом случае, мы все преуспеем. Не понимаю лишь: что ещё нас объединяет?

- Страх, - ответил Стечкин, любуясь, как стелится по столу дым сигареты, - а ещё мы схожи в критическом отношении к действительности…

Уже не единожды ем у приходилось рассматривать себя с точки зрения критического сравнения: то поместив себя рядом с неким фантомом, идеальным во всех отношениях, то изучая людей, которых жизнь поместила рядом с ним. Исследуя себя, Иван находил, что он похож на всех, и, одновременно с этим, ни на кого не похож. Плохо ли это? Вряд ли. Быть «как все» он не стремился, а неуклюжие попытки некоторых «быть как он» сильно смущали чародея. Иван бежал от последователей, как чёрт от ладана, постепенно приближаясь к фантастическому идеалу, но всё же чувствовал близкое присутствие тех же Симеонова, Сперанского и Соколова.

«Мне всегда казалось, что я знаю этих людей, но всякий раз оказывалось, что я не прав, - рассуждал Стечкин, - Отличается только Коноплин, но его отличие в безграмотности. Он никуда не спешит и никого не догоняет… »

- Да, я всё понял! Если вы действительно возьмётесь за дело, то всех вас посадят! – громко заявил пьяный Коноплин и Симеонов буквально зашипел на него. Олег громко смеялся.

«Молодец какой! А ведь правду сказал…»

Стечкин посмотрел: кого ещё смутили слова этого юродивого парня? Оказалось – никого. Люди уяснили, что они – особенные, что они – элита, и это насытило их умы, отвратив всякое желание критически изучать самих себя. А изучать себя, наверное, стоило.

Выпивка ещё не закончилась, но выпивать никто не тянулся. Друзья дружно утоляли голод. Послушав, как громко они чавкают, и посчитав, что это неприлично, Стечкин выбрался из-за стола, намереваясь пойти подышать свежим воздухом, как вдруг в окне появился зелёный шар.

- Эй, фокусник! Ты чего там увидел? – развязно спросил Симеонов.

- Глюки, - сказал Соколов и все за столом, переглянувшись, захохотали.

- Молчите… вы! – с усталым презрением ответил Иван. Он смело выпил полный стакан «Смирновской» и толкнул Симеонова, показывая глазами на окно. Но шара уже не было. Снаружи, чуть в сторонке, кто-то ходил туда-сюда по деревянным помостам, гасил фонари – один, другой, третий. Оранжево вспыхивая, они темнели, становясь невидимыми в сером утреннем тумане.

- Сторож проснулся, - сообщил Коноплин, - Он всегда раненько встаёт.

- Пойдём, Алекс, погуляем, - сказал Стечкин Симеонову и они, гремя каблуками, побежали вниз по узкой тёмной лестнице. На крыльце Симеонов тихо спросил:

- Куда? Домой?

- Нет, - ответил Стечкин, жадно вдыхая пронзительно холодный воздух. Тишина была - необыкновенная, каменная, студёная. Домики туристической базы, по видимому, давно опустели. Кругом - ни души. Даже названный Коноплиным сторож и тот куда-то подевался.

- Фу-у-у, - выдохнул Алексей, - Хорошо-то как, чувствуешь? Остаться бы здесь навсегда… Лизку, вон, пригласить, да зажить как в раю.

- Она не сестра тебе?

- Нет. Кретинов меньше слушай.

- Но вы, я бы сказал, похожи…

- Не очень. Мало, что ли, людей с южной внешностью?- пожал плечами фаворит, - Мой дед жену себе нашёл аж в Дагестане, а моя мама – одесситка…

- Пойдём! – Стечкин, прервав его хвастливые рассуждения, быстро пошёл в направлении весьма неожиданном для фаворита – в сторону темнеющего за домиками хвойного леса. Минут двадцать Стечкин с Симеоновым слепо петляли в темноте, натыкаясь на пни и поваленные деревья, пока не выбрались на небольшую поляну, выжженную и сухую, как пустыня – там не было даже хвощей и таёжного папоротника! Сосны загнули вершины свои внутрь этого пяточка почвы, тем образовав ровный, симметричный купол над ним.

- Странное место, - пожал плечами Симеонов, - Здесь - точно черти гопака плясали, зато тепло-то как…

- Так и есть – тепло, - согласился Стечкин, - Ты что-нибудь особенное замечаешь?

- Замечаю, что скоро утро. Пора ехать в город…

Внезапно под куполом что-то появилось и начало снижаться к земле, быстро вырастая в размерах. Сперва это был шар, но, приблизившись к людям, он стал стремительно изменяться, приобретая новую форму – геометрии весьма замысловатой, но словно понятной людскому глазу.

- Что вам нужно? – спросил он, вглядываясь в этот геометрический мираж, - Кто вы?

- Доброе утро, - ответили ему – вполне приветливо, - С восходом!

- Эта звезда – очень холодная…

- Есть звёзды и похуже этой.

Симеонов замер, словно окаменел, а потом, когда устал так стоять, - упал и смешно забарахтался, пытаясь уползти в лес.

- Потерпи, Алексей, - попросил Стечкин. Рядом с внеземным гостем Стечкин смотрелся просто восхитительно – как Наполеон пососедству со счастливой звездой, сошедшей с небес, дабы приветствовать великолепного триумфатора.

- Иоанн, - вновь зазвучал голос, - Пора…

- Да, я понимаю, - с обидой в голосе ответил Стечкин и монументальная поза его внезапно изменилась, нарушилась. Если б на плечах его был длинный плащ, он вполне сошёл бы за опекушенский памятник Пушкину, - Он мой советник и учитель. Без него я не смог бы так легко социализироваться в обществе, - Стечкин задорно глянул на перепуганного фаворита. Алексей понял: нужно встать на ноги! – но когда он поднялся с земли, произошло нечто непонятное: чёрная кожа его новенькой куртки заблестела, как змеиная чешуя на солнце.

- Ты не один, Иоанн. Есть ещё один человек – женщина твоих лет. Пока ты не знаешь, кто она, но она тебя знает и по возможности оберегает от неурядиц, – объяснял голос, - Со временем она представится, а пока считай себя посвящённым.

- Значит ли это, что мне придётся поделиться с ней успехом? – спросил Стечкин, - Ведь получается, что мы двое – конкуренты…

- Не забегай вперёд событий, - раздалось в ответ, - Всему есть время.

Зашелестели деревья, послышалось пение птиц, из-за чёрного лесного массива, окутанное туманом, появилось медлительное жёлтое солнышко.

- Куда он делся? – прохрипел Симеонов, вцепившись Стечкину в плечо, - Он тут был…

- Это уже неважно. Теперь мы два грозных всадника Апокалипсиса, - произнёс Стечкин, не задумываясь над смыслом сказанного, - Это мой выбор…

- Так это был дьявол – да? – взвизгнул Симеонов, - Что, сегодняшние дьяволы летают в НЛО?!

- Нет, просто они представляются на понятном нам языке. Пойдём, пока живы.

Фаворит Симеонов поплёлся следом за господином своим, придерживая обеими руками гудящую, точно улей, умную голову. Со стороны это виделось по-разному: то ли Алексей боялся «потерять» её, то ли голова его только что появилась на плечах и фаворит боялся не найти её на прежнем месте.

===================

дд/ММ/гг
ЧЧ:мм

4
00000

Всё утро Стечкин испытывал невыносимую скуку. Жара, ослепляющее солнце, нелепые восторги Симеонова, казалось, желавшего оглушить господина своего, суховатая, с огненными бликами неподвижность проснувшегося к полудню города, в которой чувствовалась провинциальная серость и пустота, - всё было нестерпимо скучно, хотя и знакомо. Иван и Алексей, приехав с турбазы, спать не ложились, трезвели на ногах часов до двух пополудни, и неожиданно начавшаяся жара очень скоро выгнала друзей на улицу.

«Гулять» Алексею не понравилось.

- Гулять – провинциальная привычка, вроде чаепития, - рассуждал фаворит, поминутно забегая вперёд Стечкина, - И вообще! Наши лики пока никому не нужны…

- Хватит, наконец! – попросил Стечкин, не чувствуя в себе сил добавить что-нибудь отрезвляющее. Он и сам был полупьян после «вчерашнего».

- Марина ждёт, - говорил Симеонов, - Оставим на вечер?

На вечер - не оставили. Ионова жила в девятиэтажном доме, одиноко возвышавшемся над малоэтажными и вовсе деревенскими домишками пригорода Северный. Жила одна. Симеонов и раньше здесь бывал, тогда как чародей смотрел на жилище бывшей одноклассницы вполне впервые. В её спальне было не прибрано, и посредь беспорядка светилась белыми наволочками широкая кровать, в которой могли поместиться сразу трое или четверо.

«Чистюля,» - отметил чародей, не понимая: зачем Марине понадобилось демонстрировать свой беспорядок? Затем ему некстати вспомнился Верба с его хвастливыми речами.

«Животное. А ведь он здесь валялся… »

Стечкин взял колоду карт, сел за письменный стол, неуклюже приткнутый в уголке спальни, быстрыми чёткими движениями разложил несложный пасьянс. Прямо перед глазами чародея раскачивался на тонкой цепочке бронзовый чёртик с лицом Нострадамуса – штучка из тех, что нелюбимы обывателями.

«Внушительно…» - решил чародей и дотронулся до цепочки. Чёрт качнулся и мелко задрожал, будто приплясывая.

- Как тебе? Не правда ли – демон?! К выпуску подарили, – громко сказала Марина, - А ты – почему такой нервный? – Она суетилась у него за спиной, что-то переставляла и встряхивала, и вообще – шумно трудилась, словно стесняясь беспорядка, - Угадай, кто подарил.

- И кто он, твой очередной мистик? – смешав карты, спросил чародей.

- Ну, ты только на Вербу не подумай! – прозвучало над головой погружённого в себя, сумрачного чародея, - Верблюд плевать хотел на такие штуки. Он демонов не понимает. А уж кто действительно в демонах погряз…

- Дорошевский, - сказал чародей, - Я уже слышал о его новом увлечении.

В прошлой жизни, как теперь можно было бы назвать школьную учёбу, Стечкин редко беспокоил людей малознакомых, поэтому даже понятные чародею люди, а также постоянные в порядке вещей события нередко становились для фокусника настоящими открытиями, если, конечно, не озарениями. Ему даже казалось, будто весь мир населён какими-то универсальными существами, изменяющими и себя самих, и события вокруг себя, в зависимости от того, как на них смотрит Иван Стечкин, человек с другой планеты. Обычно эти перемены были незначительными и неопасными, но случалось и нечто другое – необратимое, как смерть.

- Мы давно не виделись. Где он?

- Погрузился в сектантство. Смешно, правда? Он из твоего «Дворянского гнезда» переметнулся в секту Первоучителя…

- Ничего смешного, - подумав, ответил чародей и наугад перевернул одну карту – туз треф, - Политика и религия родственны…

- Да? – спросила Марина. Стечкин даже удивился:

- А тебя-то что заботит?

- Натворит он что-нибудь. А беспокоиться о нём – некому!

Марину интересовали проблемы неважные, часто – очень личные, а всё крупное и сложно устроенное она почти не воспринимала. Даже причину поломки телевизора или магнитофона она стремилась найти в заедающей кассете или в тугом антенном вводе.

«Как объяснить ей, чем родственны политика и религия?» - задумался чародей, перевернув следующую карту – семь пик. Ответа не нашлось, зато десятка черви напомнила ему: если с Мариной что-то происходит, значит её личная жизнь в беспорядке.

Сбросив карту, Иван спросил:

- Что там случилось?

- Он философией увлёкся. Нетрадиционной. – говорила Марина, застилая постель, - Я была с ним разок-другой, так он после секса начинал проповедовать, как Кришна какой-то. Говорил о каких-то началах, плохом и хорошем, они борются одно с другим, и важно поддержать одно из них, чтобы убить другое. Худшее или лучшее, говорит, вопрос академических предпочтений. Совершенный злодей столь же ценен для истории, как абсолютный праведник…

- Если так будет, то мир расколется на рай и ад, - авторитетно заметил чародей. Он равномерно, словно в каком-то ритме, переворачивал карты – шесть бубны, десять пик, валет пик, повторно встретилась десятка черви, карта любви. Марина молчала, чем-то позвякивая за его спиной. Стечкин решил было, что на этом всё закончилось и стал раскладывать новый пасьянс – «Гостиница», как вдруг Марина Марковна Ионова заявила чародею:

- А я так и желаю – рай и ад раздельно! Видишь ли, вы, ребята, по какой-то причине заняты не своим делом. Пусть – раздельно! Тогда станет понятно, почему скотина Симеонов дружит с Атосиком, тогда как Верблюд ему, Таксику, ближе – не по комплекции, так по уму. Почему Сперанский-Атосик «вешается» из-за Червоненко, когда Умановская-Беатриска похожа на девушку его мечты. Обе, конечно, принцесски сказочные, это верно, но какой чёрт их местами переставил?! А почему в семинарию поехал Верба, а не Сперанский?

- Столько вопросов, - усмехнулся Иван, - Так отец Вербы – архиерей!

- Так то отец! А сын? Верба – циник, а – какой из циника поп? – неприязненно выговорила Марина и добавила с осуждением: - Все вы чужим делом заняты. И ты тоже!

Марина села рядом, очень близко. Иван - корректно отодвинулся.

- Опасный ты человек, Марина…

- Ну, а как же! Сама знаю! – Марина криво усмехалась, оглядывая Стечкина - Ну, и где наш класс?

- Дома сидят.

- Сбегутся – увидишь! У них, чудил, эйфория после лёгкой победы. Алешку я за коньяком отослала и велела по пути Атоса разбудить…

- Тсая не жди – он со вчерашнего дня в Барнауле…

- Уже смылся?! Вот, шустрый какой мальчишка! А по морде и не скажешь…

Чародей пожал плечами. Тсая он знал неплохо, но род занятий этого парня с широким монгольским лицом был ему неизвестен. «Нечто по части криминала, » - говорил о нём Моррисон.

- Скоро многое изменится. Увидишь! Знаешь, мы всей страной входим в такие процессы, которые даже историческими не являются – такие они…  - неопределённым тоном заявила Марина и энергично, напористо затараторила, подчёркивая каждое слово своё режущими жестами. Из всего сказанного чародей узнал только то, что Марина никому (а, тем более Тсаю) не верит, никакими идеями не увлечена, зато «истинно знает», что ей нужно.

Чародей слушал её речь не без иронии. Ему всякое доводилось слышать.

- Тсай приедет с Алтая и ты увидишь, какая здесь война начнётся, – говорила девушка, - На Алтае «шишки» уже «приподнялись», и теперь им надо нас забрать – вместе с городами по западу Кемеровской области! Благо, что до Киселёвска и прочих городов здесь не шибко далеко…

«Стратег, » - подумал Стечкин, тщательно прислушиваясь к её словам. Была ли ирония в этой мысли или не была, он уже не знал: всё сказанное Мариной казалось не смешным, а страшным.

- …Авторитетность приносит деньги. Я, Иван, устала от разговоров о пользе денег: деньги я хочу получать, а не видеть в «Новостях»! К тому же, я – Козерог! – Марина, похоже, гордилась этим фактом, тогда как для Стечкина он не представлял ничего существенного: - Ты тоже Козерог!

- Нет…

- Не ври, пожалуйста! Я знаю! И Сталкер той же породы. А Сталкер – сила! Хочешь, дам его телефонный номер? Он хотел бы поговорить с тобой на счёт работы в его фирме «Электра»…

О предприятии «Электра» Стечкин кое-что слышал…

Вздохнув, он озабоченно покачал головой и, чтобы ничего не отвечать, поспешил признаться, что действительно родился под знаком Козерога. Это было безопасно. Одновременно, Ивану казалось, что на этот раз судьба способна бросить его в нечто более серьёзное, чем все мелкие и обыденные несчастия, сквозь которые он шагал, как сквозь дорожную пыль, - крепко закрыв глаза.

«У Тсая глазки узкие. И дороги у нас неодинаковые. Но…»

Чародей медленно кивнул. Да, последний год дорога усложнялась, становясь каменистой, полной неожиданностей; ступать по ней и раньше было трудновато, но сейчас судьба предлагала чародею нечто столь же загадочное, как род занятий Сталкера или того же Акима Тсая.

«Почему Всевышний вручает самые тяжёлые ноши самым ничтожным и тщедушным людишкам?» - подумал чародей, рассматривая широкие грубые ладони Марины Ионовой. Да, эта девица, наверное, всё стерпит, всё вынесет…

«Но я…?»

Внезапно ему показалось, будто у неё за спиной – крылья, и чародей закрыл глаза, отгоняя смешную иллюзию.

«Она?! Сверхчеловек? Неужели, Маринка – тот, второй человек, о которой мне говорили?»

Подозрение как-то не соответствовало тому, что он знал о ней. Маринины родители были люди вполне осязаемые, зато нечувствительные. Да и сама Марина подозрений не заслуживала. Её юношеская биография была небогата в сравнении с биографиями Червоненко, Умановской или Катюши Мироновой. И никто не называл её «загадкой», чего заслуживала, например, Лиза Смолянинова.

«Она? Она не дура, чтобы…»

- Сюда посмотри, - приказала Ионова, - Ты от этого ничего не потеряешь, зато кое-что приобретёшь. Боюсь, что если ты сам, по собственному желанию, не возьмёшься за дело, то жизнь толкнёт тебя к этому – в самый неприятный момент. Ты обречён – понял? И я обречена. Влипла, не буду говорить, во что…

Стечкин пожал плечами:

- Чем я могу быть полезным тебе?

- Для начала ты «отмажешь» меня от Тсая, когда тот приедет, - грубо потребовала Марина, - А затем я помогу тебе «приподняться»! Ты у меня к Сталкеру пойдёшь…

Ошеломлённо поблагодарив Марину за такое знакомство, Стечкин, усмехаясь, подумал:

«Во что меня толкают? Дурёха! Ладно, поговорю об этом с Мамаем…»

В дверь позвонили. Марина пошла открывать. Спальня осталась незакрытой – в комнату втекли жирные запахи кухни и чей-то гутой голос, вкрадчиво спросивший:

- Стечкин здесь?

- Проходи. Говори.

Это был Руслан Плиев. Последние два месяца он тихонечко следил за поведением, образом жизни и дружескими контактами Екатерины Мироновой. Плиев был помощником честным, добровольным и вполне добросовестным, однако последнее время Стечкин ему не верил. Алексей Симеонов, общавшийся с ним куда чаще, постоянно указывал на какие-то несуразности в плиевских докладах, находил расхождения с сообщениями от других добровольных помощников, и строил опасные предположения: а не пытается ли Плиев уйти? а не попал ли он под чьё-нибудь «расслабляющее» влияние? (Ведь он явно сближается с Кубасовой, Катюшиной приятельницей!) а не раскусила ли его сама Миронова, вечно недовольная тем, что чародей всё о ней знает?!

- Всё похоже, однако ж – не правда! Как очки на глазах, – сокрушался Симеонов, - А ведь эту тему только он знает…

В общем, уже два месяца плиевские источники информации искажали картину окружающего мира, собираемую по частям Алексеем Симеоновым, добровольным аналитиком, и верить добровольному шпиону Руслану Плиеву становилось всё труднее и опаснее.

Это – злило.

- Ну, и что, Плиев? – кричащим тоном спросил Стечкин. Такой тон беседы он усвоил у Вики Червоненко и считал его наилучшим для общения с негодяями. – Говори, я слушаю…

- Миронова уходит.

- К кому?

- Его Марина знает, - глубоким баритоном произнёс Руслан, сделав шаг в сторону чародея. Сам он стоял у порога, - Его фамилия Шеломов, имя Давид, отчество Иосифович. Живёт в районе Покровска – в общем, где-то за городом. Из еврейской семьи…

«Еврейская семья в Покровском? – недоверчиво подумал Стечкин и тут же сообразил, что они в той местности – почти единственные, - Много ли там евреев? Их и в Сорочинске немного… »

- Кто его друзья? – спросил чародей – уже совершенно серьёзно. Плиев усмехнулся в ответ:

- Друзья? Только работодатели! Братья Новиковы, Макс Ферберг по прозвищу «Вергас», Саблин по прозвищу «Гашка»…

- Он, что, из «блатных», Шеломов этот?

- Из «крутых», - снисходительно пояснил Плиев, - Так вот, Миронова и этот… мордобоец шумно играют в любовь. Знакомство с ним непременно сблизит Миронову с вышеобозначенным кругом лиц, и в этом случае мы её потеряем. Понял?

- Только не делай вид, что тебе это тоже интересно! – произнёс чародей, искренно не желая верить тому, что принёс на языке этот смуглый упитанный парень, отец которого был осетин, а мать украинка с Полтавской области, - Ты болтлив, как баба! А что я могу поделать… с ними? Они же типичные гангстеры, а Ферберг вообще авторитет! – выкрикнул Стечкин, уже никак не сдерживая себя, - Я могу повлиять на интеллигентов и мелкую шпану, рыскающую ночами по городу, но повлиять на бандитов – выше моих сил!

- Шеломов часто бывает в Мариинском, - сообщил Плиев, - Он там завербовал парочку местных и теперь у него проблемы со Сталкером…

- Как бы ни так! Сталкер сам ходит под Фербергом.

«Либо меня втягивают во что-то опасное, либо Миронова и впрямь бандитская принцесса, » - подумал Стечкин и вдруг вскочил, как укушенный, вцепившись ладонями в волосы. С застланной жёлтым покрывалом постели на него смотрели Ионова с Симеоновым, безмолвно и неподвижно сидевшие рядышком, а Игорь Сперанский, явившийся вместе с Русланом и теперь элегантно подпиравший стенку, тихо произнёс:

- Прими мои соболезнования…

- Как хочешь! – позволил Стечкин, пытаясь сохранять обычную видимость человека, не знающего, что такое неудачи. Он даже пошутил:

«Улетела Синяя птичка…»

- Имена-то всё какие! – улыбнулся Сперанский, - Ферберг из «напёрсточника» взмыл в миллионеры, а теперь возглавляет преступное сообщество, которого всего лишь год назад в помине было! Кто с ним схватится, тот пропадёт, а девчонки, побыв у него на руках, отправляются в Новосибирск или в Москву – на специфическую работу. Ой, пропадёт твоя девочка, Иван…

«Обычная история, - думал чародей, мысленно путешествуя вокруг одинокой точки в пространстве, называемой «эго», - У кого не было поражений и побед? Даже я, концентрированное выражение воли, не избежал этого… »

Ионова бесшумно приблизилась к нему и сильно толкнула в бок:

- Не замечтайся, фокусник…

Воздержанностью она не отличалась, в кружках не состояла, богатой не была и умницей не считалась, жила абсурдно, беспризорно, за внешностью своей, в отличие от той же Мироновой, следила не очень, считая, что грубости экстравагантности и статуса «самой-самой» ей  вполне достаточно. Стечкина она знала с раннего детства. Они дружили, как два мальчика, и эта «детская» дружба сохранялась даже теперь, когда никто из них мальчиком уже не казался.

- А ну их всех к чёрту! – крутовато рассудила Ионова, - С Шеломовым ты действительно ничего не сделаешь, а Миронова… она, наверное, пропала! – Чуть поразмыслив, Марина пожала плечами: - А, может, туда ей и дорога? Ведь не ловятся же на это Умановская или какая другая девчонка из нашего круга. И даже Кубасова не ловится! А Миронова станет ездить по городу в затонированном джипе, потом побудет официанткой или даже стриптизёршей в ресторанчике «Миша Бергер», а потом вынырнет где-нибудь в московской сауне. В общем, думай, Иван, о том, как жить без неё, а не о том, как её спасать…

Все ушли на кухню. Последним удалился Симеонов, неся в вытянутых руках бутылку коньяка и какой-то толстый свёрток. Стечкин прикурил сигарету и попробовал сосредоточиться, чтобы представить себе этого незнакомого, но уже опасного Давида Иосифовича Шеломова. Имя казалось знакомым. Его мать, вроде бы, еврейская сваха, женщина очень местечкового вида и такого же воспитания. Отец, кажется, бывший прапорщик Внутренних Войск. Или военный фельдшер? В Покровском, где живут Шеломовы, есть батальон ВВ и при нём – санитарная часть…

Закрыв глаза, Стечкин спросил себя:

«Да кто же они такие?!»

В этот момент ему показалось, что он знает противника. Казалось, будто тонкая игла пронзила твёрдый лист картона и больно уколола чародея в незащищённый, мягкий, живой мозг. Стечкин вскликнул, увидев перед собой ярко начертанное тёмное восточное лицо, сухое, с длинным, загнутым вниз носом и густыми волосами, курчавыми и, вероятно, жёсткими. Такое лицо, редкое даже для густонаселённой Центральной Сибири, могло быть лицом мелкого пачкуна-бесёнка, паразитирующего на чужом успехе и благополучии, бытового разносчика несерьёзных бед и неважных неприятностей, но мягкие кроткие глаза сердитому облику не соответствовали, а тонкая шея с нелепо торчащим кадыком напоминала о верёвочной петле.

Почему, Стечкин не знал и не мог знать.

Вскоре видение рассеялось, словно дым, и Стечкин, положив сигарету в пепельницу, вспомнил чью-то горькую отповедь:

«В любви нужно учиться сублимации и переносу. Ведь главная несправедливость этого прекрасного чувства заключается в том, что вызывают нашу любовь одни объекты, а нуждаются в ней совсем другие, причём выбирать ни тех, ни других нам не дано…»

Стечкин привык мысленно цитировать. Это придавало его мышлению особенную, книжную точность, но, вот, заучивать имена авторов он не брался.

«Что-то фрейдистское, современное…»

Сигаретный дымок окуривал бронзового чёртика с лицом прорицателя Мишеля Нострадамуса.

«Почему я здесь? – в который раз спросил себя чародей, - И кто та девушка, с которой я делю этот мир? Ведь мы знакомы!»

То, что на планете может быть множество одинаковых с ним людей, почти не интересовало Стечкина.

«Если я не единственный, то – исключительный в высшей мере! Это придумал Высший Разум, с которым я встретился…»

Сигарета, догорев до фильтра, потухла, а вместе с нею угасло стечкинское чувство растерянности, раздавленности. Он понял: мир не опустел. Просто что-то ушло из мира. Странно, но сейчас ему очень хотелось заново пережить тот момент, когда казалось, что всё растёт, всё движется к сводчатому потолку актового зала гимназии: он тоже рос вместе со всеми!

«Стоило сменить обстановку, и в прошлое ушло многое из того, чем можно было бы гордиться в любом возрасте!»

Его размышления прервал медью звенящий голосок Симеонова:

- Горюешь? Марина Ионова просит тебя к столу…

- Да иди ты…

- Куда понесло? – недоверчиво спросил Симеонов, - Пока время терпит…

- Время всегда терпит, - заявил Стечкин, подвинув стоявшего в проходе фаворита, - Я решил. Она должна остаться рядом со мной, иначе… что-нибудь случится!

- Но не здесь и не сейчас! - выкриком остановил его Симеонов, - Не делай глупостей! Тсая надо ждать, понял? Узнаем, что он привёз, и – сделаем по-своему! А пока надо «отмазывать» Марину, а не ту козу, которая всё равно уйдёт к волкам в лес… - Помолчав, фаворит пожал плечами: - Это логично, да? Марину знаем мы, а она знает Сталкера, а Сталкер знает Тсая, а Тсай, в свою очередь, ничего не знает…

- Не смешно, - заметил Стечкин и… остался в гостях у Марины.

Первый свой день после выпуска и посвящения в чародеи Стечкин назвал «обыкновенным» и даже «пустейшим». Обыкновенность была в том, что этот день ничем не отличался от прочих, давно прожитых и потерянных, а «пустейшим» он стал по причине совершеннейшей бездарности всего за день произошедшего.

5
00000

«Пока человек – никто, ему живётся просто! Но – что будет со мной дальше?» - не понимал чародей, чувствуя себя, как молодой моряк, впервые не увидевший берега с борта корабля. Этот вопрос, не лишённый смысла для любого существа, неожиданно стал своеобразным внутренним рефреном чародея, и что-либо сделать с ним он не мог. Это напоминало навязчивое состояние Симеонова, которое было столь реальным для суматошного фаворита, что заражало и чародея, и даже других, общавшихся с ним.

Незнакомый голос шептал ему ночью:

«Мир вокруг тебя населён разнообразнейшими бесами. Они скрыты в человеческих существах и редко показываются в своём истинном обличии. Ты должен увидеть их и превратить в верных союзников. Они не станут противиться тебе: они твои воспитатели, они ценят и любят тебя… »

С этими словами чародей прожил две недели, не только слыша их, но и видя, висящими в тёмном, жарком воздухе. Только единожды полусонное состояние Стечкина было нарушено: на третий день неожиданно пришёл Симеонов. Фаворит рассказал о делах и заботах Плиева, о проблемах Марины и о том, как с ними справляется Мамай, о прощальных вечеринках одиннадцатого «Б» и о том, кто какие подарки получил на выпуск. Он выкурил, как показалось Стечкину, не меньше пачки сигарет и быстро убежал «по делам», так и не сказав, куда и зачем.

Отпустив его, чародей буквально свалился. Он почти не курил, еда вызывала нервное отвращение, сны были долгими, жаркими, образными, как галлюцинации. Просыпаясь в поту, чародей, сам того не желая, бессмысленно фантазировал на тему переустройства общества и государства, но потом, обозревая свои выводы, - находил с досадой:

«Всё не то!»

Проводить время в праздности и одиночестве он не хотел, но и заняться было нечем. Знакомых людей рядом не было: они оставили своего лидера, предавшись каким-то развлечениям. Конечно, в любом из них – и даже в Симеонове!- он примечал только смешное и несимпатичное, что и питало впечатлениями его наблюдательный разум, однако многолетнее соседство с ними сделало этих людей почти незаменимыми.

Как без них жить, он не знал. Зато они без него жили!

Бреясь по утру, наблюдая, как скользит лезвие по щеке, он раздражённо вспоминал выпуск в гимназии, вспоминал, в каком настроении Стечкин-выпускник смотрел на кружившихся в вальсе одноклассников. Где они теперь? А где он сам? Неужели, лента времени и впрямь разделилась на две половины?

Осмотрев порез на щеке, Стечкин с облегчением заметил:

«Я ещё не стал божеством!»

Но всё же! Минуты две он смотрел на себя и, как казалось ему, замечал нечто новое. Впервые в уголках губ появились заметные складки, взгляд стал самоуглублённым и немного мечтательным. В общем, это было лицо неглупого и многообещающего молодого человека, посвящённого во многие тайны мира сего, но ещё молодого, неопытного.

«Нерон!» - определил Стечкин. Он утёр лицо полотенцем, взглянул ещё раз и подумал:

«А сходство почти портретное!»

Это открытие немного польстило тщеславному чародею, однако уверенности не прибавило.

«были б деньги, я рискнул бы прооперироваться, » - размышлял он, замечая капельки крови на полотенце: на ткань мягко упала ещё одна капля – мутная и водянистая, словно клюквенный сок. Стечкин сжал полотенце в кулаке и буквально застонал над раковиной:

«Что за дурацкое настроение у меня?!»

Миронова появилась в восьмом часу вечера, нарядненькая, подозрительно оживлённая. Она беззаботно болтала обо всём никчемном, а чародей слушал её с видом угрюмым и воздержанным, изредко направляя в её адрес что-нибудь короткое и, к несчастию, ироническое. Он даже и не попытался «сойти на жёлтые пески» Катюшиного нарочно упрощённого мирка, в котором «домик в районе» занимал такое же существенное место, как вселенские тайны - в собственном мире чародея. Спросить о Шеломове ему, конечно, хотелось, но подходящего случая не было. А загонять её в угол и устраивать грубый допрос с неизменными в таком случае истерическими угрозами и мольбами он не собирался.

- Забавненько, - наконец, сказал он, - А ты сегодня хороша как никогда. Что-то случилось?

- Ничего! – радостно отрапортовала Миронова, - А, когда ничего не происходит, мне всегда весело…

Этим она так разочаровала удручённого мага и чудотворца, что он даже отвечать ей перестал. Теперь Катюша болтала без умолка, а он молча слушал, запоминая всё, что она говорит. Из её слов Стечкин извлёк маленькую пользу – узнал несколько новых имён – а ещё ему повстречалась смешная фразочка, похожая на афоризм:

- … Когда ты говоришь с богом – это молитва, а когда бог говорит с тобой - это шизофрения…

- От кого ты слышала это? Какие-то новые словечки, - отметил Стечкин, поудобнее устроившись на диванчике – точно напротив гостьи, - Я последнее время слышу от тебя что-то новое. У тебя кто-то есть? – сменив тихий гнев на милость, он пространно объяснил: - Как ты понимаешь, я должен спросить. Жизнь вокруг нас приобретает некую таинственность, напряжённость… Как перед грозой – верно?

- Это телепатия? – пошутила Миронова.

- О, да - а! – важно кивнул чародей, - А твой новый друг, он чем занимается?

Стечкин видел: Катюша хочет уйти, но не может.

- Шеломов? – слабо спросила она, - Ты всё уже знаешь?

- Он на службе у Акользина или Сталкера?

- Нет, - покачала головой Миронова, - Просто, он любит рисковать.

- И тебя любит, - добавил Стечкин, думая о нём, Шеломове, без всякой неприязни и ревности – как о постороннем человеке, нарушившим границу его жизненного пространства:

«Ничтожество! Экстрим – удел бездомного…»

Внезапно с Мироновой что-то случилось. Она схватила Ивана за плечи и заметно встряхнула, закричав ему прямо в лицо:

- Теперь я как голая, да?!

Чародей толкнул её на диван.

- Успокойся. Всё тайное когда-нибудь становится явным…

- В человеке должна быть тайна, а если её нет, то требуется придумать, - произнесла Миронова – очень, кстати, осмысленно. Чародей в ответ пожал плечами. Он знал её переменчивой, помнил все её ипостаси, но сейчас, подавленная и полная злости, она особенно ему нравилась. А уж как ему понравился внезапный её переход от гнева к осмысленности - и говорить не стоит!

«Актёрский шедевр! Только у Таксика это получается!»

- Я несчастна, знаешь? Хорошо, когда в человеке есть тайна, но плохо, когда тайна – такая… - Катюша легонько всплеснула руками, - Да! Ты у нас городская знаменитость, журналист-недоучка и авторитет неформального плана, а я никаких талантов не имела, дура-дурой, и, вообще, интересовалась не тобой, а твоими фокусами! Я дружила с тобою, считая тебя человеком «не от мира сего», я думала, что случится что-нибудь нехорошее и дьявол вернёт тебя на небо! Я, соответственно, буду считаться подругой парня, которого больше нет. Но теперь я вижу, что ты неистребим! Ты как тот граф де Сен-Жермен…

- Ты думаешь, что я бессмертен? – усмехнулся Стечкин, и сам же пожал плечами:

«Может быть!»

- Забудь, на всё воля божья, - примирительно заговорил чародей, - Владыка наших судеб волен шутить. Нет, я в отличие от тебя не жалуюсь, что вообще было бы смешно в моём положении, но мне известна причина твоего недовольства. Ты близко притягиваешь разнообразнейших типов, с которыми не можешь справиться. Ты думаешь, что у тебя своя «тусовка»? Твой круг общения – вокзал, трактир!

Катюша расправила юбку и, соглашаясь, качнула рыжеватой головой:

- Я понимаю. Но я не собираюсь создавать какую-нибудь группировку, очередное «Дворянское гнездо» или «созвездие». Если б мне понадобилось собрать людей вместе, то пришлось бы многих обидеть, отбросить… - Взглянув на чародея, она строго предупредила: - Осторожно, инопланетянин! Людям не нравится, когда их принуждают или выбрасывают!

«Хорошо, что я не назвался Нероном! – пошутил Стечкин и отметил: - Надо помнить, что кто-то её информирует о моих делах…»

- Возможно, что у меня даже имени больше нет, - сказал он, стряхнув пепел на пол, прямо ей под ноги, - Но я не перестал быть человеком...

Чародей чувствовал слабость - нет, не физическую, и не ту, похожую на помутнение рассудка, а слабость душевную. Он чистосердечно убеждал её в том, что они могли бы стать очень красивой и влиятельной в городе парой, а сам – болезненно боялся, что может сорваться с взятой интонации, нелепо разоткровенничаться или внезапно повысить голос. А Катюша очень не любит, когда на неё кричат!

- … Я не бросаю слов на ветер, - закончил чародей, - Тебе нравятся бандиты, так? Я могу завербоваться в фирму «Электра» и тогда мы посмотрим, кто круче – я или твой Шеломов с его боевиками?

Миронова благосклонно закивала:

- Ты всего добьёшься! Но сейчас мой домик в районном центре реальнее всех твоих обещаний. К тому же, ты изменился… - она пожала плечами, - Или мне показалось? А, вообще-то, ты безжалостен и к людям, и к себе самому.

- Это очень серьёзное отношение!

- Возможно, - заявила Катюша с явным одобрением. Через полчаса она вела его под руку по городским улицам, залитым солнечным огненно-ярким светом. Было шумно и людно, точно в выходные, но день был как раз самый будничный – понедельник, и гулял город очень буднично и меркантильно. Чародей с удовольствием осматривал спешащих или праздно шатающихся горожан, среди которых доминировали крепко скроенные мужчины и небольшого роста женщины средних лет, «читал» их мысли, скромные, полные меркантильного беспокойства. Иногда он находил что-то интересное, и тогда чародей с усмешкой нашёптывал Екатерине:

- Обрати внимание на того, толстого. Я видел его у редактора Полозова. У него, говорят, сифилис в неизлечимой форме…

Или:

- Эта девица на железной дороге работает. Она дружит с одним парнем из приятелей Игоря Сперанского – с Русланом Плиевым. Представь, она снималась голая для личного фотоальбома, а Плиев выкрал фотографии и разместил их в Интернете…

Вдоволь нахохотавшись над проделками Плиева, Миронова едко заметила:

- Сплетничаешь ты! И внушительный вид потерял.

Стечкин помрачнел, приостановился, но девушка ласково спросила:

- Поделишься своей тайной? У тебя ведь что-то случилось? Письмо получил.

- Из Барнаула. Давно. Но об этом – в другой раз…

Сложив руки на груди, Миронова предложила:

- Завтра приходи с утра в «Юнкор». Я познакомлю тебя с хорошенькой девочкой, которая очень тобой интересуется. Она с тобой в одной школе училась…

- Ты решила уйти к Шеломову? - понял чародей. Миронова уверенно кивнула:

- Я уже нашла тебе подругу. Она – очень интересная девочка с высокими принципами. А наш роман… давно перезрел и лопнул! Прости, Иван…

Она кивнула головой в сторону странной пары: толстая, будто воздухом надутая девушка вела под руку небольшого тощенького паренька, похожего на цыгана.

- Эй! Это же Машка-Коза! – засмеялась Катюша, - Козлова которая! Ты её знаешь…

Она подтащила чародея к цыгану, а сама оживлённо заговорила с толстухой, и впрямь оказавшейся Машей Козловой: чародей знал её с детства.

- Вадим Куцырин, - назвался парень, отвлекая чародея от созерцания уродливо растолстевшей подруги детства, - Ты к Беклемишеву больше не ходишь?

Парень, едва знакомый Стечкину, жался, ёжился, переступая с ноги на ногу, и создавалось впечатление, будто ему по-зимнему холодно.

«Подозрительный тип…» - подумал чародей, вспоминая, где он раньше его видел. Стечкин вытащил пачку сигарет, закурил. Парень сказал:

- И мне дай…

Чародей, усмехаясь, вновь открыл пачку.

- Одну, - зачем-то указал парень, - «Соверен», да?

Чародей кивнул. Парень, взяв сигарету, длинно сплюнул и, внезапно закашлявшись, выбросил её, приведя, тем самым, Стечкина в полное недоумение: туберкулёз, что ли?

- У тебя давно? – сухо спросил чародей и сдержанно покачал головой, услышав в ответ:

- А тебе какое дело? Открытая форма…

Притормозил автомобиль, и за спиной Стечкина что-то упало, поползло по асфальту, шипя, точно вода, попавшая на раскалённую сковородку. Волна воздуха, словно огромные ладони, стремительно подхватила, понесла чародея. Мгновение, доля секунды и – воздух разорвало громким хлопком, земля вздрогнула, покачнулась. Сверху, словно с голубого неба, посыпались осколки стекла, куски битого кирпича, какие-то мелкие щепки и ещё что-то, похожее на куски сырой говядины. Густая туча дыма поползла по проспекту, полезла во дворы и переулки.

Иван лежал ничком на грязном асфальте. Чуть помедлив, он поднялся на ноги и оглянулся. Воронка была широкая, с нечёткими краями, и напоминала лунный кратер. Дым, выползая из неё, змеёй закручивался в воздухе, и тут же растекался. Возле расколотой керамической урны, белая, очень ухоженная, лежала ладонью вверх женская рука в массивном золотом браслете.

«Неужели, всё это – из-за меня?! - испугался чародей, увидев сквозь дым несколько человеческих тел – без ног, рук, - Этого не может быть!»

Миронова была цела и невредима. Она, как показалось Стечкину, даже испугаться не успела. Он сел на асфальт рядом с ней, спросил, как она себя чувствует. При этом Иван вымазался в крови, а, кроме того, весьма некстати, перепачкал любимые свои брюки – они, конечно же, никогда больше не отстираются, да и кто, спрашивается, станет отстирывать вещь, испачканную кровью и частичками мозга?!

«А я тоже… дурак! – выругал он себя, - Думаю о штанах… »

О раненых никто не думал. Толпа, успевшая накопиться вокруг эпицентра ранее невиданного происшествия, с появлением муниципальной полиции и милицейских машин стала быстро расходиться.

- Что это было? – спросила Миронова, - Бомба?

- Нет, кто-то шину перекачал, - пошутил в ответ Стечкин. Первый испуг успел рассеяться, словно тот дым, и теперь чародей относился к случившемуся почти безразлично: - Да, ладно, Катя! Мы даже заметить ничего не успели, как – бабах! И – всё! Вот, потерпели крушение…

Рядом с ними присел на корточки милицейский инспектор. Толкнув чародея дубинкой, этот усатый субъект грубо поинтересовался:

- Целы, детки? В отделение поедете?

- Пожалуйста, - согласился чародей, - Но я ничего не видел.

- Так и скажешь, - посоветовал инспектор, - А девушка? Ей, в больницу – надо?

- Не надо, - процедил Стечкин и внезапно засмеялся. Катюша Миронова тоже не сдержала усмешки. Всё случившееся с ними уже не казалось событием трагическим или страшным, а этот усатый инспектор - такой большой, серьёзный! - казался молодым людям уж слишком равнодушным, чтобы всерьёз беспокоиться о чужом самочувствии: - Мы не видели…

Инспектор значительно кивнул и оставил их в покое.

А через неделю чародей сидел в купейном вагоне, имея при себе немного денег, а в багаже - большую спортивную сумку. Вагон поезда ритмично раскачивался на осях, скрипел перегородками, вдоль полотна дороги высились древние лиственницы, проносились в темноте огни безвестных станций, посёлков и переездов, постепенно приближая Ивана Стечкина к заветной цели, похожей блеском своим на необыкновенно яркую Луну.

По столику купе медленно перекатывался жёлтый, с розовыми полосками длинный карандаш из бермудского кедра. Хронометр, прямоугольный электронный предмет, показывал точное время: два часа и две минуты. Очень хотелось спать, но спать в отечественном поезде - не безопасно.

Он ехал один, ехал долго и скучно. Чародей вновь раскрыл французскую книгу, которую прихватил из дому, перелистал страницы, рассматривая тусклые репродукции с картин неизвестных ему художников.

- … «Канцлер представлен восседающим на медленно шагающем коне. Сопровождающие его юные пажи шествуют рядом, охваченные общим ритмом движения… », - прочитал Стечкин и перелистал страницу. Под репродукцией картины была надпись по-русски: Шарль Лебрен, «Портрет канцлера Сегье», год 1661.

Стечкин вновь закрыл книгу и открыл уже наугад, совсем не там, где читал. Он увидел две пасторали, маленькую репродукцию с картины содержания определённо эротического, и – большой портрет герцога Ришелье, облачённого в ниспадающую складками кардинальскую мантию.

- А вы, монсеньор, совсем не похожи на Гоголя, - прошептал чародей, - А на кого? Сегье напоминает пожившего, заматеревшего Симеонова, а вы, герцог, ни на кого не похожи…

Поезд медленно вкатывался на безлюдную станцию, почти не освещённую и очень архаичную. Казалось, что с Гражданской войны здесь ничего не изменилось. Чародей отвлёкся от чтения, выглянул в окно. В этот момент за перегородкой проснулся зычный голос:

- Вставай!

Кто-то громко пробежал по коридору. Рядом с дверью купе остановились проводники, тихо заговорили, щёлкая зажигалками.

- Сховайся: сейчас проверка… - послышалось Стечкину. Проверка – означало, что скоро в поезде появятся милиционеры, станут проверять документы, осматривать купе и перетряхивать багаж. Наверняка зададут пару вопросов, и придётся ответить на них, а иначе могут снять с поезда и задержать на этой мрачной станции – до «выяснения».

- Украли! – закричал женский голос, и чародей в испуге отшатнулся от окна. На весь вагон загремел мужской бас:

- Надо было на кофре спать, а ты… дура, блин бля на фиг!

В смешной диалог двух голосов вмешался сладенький тенорок старшего проводника, любезно поинтересовавшийся: а в чём дело, граждане? А граждане закричали дуэтом:

- Он тут сидел! Тут сидел!

- Кто сидел?

- Парень!

- Вы его можете узнать?

- Я говорю тебе русским языком – сбежал он!

«Где же проверка?» - с нетерпением ожидал чародей, не желая, чтобы проверку начинали проводники. Паспорт его лежал на столике, но милиция, как назло, никак не являлась. Зато к Стечкину заглянула лохматая, будто осыпанная стружками, очень счастливая голова второго проводника:

- Извините, а вы постороннего не видели?

Чародей иронично улыбнулся. Голова проводника вылезла из купе и громко объявила пострадавшим пассажирам, что их багаж найдётся.

- А где милиция? – спросил второй проводник старшего в бригаде. Тот – помедлил с ответом.

- Они рядом с нами «шмонают» грузовой состав из Таджикистана…

- Вызови! – завопил бас, - Сюда этих всех!

Второй проводник отказался, и отказывался он, как святой Петр, - три раза подряд. В конце концов, ему что-то сказали. Пауза получилась очень длинная.

- Всё, мужик, слазь! – кратко решил второй проводник, - Проваливай, а то отходим уже.

- Я без кофра не уйду!!! Там – всё моё!

- Ну, значит, вылетишь из вагона на полной скорости. Ты ж теперь безбилетник…

- Да ты, бля, ответишь…

- Я за таких, как ты, не отвечаю, понял?!

«Лучше – сразу за всех!» - мысленно посоветовал Стечкин. Кружа по узкому и неудобному купе, дымя сигаретой, он отчаянно пытался определить своё место в мире людей и хотя бы мысленно занять его. Будучи учащимся элитной школы, Стечкин вынужден был переходить из одного неформального кружка в другой, сражаться со снисходительной враждебностью аборигенов и создателей этих социальных образований. В то время всё виделось ему чужим, но востребованным. Став же истинным чародеем, он вовсе потерял все видимые и невидимые нити, соединяющие его с этим миром. Только услужливый лакей Симеонов казался ему сколько-нибудь близким и понятным – и то, благодаря своей циничной всеядности! Вот ещё бомба взорвалась, как ответ мира земных людей инопланетному существу. Значит ли это, что человечество устало от него? Ведь ничего не совершается Христа ради! Всякое происшествие имеет какое-то значение точно так же, как всякое разумное действие предпринимается со строго определёнными намерениями.

Иначе – и не бывает.

За перегородкой продолжалась перепалка с проводниками. Милиция не нагрянула, как, впрочем, и должно было быть.

«Кто знает? Может, и лучше, что не зашли…»

В голове Стечкина громко звучал голос Лилиенталя. Начальник муниципальной полиции принял чародея весьма любезно:

- Вспомнили меня? А я, знаете ли, изменился, - сказал он. Полицейский не изменился ни в одной чёрточке – крепкий, широкоплечий, завидно молодой и самоуверенный человек в коричневой форме городской полиции, созданной мэром Пузырёвым в качестве противовеса ангажированной губернатором милиции. Излишнюю лихость полицейских он объяснил так:

- Никто не хочет быть милицией: там - пьянство, свинство, продажность…

А грубость и агрессивность своих подчинённых он объяснил по-другому:

- Им приходится драться. Волна московских событий, к сожалению, захлестнула нас, как потоп! Массовые идейки, уходя в прошлое, охотно селятся в массовом сознании – образно говоря, переходят на запасный путь, где и сейчас тихо пыхтит наш революционный бронепоезд. Людям сказали по телевизору: Обогащайтесь! Всё дозволено! – и, вот, люди пошли обогащаться. Нам, - указал полковник на двух насупившихся муниципальных следователей, - криминальной революции не надо!

Усмехаясь, полковник спрашивал:

- А вы? Всё ещё занимаетесь религиозно-нравственным воспитанием отрочества? Эх, вы, комсорг Паша Корчагин!

Его речь была выдержанна в тоне доброжелательном, и Стечкин представлялся как славный парень, с которым приятно побеседовать. Провожая его до дверей, бывший участковый намекнул, что был бы не против повстречаться с ним повторно.

- Зачем? – не понял чародей. Полковник покачал головой:

- Мы встретились при странных обстоятельствах. Не считая пьяной пальбы на рынке и подрыва автомашины, это первое такое происшествие, похожее на террористический акт. Не вас ли убрать хотели? Не знаете? А ваша девушка? Красивая девушка, и даже, вроде бы, знакомая. Не она ли причина всех несчастий? Не знаете? – он слабо взмахнул руками и горько усмехнулся, спрашивая с сожалением: - А что вы вообще знаете?

«Болван, - подумал чародей, почти наяву слыша его въедливый полицейский голосишко, - Что он хотел сказать? Он её знает?»

Выбросив сигарету в окно, Неофит мрачно, словно умирающий, закрыл глаза, и – так лёг на диван, не заметив, что поезд возобновил движение. Толчка не было, но карандаш из бермудского кедра стремительно покатился от края стола к мутноватому окну, за которым влажно блестели, размазываясь, розовые пятна фонарей.

«А всё-таки я не один! Есть человек, к которому я могу явиться со своими прожектами, и он меня выслушает. Почему, спрашивается, я не имею права сотрудничать с полицией?»

В купе тихо вошла девушка, села напротив. На вид лет двадцати. Одета - удобно, аккуратно, модельно: короткая и широкая куртка из мягкой чёрной кожи, именуемая «джексоном» - с множеством тонких ремешков и «молний», с удлинёнными рукавами; тесные «варёные» джинсы, тогда уже выходившие из моды, но от этого ничего не терявшие, и лакированные сапожки на каблуке – наоборот, очень яркие и модные.

Чемоданы – их было два – она легко поставила у ног своих.

- Когда ложатся, обувь обычно снимают, - заметила она, чтобы начать разговор. Стечкин – упрямо промолчал, хотя внешний вид девушки, именуемый «прикидом», его очень заинтересовал.

- Ладно, я тоже набегалась хуже некуда! – согласилась гостья, с шуршанием расстёгивая какую-то «молнию», - Тебя искала, между прочим…

Чародей посмотрел пристальнее. Среднего роста, с чёткими формами, гостья ему понравилась, но глаза её привели чародея в абсолютное недоумение – яркие,  иссине-чёрные, инфантильные, симеоновские…

«Лиза, - определил Стечкин, - Смолянинова!»

Купе было оплачено им полностью, чтобы не было попутчиков-говорунов и неистребимых железнодорожных грабителей. К тому же, ему хотелось побыть в тишине и одиночестве. Но потом он внезапно вспомнил об Алексее Симеонове. Алексей покупал ему билет, провожал на поезд, мнительно петляя позади чародея. Значит, он провожал ещё кого-то!

Надев овальные очки в золотой оправе, Смолянинова красиво взяла со столика книгу и насмешливо прищурилась сквозь оптические линзы:

- «Искусство Франции. 17 век»? На французском?!

- Билингва, - ответил Стечкин, немного стесняясь этого слова – непонятное оно…

- На двух языках? А каким владеешь свободно?

- И русским, и французским.

Смолянинова сняла очки, щелчком сложила металлические душки. В сложенном виде очки из модного аксессуара вновь превратились в обычное учительское старьё.

- Конан Дойл уважал таких читателей…

- Ты лично знала Конан Дойля?

Смолянинова оказалась терпеливой.

- А если – лично? – спросила она, пожав плечами, - Ведь ты меня не знаешь, так? Даже в гимназии, где все на виду, мы так и не познакомились…

Чародей рассмеялся. Сказать было нечего!

И, вот, она, очаровательно улыбаясь, стала выспрашивать его о Симеонове:

- Он тоже куда-нибудь поехал?

- Не знаю.

- Зол на меня? – уверенно спросила Елизавета.

- Почему? Нет, не зол…

- Так я его обидела…

- По-моему, он ничего не заметил.

Елизавета внезапно засмеялась, да так весело, что и чародей не удержался от смеха. Нет, больше не казался ему инфантильным её взгляд – глаза её ожили, засверкали. Сравнить их можно было только с драгоценными камнями, однако и это сравнение оказалось бы неподходящим: камни – мертвы…

«Симеонову она не родственница!» - понял Стечкин, охотно поддерживая разговор с красивой девушкой, к сожалению, подругой лучшего друга. Смолянинова уверенно спрашивала его о друзьях-товарищах, смеялась, видя, что Стечкину нравится её смех, иронизировала, заставляя чародея прислушиваться к каждому своему слову.

А говорить с ней было небезопасно!

- Хорошо, что ты не болтаешь, как Таксик! – сказала, в конце концов, Смолянинова, - Я обругала его именно за длинный язык. Слишком много знает, и всё-всё говорит, причём – всем и каждому. - Смолянинова хлопнула ладонью по верху чемодана, - Наверное, спать пора?

- Я не помешаю?

- Если б мог, давно бы помешал! – она взглянула на часы, - Да уж: припозднилась! Я, вообще-то, «жаворонок» вместе с Симеоновым, но, стоит мне куда-нибудь поехать, как в «совушку» превращаюсь! Симеонов – тоже. А как ты реагируешь на переезды?

- Примерно также. Слушай, а правда ли, что Алексей – твой любовник?

Стечкин чуть язык не прикусил. При других обстоятельствах он, вероятно, и не вспомнил бы, что Лиза известна ему именно как любовница Алексея (исключая, конечно, популярную гипотезу, что она его сводная сестра), но здесь, почувствовав себя взрослым человеком и почти физически ощутив взгляд красивой девушки, он готов был задавать любые вопросы – и даже более острые, чем этот, случайный.

- Всё! – ответила Смолянинова, - Завтра и побеседуем. Я без обид говорю: не надо играть втёмную! И Алексею скажи, чтобы не играл…

Чародею показалось, что глаза её смотрят неодобрительно, однако неодобрение он отписал тому, что Смолянинова знает о каких-то его совместных с Симеоновым делах. А дела были ещё те!

- Спи спокойно…

В окно вагона, сквозь прыгающую, надутую пузырём занавеску заглянула огненно-рыжая Луна. С грохотом и скрипом проплыл огонёк станции, одинокий и очень яркий – поблек да потух где-то позади поезда.

- И тебе крепкого сна, - ответил чародей и мгновенно уснул, уверенный, что проснётся раньше Елизаветы. Но утром она сама его разбудила, толкнув в спину коленом.

- Спишь, как пожарный и даже не дышишь…

Он лёг на спину. Елизавета села напротив, словно соблюдая некую диспозицию диалога, предстоящего ей. Выглядела она не столь красочно, как накануне, но – доверие внушала.

- Я уже приехала, - сообщила она, рассматривая недавно вычищенные сапожки, - Ты от кого-то прячешься?

- В некотором роде, - сонно ответил чародей, - Меня хотели убить…

- И чего ты печалиться, фокусник?! – насмешливо заговорила Лиза, - Нас очень мало и нас всегда стараются убить! Короче, мы не столько миссии, сколько мишени…

- Так ты и есть та, вторая? – понял чародей и признался себе, что никогда и ни при каких обстоятельствах не заподозрил бы её в принадлежности к высшим силам.

«Абсурд!»

Елизавета указала:

- Ты ДУМАЕШЬ слишком громко, Иван. Имей в виду: мне всё слышно! Научись прятать свои мысли… - Положив ногу на ногу, она серьёзно сообщила: - Я - Лиза Алое Сердечко, уполномоченная…

- Вот как… Кто же тогда Симеонов?

- Оставь ты это… Он мне никак не родственник, потому что мы с разных планет!

- Нас много?

- Здесь (она провела пальчиком вокруг себя) - только двое!

Стечкин почти ничего не понимал, происходящее казалось не просто удалённым из этой реальности, а – будто бы перенесённым в совершенно другое пространство. Он прислушался к себе, стараясь узнать: что переменилось в связи с ЭТИМ событием? Ничего, кроме недовольства прозвищем Елизаветы, внутри не нашлось.

- Итак, тебя пытались взорвать?

- Да, а ещё меня «кадрит» муниципальная полиция…

- Да ну? Да ну? – скороговоркой, весьма насмешливо спросила Смолянинова, - Лилиенталь – не дурак. Подлец и аферист, но - не дурак! Он видит в тебе фигуру перспективную, а ему сейчас кто-то нужен. – Хищно улыбаясь, она спросила: - Итак, ты едешь в Барнаул, к родственнику по фамилии Маклашевич?

- Предположим, - сжался чародей. В этот момент он по-настоящему испугался этой «уполномоченной» - что она за «уполномоченная», кем она «уполномочена»? Что за люди стоят позади неё?

- Маклашевич – серьёзный делец, который много глоток перегрыз и немало костей раскидал по лесам и болотам, - иронизировала Смолянинова, - Конечно, он тебе поможет, но взамен он наложит на тебя уйму обязательств самого неприятного содержания. Ты не боишься потерять самостоятельность?

- Сейчас я готов потерять что угодно! Скажи, кто по мне отбомбился?

- Людишки Николая Логова, как и следовало ожидать, - галантно сообщила Смолянинова, - Но «ноги» у этой истории «растут» не из секточки Первоучителя, а откуда-то издалека. Я точно не знаю, кто тебя «заказал». Кто был исполнителем, я тоже не знаю, зато знаю наводчика, Вадима Куцирина.

- Он погиб при взрыве. С ним была, кстати, Мария Козлова…

- Она жива, - коротко сообщила Елизавета.

Чародей пожал плечами и задумался: «Что я знаю о Логове?». Он помнил рассказы Беклемишева, знал все городские сплетни, коих тоже было в достатке. Говорили, что вожди небольшой секты «Путь обновления» Логов и Фундоминский умны и практичны, а, собственно, в Логове, Николае Ивановиче есть та черта, которая создаёт бога из человека. И философией с теософией он владеет на уровне не меньше аспирантуры.

- Чепуха!

- Не просто чепуха, - сказала Смолянинова с искренним восхищением, - Таких теперь много, как семечек в подсолнухе: Мать Галактики пресвятая Валентина Рерих в Москве, отец Виссарион в Красноярском крае, Сергей Адамов-Христов в Башкирии, Мария Дэви Христос в Киеве и ещё многие-многие другие, в том числе те, о ком мы ничего не знаем.

- Ещё раз чепуха! – засмеялся чародей. Лиза перечислила ещё нескольких «отцов» и «христов», назвала области и регионы, где они «работают», а затем вернулась к Николаю Логову:

- Он на их фоне незаметен и, вообще, его называют чей-то периферией. Московской или новосибирской. Он неглуп, но зря говорят, что он – гениален. В вопросах жизненной практики Логов почти бессилен. Дела его ведёт бывший вице-мэр Фундоминский, человек рациональный, а силовую поддержку осуществляет некто Малыш, он же Цыганок, личность загадочная, как, впрочем, все подобные личности…

За окном вагона появлялись городские кварталы. Новосибирск, столица земли Сибирской! Поезд набрал скорость.

- Здесь я схожу, - сказала Смолянинова, толкая чемоданы к двери, - Ещё свидимся! В Сороченске я появлюсь немного нескоро – ближе к августу или в августе. Передай это Алёшке, пожалуйста, но не смей болтать лишнего! Я тоже инопланетянка, но Алёшке знать о том не надо…

- Давно на Земле? – улыбнулся Стечкин.

- Больше твоего: я не первый раз на свете – и умирала, и воплощалась заново, – Помолчав, Елизавета с гордостью заявила: - Я прожила на свете полторы сотни лет! А Конан Дойля я видела лично, если хочешь знать...

Лиза вытащила из кармана три короткие обоймы с патронами и небольшой курносый пистолет.

Чародей, заинтересованный, присмотрелся:

- Автоматический?

И усмехнулся, грустно подумав:

«Во что меня толкают?»

- Возьми. Самодельный, в переделках не был, - сказала Смолянинова, - Автоматическое оружие требует ухода и осторожности, зато палить можно пачками, как из карабина. Дальность – так себе, зато метров с семидесяти – отменная кучность…

«Немногословна и практична, - с удовольствием отметил чародей, - А Симеонов чем её привлёк?»

Пофантазировав, чародей придумал, что рано или поздно истеричный Таксик её надоест, как банный лист, и тогда эта отлично сложенная брюнетка в очках, холодно забавляющаяся какими-то конспирациями, сблизится ни с кем-нибудь, а с ним, чародеем, - по сродству службы.

Поезд уже стоял. Смолянинова вытолкнула один чемодан из купе, подняла другой, который даже на вид был легче, и с сожалением проговорила:

- Брось свою спесь, и серьёзно возьмись за дело. Хватит быть школьным Наполеоном, говоруном и пакостником! Теперь этим никого не удивишь…

Она пожала плечами и тихонько ушла, оставив какое-то очень странное ощущение: Стечкину казалось, будто в купе никого, кроме него, не было, и ни с кем он не говорил! Только пистолет был неопровержимым фактом её недавнего присутствия. Чародей поиграл им, нашёл в нём некое сходство с каким-то «Браунингом» из 20-ых годов, потом положил оружие в сумку и лёг спать. А спустя четыре часа он был в городе Барнауле. На площади перед вокзалом лихо «джигитовали» таксисты на иностранных машинах – закручивались «юзом», крутили замысловатые повороты с приостановками и вообще делали всё, чтобы поставить свои «Тойоты» и «Мерседесы» на длительный ремонт. Пахло палёной резиной.

- И куда дальше? – спросил себя Стечкин, - Надо взять такси…

Такси вертелись, визжа тормозами, скользили, точно по льду. Только один таксист, обладатель мрачно-синего «Ниссана», приостановился, чтобы узнать, куда чародею нужно, однако, посчитав, что ехать слишком далеко, - отказался, весело посоветовав «канать пешкодрапом».

«Ничего себе встречают! Им, что, денег не нужно?» - иронично подумал Стечкин.

Внезапно из-за угла вокзала появился другой автомобиль. Это был рубинового цвета «Шевроле-Тахо», массивный, нарядный внедорожник, облепленный фарами, как какой-нибудь марсианский вездеход из фантастического фильма. Следом выкатились ещё два автомобиля – помельче и поскромнее. Они все трое остановились перед чародеем, задняя дверца джипа открылась и раздался разбойничий свист. Стечкин присмотрелся и покраснел от неожиданности: в «Шевроле» сидел Марк Константинович Бондарь-Маклашевич. Он был любимый внук сестры деда Стечкина, Татьяны Сергеевны, злой и грубой вдовы директора обувной фабрики, промышлявшей последний десяток лет какими-то спекуляциями. О самой вдове Стечкин мало что знал, поскольку большую часть времени практичная старуха проводила в столице. Зато её внук процветал именно на Алтае – как бизнесмен с обширными связями в регионах Средней Азии.

- Я тебя не узнал, ей-богу! – признался Маркуша. В салоне нго машины было нестерпимо жарко, звучала какая-то долбящая слух электронная мелодия. Покачивая головой, любуясь золотыми перстнями на пальцах, он с сожалением говорил: - Не нужно было тебе приезжать, но так получилось, что я тебя пригласил. А ты – хорош! Ответственным стал! Я, как видишь, тоже – не тот, что раньше. Меня и не узнаешь теперь…

Чародей кивнул, но не согласился. Выглядел Марк примерно так, каким виделся Стечкину все последние годы, одевался, однако, уже совсем по-другому – небрежно и дорого, с некоторым перебором вкуса, что, впрочем, чародей не сразу приметил: на Марке Маклашевиче вся эта цветная безвкусица смотрелась вполне прилично.

- Гриша! Скорости прибавь…

Это было сказано водителю. Чародей видел лежащую на руле ладонь, широкую, словно лопата. Когда водитель повернул голову, что-то говоря марку, Стечкин заметил, что профиль Гриши – какой-то скомканный, словно недолепленный. Носа словно совсем не было! Присмотревшись, Стечкин решил, что водителю была сделана пластическая операция.

- Старуха скончалась – вот, Гриша напомнил. Схоронили по желанию – рядом с сестрой. Короче, будешь, Иван, жить в её квартире со всеми удобствами. Причина смерти? Три месяца до девяносто одного года не дожила! Последний год жила тихо, мы её даже в телефоне не слышали. Может, слегла? Не знаю. Ведь она в свою жизнь никого не пускала…

- Завещание в твою пользу?

- Какое завещание?! – засмеялся Марк. Водитель тоже усмехнулся, - Старушка была процентщицей, да, вот, только Родиона Раскольникова на неё не нашлось! Капиталы были в натуральном, так сказать, виде!

Дверь квартиры отпер страховидный водитель Маклашевича. Когда он ушёл, Маркуша значительным тоном представил его:

- Барановский, Григорий. Прозвище Буран. Он у меня и охранник, и поверенный.

- А что у него с лицом?

- «Отморозки» в кислоте купали…

Квартира, дорого и со вкусом обставленная, производила впечатление музейной экспозиции, посвященной какому-то историческому человеку.

«Да, денег здесь никогда не жалели, » - подумал Иван, прикусывая губу. На дворе он заметил ряды солидных автомобилей и большущий рекламный плакат, занесённый во двор с улицы:

БАНК АЛТАЙСКИЙ
Будь независимым!

Под надписью, выведенной церковнославянскими буквами, был нарисован тот самый «независимый» - этакий нахалёнок в красном пиджачке, похожий на рыжего уродца Антошку.

«Знакомо, - подумал чародей и посмотрел вглубь квартиры, где вальяжно прогуливался «краснопиджачный» Марк Маклашевич, - Но персонаж с рекламы, конечно, неподражаем!»

Стечкин вспомнил кредитные обязательства, выданные журналистом Беклемишевым. Обязательства были похожи на продовольственные талоны времён Горбачёва, а сам банк «Алтайский» оказался организацией, созданной только с одной целью - немедленно разжиться средствами.

- Татьяна Сергеевна скончалась здесь, в этой комнате? – спросил чародей.

- Здесь, - сообщил Маркуша и добавил с пафосным сожалением: - Среди всей этой роскоши!

Маклашевич устроился на твёрдом диване, расстегнул пиджак, сшитый словно из коммунистического кумача, и самодовольно похлопал себя по довольно заметному брюшку.

- Толстеешь, - отметил чародей, - Хорошо живёшь?

- Не жалуюсь. Женился по любви, а «приподнялся» по расчёту – что ещё нужно?!

- Забрать всё в лучший из миров…

- Это пока никому не удалось, - весело ответил Марк и вдруг хлопнул по брюшку сильнее, так, что оно глухо загудело, - Забыл сказать, что у меня квартирует один типчик из Сороченска. Он тебя знает…

- Аким Тсай? – догадался Стечкин и подумал:

«Как всё просто!»

- Его тут знают только три человека, - произнёс Маклашевич, вкладывая в эти слова какие-то особое значение, - Но рекомендации у него – будь здоров! Его сам Адамия пригласил…

- А кто такой Адамия?

- А вот затем сюда и приехал, братан!

Чародей умел читать взгляды людей. Маклашевич словно говорил ему:

«Если не хочешь рисковать, катись на все четыре стороны…»

Но Стечкин уезжать не спешил. Осматривая квартиру, он всюду натыкался на вещи, с которыми был знаком много лет назад, в детстве, и с тех пор не встречался. Вот на стене портрет Сергея Есенина: невинные глаза, курительная трубка в уголке рта, а внизу, под трубкой – длинная тонкая надпись рукой Айседоры Дункан. Вторая жена деда была натура из московской артистической семьи, и фотография Есенина занимала в ташкентском доме Стечкиных очень важную позицию – в спальне под настенными светильниками.

«Что ж, стена везде стена, » - подумал чародей, найдя фотографию в прихожей, под медными вешалками. Маклашевич не обращал на портрет никакого внимания, зато Стечкин - нехорошо поморщился, вспомнив нелюбовь старухи к «этой шлюшке-артисточке, у которой денег нет».

«Денег у неё действительно не было…»

Другая важная реликвия поколения, ушедшего в небытие, – подсвечник в виде античной скульптуры, оказался почему-то в корзине со старыми бумагами: кажется, Маклашевич вздумал от него избавиться. Варвар!

Хотелось задать ему тысячу вопросов, но Стечкин ограничился только одним: где архив фотографий и документов, принадлежавший вдове Маклашевич? Оказалось, что архив семьи уничтожен: повредившаяся умом старуха жгла письма и фотографии в камине. Но кое-что всё же уцелело.

- Весь этот хлам я свёз к себе на дачу. Коммунистическая экзотика в моде, а там этого добра не меряно! Дипломы, отчёты, приглашения и письма на бланках партийных организаций… – Марк, оттолкнувшись ладонью от спинки дивана, рывком поднялся на ноги, - Ладно! Коли проголодался, загляни в холодильник, а мне надо к Адамии...

Вскоре он ушёл. Ключи от квартиры остались лежать на диване.

«У меня есть какие-то родственные чувства к людям, которых давно нет, и вообще – к людям! - отметил чародей, рассматривая три новеньких ключа, оставленных Марком. Их ничто не соединяло, ничто не уравнивало: они были из разных сплавов и, как казалось ему, изготовлены разными мастерами, - Вот так и я с этим миром - субстанции разные…»

До вечера чародей ничего не делал, а часов около восьми кто-то пришёл. Квартира была большая просторная, так что появление гостя чародей заметил не сразу. Что-то услышав, он встал с дивана, прошёл в соседнюю комнату и увидел, что балконная дверь открыта:

«Что бы это значило?»

- Ветер! Пылит, чёрт, как пьяный дворник. Это Толокнова оставила, - донеслось из-за китайской ширмы и оттуда, держа обеими руками дорогой кейс, неся его на груди, точно икону, появился Аким Тсай, маленький, коренастый, ускоглазый и широкоскулый парень родом из семипалатенских казаков, - Толокнова – странная такая, но она – девушка что надо! Жена Маклашевича…

- Маклашевича? – спросил Стечкин.

- Его самого, - удивлённо залопотал Тсай, - Мне показалось, что ты всё знаешь!

- Знаю, - согласился Стечкин, направляясь в кухню. Тсай моментально появился позади его. Он говорил:

- Теперь мы будем часто встречаться. Я езжу в Барнаул раз в месяц по делам фирмы Сталкера – «прокачиваю» проблемы как его доверенное лицо… Ты знаешь Сталкера? Он же тебя приглашал! Не пошёл, нет? А по какой причине не пошёл: не доверяешь Сталкеру или…?

Чародей никак не ожидал, что этот тип станет его провоцировать. Он внезапно остановился и строго посмотрел на него, а тот, в свою очередь, продолжил «изливаться» - буквально на все лады.

- … Твои друзья всё вынюхивают, всё выспрашивают, - трепался Аким, - А я и не знал, что у тебя есть своя организация! А мэр?! Каков, шут гороховый?! Заявил, что взрыв устроили какие-то сторонники губернатора Податева! Он, что, с ума спятил?

Стечкин, ничего не отвечая, пожал плечами.

- Борьба за суверенитет – дело хорошее! – с восторгом выкрикнул Тсай, - Но зачем орать на полстраны?

- В борьбе все методы хороши, - сухо прокомментировал чародей, - Мэру необходимо укрепить своё положение.

- А ты – за кого – за мэра, или за губернатора?

«Уж не шпион ли?» - с иронией подумал Стечкин и ответил так:

- Наша гимназия устоит в любом случае…

Внезапно пришли. В прихожей возмущённо закричал голосок Маклашевича, что-то упало, громко хлопнув об пол, и кто-то посторонний тихо попросил:

- Осторожнее…

- Это он! – сжался Аким. Из коридора вышел маленького роста смуглый кавказец лет сорока, человек, почти лишённый каких-либо значительных примет. Посмотрев на него пристальнее, Стечкин подумал, что подобных людей всех до одного называют «лицами кавказской национальности» - ничуть не больше.

Кавказец представился:

- Георг Аркадьевич Адамия. Можно – Модератор, это моё прозвище.

Когда человек, представившийся Модератором, ушёл в гостиную, Аким крепко дёрнул чародея за рукав:

- Как тебе этот идол?

Стечкин не стал признаваться, что, в конце концов, Адамия-Модератор произвёл на него впечатление очень нехорошее, и, пожалуй, прав был Маклашевич, мысленно предлагая чародею немедленно уехать из Барнаула. И вдвойне неприятен был Аким Тсай. Чародей, посмотрев на него с недовольством и презрением, подумал, что если Тсай действительно чей-нибудь осведомитель, то в Сороченске его, чародея, может ждать немедленный арест.

А Тсай горячо нашёптывал, будто напрашиваясь на неприятности:

- Этот грузинчик – ничуть не лучше маньяка-убийцы…

- Молчи, - прервал Иван Андреевич, отодвинув Акима, - Оставайся здесь.

В гостиной было очень тихо. Когда Стечкин вошёл в комнату, он увидел троих, сидевших тесно, плечо в плечо, на кожаном диване – Маклашевича, Адамию и кого-то ещё, на вид знакомого. Изуродованный водитель жиденько дымил сигаретой, скромненько устраиваясь в уголочке, а повсюду, почти не двигаясь, стояли какие-то одинаково одетые люди – безликие и равнодушные.

- Добрый вечер. А почему у вас так тихо?

Высокая молодая женщина во всём клетчатом сняла с полки книгу и быстро ответила чародею?

- Не надо лишних слов. Это вам не поможет…

Маклашевич поднялся с дивана, медленно застёгивая пиджак.

- Ничему не удивляйся, брат, - предупредил Маркуша, - Ты ведь с нами, верно?

Чародей согласился.

- … Адамию ты уже видел. Бурана знаешь тоже. Это – Роберт Вардзелащвили, начальник охраны и секретарь Георга Аркадьевича (Маклашевич махнул рукой в сторону безликих людей, расставленных по гостиной), там – Дима «Черкес» и Виктор по прозванию «Борман»…

Из боковой комнатушки боком выбрались два неприметных человечка средних лет. Они не без усилий втащили в гостиную длинную коробку из картона, напоминавшую гроб.

- А это – Елена Толокнова, моя жена.

Бледная клетчатая натура, обременённая уже двумя книгами, представилась:

- Детский врач. А вы чем занимаетесь?

Говорить Стечкину не хотелось, но ещё больше ему не хотелось, чтобы эта строгая молодая дама взялась его расспрашивать. Серая, чуждая и совершенно чужая реальность обступила Ивана Стечкина, сдавила в доброжелательных объятиях; голос Толокновой, кстати, очень мелодичный, звучал слабенько, сдавленно. Сама же молодая женщина выглядела как больная малокровием.

«Интересный выбор, - мысленно усмехнулся чародей, думая ни столько о ней, жене Марка, сколько обо всей их жизни, рассчитанной на людей терпеливых и непритязательных, - Так долго не протянешь…»

- Я представлюсь сам, ибо в представлениях не очень нуждаюсь, - слишком громко, даже эпатажно проговорил чародей, - В Сорочинске я – человек публичный, с некоторым статусом. Я приехал с предложениями сугубо делового характера…

- Хорошо, - ответил Маркуша, - Мы тебя выслушаем, но прежде тебе придётся послушать нас!

Третий, сидевший рядом с Маклашевичем, активно закивал лохматой головой, из-за чего волосы у него на затылке зашевелились, словно живые. Чародей ещё раз присмотрелся: ему показалось, что он где-то видел его – в гимназии, что ли?

- Ладно, выкладывай свои предложения, Иван, - разрешил Адамия, - мы все хотим одно и то же, поэтому неважно, кто кому будет говорить…

На него, чародея, смотрели пятнадцать человек, расставленных по местам, как фигуры в некой игре без названия, и смотрели они одинаково, словно повторяя Адамию – с любопытством и недоверием. Стечкин знал, как такое отношение преодолевается. Нужен жест, нужно слово, нужна митинговая резкость, переходящая в нежность, способную сорвать аплодисменты. Верховодство в политическом кружке «Дворянское гнездо», посещение диспутов на интеллигентских и «политических» квартирах, где тоже без митинговщины не обходилось, научили Ивана быть вождём и героем. И даже здесь, перед людьми незнакомыми он смог бы, возможно, показать свои способности (это же так легко для опытного человека!), но молчание Адамии могло помешать ему.

- Итак, с чем же ты приехал? – поинтересовался Модератор.

Чародей одним движением расстегнул пиджак, показал оружие, подарок Смоляниновой. На Модератора он никакого впечатления не произвёл, зато охранники насмешливо заулыбались, а Маклашевич смешно испугался:

- Не смей с «пушкой» по городу таскаться!

- Я ничего не слышу, - потерял терпение Модератор и только теперь Стечкин увидел, каков он в раздражении. Модератор, брызнув слюной, быстро-пребыстро отчитал Маклашевича, сильно выделяя интонациями отдельные слова: - Марко, помолчи, пожалуйста! Он МНЕ говорит, а ты кричишь ЕМУ – какой ЭТО разговор, понимаешь?!

Маклашевич больше ни слова не проронил, зато Адамия потратил на разговоры весь остаток вечера. Случилось то, о чём, собственно, и мечтал чародей, направляясь в Барнаул: его заметили! В конце концов, Адамия пообещал оружия и инвестиций…

Дело было сделано. Модератор подвёл итог сделки.

- Я отвечу вам. Вы – где остановились? А, здесь…

- Очень рад тому, что вы меня поняли, - искренно поблагодарил чародей. Георг Аркадьевич Адамия хищно улыбнулся ему – впервые за весь вечер:

- А вы думали, что всё придумал ваш брат Марко? Он предложил две кандидатуры, и мы выбрали достойного человека. Потом мы решили достойного обменять на русского. Слишком плоха, понимаешь, морда у этого… Тсая!

Маклашевич проводил Адамию и его секретаря по фамилии Вардзелашвили, вернулся, потирая ладошки, и только теперь Стечкин заметил, что Модератор – чужой в этой компании, тоже приезжий. Никто из безликих охранников не поспешил следом за ним, никто из находившихся здесь подручных Маклашевича не выказал уважения к отбывающему гостю, статус которого был, по мнению чародея, очень высок.

- Дело в шляпе… дело в шляпе… дело в шляпе… - приговаривал Маркуша, кружа по комнате буквально на пуантиках – изящно и легкомысленно, - Шляпа на папе, а папа – на маме…

Борман и Черкес сидели рядышком и напоминали, одинаковые на вид, каких-то Тру-ля-ля и Тра-ля-ля, ещё не успевших, согласно Льюису Кэрроллу, «вздуть друг дружку». Они откровенно ликовали, и в их ликовании наблюдалось нечто младенческое. Рядом с ними раскачивался, улыбаясь, как огромное яйцо, лохматый тип, волосы на затылке у которого шевелились, словно живые. Весело было и Барановскому, но его эмоции находили более сдержанное выражение.

- Очень хорошо, - небрежно бросил Стечкин, - Я, простите, оставлю вас…

Он попытался уйти, но Маркуша, сияя празднично, мягко схватил его за локоть и сказал, сильно напоминая полковника Лилиенталя:

- При странных обстоятельствах встречаемся, верно?

Чародей вырвался и ушёл в боковую комнатушку, где было уже постелено на ночь. Он сел на краешек постели и задумался. Потом встал, вынул пистолет из-за ремня и положил на подзеркальник, искренно восхищаясь собой:

«Я велик, я красив, я реален…»

Вошла Толокнова, тихо говоря:

- Они там вверх ногами переворачиваются, а у вас очень тихо. Я здесь посижу, пожалуй.

Она мягко прошла по комнате и присела у зеркала, положив сумку на колени, точно в уличном кафе. Бесцветные глаза Елены смотрели мимо чародея, а длинная белая ладонь с перламутровыми ногтями часто-часто теребила изогнутый светлый локон, упавший на нежную кожу.

- Я задам нескромный вопрос, - с улыбкой обратился чародей, чуть заворожённый её бескровной красотой цветка, выросшего в тени и влаге, - Почему вы вышли замуж?

- То есть, почему я вышла за Марка? – ответила Толокнова, - Я его люблю…

- Но он не очень воспитан.

- С ним трудно, - согласилась Елена, - Но я знаю его со школы: балагур, танцор…

- А вы, как мне показалось, очень строгая!

- Конечно, нет! Почему – строгая? До института я была пионервожатой и жила в страшной глуши, а сельские дети, знаете ли, настоящие изверги…

Говорила она легко, даже игриво, но чародей чувствовал, что такая интонация – постоянна: она говорит так со всеми. Видимо, её очень любят, эту приятную женщину, бесконфликтную и подчёркнуто миловидную, словно водяная лилия.

- А кто этот… Модератор?

- Звезда, как говорят об артистах…

От Елены Стечкин узнал, что Модератору лет пятьдесят, когда-то он был сухумским милиционером, а потом полковником в «Мхедриони», но в самый разгар абхазской войны службу оставил и уехал в Россию. Где-то в Абхазии осталась его первая жена, а в Турции живёт замужем за местным землевладельцем его старшая дочь, которую грузин Георг Адамия нарёк негрузинским именем Джоана.

- У Адамии была русская жена?

- Теперь – русская, - уточнила Толокнова, - А прошлая была абхазка.

- А как он выдвинулся?

- Связи, - пожала плечами Толокнова, - Всё решают связи. И, конечно, личные навыки. – Подумав, она с досадой добавила: - Конечно, он нехорош, но сейчас все нехороши…

Чародей кивнул, соглашаясь с её словами. Внезапно он спросил:

- А Тсай?

- Вот ему не доверяйте ни в чём! – ответила Толокнова и ушла, оставив после себя сладкий запах абрикосов и несколько белых волосков, упавших на подзеркальник. Из гостиной раздался её строгий окрик:

- Все брысь на кухню, а то подожжёте что-нибудь…

Стечкин, прислушавшись, невольно усмехнулся, а «братва» в гостиной густо загудела, слезая с кресел и диванов.

- Все-все - на кухню! – подгоняла Толокнова, показывая людям как бы другую свою ипостась – если не другое лицо, разумеется! – Я не собираюсь вас ждать и я – не пожарная команда…

Потом все они дружно уехали, а чародей остался - с Акимом Тсаем! Он снял с телефона трубку и замкнулся в себе, словно закутавшись в просторный плащ трагического героя. Определённость и единство – не обязательно радуют. Сделать выбор, определить «да» или «нет», - значит бросить вызов той стереотипной программе, которой жёстко подчинён ход событий: ей, программе, ближе «может быть» или тягостное «там посмотрим»! А часто случается, что выбор принуждает вовсе отказаться от какой-либо программы, от постоянства и предсказуемости. Какие неудачи, неожиданности и неприятности могут быть в результате решительного отказа от точной естественной программы действий?

«Монстры, чудовища и нежити рождены непредсказуемостью!»

Чародей вздрогнул: ему показалось, что возле двери кто-то есть. Но это оказалось его собственное отражение в зеркале, мутноватое и тёмное, словно призрак. На подзеркальнике лежал пистолет.

«Я сделал выбор – другого пути нет!» - оправдался Стечкин, глядя в зеркало. Уже светало. Чародею надоело восхищаться собой, и он мысленно искал чьего-нибудь соседства. Хотелось верным движением положить ладонь на плечо уверенной в себе Екатерины Мироновой. Катюша внутренне очень спокойна. Спокойствием своим она заряжала Стечкина, а он, благодарный, наслаждался её внешним непостоянством. Мерещился взрыв на проспекте: если такое повторится, то чародей перестанет быть тем, кем был до сего дня, - чародеем!

Впрочем, для эмоциональной поддержки можно использовать и шумную Марину Ионову с её глупыми тайнами, и меркантильную красавицу Червоненко. И можно, наконец, сблизиться с Валерией Умановской: уж она-то, скрываясь под зонтиком из презрения, мечтает только о том, чтобы её не забыли, чтобы ею воспользовались. Её самовосполняющегося потенциала хватило бы на десяток таких чародеев!

А Лиза Смолянинова? Она не миловидна, как Миронова, она по-настоящему красива. Правда, красива она не по-кельтски, как Миронова, и не по-арийски, как Вика Червоненко. Красота её – южная, очень густая. Это – минус, размышлял чародей, не любивший южные народы. Но она – чародейка, инопланетянка. Это не просто достоинство – это избранность!

Стечкин схватил пистолет, передёрнул затвор. Патрон, маленький, толстенький и тупоносый, словно снаряд для игрушечной мортиры, грязно-зелёный и пахнущий чем-то незнакомым, выпрыгнув из пистолета, завертелся в воздухе и упал в темноту.

«Найду! И воспользуюсь, когда мне станет совсем плохо… »

Пистолет он бросил на подзеркальник.

Стечкин ещё раз взглянул на своё отражение в зеркале и поднял руку, будто собираясь выстрелить, но пистолета в руке не было, и рука безвольно повисла в пространстве. От этого по всему телу пробежала волна холодного озноба, наэлектризировались мысли, и без того неспокойные. Чародей чуть не закричал. Ему показалось, будто голова его сама собой запрокидывается, угрожая переломить шейные позвонки. Стечкин схватился за край стола, затем оглянулся и увидел, что зеркало светится каким-то неотражённым светом. Само! Шагнув к зеркалу, чародей ткнулся в него лицом, прижался, чувствуя приятный холодок на щеке.

«Не вспоминай, - послышалось Стечкину, - Для всех она станет могилой…»

«Я сам выберу себе судьбу!»

«Судьбу выбрать нельзя, фокусник…»

- Идите вы к чёрту! Вы сами… фокусники!!! – вслух сказал Стечкин, чувствуя, как его гениальное головокружение проходит, - Кто просил вселять в меня какую-то бесятину?!

«В каждом человеке есть душа, а душа – субстанция неземная!»

- Чёртовы экспериментаторы, - бессильно шептал Стечкин, ожидая, что внутри него вот-вот что-нибудь зашевелится, - В какие игры вы играете, идиоты?

Какие-то время чародей ничего не слышал, но голос всё-таки появился – вместе с Акимом Тсаем, взявшимся отрывать чародея от зеркала. Стечкин приходил в себя очень медленно. В конце концов, его чуть не стошнило.

- Да ты - что? Да ты – что? – испуганно тарахтел Аким.

- Уйди! – орал Стечкин, размахивая кулаками, - Вон, придур - р – рок!

Получив по лбу, Тсай отшатнулся к двери и присел на корточки.

- Ладно-ладно, прости, дружок, - примирительным тоном заговорил Стечкин, - Принеси коньяку…

Тсай пожал плечами. Ушёл. Вернулся.

- Мне говорили, что с тобой такое бывает, но чтоб в такой тяжёлой форме, - заметил он, шагая к дивану. В его левой руке была начатая бутылка «Камю», в правой – два старинных бокала, - Говорят, такие припадки бывали у кого-то из знаменитостей…

- Если атеросклероз признак величия, то паралич – награда за долгую службу, - горько усмехнулся чародей, - А знаменитые страдали эпилепсией, Акимка, а не атеросклерозом…

- Скоро утро. К тебе приедут. Очень рано.

- Насколько?

- Не знаю. К семи или к девяти…

Чародей взглянул на Тсая – чуть пристальнее обычного:

- Почему ты об этом знаешь, а я не знаю? Чем ты, монгольская морда, лучше меня?!

- Потише, пожалуйста, - то ли просил, то ли угрожал Аким, - Я теперь работаю на Модератора. Я не лакей, как твой Симеонов…

Ничего не ответив, Стечкин слез с дивана, взял в гостиной давно запримеченную бутылочку апельсинового ликёра. Чародей был очень слаб, но он пытался хоть на секунду расстаться с этим тошнотворным состоянием.

- Убирайся вон и больше не входи без стука! – приказал он Акиму, - Ты мне сегодня не нужен!

Утро вкралось незаметно, воздух за окном стал прохладным и лёгким. В горле у чародея пересохло так, будто он всю ночь держал речь перед очень активной и разнообразной аудиторией. Выпив стакан ликёра, чародей посмотрел на стену высокого и старого дома в стиле «модерн», возвышавшегося точно напротив. Верхние два этажа были плотно опоясаны неуклюжими балконами; на цементных ограждениях, нахохлившись, дремали голуби. Чародей не ожидал, что взгляд его разбудит и вспугнёт птиц. Взлетая, они поднимали целые облака черноватой пыли; некоторые голуби падали вниз, не успев расправить крылья, и долго ещё умирали на козырьках магазинов, на асфальте и крышах дорогих автомобилей, припаркованных вдоль единственного на той улице тротуара.

Внезапно из-за поворота появился жёлтый «Вольво-740». Елена Толокнова, жена Маклашевича, малокровная и немного строгая лилия, выйдя из машины, неспешно прошла под окнами, остановилась у автомобиля, ветровое стекло которого было красноватым от птичьей крови, а потом взглянула вверх, прикрыв глаза узенькой ладошкой, – как козырьком.

6
00000

Полдень Миронова встретила в гостях – там было, в общем, нескучно. Преобладали какие-то молодые предприниматели, все до одного похожие на спортсменов; была потаскушка Кубасова, но та ей быстро наскучила. Зато обещали, что там появится Мария Козлова – не появилась…

Немного подождав, Катя Миронова тихо-претихо, не привлекая к себе внимания, ушла домой. А дома – дела, дела, дела…

Девушка склонилась над столом, уж в который раз рассматривая фотографию, спрятанную от порчи под толстый лист оргстекла. На небольшом квадратике фотобумаги тесно поместились человек десять. Могучие братья Дорошевские, несчастная толстуха Козлова; Лера Умановская и Кубасова, сдружившиеся, точно сёстры; Караваев, Позёмкин, Сковородин и Руслаша Плиев, смелые ребята, не любившие фотографироваться, - Катюша Миронова уже жалела о том, что когда-то собрала их вокруг себя, приручила, наделив каждого частичкой своего очарования, столь ценимого чародеем. Лучше б она держала их на солидном расстоянии – весьма расчётливыми собственниками оказались эти люди…

Через щёлочку внутрь комнаты пролился яркий электрический свет и на пороге показался «мамин друг». Человек он был тихий, интеллигентный, очень пригожий, но – он имел странность внезапно интересоваться Катюшиными делами. Девушка понимала, чем это объясняется, и мысленно возмущалась:

«Суёшься, как извращенец. А если я – голая?»

Впрочем, как человек он был лучше её природного отца, поэтому Катюша, на самом деле, прощала ему многое, если не всё.

«Изыйди, нечистая сила…»

Она вновь вернулась взглядом к фотографии. Далеко-далеко, на заднем плане виднелась фигурка, попавшая в кадр случайно. Это был маленький человек с коротенькой тросточкой! Точно такие «тростинки» носили все без исключения «юные лорды» гимназии Комендантова, но только в маленькой руке Ивана Стечкина кусок недорогого дерева становился каким-то маршальским жезлом. Да и носил он «тростинку» не как стариковскую палку, – он ею здоровался, словно германский фельдмаршал!

«Стечкин - человек, известный своим содержанием, - мысленно усмехнулась Катюша, - А вообще он похож на ворону с погоста…»

Вспомнив тучу дыма над проспектом Атамана Сибирякова, девушка внезапно заметила, что впервые подумала о нём, Стечкине, без грусти или зависти, без восхищения – равнодушно, как о постороннем. А, между прочим, он вошёл в её жизнь очень давно. Когда Катюше было только одиннадцать, Иван Стечкин, в то время на полтора года старше (сейчас разница в возрасте уже не чувствовалась, а тогда…) частенько появлялся под её окнами. Очаровательный, очень нежный и общительный мальчик-выдумшик очаровал не одну Катюшу в округе, но только у Мироновой ни на кого не направленное очарование Стечкина вызвало ответное желание очаровать.

Свидетельницей тех событий была Женька Кубасова. Екатерина смогла пробиться в круг общения интересного мальчика, она растолкала других девочек, грубо заявив, что «ни единой твари не потерпит». Даже Женьке пришлось уйти, хотя уж ей-то Миронова могла довериться в любом деле. Иван был удивлён её поведением, но - ему понравилась эта маленькая «железная леди», тараном проложившая себе путь к безраздельному лидерству там, где Иван Стечкин был всего лишь одним из центров притяжения.

Потом он уехал в Ташкент и повторно появился только в 1991 году. Миронова без труда узнала выдумщика: будущий чародей верховодил в кругу хорошо ей знакомых молодых ребят из интеллигентских семей, был «юным лордом» гимназии Комендантова, тогда заново основанной, чувствовал себя вождём и звонко ораторствовал, очертывая сигаретой дымные круги над головой своей, словно увенчивая себя нимбом.

Повторное знакомство с активным полемистом случилось в клубе «Юнкор», куда Миронова пришла по приглашению Миши Дорошевского. Библиотека, портрет Николая Второго, постоянных посетителей пока нет, а Бакунина, библиотекарша, разгружает коробку с периодикой. Свежее зимнее утро и открыты все форточки. Перед Стечкины – чашка кофе. Он читает демократический дайджест с портретом академика Сахарова, но делает это с неохотой, как обязанность…

- Послушайте, барышня, - обратился он, отложив газету, - Ведь мы знакомы – так?

- Да, - ответила Катюша - утвердительно, но неопределённо, - Когда-то в детстве, - Миронова посмотрела кругом, - Чем это вы тут занимаетесь?

- Как видите, от мистики и пустых колебаний мы дружно свернули к религии и политике, - объяснил чародей, пряча ироническую улыбку, - Хотим издавать газету в стиле «самиздат», но мешают мелкие трудности и этот… участковый! И, конечно, люди меня не устраивают. «Совок» - это внутреннее состояние: есть люди, которые доносили на нас…

- А ваши разговоры не приведут вас в тюрьму? – лукаво поинтересовалась Миронова, - Ведь ещё неизвестно, кто победит в итоге этой борьбы – демократы или КГБ?

- А вас смущают плоды Перестройки? – спросил Иван.

- Нетушки, меня уже ничего не смущает…

Конечно, с той зимы многое изменилось. Катюша уже не видела мир правильным и одноцветным скоплением одномерных вещей – взгляд её стал вполне взрослым и по-женски сарказтическим. Теперь трудно было верить себе, трудно стало держать слово, да и окружавшие её люди будто сговорились: они тоже не вызывали чувства доверия. Они замечались Мироновой только в связи с дарами, ей подносимыми.

Кроме того, из хорошенького подростка, которым восхищались мамины гости, Катюша превратилась в девушку внешности обыкновенной, но приятной. Теперь её не смущали оценивающие взгляды парней, а иногда и взрослых мужчин. Ею заинтересовался Новиков – старший. Владелец танцевальной студии, старший из братьев Новиковых, парень холостой и очень практичный, предложил ей «провести недельку за городом».

- Паша, уймись, пожалуйста! – сказала Миронова, - Думаешь, если деньги есть, то всё можно?

- Можно, - ответил Новиков, покручивая на пальце ключи от автомобиля, - А у тебя другое мнение?

Ответ этого барыги был таким обидным, что Екатерина сразу поняла, почему Стечкин и многие другие относятся к коммерсантам с глубоким презрением. Но ответила она совсем не по-стечкински, и даже, наоборот, в стиле советской интеллигенции:

- Я не стиптизёрша из твоего с Бергером ресторана! Нахапались там…

- А ты, знаешь, на обыкновенную не похожа, - рассуждал Новиков с таким видом, будто с детства ничего не слышит, - Да! Тебя мой друг видел. Из Ташкента. Помнишь, я говорил о нём? - усмехнувшись, Паша Новиков покачал головой, - Он наполовину узбек наполовину афганец! У него – большой бизнес по Средней Азии, дом в Эмиратах купил. А сейчас живёт в Новосибирске.

- Слушай, Павел, - произнесла Катюша, внутренне вскипая, - А мне нужен твой этот полуузбек?!

- Жизнь заставит, - презрительно ответил Новиков, оскалив зубы так, словно он собирался что-то выплюнуть. Больше владелец студии не сводничал, и даже разговаривать с ней перестал, а это несколько задело её самолюбие:

«Лучше б деньгами тряс, а то – ни так, ни этак!»

А внимание такого мужчины многого стоило! Павлу Новикову было чуть за тридцать, он был богатый человек с репутацией «крутого мэна». Когда-то в юности Павел выступал в очень знаменитом красноярском коллективе русского народного танца и с тех пор сохранил множество интереснейших знакомств, иногда - очень неожиданных. Потом он был комсомольским работником в Красноярске и заведующим отделом культуры в Сороченском горкоме партии – на самом закате и партии, и горкома…

В общем, если б лицо его было мягче и интеллектуальнее, если б манеры были немного другими, он имел бы право именоваться «богемой», а не «барыгой».

«А Ваня – кто? – задумалась Миронова, - Человек он интересный, но ему надо служить, рискуя собой. Рядом с ним свободной себя не почувствуешь, а Павел ничью свободу не насилует, ни к чему не зовёт. Он за закон. И у него есть немалые деньги… »

Миронова отвела взгляд от фотографии и тихонько, чтобы никто из домашних не услышал, вслух напомнила себе:

- Иван был моим кумиром, он мне нравился, но это – перегорело. В конце концов, мне не нужен живой идол…

Будь чародей, как сейчас, за тысячу километров отсюда, всегда за тысячу километров, он стал бы для Екатерины настоящим идолом, и, может быть, она стремилась бы к нему неудержимо, но он, великий и страшный, был всегда рядом. Катюша устала от его впечатляющего блеска раньше, чем успела сформировать своё отношение к нему, к его друзьям.

- Он не богема, и не барыга, - рассуждала Миронова, - Он взбесившийся интеллигент! Не артистичный. Делает всё, как для казённой хроники, как для музея. Сможем ли мы разойтись без последствий?

«Или я не знаю, что он за мной следит? Хи-хи…»

- Нет, возможно, что я заблуждаюсь, - горячо, каким-то другим тоном произнесла Катюша, - Ну, не урод же он! Уродец – Новиков! Вот! А Иван живёт как по какому-то внешнему расписанию. Он не удержится в Сорочинске больше, чем на пару-тройку лет: его потянет в Новосибирск, в Москву. Он закончит свой юридический, а я могу поступить в педагогический институт. Со временем я стану красивой женой преуспевающего адвоката, хозяйкой салона, где тот же Новиков будет гостем…

Ей начинало казаться, будто она только об этом и мечтала – принимать у себя малоразвитых, зверски самоуверенных людей в золоте, слушать их жаргонную речь, узнавать о «наездах» и «разборках». Но никто из Мироновых не имел ни денег, ни власти. Возможность существенно продвинуться по социальной лестнице и войти в элиту нуворишей и власть предержащих серьёзно заинтересовала Екатерину. Девушка даже почувствовала свою сопричастность чужой очень сложной, но гармоничной судьбе.

«Иван зависит от меня больше, чем я от него. Переспать с ним, что ли?»

Девственность она свято хранила, считая, что первым любовником должен стать кто-то особенный, избранный.

«Ивану приятно будет стать первооткрывателем… »

Внезапный звонок телефона вывел Екатерину из состояния рефлексии. Увы, это был не Шеломов. Визгливый, захлёбывающийся голосок дурёхи Кубасовой сообщил, что с минуты на минуту нужно ожидать явления «высоких гостей»: в гости к Мироновой идут Позёмкин и Дорошевский-старший. И если Миронова не хочет с ними видеться, то пусть позвонит Шеломову!

- А он нигде не заблудился – нет? – съехидничала Миронова, - Его третий день не видно.

- Он к тебе придёт, не беспокойся, - заверила Кубасова, - Но тебе надо выбрать: с ним, или с ними?

«С ним или с ними?» - новость. Причём не из тех, что радуют. Катюша положила трубку рядом с аппаратом и, недоумевая, пожала плечами. Позёмкин и старший из братьев Дорошевских – спутники странные. Первый – рохля, у которого на все вопросы найдётся только один ответ «Не могу – не знаю - не умею»; второй – сектант из общины «Путь обновления», как будто один из легистов Николая Первоучителя. Он убеждён, что в городе поселились «апостолы дьявола». Что их роднит, если они такие разные? Пожалуй, только общая на всех безответственность, причём для Володи Дорошевского безответственность – это жизненная позиция.

«Два изгоя, желающих утопиться вместе! Если б я действительно выбирала, то выбрала бы Шеломова…»

Пришли оба. Миронова, сохраняя серьёзное выражение лица, впустила странных гостей, и минуты две придирчиво изучала их внешность. Дорошевский со времён «Дворянского гнезда» ни сколько не изменился: высок, силён и статен, как античный борец, и невозмутим, словно памятник. А Позёмкин существенно потолстел, выцвел, обвис, почему-то приоделся излишне. Кожаный плащ цвета печной сажи и широкая кожаная  кепка того же цвета превратили Позёмкина в какое-то подобие следователя НКВД из 30-ых годов, а ещё, как показалось Мироновой, так одеваются богатые старики, когда хотят казаться моложе.

- И что вам надо, юноши? – Катюша премило улыбнулась.

- Мы – пришли по делу, - поспешил сообщить Позёмкин и тотчас же строго спросил, нахмурив толстые брови пшеничного цвета: - Ты куда-то собираешься, так?

- А тебе, дружок, какое дело?

- Есть дело! – почти хором заявили странные визитёры и переглянулись, будто проверяя один другого: мы шутим или говорим серьёзно? – а потом заговорил один Дорошевский:

- Ты притащила в наш район Шеломова, и мы это знаем! Ты поступаешь нехорошо…

- Да ты с ума сошёл, Володька! – приглушённо, с угрозой произнесла Катюша, - О чём ты там лопочешь?

- Стечкин и Шеломов – люди нежелательные. А Стечкин, к тому же, «красный»! – заявил Позёмкин, надвигая кепку на брови, - Нам твои знакомые не нравятся, и передай им, чтобы они в наш район не ходили – понятно? А если вздумаешь нажаловаться… - Позёмкин выпрямил спину, отчего шея его укоротилась, а живот повис, как мешок, - Если нажалуешься, мы тебе «тайгу» устроим!

Возмутительные визитёры ушли. Катюша закрыла за ними дверь и прислонилась к ней спиной, обдумывая увиденное и услышанное. Да, разумеется, она давно замечала, что жизнь её друзей и знакомых как-будто регламентирована, замечала со времён существования кружка «Дворянское гнездо», но ей думалось, что это – обычная инерция: в кружке они усваивали идеи и ценности, которых раньше у них не было, учились руководствоваться принципами, чего раньше не делали…

«Дворянского гнезда» давно нет, а они – служат!»

Подумав так, она спокойно собралась. Жила Миронова высоко, на пятнадцатом этаже, но лифтом пользовалась редко. Когда-то решив, что лифты созданы для убогих и больных, Катюша превратила свои ежедневные карабканья по узким лестницам в этакий спорт – в гимнастику для сердца. Спускаясь, или поднимаясь вверх, она всегда старалась заглянуть вперёд: нет ли там кого-нибудь? Если она видела людей незнакомых, Катюша, не желая встречаться с ними, заходила на площадку и вызывала лифт, но если ей встречались знакомые, - она обязательно присоединялась к их компании, и иной раз часами сидела на ступеньке, слушая какие-нибудь неинтересные беседы.

На этот раз, быстро спускаясь по лестнице, Миронова услышала голоса очень знакомые - Давида Шеломова и Ивана Караваева, исключённого из новосибирского института за торговлю коноплёй. Они разговаривали тихо, много слов не тратили. Вскоре Шеломов, широко ступая, направился к лифту, и вслед ему раздался недобрый оклик:

- Дикарь, ты мне угрожаешь, что ли?!

- Я? Да ты что?! – цинично выговорил Шеломов, видимо, остановившись, - Дес, меру знай…

- Да ты такую «предъяву» покатил на меня, что, скажи такое кому другому, - там «обидки» будут нешуточные! – столь же цинично заявил Караваев по прозвищу «Дес». Шеломов по прозвищу «Дикарь» в ответ усмехнулся, не скрывая презрения:

- К тебе «Скорая» не успеет! Мы её остановим, и будем держать, пока ты не подохнешь – понял?

Екатерина чуть ахнула. Она прекрасно знала – от друзей и подруг, из местных газет, что Сороченск был местом формирования нескольких крупных банд, действовавших в Омске и Новосибирске, но то, что она услышала в собственном подъезде, было выше её представлений о нравах и обычаях родного города.

Впрочем, это было уже не первое событие, которому Катюша не пыталась найти объяснений. Вожаки киселёвских банд и их вербовщики работали точно также, но иногда попытка «приписать» заканчивалась неудачей. Месяц назад Миронова видела, как люди Сталкера обороняют «свою» территорию. На глазах у всей улицы какой-то парень, которого Екатерина немного знала по школе, забросил гранату в салон машины, припаркованной перед входом на рынок. Праворульная «Тойота» с кемеровскими номерами была основательно повреждена, а Миронова, спрятавшись в фойе магазина, дабы не попасть в свидетели, сделала довольно неожиданный и прочный, как леска, вывод:

«Нет более беспощадного человека, чем аутсайдер, и нет никого, столь же беззащитного, как лидер. Он – всему миру бессловесная жертва…»

- Будущее покажет, - решила девушка, смело заглянув вниз, туда, где ещё минуту назад были Караваев с Шеломовым, - Все хотят быть «крутыми» - не только вы!

А через час Миронова сидела в гостях. Чувствуя в себе потребность высказаться, разгрузить свою память от груза пережитого, она продолжала рассказывать друзьям о взрыве на проспекте, о долгом допросе в милиции, о самодовольных патрульных из ППС, которых Катюша нашла циничными и малоразвитыми деревенщинами; о Стечкине и Шеломове, которые, будучи не знакомыми, уже являлись друг-другу непримиримыми противниками, - Миронова рассказывала минут двадцать, и всё никак не могла понять: почему реальность изменилась столь угрожающе, почему она не считается с желаниями обычной девушки Екатерины Мироновой?

Слушателей было двое. Это была Машка Козлова, на которую Екатерина смотрела с грустной неприязнью, и кто-то незнакомый, представившийся Лазарем Алянским. Незнакомец, солидный блондин с тонким лицом и плутоватой улыбкой, был очень благодарным слушателем. Позже, перебирая в уме впечатления от знакомства с ним, Катюша с удивлением находила, что почти не помнит, как звучит его голос.

А из всего сказанного Алянским она запомнила только злорадный вопрос, адресованный Машке Козловой:

- А ты куда полезла? Лез бы один Куцырин, раз ему велели…

- А кто ему велел? – удивлённо спросила Екатерина и заметила, как глаза Алянского, светлые и самоуглублённые, заметно потемнели.

- Дорошевский! - быстро назвал он фамилию и тут же спросил: - А вы с кем были в тот день?

Козлова молчала, понимая, что спрашивает он у Мироновой.

- С нами был Иван Стечкин…

Катюша едва не проговорилась, чуть не назвав его чародеем. Странно, но Иван и этот… чародей, оставаясь единым существом и одним образом, виделся ей иначе, чем прежде. Она стала чувствовать раздвоенность – может быть, мучительную - друга своего. Но, чувствуя его раздвоенность, она чувствовала и нечто другое: желание, нестерпимое и жестокое, оттолкнуть человека по фамилии Стечкин, чтобы слиться с загадочным для неё инопланетным существом, находившимся внутри него.

- А кто это такой? – допытывался Алянский, глаза которого становились темнее и заинтересованнее, - Вы хорошо знаете этого парня?

- Этого парня знают все, – выцедила Миронова.

- Да, есть такой дурачок, - с иронией подхватила Козлова, - У него завышенная самооценка. А ещё он всякий там журналист на радио, много книжек читал, умеет галстук завязывать «Винзорским узлом»…

Алянский, приглаживая волосы, снисходительно улыбался. Зубы у него – жёлтые и мелкие, в чёрных язвинках, и как-будто некрепкие. Когда новый знакомый ушёл, сказав, что у него срочное дело, Козлова судорожно схватила Миронову за рукав и отчаянно зашептала:

- А ты Лазарю не верь: он в бригаде у Шеломова…

- Я догадалась, - ответила Катюша, - А ты у кого в бригаде?

- Это неважно, - сказала Машка, внезапно отстранившись от Мироновой, - Важно другое: Шеломов – опасный человек! Он и тебя может убить…

- Просто так он меня не убьёт, - решительно заявила Катюша, а через два дня самолично удостоверилась в том, что Шеломов, наверное, на всё способен.

Около полудня на автомобильной стоянке перед домом, в котором жила Екатерина, собрались какие-то люди. Одетые разнообразно, но по моде и слегка не по погоде тяжеловато, они приглушённо, солидненько беседовали между собой и всё посматривали на курчавую башку Давида, будто ожидая, что сейчас эта премудрая глава соберётся с мыслями и что-то скажет.

Давид сидел на капоте своей «девятки», широко расставив ноги в полосатых кроссовках, и крепко молчал.

Со всех сторон на автостоянку съезжались автомобили, из них выходили солидно одетые парни и мужчины, некоторые даже в костюмах; шли они попарно и в одиночку, друг с другом здоровались кивками, а не за руку, и были все – кто озабочен, кто мрачен, а иные были на вид злее самой нечистой силы.

В конце концов, их стало не меньше пятидесяти.

- Все в сборе, - услышала Катюша голос Лазаря Алянского. Солидный блондин отделился от толпы, запрыгнул в жёлтую спортивную машину и завёл двигатель. Выглянув из салона, он сказал:

- Я готов…

И в этот момент голос Шеломова – зазвучал. Громко и властно. Другие голоса подавали реплики в форме вопроса. Вскоре реплик посыпалось так много, что голос Шеломова потонул в них, как мышиный писк в кошачьем концерте.

- Действу-у-уем? – не терпелось кому-то, - Я возьму… поеду… они…

- Не надо? – отвечали ему, - Сталкер сказал…

«Идиоты!» - почти озлобленно подумала Миронова и, не желая встречи с «идиотами», тихонечко улизнула обратно в подъезд. На своём этаже она встала спиной к лестнице и нашарила в сумке ключи. Замков было четыре, и каждый нужно было отпереть, соблюдая определённую последовательность. Ведь если нарушить последовательность или перепутать ключи, то дверь не отопрётся…

_________________________________

Чародей был в городе. Он прибыл утренним поездом и с вокзала поехал не домой, что было бы слишком предсказуемо, а в «Юнкор». Ольга Бакунина встретила его весьма чинно и холодно, как чиновника, присланного ей в подчинение, проводила по кабинетам старого клуба. Чародею, следовавшему позади Ольги, даже подумалось, что она – не узнаёт его.

- Сегодня никого нет? – спросил Стечкин.

- Я тоже скоро поеду, - ответила Бакунина, - Дети распущены по домам, а водитель ещё в пути…

- А где Миронова, Умановская и Кубасова?

- Тебе нужны эти девушки? – спросила Бакунина с явным удивлением, - Миронову я рассчитала за неявку, а Кубасову перевела за город. Умановская – скоро появится… Ты – к ним пришёл?

- Не совсем.

- Ну, тогда пойдём чай пить…

Чая у неё не нашлось, зато под столом стояла упаковка «Спрайта». Кабинет, скрытый в глубине здания, был душен и освещён, точно операционная; на стенах висели металлические подставки для горшков с цветами – очень школьные подставки…

- Надоели мне эти дела, - рассуждала Ольга, - Врать не хочу: ключ от заведения – у меня в кармане, зато хозяйничают здесь чины из горотдела. Погонят меня, и – увидишь, какая я всесильная дама!

Чародей, усмехаясь, пожал плечами. «Всесильной» он её не видел. В его представлении Ольга была женщиной очень традиционной и немного «опаздывающей». Она многое делала в самый последний момент.

- Да, увижу, - кивнул Стечкин, - А вы всё субсидии добиваетесь?
- Добиваюсь, и мне, конечно, дадут, - сухо прокомментировала Ольга, - Десять тысяч долларов – меньшее, на что я согласна. Подожду, пока моя инициатива подорожает…

С одной стены на чародея смотрел насмешливый Черчилль, огромный, толстый, а с другой – Достоевский в сюртуке, похожий на купца Комендантова. Странные кумиры у этой женщины…

- Отреконструирую пару рядом стоящих мёртвых зданьиц в Старом городе, и - будет у меня свой собственный центр внешкольной работы, - уверенно заявила Бакунина, - Я ещё магазинчик себе сделаю где-нибудь в торце. Муниципальная торговля! – поправив причёску, и без того опрятную, Ольга строго спросила:

- Ездил в Барнаул – так?

Иван Стечкин кивнул, ничего не ответив.

- Расскажи, что видел на Алтае…

Ольга редко удивляла чародея. В недавнем прошлом она – помощник депутата Верховного Совета и вождица интеллигентов, грозившая забастовками последнему председателю горисполкома, создатель сети молодёжных кружков и заместитель председателя городского избирательного комитета. Бакунина сегодня – прежде всего человек, отказавшийся стать советником Кемеровского губернатора.

Чародей вспомнил бескровную красоту Елены Толокновой. Супруге Маклашевича тоже чуть за тридцать, не больше. И обе за тридцать лет жизни успели столько, сколько другие не успевают за всю жизнь: Толокнова богата, а Бакунина – человек политический, люди, похожие на неё, заседают в парламентах.

- За тобой слежка была? – спрашивала Бакунина, - Не было? Странно…

- Почему? – удивился Стечкин. Она объяснила:

- Мафия – бессмертна, но эти люди не мафия, а… предмафия, скажем так. Весь отечественный бизнес организован таким образом, и другой организационной формы пока что не знает, - говорила Бакунина, - Конечно, это – сила, а не слабость, но, в конце концов, это и обгадит всю нашу демократию, извратит её до неузнаваемости…

- Почему?

- Какова экономика, такова и политика, - ответила Ольга, - Если сейчас выдвигаются во власть всякие там «пингвины» и «буревестники», то потом, года через три, во власть полетят всякие там щипаные курицы, выгодные крупному бизнесу. А, что качается, Модератора, то он – явно относится к категории бизнесменов растущих, мужающих и… всячески опасных! Раньше он делал ставку на людей из Киселёвска, но это приводило… к разногласиям. Плохо я сказала? – подмигнула Бакунина, - Зато - вполне точно! Теперь Модератор делает ставку на местных бандитов и предпринимателей, и, представь, многие готовы закрыть глаза на его деятельность.

- И каковы интересы этого человека? – рискнул спросить чародей.

- А кто всех их знает?! Они постоянно «открывают» новые территории и теперь, значит, их заинтересовала Восточная Сибирь с её углем и лесом…

- Их? – переспросил Стечкин, вспомнив барнаульского родственника: неужели, этот плясун с лицом русского «добра молодца» тоже в чём-то участвует? – Я видел всю команду. Там, в Барнауле…

- И как впечатление?

- Если признаться, я ничего не понял, - пожал плечами фокусник, - Там были люди, которых очень трудно оценить по достоинствам…

Бакунина согласилась:

- Да, у них – свой отбор. Но я таких ребят уже видела. Помнишь, я рассказывала Игорю о поездке в Кемерово? Там – было непросто, но, главное, что я не увязла в их делах и сохранила, тем самым, свободу манёвра. Тогда же я сошлась с несколькими местными деятелями – негодяи, скажу тебе, высшей пробы! Если ты возьмёшься за дело, я тебя с ними познакомлю …

Стечкин видел немало людей и, конечно, у него выработались свои постоянные предпочтения. Лица, наименованные негодяями, вряд ли относились к категории предпочтительных и заранее любимых…

- Ладно, не фыркай! – грубо одёрнула Стечкина Ольга Михайловна, - Бог – творец невидимого, тогда как дьявол созидатель всего материального. Таким образом, если вздумал всерьёз делать деньги, то изволь общаться с настоящими бесами…

- Я ко всему готов… - молвил Стечкин. Бакунина кивнула, соглашаясь:

- Да, мы все готовы. Но ведь ты любишь свободу, верно? Служба на стезе современной коммерции по определению опасна для свободного мышления: она, с одной стороны, дисциплинирует ум, а, с другой, подчиняет человека некоему программному мышлению, необходимому для успеха. Здесь – не до интеллигентского шатания из стороны в сторону! – строго предупредила Бакунина, - Караси, желающие мыслить по-чеховски, здесь тоже не надобны! Понадобится быть твёрдым и не сомневающимся, как железный лом в правильных руках…

Эти её слова произвели на чародея такое впечатление, что он даже засомневался: стоит «бороться за жизнь» или не стоит? Быть «как железный лом в правильных руках», он не мог, но выбор, уже сделанный им, мог приблизить его именно к этому состоянию. И это не было бы новинкой! Во всяком случае, другие молодые люди, имевшие возможность заняться бизнесом, очень быстро «крепчали» и мрачнели за этим занятием, и впрямь становясь чем-то неживым и железным. Да и сама Ольга, существо близкое к бизнесу с его бешеным ритмом и грязными тайнами, казалась Стечкину человеком почти нечувствительным. К тому же, она сильно преклонялась перед вещами, ему не симпатичными и в общем опасными, что крепко вооружало Стечкина против неё.

Он чуть было не сказал Ольге:

»Молчи!»

Но передумал, заметив, что позади Бакуниной вьётся струйка сигаретного дыма, похожая на джина, выползающего из бутылки…

«Ладно, я вовсе не хочу её оправдывать или судить! – размышлял чародей, шагая от Бакуниной по направлению к дому, - Кто я такой, чтобы оценивать Ольгину социальную роль?! Она мыслит коррупционно, но это известная ей неосвещённая сторона жизни… »

Мысли Стечкина плыли и расплывались вместо того, чтобы медленно тянуться, выстраиваясь в точный следственно-причинный строй. Оставалось только схватить голову и крепко встряхнуть её в надежде, что всё встанет на свои места.

Но голова ведь не горшок, а мысли в ней – не горошины!

«Ольга-Ольга! Ведь это ты виновата во всём… ты и твои друзья! Это же вы превращаете жизнь в безумие, в беспорядок!»

Он, пройдя до середины улицы, остановился и решительно зашагал назад, обратно.

«Странное у меня намерение, - усмехался Стечкин. Мысли его были скудные, неточные, но и предмет его интереса тоже ведь не имел ни формы, ни точного названия, - Я могу выбрать себе будущее, - рассуждал он, - А могу прожить эти смутные годы в своё удовольствие - «по-чеховски», как выразилась Бакунина! Я могу продолжить сотрудничество с газетой и радиостанцией – Беклемишев меня не погонит! – а могу и впрямь махнуть в Новосибирск и подать документы в университет…»

Стечкин, погружённый в раздумия нехитрого порядка, быстро шёл по городу, а жизнь текла мимо Стечкина – эпизод за эпизодом! Вот стоит дорогой автомобиль, один из первых таковых в городе – «Мерседес-600», разумеется! – а вот тащит ведро с водой его счастливый обладатель, «Человек Материально Обеспеченный», огромный мужчина, похожий на рыжую гориллу. Вот женщина катит детскую коляску – взгляд недобрый, корыстный, завистливый – вот бывший флотский фельдшер паркует пригнанный из Владивостока иссине-чёрный «Субару-Леон»; вот «Человек Материально Озабоченный» пытается продать толстой женщине средство для похудания – «Гер – ба - лайф»! – а муж сей толстухи, лет на тридцать её старше, платит другому уличному приставале за какую-то вешалку для сорочек:

- Советскими возьмёшь, а? Новых рубликов у меня мало…

А вот парни лет шестнадцати, крепенькие и весьма независимые, сидят на перилах подъезда и курят, молча ухмыляясь друг другу. Они - бриты налысо, все в одинаковых тренировочных штанах и кожаных куртках нараспашку. У них лица людей эмоционально отсталых: они необразованны и просто скудны разумом. Поблизости вертятся их подруги, девушки удивительной красоты и нежности, однако – уже порченные, прокуренные, пьющие креплёное пиво. Одна из девушек посмотрела на интеллигента Стечкина – с глубоким презрением…

«Жизнь – толпа! – рассуждал триумфатор, - А ещё жизнь – это самые простые чувства! Но не понятно: лидеры владеют чувствами, или чувственная толпа владеет лидерами? Наверное, лидеры привлекают людей и, становясь реципиентами массы, отдаются толпе в качестве жертвы…»

Чародей сдержанно кивнул, обращая этот жест к самому себе.

«Но лидер – не бессловесен! Помнится, кто-то из римских императоров хотел стиснуть все человеческие головы в одну и срубить её. Мизантропия! - поморщился чародей, - Но это неизбежно, если рассуждать о людях как о материале, как о строителях будущего…»

- Мне надо кое-кого собрать, - неопределённо произнёс он, снова войдя в Ольгин кабинет, - Одолжите мне клуб на пару часиков, хорошо?

- Решился-таки!!! – улыбнулась Бакунина, - О,кей! Я сама всех обзвоню…

Иван оставил на столе электронную записную книжку, в памяти которой со вчерашнего дня хранились все необходимые ему номера, и отправился за вином. А через час в кабинете Бакуниной негде было повернуться. Вино пить никто не стал - только Бакунина и сам чародей слегка пригубили стаканы. Разговор тянулся очень долго, люди вели себя очень прижимисто, словно покупатели вещей дорогостоящих, но мало необходимых.

Изнурительный выдался вечер!

- Мы должны торопиться, поскольку времени у нас мало, - повторял чародей, пытаясь разбудить честолюбие вчерашних гимназистов. Это не совсем получалось. В конце концов, протяжно взныл журналист Беклемишев:

- Это же подсудно – хранение оружия! Нас за решётку упекут!

- Да, ладно, Артур! - ответил Стечкин, - Если мы перетрусим, тогда нас просто перебьют…

- Куцырина очень жаль, - плаксиво признался журналист, - А всё дело – в твоей Мироновой!

- Она-то причём здесь?

- А разве не из-за неё ты ополчился на Шеломова и Сталкера?

- Шеломов и Сталкер в данный момент не ладят. В этом участвует наш общий друг Самохвалов-Мамай и его друзья из посёлка Мариинское. Это исключительно их проблемы, хотя, признаюсь, моим планам их «разборки» не вредят, - рассуждал чародей, важно вышагивая по кабинету, - Итак, господа,  я предлагаю вам заняться очень серьёзным и опасным бизнесом. Пока мы порознь, наши голоса не слышны, а намерения неуважаемы, но вместе мы – сила, какой в Сорочинске пока не было. Сядьте-ка поближе друг к другу…

Симеонов, Сперанский, Плиев, Беклемишев, Коноплин, Ионова, Луканов и Васелихин сдвинули стулья, усевшись в плотный кружок, центром которого был директорский стол, посуровели и собрались с мыслями, превратившись в людей очень убеждённых. Вожаком этих незаурядных и требовательных молодых людей стал Иван Стечкин, обладатель арсенала из тридцати автоматов и пистолетов, трёх микроавтобусов и молочно-белого «Форда – Сьерра - Косвоорт», подаренного Ивану барнаульским родственником.

Вручая ключи от машины, Маклашевич сказал Стечкину:

- Поздравляю с началом новой жизни, братан! Теперь-то мы будем встречаться чаще…

«Понятно, - подумал Стечкин, взглянув на друзей, хранивших грозное молчание, - Плохо, что оружие везёт Акимка Тсай! Если я сообщу об этом, - все разбегутся!»

Мысли чародея изрядно путались. Его слушатели устали не меньше.

- Я знаю, что наше время настало, - тихо произнёс Иван. Кажется, он готов был умолять друзей присоединиться к нему, разделить его риск, - почти каждый из нас – выходец из комендантовской гимназии, известной своими традициями, почти все мы богаты, ибо принадлежим к состоятельным семьям Сороченска. Пока мы порознь, наши голоса не слышны, но все вместе мы – страшная сила, - повторил Стечкин, думая, что его фраза наполнена каким-то особенным смыслом.

- Ну, ты просто дьявол какой-то! – с восхищением произнёс Луканов. Его слова звучали, как аплодисменты, но были, скорее, ироническими. Симеонов косо посмотрел на него, тихо предложил всем подумать, а потом – вслух ответить на вопрос: готовы ли мы к деятельности на благо города?

Все были готовы.

Бакунина полулежала на низеньком диванчике и внимательно слушала. Наверное, ей не понравились опереточные экстремисты Ивана Стечкина (она смотрела на них, как смотрит кошка на плюшевых мышей), но Ольга совсем не мешала чародею и его друзьям возноситься над повседневностью. Она молчала, не без удовольствия наблюдая, как формируется будущее десятка интересных и незаурядных молодых людей, из коих двое были недавними её любовниками – Луканов и Сперанский!

- Оружие уже в городе, - сообщил Стечкин, - Одних гранат у нас сто штук!

- Когда вздумаете бросать свои гранаты, предупредите, пожалуйста, меня! – то ли в шутку, то ли всерьёз заявила Бакунина – достаточно громко, чтобы её слова были услышанными, - В городе, как вы знаете, функционируют группировки из Кемерово и Киселёвска! А Сталкер? Это, по-вашему, смешной человек? Он возьмётся за вас, как только обнаружит ваше присутствие, и тогда некоторым из тех, кого я сейчас вижу, придётся очень несладко. А Шеломов? Это я уж не говорю об Особом отделе милиции! Они очень хорошо конспирируют. Вам, мальчики, понадобится играть по их правилам…

Ольга пугала трудностями и напастями, а чародей думал, что как раз она-то, Ольга Михайловна Бакунина, в стороне и не останется. Ведь Бакунина, в сущности своей, конспиратор и заговорщица, и ничего другого она не умеет. А уж кем она станет в «созвездии» – Функционером? Или, может, финдиректором? – уже не столь важно.

7
00000

Минули два беспокойных месяца, и в город стали возвращаться друзья чародея, не сумевшие стать студентами. Стечкин был доволен: его привычный круг общения постепенно восстанавливался.

Первой приехала Виктория Червоненко, прифрантившаяся, очень красивая. В актёрское училище её не приняли, что, впрочем, не удивило чародея: никаких способностей у неё не было. Она, чуть появившись, с интересом рассмотрела заметно утвердившегося чародея и забавно пропела, качнув пышной гривой золотых волос:

- Како-о-ой! Игрушечка…

Вернулся Сосновский, ездивший покорять «иняз». Он часто появлялся в паре с загадочной Ниной Торсен, и эта яркая пара состоятельных молодожёнов вызывала всеобщее восхищение – чародей даже завидовал тому, как язычески просто устроились они в жизни. Однажды с ними пришёл Моррисон, разом испортивший всё хорошее впечатление. Он ядовито сплёвывал слюну и тряс головой так, будто ему кто-то хлопал по затылку.

Заявив:

- Вот только теперь я созрел для прессы!

Соколов помчался устраиваться – чужой милостью – стажёром в «Сороченский Вестник», а следом за ним вихрем примчался Коренников, с гордостью сообщивший, что Валентин Верба принят в Томскую семинарию, а Карпов, Вулькин и Кузьмин, провалив экзамены в МГУ, с горя поступили в Московский пединститут имени Ленина. Потоптавшись в прихожей, Коренников тоже помчался устраивать свою жизнь, но – как именно, он сообщить позабыл.

Люди появлялись в городе, кружились в беспорядке по вечеринкам, находили, в конце концов, Ивана Стечкина, бывали у него в гостях, а потом неведомая сила (или страсть?) уносила их куда-то очень далеко от стечкинского вполне гостеприимного жилища. Коренников, Сосновский и прочие больше никогда не появлялись, зато повторно нарисовалась госпожа Червоненко.

- Чего? – удивилась она вопросу «Где была?» - У сестры была! Иван, ты знаешь, что эта шкура, Николай Кушнер, уехал в Канаду?! Ну, вот, знай, раз не знаешь! Сообрази: где Кушнер, а где – Канада?!– Она застыла перед чародеем, ловко покручивая на указательном пальце ключи от подаренного отцом «Мерседеса – М320». Водительницей она была неумелой, и приятели чародея вздрагивали от ужаса, наблюдая Викины дорожные манёвры: - Уморительно, не правда ли?

Червоненко произнесла нечто вроде скороговорки для развития речевого аппарата и небрежно бросила ключики на стол, заставленный чашками.

- Осторожнее… - попросил Луканов. Вика, резко взглянув в его сторону, небрежным тоном заявила:

- Знаешь, мне свобода пошла на пользу: я больше не осторожничаю! - Присев к столу и небрежными быстрыми движениями переставляя чашки на другую сторону стола – от себя к Луканову, Виктория говорила: - Я живу, как рыбка в аквариуме. Знаете, мальчики, меня это не угнетает, как некоторых из вас, а – наоборот, очень радует…

- Почему? – спросил Луканов, заинтересованный её словами, а, главное, тоном, которым она преподносила ему свои мысли - неглубокие, но очень личные. Краешком глаза Стечкин заметил, что смотрят на Вику как на очень дорогую вещь нерусской фабрикации. Стечкин знал, какой спрос на эту девушку! И хорошо, что здесь не было Сперанского, а то спрос увеличился бы многократно.

- Я жду не любви, нет, - запростецким тоном сказала Виктория, - Тут сказали – девушке замуж пора! Нет, не пора! Моё время отлито из золота: оно тянется, незаметно притягивая ко мне что-то очень важное и неизбежное. Моя забота – дождаться…

Чародей чувствовал ровно то же самое: его время текло очень незаметно, как струйка золотого песка, а где-то рядом происходило нечто, что оставляло определённый осадок в уме, но никак не влияло на сердце. Где-то за городом упражнялись в стрельбе боевики, набранные Коноплиным и Самохваловым (они добросовестно решетили фанерные щиты, не очень осознавая опасность этого занятия); Полозов и Беклемишев готовили к выходу в эфир новую радиостанцию, которую предлагалось использовать в качестве средства связи – для передачи в зашифрованном виде каких-то простых команд и сообщений; происходили и другие полезные события, имевшие определённый деловой смысл, а к Стечкину в связи с этим всё чаще и чаще приходили люди, наделённые самолюбием и способностями личностей исключительных, а то и вовсе гениальных. Впрочем, все товарищи Ивана Стечкина были людьми самолюбивыми, а у некоторых самолюбие подкреплялось вероломным карьеризмом талантливых плебеев, готовых занять места «аристократов» в экономике, управлении, в политике, наконец. Были в его «созвездии» и обиженные «аристократы», люди в прошлом очень благополучные – Сперанский, Беклемишев, Васелихин, или Андрей Романович Риман, молодой поэт и один из приятелей Мамая. Он был горд, высок, прям и бледен, как истинный байронист, а, поскольку он был по рождению прибалтийский немец, отношение его к окружающим было заносчивым и комически высокомерным.

- Русская провинция славится уродами! - сказала о нём Червонеко, - Жаль, что таких, как он, при Сталине к нам в Восточную Сибирь ссылали. Вот, расплодились в результате русские уникумы: характер - не наш, а всё остальное – наше! Причём всё сразу: от парткомов - до «разборок»!

- А кто из наших старых знакомых – уникум? – сдержанно поинтересовался Стечкин. Ответ Вики Червоненко был очень неожиданный:

- А Сперанский? А Симеонов? А Васелихин?– визгливо отчеканила Виктория, - Если б дедушку Симеонова, генерала НКВД, не посадили после смерти Сталина, Алексей никогда бы не роился здесь, в Восточной Сибири! А Сперанский? Он из дворян. Их выслали ещё в 20-ые. А остальные? Смотри лучше, Иван! Вокруг нас – сплошь и рядом одни уникумы…

Чародей, в отличие от Виктории, ничему не удивлялся, ибо видел всяких. Он мысленно оценивал, кто из «уникумов» может быть столь же бестолково предан ему, как фаворит Симеонов, но, увы, таковых совсем не находилось. Любой из новеньких был лидер, вожак, и, как казалось Стечкину, случись новая революция, Россия получит новых комбригов, чекистов и комиссаров в таком избытке, что уж на этот раз не выдержит и лопнет на мелкие части!

Самым опасным из таких вожаков был Анатолий Золотарёв, которого привела к чародею редкая и желанная гостья – Лиза Смолянинова. Было ему, вероятно, лет двадцать семь или даже тридцать. Прежде его отчислили из Новосибирского университета, а лет пять назад он забрал документы из мединститута. Теперь Золотарёв работал водителем на мусоровозе, беспощадно ругался с родителями и бредил социальной революцией.

Он говорил:

- Эволюция завела наш мир в тупик, и выход из него ещё долго не будет найден. Пока выхода нет, многие предпочитают думать, что выхода нет совсем, что это и есть конец пути. Такие люди легко соглашаются с диктатом тезиса, что недовольство и агрессивность – признак умственной ненормальности, и легко отказываются от борьбы за свои права в пользу каких-то небольших буржуазных радостей, стоимость которых нарочно регулируется в пользу понижения…

«Ещё один разрушитель Карфагена! - отмечал чародей, слушая его внезапные, полные ненависти речи о буржуазной свободе, - А если дать ему в руки оружие, он сможет выстрелить хотя бы один раз?»

- Серьёзный парень, - сказал о нём Соколов, - К-коли не сорвётся, то разовьётся в д-депутаты!

Это каким-то образом стало известно Золотарёву, и тот галантно спросил Эда:

- Это каким депутатом я буду?

- От партии коммунистов! – подсказала Ионова, неравнодушная к новичку.

- Коммунист – это человек, который думает за всех, но при этом он не имеет право быть альтруистом! – дерзко заметил Золотарёв, - Ведь если он станет альтруистом, то вместо коммунистического государства будет построено Царство Божие…

- Вот это – да! – засмеялся в ответ Соколов, - Ты - верующий?

- Ну, это ты у себя спроси! – заявил Золотарёв, с размаху всадив окурок в переполненную пепельницу, - Сперва нужно подумать, а потом решаться…

О чём подумать и на что решаться, он не сказал.

Незаметно и очень просто сложился новый политический кружок, напоминавший Ивану «Дворянское гнездо», но правили в нём совсем другие люди. Анатолий взялся приводить на квартиру Ионовой своих знакомых и каждый, словно плату за вход, приносил новость, сплетню или анекдот. С чародеем мило познакомилась маленькая хрупкая девочка Ольга Прыгун, недавно приехавшая из молдавского Тирасполя. Лиза Смолянинова пронзительно захохотала, когда чародей по обыкновению крепко пожал руку Ольге.

- Больно. Нельзя же так, - обиделась гостья, заглядывая через плечо в гостиную заполненную людьми, совсем ей не знакомыми, - Я пришла послушать, о чём тут говорят и как думают…

Думали и говорили пёстро, неумело, и все будто отстали от времени: было три дня до Второй годовщины провала ГКЧП и роспуска КПСС, а на квартире Марины Ионовой орали о том же, о чём и два, и три, и даже пять лет назад, только с большим рвением и чуткой тревожностью.

Ольга сказала:

- Это уже вышло из моды и отравляет, молодые люди…

Но молодые люди кричали, словно оглохшие.

- Держись, фокусник, - нашёптывала Ивану Смолянинова, - Ангелика пришла…

Неделей раньше Толик Золотарев ввёл в «созвездие» яркую блондинку, похожую на Вику Червоненко. Фамилию и имя красавица не сообщила, но назвалась Ангеликой, а вела себя таинственно и авантюрно, как, впрочем, и полагается пресловутой «роковой женщине». Она была не глупа и щепетильна, поэтому чародей принял её спокойно - как человека, по крайней мере, нескучного. Однако, прижившись и «пустив корни», Ангелика несколько испортила хорошее мнение о себе, когда принялась знакомить холостых и незанятых парней из «созвездия» со своими подругами и приятельницами, коих было, впрочем, немного. В «созвездии» появилась крепкая, смуглая Лариса Маскина по прозвищу «Стрелка», девушка лет двадцати, сводная сестра молдаванки Ольги Прыгун – «Белки»!; всех ослепила неповторимой библейской красотой Любовь Стекольник, девушка постарше других, занозистая, каверзная, неверная; появились какие-то старшеклассницы, неуверенные в себе, курящие и похожие на юных мам-одиночек; последней мир увидел их предводительницу - уродливую и распущенную Валерию Константиновну Ципачевскую, не девушку, а грудастую женщину лет тридцати с лишним, обладавшую, кстати, очень редким для провинции даром: у неё был хорошо поставленный эстрадный голос!

Монументальная и неповоротливая, как все кустодиевские красавицы, чуть появившись на людях, она обязательно хватала чародея за руку и, делая вид, будто гадает по руке, говорила ему какие-нибудь гадости. Смолянинову и Ангелику такие гадания веселили, а чародей - мрачно злился.

Только однажды Стечкин не сдержал себя и заявил певучей толстухе:

- Человек – не чёрточка на ладошке! А вы… вы очень недалёкий человек!

Ответ Ципачевской поразил даже нахала Симеонова:

- А кто тут «далёкий»? Да вас всех надо в больницу! Особенно Золотаря…

- Да, смелая баба, - отметил Симеонов, ни разу ею не атакованный, - Поёт в ресторане «Миша Бергер» - цыганские романсы и русские шансоны…

Ципачевская вскоре отстала от Стечкина и взялась эпатировать «созвездие», любуясь всеобщим смятением и беспорядком. В её присутствии всё валилось из рук, часы обязательно ломались, слова липли к языкам и даже самые ярые из ораторов терпели фиаско. Дела были заброшены. Ивану раньше удавалось привлекать кружковцев к какой-нибудь деятельности, но с появлением Ципачевской, от которой даже головы болели, люди вернулись к праздности и пустословию. Стечкин даже проклял красавицу Ангелику, чьей дружбой так гордилась певучая уродина:

«Без тебя было тише…»

Впрочем, тише было, пожалуй, всегда: никогда ещё друзья чародея не были столь озабочены амурными делами, как теперь. Сам же Иван Андреевич Стечкин никуда не спешил, и даже Миронова не очень волновала его богатую фантазию. От информаторов приходили сведения, будто Екатерина живёт весьма беспорядочно, всё более сближается с Пашей Новиковым, а её друзья – все до одного бойцы из бригады Шеломова и Алянского. Слушая эти новости, читая их с листа, чародей чувствовал тревогу: его собственная бригада томилась в неизвестности, угрожая потерей единства - с трудом обретённого.

- Да, разболтались ребята, подтянуть надо, - соглашалась Бакунина, - Но сперва пристрой-ка к делу ребят,  оставшихся в стороне. Например, второй курьер нужен: одного Тсая нам не хватает. Ципачевскую, дуру эту, вытолкни за дверь, а Золотарёва пристрой на радио, к Полозову…

- Анатолий уже при деле, - кивнул Стечкин, - А как ваши дела с полковником Лилиенталем?

- Его отношение к нам равнодушное – понимаешь? - Ольга брезгливо усмехнулась, - Да и сами мы…! Никому верить не хочется – даже Самохвалову с его помощниками из посёлка Мариинское!

Тем не менее, создав пусть слабую, но цельную и боеспособную организацию, парень с лицом Нерона имел право приказывать, требовать, принимать советы и даже покрикивать. Он стал таким «непогрешимым», что Симеонов, человек, не лишённый интеллектуальной иронии, однажды процитировал ему стихотворение «Разум» Максимиллиана Волошина:

Есть творчество навыворот, и он
Вспять исследил все звенья мирозданья,
Разъял Вселенную на вес и на число,
Пророс до недр земли сознанием.

Вник в вещество,
впился, как паразит,
В хребет земли!

К запретам всем он подобрал ключи
И расковал заклёпанных титанов!

- Только не сравнивай меня с футуристическим Прометеем! - потребовал Стечкин, - В конце концов, я ещё ничего не сделал! Я ничем не распоряжаюсь и ничего не требую…

- Самооправдание с точки зрения «мирового зла»! Целая теодицея! - иронично выговорил Симеонов, - А ты, Иван, не боишься, что жажда материальных ценностей вытолкнет из тебя стремление к духовной культуре? Имей в виду: пока что мы остаёмся теоретиками, и наше мышление подчинено принципам свободного духовного творчества! Сейчас мы как бы изучаем ещё один пласт мысли, ещё один вид мышления! Но в мире материальной деятельности нет ни духа, ни мысли: там диктат формы и недорогой демагогии…

Этот неожиданный выпад со стороны фаворита казался Стечкину какой-то цветной заплатой, наложенной на серые неумные события двух месяцев осени 1993 года. Вспоминая его слова, чародей сконфуженно усмехался, пожимал плечами и в недоумении взирал кругом себя:

«А, по-моему, всё в порядке! Если ставить тему в таком ракурсе, то – мы готовы! – размышлял Стечкин, присматриваясь к своим друзьям и союзникам, - В конце концов, материальное – это всего лишь вульгарное проявление духовного! Симеонов хорошо это выразил…»

Вообще, чародей был настроен очень воинственно (он даже замыслил провести рейд в губернский центр и потревожить базирующиеся там киселёвские банды), но слабость боевого формирования и пёстрая интеллектуальная суматоха, царившая внутри «созвездия», изрядно охладили его воинственность. Он понимал, что людей нужно «приписать», как советовала Бакунина, но он не был уверен в том, что люди выдержат это испытание.

- Если хочешь, попроси Мамая, - напоминала Ольга, - Он разорит это гнездо…

Но Стечкин старался быть руководителем осторожным: он отказался пускать в дело крепкое боевое формирование Самохвалова.

- Я ещё не определился, - объяснил он, - Мамай с нами сотрудничает, а его бригада, конечно, существует не первый день, но всё же надо признать, что человек он почти посторонний…

- Да, он всего лишь союзник, - согласился Симеонов, - Но полковник Лилиенталь… требует!

- Он пока обойдётся! – громко указала Ольга, - Он сам - в нашем положении: не знает, чем заняться и чем занять своих людей! А, вот, банду Сатара надо достать для полковника – как звёздочку с небес!

- Надоел мне этот полковник! – пожаловался, схватившись за голову, великолепный чародей, - Будто он не знает, что у нас тут бордель, а не ОПГ! И как бы это всё само не развалилось – понимаете?

Он действительно боялся, что «созвездие» потерпит крушение, даже не включившись в работу. А Симеонов уже шептал ему на ухо, предлагая принять какие-то новые организационные решения: ввести (пока не поздно»!) хотя бы минимальную секретность, конспиративность; разделить надвое недавно образованный секретариат и создать двухярусную систему делопроизводства. И самое главное: нужно свернуть деятельность политического кружка! Симеонов кипел, суетился, рылся в полезной литературе (то бишь, «о шпионах»), находил что-то интересное и немедленно звонил Ивану Стечкину:

- Надо обсудить! Собирай актив!

- Позвони Бакуниной: она оценит твою находку! – советовал чародей и бросал трубку. Стечкин понимал, что его организация нуждается в совершенствовании, в дополнительном оформлении и механической доработке, но он понимал и другое, – что в настоящий момент включать механизм на переустройство никак нельзя! Это страшнее простоя. Ведь проведение реформы – то есть, усовершенствование системы, или перевод системы на более высокий уровень – включает в себя так или иначе революционный отказ от уже созданного. Вот, что действительно разрушит организацию!

«Но всё же! Надо запустить систему и дать ей задание, - размышлял чародей, - По-настоящему работают – единицы. Остальные - почти играют… »

Вспоминать о друзьях и союзниках не хотелось. Они - требовали! Симеонов требовал организационных революций, командир «армии» Коноплин добивался создания «фемы», внутреннего суда организации; Лиза Смолянинова, прежде только созерцавшая, внезапно потребовала, чтобы ей назначили права и обязанности судьи и дисциплинарного инспектора, а также заявила, что хочет создать службу собственной безопасности, во главе которой должен стоять Илья Константинов, её знакомый; Сперанский, также мало участвовавший в делах, теперь требовал создания при «созвездии» постоянного экономического штаба, который взялся бы за выработку общей экономической политики.

- То, что мы займёмся бизнесом – отлично! Но у нас нет опыта обращения с большими деньгами, - справедливо указал Игорь, - Поэтому мнение коллективное может быть надёжнее единоличного…

Стечкин отвечал, что пока отвергает проекты создания каких-либо новых организационных звеньев, зато он одобрил создание двух самостоятельных делопроизводств – своего личного и симеоновского – назначил ответственных секретарей, Васелихина и Луканова, и приказал провести перепись организации, чтобы затем ввести практику обязательного членства. Эта типично бюрократическая мера показалась ему неопасной: разрушить организацию она не могла, а укрепить… кто знает?

Однажды ночью - не спалось. Чародей сидел на постели и смотрел в окно, половину которого занимали огромные главы Успенского собора, недавно реставрированного и любезно отданного церкви. Стечкин вспомнил, что в день выпуска и погода была похуже,  и Старый город не казался столь великолепным и медноглавым, а за густым лесом пряталась гроза.

«Это было недавно или давно?» - грустно поинтересовался Иван, и сам же пожал плечами в ответ:

«А как тебе удобно?»

В комнату бесшумно влетали мохнатенькие ночные бабочки, с натужным воем прорывались сердитые тощие комары. Мог влететь и шмель, а чародей панически боялся шмелей.

Впрочем, и комаров было достаточно! Чародей решил закрыть окно, но – замер, не успев коснуться ногами пола: в окно впорхнул зелёный шар.

- В чём дело? – поинтересовался чародей, не зная, слезать ему с постели или так и сидеть.

- Ты привлекаешь к себе слишком много внимания, - зазвучал негромкий голос, - Ты переусердствовал…

- Не понимаю, - произнёс чародей, - Реальность подталкивает меня к действиям, значение и последствия которых трудно предугадать. Но это – признание!

- Ты не прав…

Пожалуй, впервые за многие годы своих сознательных и бессознательных контактов с Высшим разумом чародей ощутил какую-то смену тонов. Теперь слова звучали не тяжело и остро, как было прежде, - в речах пришельца появилось нечто, похожее на деловую хозяйственную скупость, а громовая торжественность исчезла полностью – как нечто теперь ненужное.

- Да, ты преуспел! – словно посетовал инопланетный гость, - Но не известно: во благо ты используешь  свои способности, или во вред? Созидаешь ли ты, или готовишься уничтожать…

- Методически неверно! – выкрикнул Стечкин, возмутившись такой оценке своего труда, - Чтобы что-нибудь создать, нужно что-нибудь уничтожить, а чтобы что-нибудь уничтожить, нужно что-нибудь создать!

Помолчав, зелёный шар с удивлением поинтересовался:

- Неужели твоя реальность так беспощадна?

- Беспощадность – методика материи, - Иван решительно захлопнул окно: ну, не будет же этот инопланетный «ретранслятор-преобразователь» летать туда-сюда, как какое-то насекомое?! - Ничто не создаётся из пустоты, и пустотой не становится!

Потом, одиноко гуляя по ночному городу, чародей нервозно искал что-нибудь поэтическое, крайне далёкое от строгости его собственного, субъективного мышления и понимания. Он вспоминал почему-то Вернадского, писавшего о «двух синтезах космоса», о космогонии как «сверхмеханизме», и Вселенной как «чёрном негативе». Он побывал в доме, в котором жил когда-то, и в другом таком доме, но этот дом удивил его тем, что там, судя по надписям на почтовых ящиках, не было знакомых: все жильцы были новые, неизвестные…

«Неужели, я должен рисковать своей жизнью, ради обладания миром, в коем нет ни одной близкой мне души? А если я всё же отдам дела Модератору или Маркуше?» - раздражённо думал Иван Стечкин, будто наяву слыша голос инфантильной Лизки Смоляниновой:

- Повяжи людей кровью! И не зови сюда Адамию и прочих демонов в людском обличие! А – твои осведомители и союзнички? Нужно их пристроить! Нужно создать настоящее управление разведки, полицию и службу собственной безопасности! Разведку отдай Адольфу Пилсмарку, полицию – Ионовой, а службу пусть потянет Константинов…

«Опять Константинов! – мысленно усмехнулся Стечкин, - И кто он? Что за человек?»

Илья Константинов был общительный, хитроватый парень, ходил в коже и золоте и напоминал какого-нибудь «водилу» из киселёвской банды.

Адольфа же Пилсмарка Стечкин знал с детства: они выросли по соседству в доме за Хлебным рынком. Говорили, что пару лет назад Адольфа завербовали оперативники УГРО, и как-будто он успел неплохо потрудиться на поприще охраны порядка: ему приписывали раскрытие нескольких наркоточек. Среднего роста, одетый во всё чёрное и узкое, в чёрных очках «Рай-Бен», молчаливый и внешне отстранённый, Адольф Пилсмарк имел природное обыкновение кого-то выслеживать, о чём-то выспрашивать; он был любопытен, как все шпионы, тёршиеся в молодёжной среде, но, в отличие от них, назойлив не был.

Чародей принял этих парней на службу, хотя первый вызывал у него сложное чувство отторжения, а второй казался подозрительным и несимпатичным.

- Держи их посвободнее, не угнетай, как Симеонова, - попросила Елизавета, на что Стечкин мрачно усмехнулся…

«Всякое подчинение есть угнетение, - думал чародей, шагая сквозь сырую и гулкую темноту ночных улиц и дворов, - Реальность – неизбежна! Надобно стать очень неприхотливым человеком, вроде Маклашевича, чтобы так, не ропща, исполнять требования и капризы объективной реальности…»

Он вернулся домой только утром. Признаваться в этом не хотелось, однако чародей был уверен, что теперь он не совершит ни одной ошибки. Ему вспомнилось, как отчаянно протестует богоборец Золотарев:

«Глупец, - подумал чародей, включив радио, - Даже протестуя, всё равно - служишь…»

В сводке ночных происшествий прозвучало интересное сообщение: рядом с ночным клубом «Саттен» произошла, так называемая, «разборка». Выстрелом из помпового ружья убит некто Николай Колбаса, двадцати девяти лет, известный органам охраны порядка как «Сталкер». На месте преступления был замечен синий «Гранд Чироки Лоредо» с вооружёнными людьми…

Иван Стечкин снял трубку телефона, набрал незнакомый номер.

- Да, - ответил тихий голос Пилсмарка, - Говори…

- Ты слышал сводку?

- На синем джипе катается Сковородин…

- Значит, Сталкера убили люди Шеломова, - уяснил Стечкин и, приказав: «Узнай все подробности!» - вжал до предела рычаг аппарата.

«Начать собственное расследование – это интересно!» - усмехнулся Иван, видя в данном намерении нечто весьма авантюрное и занимательное. И ещё занимательнее было бы никому не сообщать о начале расследования. Смолянинова-то, конечно, узнает (ведь Пилсмарк – её человек), но ей, в конце концов, не резон вмешиваться. Её, вероятно, порадует, что организация осторожно включается в работу. И пусть это движение от слов и умозаключений к практической деятельности станет для неё интересным сюрпризом.

8
00000

Катюша редко бывала дома, но, если не уходила она, то обязательно приходили к ней. Знакомство с Давидом переместило её в общество своеобразное, совсем не похожее на стечкинское «созвездие». Жили здесь шумно, богато, независимо. Друзья Давида ничем, кроме повседневного, не интересовались, ничего, кроме общепринятого, не воспринимали, а раздражители вызывали у них не слабую рефлексию, приправленную самоиронией, а – беспощадную ярость, способную сжечь дотла любого, даже самого опытного противника.

Это были страшные люди. В городе их называли «отморозками». Но именно с ними ей было интересно!

Впрочем, оставаясь сама собой, неизменной, Миронова подозревала, что конечные запросы этих тёртых парней и грубых мужчин-коммерсантов можно выразить одним всем известным лозунгом: «Хлеба и зрелищ!» - но это случайное подозрение не вызывало у Мироновой никакого разочарования и, уж тем более, отторжения. Наоборот, ненависть ко всему излишнему, выработанная Екатериной за годы жизни в «созвездии», блестяще сглаживала все недостатки плебеев Давида Шеломова.

Однако же, безболезненно прервав платоническую связь с чародеем, свободная и даже похорошевшая, Екатерина всё же не почувствовала себя свободной: прежний видимый контроль исчез, но почти сразу появился новый, не менее ощутимый. Что это было, она не знала, однако теперь хилая ромашка, случайно выросшая средь сорной травы, казалась ей примером какой-то неземной, несуществующей красоты и… многоликости!

«Бог присутствует почти во всём, - вспоминались ей слова чародея, - Ощущение богооставленности – ощущение редкое, и возникает оно потому, что человек не может увидеть бога! Видеть бога в камне, в воде, в самом запылённом углу повседневности – есть один из высших даров природы…»

- По-моему, Иван сошёл  с ума и бредит! Ему кажется, что он очень умный… – говорила Екатерина, - Давид! Лазарь! Андрей! Павел! Денис! Чем он там занимается? Вам что-нибудь известно?

Она была изрядно под хмельком, поэтому голос её прозвучал неожиданно громко и призывно, как «аста маньяна», сигнал боевой трубы. Слушатели - Алянский, Чапецкий, Шеломов, Новиков и Житомирский, тоже нетрезвые, молча уставились на девушку.

Наконец, толстяк Денис Житомирский, у которого на животе висела рыжая кобура с пистолетом, сытно отрыгнув, промолвил:

- Что нам известно? То, что он не еврей…

- Ну и что? – не поняла Миронова, - Для него нет национальностей.

Житомирский развёл руками и, не скрывая акцента, объяснил ей:

- Нас называют «еврейской братвой» - знаешь? Костяк нашей организации – евреи, и мы, собственно, не скрываем, что гордимся этим фактом. А то, что пытается делать Комсорг, стоит на другой основе, - Житомирский пару минут натужно улыбался, поглаживая животик, а потом одобрительно закивал: - Нет, вообще-то, в деле без учёной головы - никуда! Но голова содержит интеллект - ясно? - а у Комсорга, кроме интеллекта, есть ещё интеллигенты…

- Говори, пожалуйста, понятнее, - попросила Екатерина, и Житомирский расплылся в жирной улыбке:

- Только интеллигенты в СССР знали, что такое частная собственность, и только они знали, что собственность должна быть частной! В СССР они были носителями ге-не-ти-чес-кой информации об устройстве несоветского общества. А – что проку с того? Как они могли применить свои знания, если их волю подавляли десятилетиями – в соловках, в коммуналках, в совучреждениях, и просто во дворах, где каждого интеллигента лет до четырнадцати «метелят» по-всякому, а после четырнадцати записывают в категорию неисправимых «чудиков» – наравне с «голубыми» и верующими …

Новиков и Чапецкий цинично смеялись, зато Шеломов с Алянским - молчали, глядя на Житомирского обиженно. Странную реакцию Давида и Лазаря Катюша отнесла к тому, что первый считался человеком верующим, а второго, платинового блондина в красивых золотых очках, некоторые «барыги» считали гомосексуалистом.

- Знаете, чем понравилась интеллигентам «Белая гвардия»? – продолжал Житомирский, - Роман-то вовремя появился, когда победившая «чернота» окончательно расселась по «крылечкам» и «лавочкам». Комиссарам – одно, комсомольцам – другое, а  интеллигентам – что досталось, кроме памяти о том, что они были главными в стране?! Ничего! В романе Булгакова интеллигенты увидели себя в тот момент, когда всё решалось: быть им или не быть? Они -  вооружённые, испугавшиеся, пьющие водку и окружённые мужиками под начальством Петлюры! И перед героями романа, как перед реальными людьми в Гражданскую, стоит выбор: или сразиться с «грядущими хамами» и пасть смертью храбрых, или отдаться «черноте» во власть, и, таким образом, уцелеть, пожертвовав всем - погонами, дипломами, фортепьянами, книжками Чехова и всем прочим, что на их интеллигентском языке называется «честью»! Они, - подчеркнул Денис, - выбирают жизнь, а не честь…

- А ты что выбрал бы, попади в их ситуацию? – спросил Алянский, серьёзно заинтересованный его словами. Денис вылез из кресла, прошёлся вокруг стола, потряхивая кобурой и собирая в рот всё, до чего дотягивались его короткие жирные руки, с хрустом вгрызся в крепкое зелёное яблочко, и иронично молвил:

- Я не интеллигент, Лазарь, я – еврей, который хочет быть богатым. Так что, не задавай мне интеллигентских вопросов…

Денис Житомирский с его политехническим дипломом казался интеллектуалом высшей пробы. Именно он вёл переговоры со Сталкером (закончившиеся, впрочем, трагической случайностью), и ему же поручили начать слежку за Стечкиным – с целью убрать чародея с дороги. Но как раз в тот момент, когда Денис принялся за дело, начались милицейские рейды по всем конторам и предприятиям, контролируемым бригадой Шеломова, и, разумеется, по криминальным «точкам», где влияние этой бригады было наиболее велико. Шеломов понёс немалый урон, но главное, о чём ему приходилось сожалеть, это потеря контроля над посёлком Покровское, где вся местная команда из бригады Шеломова была взята с оружием в руках – то есть, с поличным!

- Потери на полмиллиона, - подсчитал Житомирский, - И ещё! Теперь у нас там ничего не «схвачено», потому что начальника поселковой милиции перевели служить в город. Ему на смену прислали какого-то Аистова – ну, тебе фамилия!!! – и этот Аистов, говорят, работает (хоть и в натяг!) с Колей Первоучителем…

- Сменили капитана Куристова на майора Аистова, а порядка больше не стало, - изрёк Алянский, - Нужно с сектантами договориться, чтобы Покровкое не стало яблоком раздора. А чтобы договориться, нужен кто-то, кто представит нас Первоучителю в должном свете…

- Такой человек имеется! – коротко заверил Шеломов, и вскоре рядом с ним появился могучий невозмутимый Владимир Дорошевский, сразу же объявивший, что на Дикаря объявлена охота:

- Тебя «заказали» - знаешь?

- За меня Ферберг подпишется…

- Как бы не так! – не соглашался Владимир, - и вообще! Ты поостерёгся бы Ферберга к ночи поминать…

- А Первоучитель как смотрит на это дело? – спросил Шеломов, - Мы в городе – ван мо! По районам мы вообще короли! У нас – своя марка! Теперь: вы знаете, что в Покровском, в Сааве, в Казачинском мои люди организовали ликёро-водочные оптовки? Сейчас меня в Покровском нет, а вы, наоборот, нарисовались там – не сотрёшь! Давайте поделим посёлок на половинки – на вашу, и нашу. Вам – «Солнечный Луч», «Чайна-Легион» и ООО «ГруппФрукт», а мне отойдут все рынки и, конечно, оптовки на Углевозке – договорились?

- На Углевозной дороге всё разорено милицией, - ответил Дорошевский, - А «Солнечный Луч» и прочие МП сменили владельцев…

- Так, ладно… - Шеломов становился всё более развязным, зато цинизма в его словах заметно поубавилось: видно было, что он теряет уверенность! - Будто я не знаю, что ООО «ГруппФрукт» и гостиницей «Романс» теперь руководит ваш Фундоминский! Знаю! Если вы хотите с нами, – выпалил Дикарь, - то мы готовы к переговорам, а если не хотите с нами, то нам вас и не надо…

Дорошевский пожал плечами. Пожалуй, даже Шеломов не имел права говорить таким тоном – а уж тем более, с Владимиром Дорошевским!

- Ты не в теме – понял? -  угрюмо рыкнул представитель отца Николая, - Сталкера подстрелили и думаете, что теперь всё можно?! Не-а, пацаны, нифига нельзя! А Ферберга, я тебе говорю, не поминай…

Постучав пальцем по лбу, как это делают, когда без слов желают сказать, что человек глуп, Денис Житомирский заявил:

- Гляньте-ка, люди добрые, какого союзника нам Давид нашёл! – И, обращаясь к Алянскому: - Ты, Лазарь Александрович, доверяешь ему?

Алянский молчал.

- А ты, Паша?

Павел Новиков, человек в этом обществе неслучайный, отрицательно покачал головой.

- Нет, Дикарь, - радостно объявил Житомирский, - Такой хоккей нам не нужен…

В общем, попытка договориться с Первоучителем была, как говорится, «торпедирована» бригадирами Шеломова, и ответом на это стало покушение на Алянского: кто-то подложил бомбу в офис, куда Лазарь должен был приехать на банкет. Взрывное устройство не сработало, и в ответ на покушение подручный Николая Первоучителя был убит.

…Дорошевского убили 10 сентября. Миронова дожидалась Владимира, сидя на лестнице в его подъезде, но пришёл Дес Караваев, сосед Дорошевского, и сказал – «Володька в лифте порезанный лежит!»  Катюша поспешно сбежала домой и остаток дня провела очень неспокойно, словно ожидая грубого стука в дверь.

- Не верю! – шептала Екатерина, вспоминая Владимира живым. Он был молод и очень силён, настоящий атлет! А теперь он – падаль, как какая-нибудь дохлая кошка, брошенная в мусорный контейнер…

«Нет ве-рю…»

Екатерина брезгливо поморщилась и убрала со стола фотографию.

В этот момент, ей показалось, что из её жизни исчезла частичка прошлого! Горестное ощущение - а, тем более, когда тебе ещё нет восемнадцати…

Время двигалось к полуночи. В сгущавшейся темноте двора неслышно парили по воздуху два зелёных огонька, принадлежавших отъезжавшему от подъезда микроавтобусу, и, глядя вниз с балкона, Миронова довольно безразлично представляла себе, что где-то далеко - тихо и спокойно, что где-то нет этой раздражающей, анархической вражды и этой иезуитской сложности отношений - то есть, всего того, чем так гордятся её новые и старые друзья.

«Они ещё заплатят за эту смерть, - раздражённо подумала Катюша, - Для них всё это - нечто вроде весёлого безумия, а в реальности – это преступление. Причём, преступление не только с точки зрения верзилы из ОМОНа, но и в другом значении. Даже не знаю, как бы это объяснить… »

У неё не было слов, чтобы выразить свои ощущения, чтобы оформить мысли, которых появилось немало. Они были неназойливы, но как-то по-мужски грубы, точны и выразительны. Наверное, сама реальность вынуждала думать радикально, не размениваясь на мелочи вроде «так надо» и «там посмотрим».

«Дорошевского – нет. Кто на очереди?»

Екатерина вспомнила, как она прогуливалась однажды по крыше дома, как цокала каблуками, рисуясь перед Шеломовым, и считала звёзды. Сбившись на третьем десятке, она сказала:

- Сколько их! Когда-нибудь люди отправятся в космическое путешествие и встретятся лицом к лицу с бесконечностью! Позволяя взглянуть на себя, бесконечность награждает безумием…

- Чепуху говоришь! – ответил Шеломов.

- А ты послушай: это безумие сцены! Звёзды как декорации, а люди – зрители…

Рассмеявшись, она вернулась к звёздам:

- Двадцать семь, двадцать восемь, двадцать девять! Представляешь, в одном созвездии – тридцать ярких звёздочек…

В «созвездии» чародея ярких звёзд было не меньше, и каждая, вопреки недоверию Мироновой, посильно обогревала её, освещала равномерным неназойливым светом…

В укор самой себе, очень критически и недоверчиво, Екатерина заявила, бросив фотографию под стол – как ненужную:

- Этот фокусник привнёс в мою жизнь много неожиданного и оригинального. Но и путаницы предостаточно! И не понимаю я: не люблю я его, или просто отвергаю, желая проучить?

Миронова села к телефону, позвонила Кубасовой. Женька долго не брала трубку, и голос её раздался в тот момент, когда Екатерине уже наскучило ждать, теребя бархатку на косичке.

- Аюшки? Катя?

Она спросила, где можно найти Шеломова, но больше не смогла выговорить ни единого слова: Кубасова буквально завопила ей в ухо! Кстати, на повышенных тонах её голос звучал очень кукольно, и трудно было поверить, что обладательница голоса вовсе не куколка, а – сияющая здоровьем рыжеволосая грудастая девка, которой хотя бы по внешности полагалось бы говорить глубоким грудным альтом.

- Ты можешь говорить тише! – попросила Миронова, - Я же не глуха, Женька…

- Да иди ты к чёрту! – волнуясь, крикнула Кубасова, - У меня гость: ему всё слышно! Давида не ищи, сиди дома! Он позвонит…

Когда Женька, крикнула «Жди!» и бросила трубку, Екатерина даже отодвинула от себя телефонный аппарат – так это было внезапно…

«Новая облава, что ли? Если даже так, то – я тут при чём?»

Вскоре позвонил Давид. Миронова не ждала никаких звонков, а когда услышала в трубке знакомый голос, то не сдержала эмоций:

- Давид! Где тебя черти носят?!

- Помолчи, - сказал Шеломов, - Ты одна?

- Да, я одна. Мне Кубасова сейчас такое наговорила… всякий вздор! Опять облава, что ли?

- На то и щука, чтобы карась не дремал – верно? – В голосе Шеломова послышалось нечто ироническое, а вернее – ирония, повёрнутая на самого себя – как оружие, которого уже не страшишься! – Катя, осторожно выйди из дома, осмотрись. Если кого-нибудь заметишь, вернись домой и позвони Кубасовой. Если всё нормально, то подходи на вокзал - к часу ночи…

- Да, я подойду! – ответила Катюша и взглянула на часы. За окном совсем стемнело, в высоком чёрном небе жидко мерцали звёзды. Прежде они были немного другие, холодные и очень твёрдые, как кристаллы, а теперь – словно спустились вниз и расплавились, потеряв упругую благородную твёрдость, свойственную всему наивысшему. Зато улицы, прямые и тёмные, казались вызолоченными и словно повёрнутыми анфас, а в каждой лужице, в каждой гладкой поверхности помещалась маленькая яркая Луна, придававшая бытовой картине некую метафизическую таинственность.

Впрочем, восторгаться не хотелось, поскольку Екатерина чувствовала себя несвободной: она желала свернуть с переулка, упиравшегося в здание вокзала, но какой-то упрямый бес-невидимка вёл её дальше, и дальше - напрямик туда, где прятался Давид Шеломов…

А на вокзале играла негромкая музыка, и сдавленно погромыхивали поезда, прибывавшие к многочисленным перронам. Катюша вошла со стороны Вокзальной площади и присмотрелась, внутренне желая, чтобы Шеломова нигде не было. Но он – был! Давид стоял у газетного ларька. Все вещи, одетые на него, были словно сняты с трёх разных людей, и он, такой несчастный и скитающийся, подчёркнуто напоминал прячущегося преступника.

- Эй! Ты куда собрался?

Дикарь покосился на табло с расписанием движения поездов.

- Время есть, - решил Шеломов, - Успеем пообщаться…

- Да ты с ума сошёл! – воскликнула Миронова, толкнув его кулаками в грудь, - Хватит! Притихни, и о тебе забудут!

- Обо мне не забудут! – Давид сплюнул и самым обычным тоном сообщил Екатерине: - Я не вернусь. К чёрту!

Они говорили недолго. Он рассказал, что в городе появилась некая «третья сила» и многие, не только он один, пребывают в замешательстве. Новички не шутят, играя на публике впечатляющие роли гангстеров и криминальных бизнесменов, - они активно действуют, опережая всех на шаг, вытесняют конкурентов, и вторгаются на неосвоенные территории! Пустые сорные людишки…

- Они какие-то очень убеждённые, почти верующие, - рассуждал Дикарь, - А у нас с этим слабовато…

- И что же ты? – спросила Миронова, - Убегаешь?

- У меня порядком отложено, мама уже старенькая, а сестра – в развод подалась, нигде не работает, да и негде ей там работать… - грустно объяснил Шеломов, пожимая плечами, - Поселюсь в Подмосковье, у сестры. А года через два – в Израиль!

Давид вздрогнул и попятился к стене. Какой-то парень - желтоволосый, приземистый, широкий - потянул его за рукав куртки, приказывая утробным голосом:

- Пойдём. Тебя спрашивают.

Шеломов театрально удивился:

- Ты ошибся, братан…

Желтоволосый крепыш медленно повернулся, посмотрев вглубь зала ожидания. В небольшом коридорчике, отделявшем стеклянное фойе вокзала от зала ожидания, появились парни в толстых кожаных куртках и тренировочных штанах. На мгновение мелькнуло сердитое лицо младшего Дорошевского – Михаила; присмотревшись, Катюша заметила, что шагает он очень быстро, какими-то очень сильными шагами, а в руках у него короткое толстое ружьё, похожее на старинный мушкет.

- Ну, чего будешь делать? – спросил Шеломова желтоволосый крепыш, - Каждый сам за себя – понял?

Внезапно Дикарь выдернул из-под куртки пистолет. Желтоволосый попытался отнять у него оружие, но – грянул выстрел. Желтоволосый тяжело, как куль муки, повалился на бок.

Несколько секунд было тихо, очень тихо, но потом началась сплошная пальба: это стреляли парни в кожаных куртках. По кому они стреляли, было невидно.

- Катька! Убирайся! – заорал Шеломов, - Через туалеты дуй на улицу!

Из небольшого помещения в углу зала появились милиционеры - высыпали гурьбою, дико озираясь по сторонам, и Шеломов взялся стрелять по ним. Каждый выстрел его «Люгера» звучал вызывающе громко и задиристо, а каждая пуля – сильно ударяла в цель. Это напоминало какой-то расстрел; во всяком случае, Катюша, присевшая на корточки, не ожидала, что милиционеры окажутся столь бессильными и уязвимыми для шеломовского пистолета.

«Что он делает?! – испугалась Миронова, - Он – идиот!»

Всё дальнейшее происходило в ритме суматошном и нездоровом. Кто-то длинный и костлявый, в чёрном плаще трижды, не целясь, стрелял в Шеломова, но не попал, затем подскочил к нему и со всей силы ударил его пистолетом по голове. Шеломов упал навзничь. Надев маску из белой шерсти, костлявый парень спрятал пистолет в карман плаща, и откуда-то в руках его появился небольшой автомат – Миронова знала, что он называется «Скорпион». Передёрнув затвор, боевик выпустил длинную-предлинную автоматную очередь, с ног до головы осыпав Миронову горячими гильзами, выскакивавшими из его трещотки бесконечным потоком.

Скучившиеся в коридорчике парни, уже все до одного раненые, попадали, роняя пистолеты, поползли, извиваясь, как змеи. По ним стреляли – из фойе, где располагались магазины, и из зала ожидания; стреляли из двух «Скорпионов», из «ТТ» и «ПМ» - одиночными и целыми пачками, каждая в пол-обоймы; стреляли наугад и прицельно…

В ответ - ритмично ухало ружьё в руках Миши Дорошевского.

Только оно!

Наконец, Дорошевский, раненый в бедро, тяжело опустился на одно колено, зарядил ружьё одним патроном, и - в этот момент неизвестная девушка в кожаной кепи внезапно заскочила в коридорчик и ловко срезала Дорошевского из «Скорпиона»….

Екатерина сидела на корточках, обхватив голову руками, и ждала, когда всё это закончится. Рядом лежал желтоволосый крепыш, а боевик в белой маске стоял над мёртвым телом и смеялся, как человек, который внезапно сошёл с ума. Но Мироновой казалась, что она слышит не смех и не выстрелы, а – какой-то тяжёлый надрывный рёв: словно огромное существо билось где-то рядом, как рыба, выброшенная на берег! Оно – здесь, рядом, оно освободилось и безумствует…

Перед зданием вокзала стояла «девятка», принадлежавшая Шеломову. Екатерину бросили в салон микроавтобуса, и только теперь она пришла, наконец, в себя. Хлопнули дверцы. Микроавтобус быстро улизнул в Старый город, и стремительно покатился по выщербленному асфальту старинного Кутузовского переулка – той дорогой, которой Катюша шла на встречу с Давидом, только в обратном направлении. Ехали - долго, словно по кругу. Ночной ветер натужно давил в стёкла автомобиля, а за стёклами, внутри, гремела бойкая перекличка множества голосов, знакомых и незнакомых.

- Внимание! – радостно объявил знакомый голос, испугавший Миронову монолитностью звучания и какой-то весёлой праздничностью, - Поздравляю!!!

Раздалось весёлое гудение десятка молодых голосов, и чья-то мягкая, в перчаточке, тонкая ладошка, чуть помедлив, больно сжала Катюшино запястье. Запищал мобильный телефон. Рука отпустила запястье и потянулась за «трубкой».

- Катюша! – кокетливо позвал Стечкин, раскуривая сигарету, - Как тебе фейерверк?

- Он убит? – выдохнула Миронова.

- Он ушёл, - деловито ответил ей Сперанский, покачивая мобильным телефоном, зажатым в кулаке, - Твой вундеркинд жив и здоров, только носик у него поцарапан, да ушко ушиблено.

Екатерину отвезли на туристическую базу Белоречье. Два молодых человека ввели девушку внутрь белого, сложенного из бруса, трёхэтажного дома и заперли в комнате без окон. Звукоизоляция была плохая. Катюша слышала, как за стеною кто-то говорит по телефону, выдерживая интонацию вежливого автоинформатора:

- Передайте Главному, что приехал курьер из муниципальной полиции, привёз записку. Не можете найти? А Пилсмарк на месте? Тоже нет? Ну, ребята, у вас полный цейтнот! Может, хоть Смолянинову отыщите?!

Постучали. Миронова услышала сердитый голос:

- Почему здесь никого нет? Где все?

- А кто вам нужен? Все здесь…

- А вы – кто?

- Я – Николай Луканов, секретарь…

- А мне сказали, что здесь…

- Закройте дверь, пожалуйста!

Выпроводив посетителя, владелец вежливого голоса вновь заговорил по телефону, а Миронова, ехидно посмотрев в своё прошлое, внезапно вспомнила двух необычайно мелочных и пунктуальных гимназистов – Луканова с Васелихиным! – дружбой которых так гордился Стечкин. Вот, где они устроились! А кто ещё может быть здесь, в этом странном загородном доме? Атосик Сперанский, участвовавший в перестрелке, - несомненно! Плиев – тоже здесь: его нетрудно узнать по голосу, по фигуре…

«Была ещё какая-то девушка, очень знакомая – то ли Беатриска Умановская, то ли Лариска Маскина, которая «Стрелка»? Скорее – последняя. Умановская гораздо выше ростом и практически невозможно представить её… хулиганкой, - рассуждала Миронова, - А вообще – все они нелепые! Создали какую-то «третью силу» и, вот, я нахожусь в штабе их организации… »

Комната, меблированная дорого и практично, все в светлых тонах, очень напоминала гостиничный номер, оформленный в «охотничьем» стиле. Не хватало лишь оружия и чучел животных. Пахло здесь влажным осенним лесом и – совсем немного – некрепкими, как-будто дамскими сигаретами. Кто из подручных чародея так кокетлив, что курит дамский табак?

- Тогда – позвоните Васелихину или Симеонову, наконец! – прозвучало по соседству, - Это же смешно, когда человека не могут найти…

Внезапно дверь открылась, и появился Иван Стечкин – в коротенькой куртке из оленьей замши, очень приятный, любезный, заносчивый. Когда-то (всего пару месяцев назад!) его лицо императора Нерона, любовь к официальности и чёрный цвет вызывали всеобщее недоумение: он клерк или генерал-губернатор? Теперь чародей «спустился» до уровня человеческого понимания, стал востребованным, и многие почувствовали острое неудобство от соседства с этим субъектом.

- И чего ты добился, скажи-ка на милость? – напустилась на него Миронова. Фыркнув, как кошка, она капризно заговорила, постепенно наращивая темп: - Я понимаю, что, научившись верховодить кружками всезнаек и снобов, ты попробуешь создать какую-нибудь организацию. Но неужели всё это было нужно, чтобы разнести полвокзала?!

- Это случайность, - сдержанно ответил Стечкин, - Но по-другому не могло быть! Не только мы пришли брать Шеломова…

- А вы, значит, поколотили и тех, и других?

- Да, нам пришлось…

На самом деле чародей чувствовал себя почти окрылено. Недавний бой, в котором Первоучитель потерял двенадцать человек, необыкновенно взволновал чародея (Организация вполне достойно заявила о своём существовании!), а близость всё-таки любимой Екатерины заставила сердце чародея биться громче обычного. Он не видел её три месяца и не без интереса замечал, что она повзрослела, стала крепче и даже крупнее на вид. Остальное осталось неизменным, как само время: рыженькая косичка, веснушки и родинки, образующие треугольник.

Вошёл Луканов, ответственный секретарь, принёс ликёр, «Спрайт», бокалы и большой пакет пирожных.

- Это для кого? – спросил чародей, кивнув на пластиковые бутылки.

- Для дамы, - ответил Луканов, - И скоро приедет Смолянинова…

Луканов тихо, бесшумно удалился.

- Мог бы и повежливее с ним, - проговорила Миронова, - Он – очень хороший мальчик!

Но Иван будто ничего не слышал. Он разлил ликёр по бокалам.

- Ты моя пленница, - объяснил он, улыбаясь, - По идее, ты должна была остаться на вокзале, а потому я прошу тебя быть благодарной и сдержанной в оценках случившегося…

- Хватит извиваться! – крикнула Миронова, - Говори прямо: ты решил держать меня в заложницах или… наложницах? Если я нужна тебе, как заложница, то – обнадёжу: Шеломов не пойдёт меня выручать! А, если ты решил, что я стану жить с тобой, то вдвойне обнадёжу: поезд ушёл…

- Давай помолчим, - попросил чародей, - Послушай, какая здесь тишина.

Действительно: здесь, за городом, было очень тихо. Это безмолвие как бы заставляло думать о чём-нибудь серьёзном. Можно – о себе, мучительно и без какой-либо жалости, как о человеке постороннем.

- И что ты слушаешь? – возмутилась Миронова, - Ведь ничего же нет!

- Я живу по принципу, что, если в природе нет никаких звуков, то, значит, я имею право насыщать природу звуками, сотворёнными мною – моим умом, и моими руками, но что это за принцип, мне, к сожалению, не известно, - очень легко и даже беспечно признался Стечкин: - Я своему принципу не очень-то и доверяю, даже побаиваюсь. То ли это громадная выставка моего «я», мыльный пузырь моей самонадеянности, то ли – самая суровая реальность…

- Теперь ты хочешь быть «как все»? – спросила Миронова, и в вопросе её Иван услышал ядовитую злость, - Ты решил снизойти в человеки?

- Многое осталось позади, - пожал плечами чародей, - Такое уже случалось раньше: смотрю в зеркало, и вижу лицо постороннего человека…

- Взрослеешь, - подсказала Миронова.

- Как ты, вероятно?

- А что – я? Я только краше становлюсь, силы набираюсь…

Дверь широко растворилась и в комнату, неся какой-то очень тяжёлый запах, ввалился Симеонов, помертвевший от усталости. Екатерина со вздохом, как рюмку сорокоградусной, опрокинула в рот бокал ликёра и тихо произнесла:

- Потом…

- Что – потом? – воспрял Симеонов. Глаза его живенько заворочались: - Ну-с, поведайте-ка, о чём вы тут беседуете…

- Алекс! У тебя есть новости? – упреждающе произнёс Стечкин. Симеонов кивнул головой сверху вниз, что у всех народов означает одно и то же. - Выкладывай, что принёс…

- Новости – блеск! Мы произвели фурор! Завтра все отечественные и некоторые иностранные телеканалы обязательно сообщат о перестрелке на сороченском вокзале! – сообщил Симеонов, - Но это не главное…

Катюша нецензурно выругалась.

- Там этот Шеломов бомбу ахнул на прощание, так в здании вокзала ни одного окошка не осталось, - сообщил Симеонов с каким-то непонятным восторгом, - Народу замесило десятка три – женщины, дети! Среди раненых в перестрелке замечен Житомирский, дружок Дикаря – изуродован до неузнаваемости! Две пули в лицо! А Сковородин и Чапецкий – убиты наповал…

Симеонов, ухмыльнувшись, заметил:

- А знаешь, кто Шеломову в ухо двинул? Риман, Андрей! Поэт! Он же и Житомирского…

- Посты выставлены?

- А как же! Стоят, как приказано и ничегошеньки не боятся! – Фаворит выдернул из брючного кармана пистолет и громко положил его на стол – так громко, что чародей и Миронова вместе вздрогнули, ожидая выстрела, - Это мы так обогащаемся, потому что по-другому не умеем…

Отделившись от стола, Алексей Симеонов дурашливо щёлкнул каблуками и направился к выходу расшатанной походкой человека уставшего, да к тому же не совсем трезвого.

- Клоун какой-то, - произнесла Миронова, когда тот ушёл, хлопнув дверью, - И кого он из себя изображает? Я, - подчеркнула Катюша этот звук, - Таких людей боюсь и презираю!

- Пожалуйста, взгляни! - попросил Иван, положив на стол фотографию, - Это – мы!

Фотоснимок – неплохой, хотя качество печати не соответствовало классу камеры, которой велась фотосъёмка: камера была явно лучше. В центре снимка, чуть боком, стоит чародей, в чёрном просторном плаще, в чёрных перчатках. Справа Алексей Симеонов, ловкий носатый мальчик с замашками то ли Меншикова, то ли Фигаро, суматошный человечек, умеющий во всём ровняться на лидера и извлекать из преданности своей материальный доход. Одет он несравнимо дороже и разнообразнее чародея, и, судя по лицу, он очень доволен этим фактом, зато человек, подпирающий Стечкина с другого, левого боку немного диссонирует даже на фоне самого Стечкина, зашитого и застёгнутого по самый подбородок. Это Игорь Сперанский, по случаю отказавшийся от показного байронизма и немногих, зато очень дорогих и модельных вещей и аксессуаров. Остальных людей, запечатлённых на снимке, узнать непросто: их около сорока человек, лица малоразличимы из-за серенькой полутени, размазанной по поверхности фотобумаги, да и вид у людей такой, будто сниматься им совсем не хотелось. В сущности, это были анонимы, вполне довольные своей неузнаваемостью.

На обратной стороне снимка знакомым пером чародея крупно начертано:

«Новые бессмертные розенкрейцеры!»

- Устала я от шума, - призналась Миронова, отбросив фотографию, - И ты, наверное, устал.

Чародей с недовольством отмахнулся:

- Нет, я не устал!

- Давид тоже счёл себя божеством, - не унималась Миронова, - У него была организация, были деньги, а потом оказалось, что люди склонны к неподчинению и самоуправству, а деньги втихомолку раскрадены заместителями. С тобой случится нечто похожее, если не хуже…

- Что, например?

- Своими действиями ты направил против себя всё мировое зло, имеющееся в мире, - серьёзнейшим тоном произнесла Миронова, - Ты – успешный выскочка! Теперь ты – один против всех, а все – против тебя…

- Ты назвала меня выскочкой, - проговорил Стечкин, - Но Наполеон, Чингиз-Хан, Гитлер тоже были выскочками! Просто, у них были другие возможности. В конце концов, они не сидели, как я, как все мы, на развалинах мира…

- А кто тебе сказал, что наш мир разрушен? – ошеломила его Миронова, - Это ты идёшь ко мне с оружием, а не я к тебе - с цветами!!!

- Возможно, твой мир существует, но моего мира нет, - ответил чародей, - Мой мир правильно устроен, он не очень хорош, но одинаково справедлив для всех живущих. Люди в моём мире креативны, самостоятельны, и при этом союзны друг другу: они не тратят время на бесполезную вражду и братоубийство. И, наконец, в моём мире нет общественных запретов и общественного же принуждения, коими твой мир пронизан с незапамятных пор – от донышка до крышки! Нет в моём мире уравниловки, как нет и деспотизма…

Брезгливо усмехнувшись, Миронова сказала:

- Ты говоришь мне о философски устроенном мировом порядке? Это – романтический коммунизм! Ты – Эрнесто Че Гевара, мальчик, - подвела итог Катюша, и неожиданно заметила: - У тебя очень трудная жизненная роль…

Миронова попала в уязвимую точку его, Стечкина, представлений о самом себе, и уже в который раз чародей был вынужден осторожно поинтересоваться: а убеждён я, или просто самонадеян? а имею я права или не имею? а достоин ли я или не достоин? В этот момент Стечкин почувствовал в себе какие-то почти симеоновские разногласия, но единственный ответ, который пришёл на ум, звучал не совсем по-симеоновски, и даже – наоборот, совсем не по логике фаворита:

«Нет, ничего ты не достоин, и никаких прав не имеешь! Почему? А потому что распоряжаться объективной реальностью может только господь бог! И не смей утверждать, что, возвысившись над объективной реальностью, ты станешь ЕГО пророком, наподобие Магомеда или Христа. Это тем более неправда… »

Стечкин задумался. Вообще, «Кто был ничем, тот станет всем!», этот лозунг романтического социализма, он полностью не отвергал. Он знал, что никто может стать кем-то только двумя путями - или став результатом длительной гражданской селекции, формирующей личность определённого порядка, или оказавшись в абсолютной пустоте, в которой нет ни селекции, ни личности, ни общества, ни порядка, а есть лишь грубая сила и направленные на пустоту логические императивы. Путь первый, селективный, чародея не устраивал, к тому же во времена СССР социальная селекция была крепко опозорена; а вторым путём, сквозь абсолютную пустоту, настойчиво продвигались его конкуренты, внезапно становясь баловнями судеб и как бы «исходными величинами». Им было просто: одно из качеств абсолютной пустоты как системы ценностей заключается как раз в том, что она задаёт величину объекта…

- Это не роль! Это миссия! – уверенно произнёс Стечкин, - Мы вынуждены поступать именно так и никак иначе! Ты сама знаешь, с кем мы соседствуем! Эти люди лезут, как опара из горшка. И главное! Они не достойны того, чем пытаются распоряжаться…

- Ты – мыльный пузырь самонадеянности, - заявила Катюша, показав на него острым пальчиком, - А вокруг тебя, Ваня, не какие-нибудь там, как тебе кажется, глупыши и недоделки, которых надобно учить уму-разуму. Тебя окружают люди нечувствительные и очень жестокие. Они делают бизнес так, как могут, и не пытаются искать своему занятию какое-нибудь объяснение. И никакие теории им не нужны, и теоретики не надобны! – Помолчав, Миронова резко дёрнула плечами и прохладным тоном проговорила: - Конечно, плохо, что мы, русские, в конце 20-ого века так плохо думаем, что даже ты со своей кашей в голове кажешься мыслителем, но, тем не менее, мы люди очень сильные, очень неуязвимые! Мы всё переживём…

Вскоре явился Симеонов.

- Шутки в сторону: поговорили, и – будет! – сказал Стечкин Мироновой. Вид его был очень мрачный - «И надо же ей было со мною так заговорить!» - О,кей! Внизу тебя ждёт частная машина. Ты можешь поехать домой, а можешь остаться здесь, с нами…

Он не мог сказать ей: «Уезжай! Я не смею тебя задерживать!» - а Екатерина не могла признаться, что ей не хочется оставлять чародея в одиночестве. В эту минуту она немножечко ревновала – и не к кому-нибудь (ведь ни одной девушки она рядом с ним не увидела!), а так, в общем. Это было странное чувство, почти лишённое окраски, но очень цепкое, раздражающее.

В общем, оба они промолчали, затаив свои чувства, а когда чародей, наконец, спустился вниз, во двор белого дома, то её уже не было. На асфальтовой площадке стоял белый «Форд - сьерра», чистенький, нарядный, очень ухоженный – персональный! За рулём, развалившись, словно в кресле перед телевизором, сидел фаворит Симеонов. Он посигналил.

- Иду, - сказал чародей, хотя и знал, что Алексей не слышит. Стечкина заинтересовала стража у дверей – два парня в камуфляжных куртках, вооружённые пистолетами «ТТ». Глядя на их «токари», не виданные прежде, чародей закономерно заволновался:

«Что за люди такие?»

В дороге он повторил свой вопрос и немало удивился, узнав, что штаб организации охраняется посторонними:

- Я понимаю, что это контроль, - оправдывался Симеонов, подпрыгивая за рулём, словно на пружинках, - Но, старик, ничего тут не придумаешь! Надо соглашаться. Кто они такие?.. Их привёл Самохвалов, они из его «спецназа». Бояться не стоит: Мамай их за глотку держит. Главное, чтобы деньги этим… преторианцам переводили строго по графику, точь-в-точь…

- Разве не переводят?

- Бывают задержки. У Толокновой не всё верно.

- Значит, мне нужно поехать в Барнаул…

- Нет, не лезь к волкам в стаю. Это работа Акимки…

Осмотревшись, Симеонов стал притормаживать машину.

- А где пост? – спросил он с недоумением.

- Их снял Риман, - сообщил Стечкин, - Они сопровождают Миронову.

Всё также недоумевая, фаворит заметил, что лучшее было бы спрятать Миронову на Белоречье: там тихо и безопасно! – но чародей решил по-своему:

- Не надо! После всего случившегося ею закономерно заинтересуется наш общий недруг Николай Первоучитель, и мы с её помощью вытащим его из норы. Он же знает, что Катюша мне дорога, поэтому обязательно он обязательно заманит её к себе и запрёт, - объяснил чародей своё коварство, - А потом будет предлагать её в обмен…

- Стратегическая ловушка? Замысел неплох, но… - Симеонов недоверчиво хмыкнул, -  Ты  считаешь, его трудно выследить?

- Не надо ломать замок там, где можно воспользоваться КЛЮЧОМ…

На городской квартире их встретил Пилсмарк, небритый, расстёгнутый. Он передал чародею записку, доставленную полицейским курьером, и Стечкин, прочтя, буквально ахнул от удивления. А удивляться было чему, поскольку автором послания был не полковник Лилиенталь, как следовало бы ожидать, а градоначальник Пузырёв: глава городской администрации приглашал чародея в гости…

- Что на вокзале, Адольф?

- Пожар потушен. Там милиции человек пятьдесят! - Сделав шаг вперёд, детективный парень по секрету сообщил, что на вокзале побывал начальник управления ФСБ полковник Рутицкий, а вместе с ним - два прокурорских следователя: один очень опытный и сведущий – Борис Дансков, а другой старик с громадными связями Георгий Томашевский, - Что бы это значило?

- Догадайся! – крикнул Иван и направился на кухню. Ни его не пугали ни Рутицкий, ни Дансков. Его организация, естественно появившаяся и управляемая триумвиратом - Стечкин, Симеонов и (из тени) Елизавета Смолянинова - работала исправно, как те швейцарские часы, что подарил чародей инфантильной девице. Естественность – вот, что гарантировало неуязвимость организации чародея: пока всё это естественно и ненасильственно, никакие прокурорские следователи к организации не подберутся!

Но Барнаул…

Вот, что действительно раздражало Стечкина! Да, без задержек курсировали посыльные и проводились Интернет-совещания с Маклашевичем, да, пополнялись оружием и боеприпасами тайники, и приобретался транспорт. Но, одновременно с этим, нарастал долг чародея, множились его финансовые обязательства перед Модератором. К тому же, на днях выяснилось, что несколькими транспортными фирмами в городе руководят подручные Адамии – Черкес и Борман! Чародей был раздражён жадностью и неосторожностью барнаульцев, и в очередном телефонном разговоре с Маклашевичем он решительно отказался усилить давление на иркутских грузоперевозчиков, что вызвало неприкрытую ярость барнаульского родственника.

«Ладно, мы договоримся, - размышлял Стечкин, поглощая «Спрайт», напиток одинаково любимый и Симеоновым, и Смоляниновой, - Теперь - мэр! Отрядить на встречу Смолянинову или Бакунину? Или Симеонова?»

«Надо обсудить!»

Стечкин вернулся, шагнул в сумрак большой гостиной, застав Симеонова и Пилсмарка спящими. Словно дети, уставшие от новогоднего шума, они устроились, кто - где мог, и тихонько, незаметно удалились в мир внутренний, совсем позабыв о мире внешнем, большом и богатом. А за окном мутно изливался утренний ветерок, влажный и холодный, с лёгким туманом, обычный, и очень скучный, и чародей, не останавливаясь на скучном, подумал, что скоро выпадет роса. Неплохо было бы выехать за город.

Несколько минут Иван Стечкин внутренне молчал, соглашаясь с мнением Лизы Смоляниновой:

- Не ценят люди свой мир! Вымышляют что-то, придумывают…

«Всё-таки… люди они бесстрашные, - подумал чародей, глядя на друзей своих, как на бессловесных существ, обречённых стать частью его социального и экономического опыта, - Они получат желаемое. А Катюша Миронова страдает сольеризмом! В конце концов, она – не состоялась. А мы – состоялись! И надо было иметь некоторую смелость, чтобы расстаться с этим миром, уверовав во всесилие и удобство мира внутреннего… »

Чародей вышел в прихожую, где было темно и сыро, ощупал одежду Симеонова и Пилсмарка. У Алексея он нашёл мобильный телефон, вряд ли нужный сегодня, а у второго вытащил из кармана никелированный пистолетишко с полной обоймой – почти игрушечный. Затем Иван спустился во двор, вскрыл машину и, к величайшему своему удивлению, обнаружил в салоне целый арсенал: автомат «Скорпион», пистолет «Вальтер», принадлежащий Симеонову, два «ПМ» и шесть гранат.

«Ах, Алёшка! Ах, сукин сын! Я же ему говорил, чтобы в машине прибрался! – сказал Стечкин и просто ахнул, обнаружив под пассажирским сидением взрывное устройство из пяти толовых шашек, связанных вместе, - А это вам зачем? Барахольщики!»

Усмехаясь, Стечкин побросал находки в спортивную сумку и поднялся в свою квартирку. В прихожей горел свет. Спиною к двери стоял Симеонов. Он теребил карманы плаща и похож был на человека, явившегося к стоматологу и ещё не решившего: уйти или остаться?

- «Моторола» на кухне, - сказал Иван.

- Да? Я понял, - пробудился Алексей, - Уже едем?

Он вытащил расчёску, быстрыми, дёргающими движениями привёл волосы в нужный порядок.

- Ехать, так ехать, - зазнаистым тоном заговорил фаворит, - Но чего ты ждёшь от Пузыря?

- Хочу, чтобы он отдал мне Шеломова…

Чародей стал обзванивать функционеров «созвездия». Он разбудил Васелихина, потом позвонил на явочную квартиру Службы Стабилизации Порядка, как наименовал он свою полицию, и оповестил о предстоящей поездке шеф-капитана ССП Марину Ионову. Затем настала очередь помощников Пилсмарка - Руслана Плиева и Любови Стекольник. Договорившись с ними, чародей опять связался с ответственным секретарём.

- Тебе придётся до полудня руководить службами организации, - сообщил Стечкин сонному Васелихину, - Вся оперативная информация стекается на Слободскую площадь – там никто спать не ложился…

- Я понял, - ответил Васелихин, - Можешь не беспокоиться.

«Ну, бог даст, бог возьмёт обратно!» - пошутил Иван, перейдя из прихожей в гостиную. Пилсмарк и Симеонов, увидав его, даже привстали.

- Поехали, - велел Стечкин, - Времени больше не имеется…

___________________

дд.ММ.гг
ЧЧ:мм:сс 13

0000000

К началу приватизации чародей был человеком заметным и, в некотором роде, «завидным» - завидным интеллектуалом, завидным бизнесменом, завидным общественным деятелем, и даже женихом завидным. Завиден он был почти во всём, и лишь «завидным» гангстером не считался. Старые «быки» и деляги, начинавшие ещё при Сталкере, а с ними «идейные борцы за денежные знаки», почитавшие своим вожаком вора Гашку, говорили, что человек он - хлипкий, неумный, неумелый, «жизни не знает», и вообще «не мужик».

- Ты зря хихикаешь! – говорил ему Симеонов, тоже «не мужик», - СССР – апофеоз мужицкой культуры! Мужики в «совке» почитались выше академиков! Помнишь, как Шеломов презирал людей образованных и вообще - смирных и мягких? В этом презрении весь наш «пугачёвский» социализм и вся демократия, тоже по сути «пугачёвская»…

Стечкин, медленно кивая, вспоминал свою давнюю стычку с Шакалом, парнем, закончившим комендантовскую гимназию года на три раньше. Звали его Юрием Дрёминым. Он был выше ростом, вполовину шире плечами, его узкое лицо и впрямь напоминало нечто звериное. Шакал сжал ладонью плечо чародея и с презрением заговорил:

- А я, вот, хочу тебе по стене размазать, но не могу! Знаешь, почему? А мне тебя жалко, салага, жалко мне тебя! – он захлебнулся икающим смехом и необыкновенно ласково потрепал Стечкина за щёчку, - Тебя армия научат маму любить…

Наверное, не только Стечкин уклонился от воинского призыва (Шакал тоже оставался в Сорочинске), но ощущение личностной недостаточности стало для чародея и без воинской службы чем-то предельно очевидным – как внутреннее состояние, имевшее внешние симптомы. Одним из таких симптомов было то, что все «мужики», которых знал Стечкин, упрямо называли его на «ты», тогда как Дрёмин-Шакал был для них «вы» и только «вы». А быть с мужиками на «вы» - это - в «мужичьей» стране! - наивернейший признак социального успеха.

- Помнишь тех «бакланов», излупивших меня в подъезде? – спросил Стечкин, - Можно их как-нибудь найти?

- Понятно, чего ты хочешь… - сказал Симеонов и отрицательно покачал головой: - Нет, старина, время ушло! Никого это теперь не касается! Ты послушай-ка лучше, чем сейчас занимается Дрёмин…

Юрик-Шакал работал в торговом предприятии, носил яркие костюмы, длинные кожаные плащи самых неожиданных цветов, бросал деньги на «общественнозначимые» проекты и считался, дуб-дубом, «харизматической» личностью. В среде местных чиновников и депутатов бытовало мнение, что городская промышленность обязательно перейдёт в собственность инвесторов иногородных; из числа местных предпринимателей в приватизации городской промышленности могут участвовать немногие – ну, двое-трое, ну четверо (и то материально едва потянут!) - но, прежде всех, в этом процессе будет участвовать он, Юрий Дрёмин, молодой меценат и миллионер.

Алексей Симеонов и пришедший вместе с ним майор Аистов - «свой» человек в милиции! – озабоченно покачивали коротко стрижеными головами, и загадочным тоном рассказывали чародею:

- Знаешь, старина, нам надоело с ним «пересекаться»? – говорил Симеонов, а майор вторил ему полубаском: «Да, да, верно-верно… » - Он набивает себе цену почти как мы в «молодости», но откуда у него деньги, никто не знает. Кажется, особенных денег-то у него как раз и нет, зато аппетит у Юрка подлинно нечеловеческий!

- Тянется к семи предприятиям в Сороченске и к трём - в Кемеровской области! – выпалил майор Аистов, - За огромное дело хватается…

- Это точно, - кивнул Симеонов, брезгливо скривив губы, - Он – кто-то в МП «Отис». Идёт в рост, как какой-нибудь чёртов сорняк под забором. А феномен его успеха заключается в том, что с ним все за руку здороваются, пить водку приглашают…

- А с тобой, Иван, пить никто не станет! – ещё раз «тыкнул» товарищ майор. Ивану не хотелось слушать милицейские рассуждения о своей персоне. Он устало махнул ладонью:

- Уберите его и дело с концом!

- А мы так и хотели! – обрадовался Алексей, взглянув на майора, сидевшего рядом с ним, - Но ты же его помнишь, Иван, верно? Помнишь, какой он был в 10-ом, в 9-ом классе? А его выпуск в 1991-ом?

- И что дальше? – сухо осведомился Стечкин. Для него Юра Дрёмин был всего лишь «бакланом» по кличке Шакал, - Что изменилось?

- Выстрел в него – это плевок в лицо всем крутеньким мужичкам, открывающим торговлю на свои «кровные», всем «пацанам», грабящим «тачки», всем ранее судимым, считающим, что Юрик – «реальный лидер города»! – объяснял Симеонов, - Шакал - это «крыша», под которую весь город пойдёт. И пойдёт до-бро-воль-но! Ты с Пузырёвым когда последний раз встречался?

- Очень давно, - сказал чародей. Симеонов – чуть из кресла не выпал:

- Ты о чём думаешь, рыбья башка!? Шакал к мэру подобрался, знакомит его с «коммерсами» и вообще – усердствует! Он такие подарки засылает в областной комитет по имуществу…

- Ну, значит, сделайте так, чтобы главным подарком Шакалу стала его собственная жизнь… - рассердился чародей и на следующий день громко заиграл оркестр в одном из двух городских парков – там, где предприниматель Дрёмин держал самую знаменитую в городе шашлычную. Предпринимателя не стало.

Стрелял в него Симеонов. Лично.

Позже, встретившись с Василием Фёдоровичем, чародей сказал, что в убийстве Дрёмина не виноват. Пузырёв, выслушав его, долго, медленно выползал из-за пустого стола: за время, прошедшее с их последней встречи – около полутора месяцев – градоначальник явно прибавил в весе и вообще – заосанился, как старинный боярин.

- Стрелять вы научились, а думать – не можете!!! – проорал градоначальник. Выдержав недолгую паузу, он объяснил примирительным тоном: - Это я не персонально о вас, молодой человек. Вы – умный, интеллигентный, хорошо воспитанный. Жаль, что я не могу видеть вас своим советником или замом по связям с общественностью… – Подойдя вплотную к чародею, стоявшему буквально по стойке «смирно», градоначальник грустно спросил: - Кто стрелял в Дрёмина? Вы?

Иван Стечкин молчал. Градоначальник предложил ему сигарету, но чародей, и без того куривший немало, поспешил вежливо отказаться.

- Ладно! - Градоначальник махнул рукой, - Аферист был Дрёмин, шантажировал тут кое-кого, а у меня – и без того непростые дела с тем человечком. Наверное, мой знакомый и избавил нас от Юрия Артемьевича.

В этот момент чародей понял, что Пузырёв вряд ли благодарен происшествию. Скорее, уж наоборот! Он крепко недоволен этим убийством, в высшей степени вероломным. Теперь Пузырёв может сделать нечто до крайности неудобное: он может обратиться к тому самому «знакомому», с которым у него общие дела, и спросить: а - не ты ли «завалил» Шакала? Но знакомый-то не причём! Значит, подозрение непременно падает на Стечкина, и никто, на самом деле, не знает, чем может закончиться эта глупая кровавая история.

«Только бы проскочить… »

Стечкин бросился к Пилсмарку – знает ли тот связи и знакомства Пузырёва? Адольф, попивая бургундское из хрустального стакана, медленно непонимающе пожимал плечами.

- А кто знает?! – настаивал фокусник.

- Ионова, - улыбался Адольф, наливая новую порцию крепкого вина, - Она же была твоей связной и вообще – лицом доверенным. А – кто, если не она?

- Да, понятно, что больше некому! - Разговор происходил в кабинете Пилсмарка на втором этаже резиденции и, бутылка, поставленная под стол, была явно лишней, - Ладно, там посмотрим…

Вечером он в сопровождении Симеонова спустился в подвал резиденции и потребовал указать, где содержится Ионова. Розыск, учинённый Любой Стекольник, давно закончился, и в подвале сидело немало людишек, в разное время прибившихся к организации, а теперь попавших впросак.

- В других организациях негодяев головой вниз сбрасывают, а у нас-то… - жаловался Симеонов, мелко подёргиваясь, - На кону приватизация, ваучеры скупаем, десятки объектов недвижимости перейдут в наши руки, а мы тут какую-то тюрьму себе завели. Ты – помнишь? - говорил, что мы не «PG». Если мы не «PG», то зачем же нам этот дом «Колумбия»?…

- Молчи, пожалуйста, - отвечал Стечкин, с недоверием озираясь по сторонам. Подвальные стены не таили никакой опасности, но, чем дальше уходил он в лабиринт бетонных коридоров, тем больше понимал, что здесь его чародейская власть невелика.

- Вот! - сказал Симеонов, остановившись перед запертой дверью. Зазвенели ключи, - Маринка уже в порядке, а то вчера её тут били, как собаку…

- То есть?! – выдохнул Стечкин, - Как это?

- Лизка распоряжается! – рявкнул фаворит, - А мы тут - зрители…

Марина оказалась совсем угнетённой, почти беспамятной. Она играла некоторую роль в самом начале, но со временем её функции стали ограничиваться тем, что она знала «пароли» и «явки». Марина Ионова превратилась в секретный справочник, к услугам которого обращались нечасто.

Сейчас Стечкин спрашивал её о связях градоначальника, а она, сидя на полу в углу камеры, медленно глупо трясла рыжей головой. В конце концов, Стечкин пообещал ей освобождение, выезд из города, но Симеонов строго остановил его:

- Нет, старина, так дела не делаются! Ты забыл, что борьба за выживание тоже подчинена определённой диалектике…

Стечкин кивнул.

- По всем правилам ей – смерть! – продолжал фаворит - уже другим тоном, - Дура эта - доигралась, а то, что она наша одноклассница, уже неважно, - Симеонов радостно закривлялся, запрыгал, как в прежние времена, - Ты ей не чёрт, а она тебе не батька! Ого-го-го…

«Когда-то мы были другими», - подумал, а не сказал Стечкин, и, ничего от Ионовой не добившись, вышел из камеры. Но на лестнице он остановился, и, подумав, решительно вернулся назад. Симеонов был в камере. Ионова, содрогаясь в безмолвных рыданиях, лежала ничком на полу, а Симеонов, злобно оскалившись, стоял над ней, отставив ножку, и - держа пистолет стволом вниз. Он словно думал, как поступить с Мариной: застрелить, или пнуть ногой?

- Эй, придурок, кончай! – крикнул Иван, заходя в камеру, и Симеонов… нажал на курок! Пистолет выстрелил. Марина притихла. Из рыжей головы брызнула струйка крови – тоже рыжая…

- Я говорил – отстань, отойди! – произнёс Стечкин дрожащим голосом, - Что ты наделал?!

- Я «кончил» её! – хладнокровно ответил Алексей, заправляя «Вальтер» в тугую кобуру, висевшую на поясе, под длинной вязаной кофтой, - Прости, что неправильно тебя понял…

Этот случай немного осложнил их личные отношения, однако коммерческий дуэт Стечкина и Симеонова был неразделим. Целую неделю партнёры затаённо следили за главой города, и замечали, что Пузырёв относится к гибели Шакала так же просто и загадочно, как отнеслись к этому факту все городские предприниматели, гангстеры и вообще – люди преуспевающие. Простреленное тело, уложенное в красивый, точно рояль, светло-коричневый гроб, также как «загадочное» исчезновение Марины Ионовой, были для городских деляг (и для Пузырёва тоже) примерами некоего патологического «лузёрства», в их среде почти невероятного.

- Бар-раны!  Если так, то мы можем действовать по-своему… – понял Симеонов, и тотчас же захлопали новые выстрелы: один за другим падали возле своих машин «деловые мужики», которых приглашалл к Пузырёву негодный Юрик Дрёмин.

- Мы делаем вид, что находимся в обороне, а, на самом деле, наступаем по всему фронту! – бодро рапортовал фаворит. Почти ежедневно он являлся в Круглую комнату и, медленно раскладывая по шкафам и полкам шубу, бобровую шапку, шитые на заказ норковые перчатки, портфель с документами, обоймы, гранату, нож и пару мощных пистолетов – «Кольт» и «Вальтер», - меланхолично говорил чародею:

- Я к тебе – ночевать! Тепло у тебя, а на улице, как всегда, смерть, а не погода!

- Как делишки? – спрашивал Стечкин. Симеонов отвечал ему:

- Одни сплошные неприятности…

Он затихал на часок-другой, но ближе к 22-00 в резиденцию приезжали ответственные чины из финчасти Бакуниной, и в Круглой комнате, в коридорах, и даже в туалете начиналась словесно-мобильно-калькуляторная буря, причина которой была не очень понятна, зато любопытна – деньги! Деньги – считались, перемещались, конвертировались через ту или другую фирму, размещались и тут же учитывались как активы предприятия. В общем, рубли и доллары, которые прежде воспринимались только как неоспоримое свидетельство личного преуспевания, теперь становились штучками почти загадочными.

- «Совок» никого не напрягал, а капитализм – это когда всему учишься, - объяснял Симеонов, - Но и та муть, которую ты видишь, это ещё «лютики-цветочки»… - Истерично хохотнув, Алексей предупредил Стечкина: - Наличные средства – это полезная мелочь, которая быстро тратится. А скоро мы за такое схватимся, что тебе вообще худо станет!

Дело в том, что Стечкин и Симеонов буквально «свалились» в местный приватизационный процесс, в котором прежде активно участвовал только Дрёмин. Способствовали этому Атос Сперанский и его новая знакомая Селма Вырк, холёная длинноносая эстонка лет тридцати, с голубыми, очень наивными глазками и двумя высшими образованиями. Она бегло говорила по-немецки, служила старшим специалистом городского комитета по имуществу, жила в плохой квартире, зато до мельчайших подробностей знала дела как покойного Дрёмина, так и всевозможных других дрёминых, жадных до крупной собственности.

С ней организация переживала второе своё становление – такое же мучительное, как и первое!

- Терпите, милые мальчики, - просила Селма, - После приватизации вы станете совсем другими…

Стечкин признавался себе, что он не хочет никакого перерождения, что ему хочется сопротивляться этому процессу, начавшемуся волей человека постороннего, но холодный профессионализм и добропорядочный расчет Селмы были буквально неукротимы. Она не требовала себе ни внимания, ни признания; она не рассчитывала на руководящую роль в «созвездии» и вообще держалась в стороне от любых оценок стечкинской коммерческой деятельности. В значительность всего сказанного ею за краткую с Иваном дружбу верить было крайне неудобно, и даже – нельзя, зато намерения Селмы были всегда одинаковыми – и не важно, собиралась ли она пить кофе, или покупать предприятие!

Кстати, при первой встрече с ней Ивану Андреевичу совсем не показалось, что она такая решительная: ему показали красивую молодую прибалтийку и сказали, что она работает там-то и там-то – всё! Догадываться об истинных её возможностях пришлось потом, когда Селма Вырк стала координировать свои действия с экономическим штабом фокусника – то есть, с финчастью Ольги Бакуниной. Одновременно с этим, все знали, что Атос Сперанский – её роман, её сон и вымысел, спешащие во что-то воплотиться…

- Слушай, а где Виктория? – спросил Иван Андреевич Сперанского: уж слишком шустро Селма заняла её место рядом с Атосом! – Ты ведь что-то знаешь о ней?

- Интересно будет знать! – по-интеллигентски ответил ему Атос, - Но ей, богатенькой, с нами не по пути…

«Да, наверное!» - подумал Стечкин, отступая от него, как от целой крепости…

- У меня «звёздная болезнь», - говорила Селма, сидя на пару с Бакуниной за бухгалтерскими расчетами, - Я много училась – в Таллине, в Петербурге – и не хочу теперь жаловаться на жизнь, как делают многие! Что с того, что Ельцин отпустил цены?! Для кого он это сделал? Для пьяных и убогих? Нет, для меня-а, мальчики…

- А как же трудящиеся? – подзуживал Симеонов, - А власть?

- А разве им нужно что-то особенное, - парировала Селма, - Власть похожа на пьяную – качается из стороны в сторону, а народ январь прошлого года почти позабыл…

Симеонов незаметно шепнул Ивану:

- Как она тебе?

- Кадр… - ответил Стечкин и пожал плечами: - Пусть работает…

Посчитав сумму денег, необходимую, чтобы откупить у государства предприятие, Селма Выру со вкусом сказала Бакуниной:

- Смешно! Это – много меньше, чем мне казалось. Мои услуги стоят дороже…

Действительно! Её услуги «стоили» недёшево. Чтобы угольный трест стал принадлежать организации, Селме нужно было подарить три универсама в центре Новосибирска, а, чтобы подарить, их нужно было обратить в свою собственность. Этим с удовольствием занялся Сперанский, неплохо поднаторевший в экономических манипуляциях. Он, взяв с собой, Коноплина,  поехал в Новосибирск, а Стечкин, глядя на Селму, без пяти минут очень богатую, молча усмехался и подумал: кто же здесь более достоин денег – она или какой-нибудь очередной по счёту хулиган, почитаемый «деловыми мужиками»? В конце концов, Юрий Дрёмин тоже не выбирал методов, и так  же, как она, пользовался доступными ему связями.

Чем же уродец Юрик-Шакал лучше красивой и свободной Селмы Вырк?

Увы, непросто было решить сей внутренний спор в чью-либо пользу. Селму оправдывал только один-единственный факт, по существу ничтожный: она ничем не напоминала тех «бакланов», по вине которых Стечкин возненавидел Дрёмина!

- Что ж, Селма Робертовна, давайте будем дружить, - предложил ей Иван Стечкин, и Селма кивнула, благосклонно промолвив с небольшим акцентом:

- Да, я хочу этого, потому что вижу в вашем лице людей достойных. А то – знаете, как бывает? «Оказанная услуга перестаёт быть услугой!» - так один коммерсант сказал подруге моей мамы, Полине Павловне из областного комитета по имуществу…

«Ничего себе! – буквально подпрыгнул Иван Стечкин: Полина Павловна из облкомимущества – это могла быть только Полина Павловна Винокурова, дама крайне влиятельная! – Значит, вот, кому мы обязаны нашими успехами??? Ха-ха…»

- Но вы такие все молодые, что даже страшно! – внезапно добавила Селма и взялась грубо, авторитетным тоном подгонять Ивана, - А ведь думать надо о делах, думать о делах! Сейчас наступает самый сложный момент приватизации, и теперь без меня (она погрозила пальчиком) ни шагу, ни слова…

- А иначе? – улыбнулся Стечкин.

- А иначе я останусь без магазинов! – улыбнулась Селма…

Визиты к юристам и организаторам чековых аукционов занимали каждый раз полдня. Иван и Селма падали с ног от усталости, в голове гудело от грубых чиновничьих голосов и пронзительных телефонных «балалаканий». Когда, наконец, все документы были собраны и поданы, Стечкин доверил Селме возню с долевыми участниками, а сам – направился в Новосибирск, чтобы изъять из сейфа 93000 долларов - столько было необходимо для участия в аукционе.

Это были деньги Ионовой.

- Видишь, что мы сделали из твоих страхов! Как та лягушонка, упавшая в молоко! – смеялся Симеонов накануне первого аукциона по приватизации ЦСУТа, - Ты, помнится, чего-то испугался, да? Любовь запряг в слежку… А ведь все мы могли погореть на этом! А Маринку ты со страха в могилку спихнул, хотя она могла ещё выкарабкаться! Так ведь, Иван Андреевич? – ехидно выспрашивал Стечкина Алексей Симеонов, - И получил  в результате – что-то неконтролируемое, верхом на котором катается наша Селма! Но логика событий – в пользу, а не во вред! 10 мая 1994 года мы станем настоящими капиталистами…

«Ка-а-кими?» - мысленно спросил чародей и усмехнулся, стыдливо отворачиваясь. Его личное отношение к происходящему в стране было непростым, ненадёжным. С одной стороны, он понимал, что на его глазах происходит очередная классовая революция, результаты которой обогатят некоторое количество советских граждан – несколько сотен или тысяч. Но, с другой стороны, люди, рвавшиеся к обладанию заводами и фабриками, вряд ли имели моральное право участвовать в приватизации: между ними - так называемыми, «новыми русскими» - и теми капиталистами, которых Россия желала бы видеть, пролегала пропасть глубиной в 73 года…

«Согласно Талькову, для нас назад – «это значит вперёд, и наоборот», - усмехался чародей, перелистывая деловые бумаги, - А мы – что же? – спросил он себя, триумфатора, а не бывший советский народ, - Как мы жить хотим? Ещё один экономический эксперимент – попытка вырастить капитализм из советского наследия… »

Стечкин торопливо прикурил сигарету и, поперхнувшись дымом, с сожалением подумал, что все размышления -  напрасны: из «старого зла может явиться только новое зло». Это – неизбежно.

10 марта он ещё раз поехал в Новосибирск – на этот раз, чтобы участвовать в приватизационном аукционе. Аукцион состоялся. В затихавшем грохоте пистолетных выстрелов, сопровождавших его проведение, появился «новый-старый» социальный класс – класс частных собственников! Вчерашние школьные хулиганы, вроде Шакала, и юные циники, наподобие Симеонова; торговцы «петушками» на палочках и жареными семечками в кулёчках; загадочные «корпоративные инвесторы» и бывшие советские директоры в «политбюрошных» шляпах; безграмотные мужики с сизыми от пьянства лицами и красивые расчётливые чиновницы, вроде Селмы; обритые на лысо «лидеры альтернативной экономики», приезжавшие на торг целыми группами, и тощие цыганские «бароны» с целыми багажниками приватизационных ваучеров; жабоподобные старые женщины в гигантских шляпах и нежные их дочери – насквозь прокуренные, добела обесцвеченные полупроститутки, именовавшие себя «Катиками», «Цветиками», «Янчиками», «Людиками»  и т. д.; спортсмены в затасканных тренировочных костюмах и тёмные личности в китайских свитерах; ранее судимые с незримым лагерным клеймом на лицах, и бывшие прапорщики внутреннего режима, лица которых носили неизгладимую печать конвойной службы; толстые коротконогие обитательницы городских рынков, и какие-то очень добрые стройные девушки в коротеньких пальто и «газовых» косынках – «Шербурские зонтики!» - смеялся Атос Сперанский; всем известные прожжённые дельцы из Новосибирска и какие-то уникумы с удивительными фамилиями – Медведь, Нехвостёв, Луня, Мороз, Дубоносов - и ещё многие-многие другие в одночасье стали собственниками промышленных предприятий.

Внезапно и навсегда.

Чародей тоже сменил социальный статус: он стал крупным акционером промышленного предприятия, о котором знал очень мало – почти ничего! Если б не газеты, то, наверное, аббревиатура «ЦСУТ» так и оставалось бы для Ивана Стечкина неудобным напоминанием о сталинских временах.

- «Твердыня Сибири» - наша!– встретил чародея Алексей Симеонов, тоже акционер «Центрально-сибирского угольного треста», хотя и совсем не главный, - Комсомольцы «ударно строили», чтобы мы законно владели! Кстати, видал папашку Вики Червоненко? Бился-бился мужик, а результаты - скромные…

- Мы отхватили у него целое предприятие! – похвастался Сперанский, торжественно взглянув на друзей. Они стояли на холоде, держа в руках стаканчики с водкой «Распутин». Полупустая бутылка была поставлена на капот машины, низенького «Фиата», взятого на прокат, - Мы научились вести дела с наличными – так? - а теперь будем учиться промышленному администрированию…

Где-то высоко зазвенел аукционный колокол – торги закончились…

- Раньше мы в «Монополию» играли, а теперь скупаем шахты, – Симеонов выпил водку и по-гусарски красиво, широким жестом выбросил «тару», - Ладно, всё решено! Оформимся, как служба безопасности, а Ольгу и фокусника введём в совет директоров! Ну, и других пацанов и девчонок тоже устроим…

Ольга Бакунина, Селма и Симеонов молча радовались, однако стоявший за их спинами крепыш Олег Коноплин хмуро скалил зубы.

- Поехали… к чёрту! – с досадой распорядился Алексей, смахнув бутылку с капота, - Мы – устали и… уже ничего не можем! Даже слов у нас нет – одни мат остался! Больны все, перенервничали, жрать хотим…

Селма медленно села в машину Сперанского, а Бакунина, влезая на заднее сидение прокатного «Фиата-Тема», с недовольством заметила:

- Пора бы купить «тачку» побольше…

- Купим, старуха! – задорно крикнул Олег Коноплин, сидевший за рулём, - Обязательно купим!

14
000000

Проповедник Николай, сидя в своём кабинете на втором этаже Братства «Путь обновления», пытался решить вопросы, не терпящие отлагательства. Он тоже был занят, причём, если чародей болел и поэтому запустил дела, то проповедник был в долгом отъезде. Деловых и личных бумаг за это время накопилась достаточно - целая коробка. Только переступив порог кабинета, отец Николай приказал служителю заказать из ресторана «китайский» ужин и не беспокоить ни по какой – кроме ужина – причине.

Итак, чародей не захотел начинать переговоры. Он сказал: «Варвары предлагали Риму мир, но Рим на мир не соглашался!» Посла выставил за дверь. Попытка убить этого лицедея тоже не удалась, хотя иностранцы сделали всё дело по уму – лучше, чем ожидалось. Но, кто, в конце концов, мог знать, что Стечкин, увидав патруль милиции, вытащит пистолет и начнёт стрелять?!

А теперь – приватизация! Т-так…

Прежние городские авторитеты, окружавшие градоначальника, уже гниют в могилах, а новые – все из другой социальной категории. Это или городские политики, или главы богатых семей города. Они отсыпали Стечкину немного денег, уступили чуть-чуть собственности, а всё остальное оставили себе. Впрочем, одно из ведущих промышленных предприятий Сибири стало его собственностью, но это – случайность. В приватизации ЦСУТа чародею помогали на уровне очень высоком, областном или даже федеральном, и, наверное, люди, вроде шахтовладельца Виктора Червоненко или крупного оптовика Владлена Великовского уже договорились о том, чтобы подобное больше не повторилось.

«И обещание допустить его к городским делам так и осталось обещанием! Пузырёв – врёт! Стечкин вряд ли доволен, - размышлял проповедник, - А если устроить заговор, то – что получится?»

Чтобы устроить заговор, нужно сплести в тугую интригу интересы многих и многих людей – и желательно упрячь в эту интригу Червоненко с Великовским! Эти двое наломают дров… Дальше? Дальше – перепугается вся эта свора городских сепаратистов с мэром во главе, они, несомненно, напугают Модератора, а после испуг покатится по цепочке обратно, и в итоге будет нечто ожидаемое: Модератор распорядится заменить чародея.

Состряпать такую подставу пытался швейцарец Этьен Рейли, и у него могло бы всё получиться, если б не шпионы, буквально обступившие Братство…

От своих шпионов проповедник Николай знал, что в лексиконе людей чародея появился новый термин – «мариинская гвардия». Претор гвардии – Игорь Самошеев, неплохой парнишка из бойцов покойного Мамая-Самохвалова. Прозвище – «Швея». Продвигаясь к власти, он оттёр самого Симеонова! Был какой-то спор вокруг лидерства, и был некий заговор, организатором которого называют Плиева. Ну, заговора, наверное, не было, а был арест недовольных правлением. Жаль, очень жаль, что Руслан Плиев, важнейший оппозиционер в руководстве организации, взят приставами Смоляниновой! Плиев – человек вдумчивый и очень последовательный (хотя организатор – никакой!), на него можно было положиться, ибо он критиковал чародея вдумчиво, а не как некоторые в той организации – эмоционально…

У всех на глазах игралось интересное действо, почти спектакль – «тюремный роман» бывшей подруги фокусника с частным детективом Костиковым. Проповедник смотрел на то не без ехидства. При других обстоятельствах отце давно запродал бы Миронову в какой-нибудь стриптиз или в московскую сауну – тысяч за десять долларов (за такую девку и больше заплатят!), но, увы, это было несвоевременно: Фундоминский утверждал, что её можно обменять на мирный договор с чародеем…

Пожав плечами, Первоучитель подвинул к себе ближайшую тарелку: там оказался совсем не «китайский» барашек в русском гречневом гарнире, посыпанный лучком и морковкой. Отец Николай выгреб из тарелки изрядный кусок и принялся жевать – сосредоточенно и долго, точно верблюд. Против обыкновения своего, проповедник медлил с принятием окончательного решения по Стечкину…

«Взрыв или покушение?» -

Значения не имело, но – где бы найти для этого людей, принадлежность которых к организации фокусника будет неоспорима?

«Нужен или Плиев, или Аким Тсай, но их нет! Ни того, ни другого… »

В кабинет шумно влез огромный, широкий, с желтовато-рыжей гривой волос, африканер Мартин Юлиус Рейзингер, производивший впечатление циркового медведя-альбиноса. Такой уж он ненастоящий, этот Рейзингер из ЮАР! Но говорить с ним очень трудно. У проповедника Николая давно сложилось впечатление, что московские друзья прислали ему в помощь малоумного громилу.

Цирковой мишка Рейзингер шумно возмущался по поводу недавнего убийства:

- У вас говорит – «Око за око, зуб за зуб». Индейцы! Я думаю, что у вас опять будет раскол по вопросу о терроре, но если мне выступить вместо Фундоминского, то террор будет поддержан…

- Какой-такой террор тебе нужен?! – почти застонал проповедник, - Ты в своём уме? Здесь не Африка, где ты чёрт знает что вытворял! Успокойся, Мартин…

- Что вы будете делать?

- Не решил! – произнёс проповедник -  сухо, коротко, раздельно.

- Пора собрать пастырей… - предложил Рейзингер, но Первоучитель постерег в ответ:

- Не спеши с коллегиями! Один чёрт знает, что выдадут пастыре на чёртовой коллегии! Может, они заходят расформировать Братство и создать на его месте автономные общины? Мне этого не надо, но они – уже хотели…

Рейзингер значительно кивнул проповеднику.

- Хорошо, что знаешь, – кивнул в ответ отец Николай, и спросил уже другим тоном: - Кого, ты говоришь, там убили?

- Человека, жившего по адресу Линейная-Железнодорожная, дом семь. Он принимал у себя журналиста Соколова…

- Журналиста? – усмехнулся проповедник, - Да-да, журналиста, как же! Когда-то я два года просидел в Лефортово, и всё по вине одного такого «журналиста»… - Отец Николай говорил как некий жестокий делец, что совсем не шло к его ветхозаветному бородатому  лицу, - У меня от этих типов вся спина чешется! Сейчас, в период боевого затишья, - продолжал отец Николай, - «передатчики» остаются  единственной точкой соприкосновения с организацией чародея…

Он внезапно умолк и уже шёпотом объяснил Рейзингеру, что «передатчики» - эти содержатели «салонов» и притонов, эти общественные деятели и всяческие политические аферисты, которых можно было использовать в целях ведения разведки – откровенно глупы и доверия не заслуживают. О ком не говори, все хлам! К тому же, Адольф Пилсмарк и его помощница Любовь Стекольник справлялись со своими обязанностями куда успешнее, чем сектантские пастыри или Юра-Цыган…

«Стекольник – играет, но - уже не шутит!»

- Это убийство – не последнее, - тихо заметил Рейзингео, - Это - шаг на пути к цели – к вам, Николай! Всё готово: «полный допуск» - им выписан…

- Да, толкает меня на крайности, - медленно произнёс отец Николай, - Или дразнится, как обезьяна!

На языке секретариата Николая Луканова «полный допуск» означал, что указанное в разрешении «лицо» можно избить, унизить или же – если есть на то отдельное разрешение – передать в руки сотрудникам муниципальной полиции, для официального расследования и предания суду. Если же «полный допуск» разрешался секретариатом Бориса Васелихина, ответственного секретаря, то никакого суда, и никакого участия полиции не могло быть. Суд заменяла «фема», судебная коллегия организации, а полицейские функции исполняла не полиция Лилиенталя, а Мариинская гвардия. Такой «допуск» мог означать буквально всё, что душеньке угодно, – и даже убийство. Во всяком случае, иногда это практиковалось.

- Нет-нет, дразнится… - задумался проповедник, почёсываясь, - И хорошо, что так! Я, вот, благодарен за то, что меня в своё время оставили в живых, а не прихлопнули. Я сидел с Павлом Вильченко и Сергеем Горбатенко из Повстанческой армии Украины. Была такая организация в Киеве в 1976 году. Я видел Петра Кантора и Бориса Смидовича – активисты сам знаешь чего! – Проповедник, усмехаясь, сменил тон – с расчётливого на грустно-ностальгический: - Видал я людей, страдавших за святую веру - золотой народ они! В начале Перестройки меня выпустили, и  я чуть не ушёл к старцу Авраамию Юницкому – был такой на Онеге - но потом понял, что вера у нас всё-таки неодинаковая…

Рейзингер в ответ закивал. Он-то знал, что проповедник относит себя к неопротестантам.

- Ладно, закончили, - произнёс Первоучитель, - Ответь: каково твоё видение ситуации?

- Да! – африканер ткнул себя в грудь кулаком и подвинулся чуть ближе. Его массивное лицо, на котором и сейчас ещё, среди зимы, сохранялся загар, внезапно побледнело, - Нужна разрядка, детант – понимаете? Надо взглянуть, как он! В его действиях очень много участия Стекольник…

Рейзингер впервые говорил с проповедником наедине, без свидетелей, и немец из ЮАР с удовольствием блеснул всем своим русским красноречием и немалой наблюдательностью. Но к отцу Николаю – не подступишься! Этот длинный человек с хулиганским прищуром, родившийся под знаком Близнецов, поразительно ненадёжен и недоверчив. Он держал Рейзингера за человека, умственно отсталого. Быть всегда молчащим и терпеть несправедливое к себе отношение африканер не мог. Это было слишком дорого для него.

- Стечкин внутри другой, - загадочно указывал Рейзингер, - Он – много боится, как всякий образованный русский. Эта нелепость с Дрёминым привела его в смятение! Почему? Потому что он – художник и мыслитель, и деятельность в практике съедает его, как гниение. Его даже считают чудотворцем, и есть люди, которые почитают его как внецерковного святого…

- Да, есть и такие, - согласился отец Николай, - Но – что дальше, Мартин? Ты хочешь сказать, что он может сойти со сцены и пойти в монастырь - так? Мы, что называется, «всем миром»  предлагали ему прекратить весь этот балаган и заняться самолюбованием! Знаешь, что нам сказали?! – Неудачную попытку договориться с чародеем он считал гордостью и украшением своей тщедушной дипломатии: как же! Полез в логовище льва и не был съеден! – Нам сказали, что Рим не дружит с варварами…

- Плохо предложили…

- Прежде чем мы уступим ему, он обязан уступить нам! – возмутился проповедник, - Это – обязательно. Я увидел в нём врага ещё тогда, когда никто не знал, что из него получится. А теперь кто-то хочет, чтобы я отвёл силы и вообще сделал доброе лицо! Ха-ха…

Африканер напомнил о выборах. Отец Николай капризно поморщился:

- Ну, будут выборы, и что? Все готовы к тому, что Пузырёв останется ещё на четыре года, втянет нас в конфликт с федеральным правительством и тогда из него сделают второго генерала Дудаева… - ухмыльнулся проповедник, сжимая кулаки, - Как думаешь: ради свободы стоит жертвовать жизнями, или не стоит?

- Соберите всех сильных людей города и скажите им это! – возмущённо посоветовал Рейзингер, - Может, кто-нибудь согласится, что Пузырёв и его криминальная хунта опасны…

- Мэр устраивает все силы в городе, - махнул рукой Первоучитель, - А «криминальная хунта», как ты её назвал – это, на самом деле, самая, что ни есть, городская экономика. Тебе, иностранцу, не понятно… - Проповедник презрительно усмехнулся, - Году так в 1979-ом, я видел парня, мечтавшего, что когда-нибудь не станет милиции, КГБ, парткомов и будет свободная торговля на любой улице. Это время настало, Мартин, но вместо праздника свободной торговли мы получили звериный диктат «калашей» и долларов! А почему? – спросил Первоучитель, - А потому что наш народ всякое социальное явление заражает не оптимизмом и не экономическим расчётом, а жестокой тоталитарностью…

- Здесь вы не совсем правы… - с усмешкой возразил иностранец, а сам подумал: «А ведь можно и согласиться!» - Я четыре года у вас, и многое уже знаю…

- Ты у нас в стране ничего не знаешь, - Первоучитель жестом попросил Рейзингера подвинуться чуть ближе, и по секрету сообщил: - У меня готово кое-что против мэра…

«Ага! – понял Рейзингер, - Вот он о чём…»

Он подумал, что проповедник, вероятно, записывает разговор на плёнку.

- …Свалим одного сатрапа, свалим и другого – понял? И поможем властям!

- Правительству или губернатору Податеву? - спросил Рейзингер, испытывая сильное желание сходить и посмотреть: нет ли кого за дверью?

- Да ты бредни одержимых не слушай, пожалуйста, - громко заметил Первоучитель, - Податев – нормальный мужик, президентский кум, мать его за ногу! Он и есть власть в нашем городе! Другое дело, что Податев и Пузырёв ломают один другого, что-то один другому доказывают…

- Вы не боитесь говорить об этом так…

- «Громко», ты хотел сказать? Нет, не боюсь! – ответил проповедник, - И я говорю во всеуслышание, что намерен добиваться отставки Василия Фёдоровича! Скоро я возьмусь за это дело. А ты, Мартин, найди-ка мне каких-нибудь парней, работающих на фокусника, свяжи меня с ними, а сам – убирайся ко всем чертям в Москву – понял?

Рейзингер ничего не понял, но поспешил уйти. Первоучитель закрыл за ним дверь, сплюнул на пол, и, медленно вышагивая, направился к офисному шкафу, набитому папками с документацией. Там, за толстым томом протоколов отчётно-выборных мероприятий, стоял включённый на запись диктофон. Первоучитель вынул устройство из чехольчика, послушал запись. Качество записи – неважное: Рейзингера почти не слышно…

«Получилось, что этот южноафриканец - струсил, - размышлял проповедник, - Завтра же он напишет в Москву форменный донос! Вот и доверяй ему после этого… »

Если провокация против властей вряд ли возможна, то остаётся только Дансков, старший следователь прокуратуры. Проповедник задумался: что я о нём знаю? Немногое! Коллега старика Томашевского, тоже старшего следователя, но, в отличие от него, вроде не пьёт и не курит. Смыслит в аппаратных интригах, но, что удивительно, не интриган. Давно уже, словно грязный гриф-падальщик, караулит городского прокурора, человека старого, изъеденного болезнями. Помогает в продвижении по службе какому-то молодому человеку по фамилии Батагов – это его «рука» в сыскной части! Муниципальных полицейских - не признаёт и не уважает, но дружит с Лилиенталем. Впрочем, Лилиенталь и Дансков знакомы с тех времён, когда оба они служили участковыми. И самое главное: следователь Дансков – успешный сыщик! Он взял какого-то среднеазиата, уморил его в одиночной камере, зато что-то узнал о поставках наркотиков через Сороченск и Новосибирск - в Екатеринбург и Москву.

«Опиум из Афганистана и таджикская соломка. Считается, что чародей охраняет этот канал поставок. Что ж, посмотрим. Надо пустить пробный шар… »

На следующий день проповедник, как это иногда с ним случалось, совершил нечто неожиданное и совсем непонятное: он посетил журналиста Беклемишева в его редакционном кабинете на втором этаже комплекса «Планета – FM-Рэдио» и прочитал перед опешившим писакой целую речь. Разумеется, больше всего было сказано о предстоящих выборах. Например, отец Николай заявил, что выборы будут перенесены с осени на весну следующего года и, вследствие этого, городское самоуправление, за которое «бьются лучшие сыны города», будет, скорее всего, « утрачено навсегда».

- А приватизация?! Вся история нашего Отечества брошена под ноги десятку кровопивцев, -  заявил проповедник, - Как можно приватизировать народное добро? Как можно общее отдать кому-то в собственность? Например, угольные шахты, которые впитали в себя труд тысяч человек, простых, как я, русских мужиков! А сколько жизней забрали шахты? Тоже тысячи! А теперь их – отдали жуликам…

Беклемишев был свободен в действиях, но вёл себя так, будто его приковали к журналистскому столу. Он вертел головой, тяжело дышал, сам себя одёргивал и, кажется, не мог сказать ничего толкового. Зато взгляд Беклемишева был вполне профессиональным. Он смотрел на проповедника с «искренним и глубоким пониманием гражданской позиции оппонента»! Кстати, ничего нового Артур так не услышал. Отец Николай повторял всё, что говорили на обочине Углевозной дороги – в недорогом питейном заведении под названием «Забой».

Только одна фраза озадачила Артура своей новизной и воистину священнической крепостью:

- Отдать с молотка – это не Адам Смит, о котором все мы замечтались, а - Егор Гайдар и его бесовская команда! – сказал проповедник, - Новые капиталисты – отродье бесовское…

Артур написал обширный газетный материал, который назвался «Нет доверия!», и передал его редактору Полозову, надеясь, что он ничего не пропустит, но Полозов не только пристроил материал в «Сороченский Вестник», но даже снабдил его редакционным комментарием самого ядовитого содержания.

Чародей прочёл материал Беклемишева. Сперва Иван Стечкин, здоровый и похорошевший, не мог понять, зачем это проповеднику понадобилось беспокоиться из-за выборов, результат которых был почти предопределён, но чуть позже догадался: это провокация! О самом чародее в материале не говорилось, однако намёков на него было достаточно. Теперь Пузырёв мог подумать, что чародей держит при себе одного из потенциальных кандидатов в мэры, и, мало того, желает для скорейшей победы передвинуть выборы на более поздний срок.

«А это возможно только в двух случаях – в случае отставки градоначальника, или в случае смерти оного… Господи Иисусе! Как это называется, скажите на милость?»

- Тебя подставили – вот, как это называется! – объяснила Смолянинова, - Этот жулик попользовался нашим Беклемишевым так же, как мы – помнишь? – пользовались Марком Иосифовичем Портным. Ты, вот что, - прищёлкнула пальцами Лиза, - верни-ка Золотарёва в редакцию и поручи ему разобрать эту историю до мелочей…

- И что он сможет сделать? – взвился Стечкин.

- О тебе уже печатали такие, вот, статейки, - напомнила Лиза, - Золотарёв, когда мог, обязательно их заворачивал!

«Пугает», - сообразил чародей и, покачав головой, кротко промолвил:

- Я должен подумать.

- Думай…

Стечкин распорядился. Золотарёва выпустили.

Чародей оставил газету Симеонову, а сам вернулся к ложу.

- Он решит наши проблемы, - проговорил чародей, - Но мне думается, что этот выпад обойдётся нам весьма недёшево…

«Этот выпад» привнёс в жизнь Стечкина много ненужной суеты, вроде той, какая возникает при коммунальных авариях – при внезапном отключении света или при порыве водопроводной трубы. Всю следующую неделю он ждал, что градоначальник непременно вызовет его в мэрию – для объяснений, однако Пузырёв словно газет не читал.

Зато случилась встреча с полковником Лилиенталем, в первую очередь поинтересовавшимся, как дела на приватизированном предприятии. По поводу публикации начальник муниципальной полиции ничего не сказал. Они поиграли на бильярде, обменялись новостями. Чародей уехал домой только утром. Когда он проснулся, у него тяжко болела голова. Ещё одну, не менее пьяную ночь, бывший «юный лорд» гимназии Комендантова провёл в Центре координации и управления на Слободской площади: он задержался, чтобы помочь Пилсмарку и Стекольник разобрать незавершённые дела, оставшиеся после Плиева.

- Ты решил пить ежедневно, как дворник? – встретила его Смолянинова, - Весь город видел тебя, пьяного, с полковником! Нет-нет, постой! – возмутилась Лиза, видя, что чародей пытается уйти, - Ты меня не слушаешь, да?

- Я был…

- Не имеет значения, где ты был! – крикнула Смолянинова. Она торопливо пошла следом за чародеем, разгоняя ладошкой голубые волокна сигаретного дыма. Презрительно морщась, Елизавета говорила:

- Глаз да глаз за тобой нужен! В такой ответственный момент… вот это! Ты ещё слишком молод, чтобы злоупотреблять, понимаешь?

- А ты слишком молода, чтобы быть женой! – злобно пошутил чародей, взглянув на подругу через плечо, - Ты даже ругаться не умеешь, девушка…

На полпути в Круглую комнату им встретился Симеонов. Показав свежий номер новосибирской газеты, он недовольно заговорил:

- Посмотри – опять материал о приватизации! Опять Николай Первоучитель просвещает больные головы! Что скажешь? По-моему, хамство и только! Написал Портной. А карикатура?! – приставал Алексей, - Ничего не скажешь – мастера поглумиться! Художник – из Новосибирска! Ты – чего такой, Ванька?! – внезапно опомнился фаворит, оторопело отступая от господина своего, - Ты, приятель, вообще не в форме…

Стечкин - пожал плечами. Он был слишком поглощён собой, чтобы сказать что-нибудь солидное или утешающее. Газету с очередной «уткой» приняла Лиза Смолянинова, а глава организации, разя запахом водки всех встречных, потащился спать…

Завтра – на службу!

В тот момент Иван Андреевич Стечкин входил в новую для него роль: он становился собственником ЦСУТа. Стечкин уже ознакомился с экономическим состоянием треста, и не верил, что предприятие заработает по-прежнему – без увольнений и сокращений объёмов. Центрально-Сибирский угольный трест появился ещё в 30-ые, заняв обширную территорию северо-западнее города. Состоял он из двенадцати шахт и нескольких карьеров. Отдельные подразделения треста находились подальше – в небольших посёлках с непроизносимыми названиями. Уголь там добывали открытым способом, однако, почти вручную. Из техники там были только советские «КРАЗы», не дававшие спать всему городу, и старые-престарые японские экскаваторы – один–два на всё подразделение! Кроме того, предприятие содержало множество «непроизводственных активов» - клубы, детсады, котельные в районных центрах и даже сколько-то сотен километров дорожного полотна, по которому, из одного конца области в другой, задорно колесили небольшие трестовские «БЕЛАЗы», как правило порожние.

Последним советским директором треста был Ярослав Богданович Кожухов - человек, похожий на Брежнева, а «и. о.» главного инженера предприятия состоял Игнатий Ильич Ладушкин. Когда-то ему, сельскому парню, повезло поступить в Горный институт - по комсомольскому направлению, разумеется, - а после института Игнатий Ильич получил распределение на «малую родину» - в Сороченск, на шахты ЦСУТа, где успешно трудился инженером до самой Перестройки. В 1987 году он стал первым «демократическим» главным инженером треста – он был избран коллективом путём тайного голосования – но так получилось, что революционное изобретение горбачёвских «прорабов» на Игнатии Ильиче «отдохнуло»: вот уже семь лет он значился главным инженером в чине «исполняющего обязанности».

Ладушкин был очень мягок и революционных методов не признавал,  но, наверное, только такой специалист мог годами работать с товарищем Кожуховым. Ведь если Я. Б. Кожухову чего-нибудь не хватало – вагонов для угля, или водки на столе -  то он называл Ладушкина «пьяной проституткой»…

- Вы – просто как двоюродные братья! – засмеялся чародей как раз в тот момент, когда Кожухов и Ладушкин – вместе! - засеменили к лакированному «Кадиллаку», остановившемуся перед входом в правление треста. Директор и главный инженер, услыхав, что сказал им Стечкин, – мгновенно замерли, будто играя во всем известную детскую игру, а Симеонов, вылезая из «Эльдорадо», прокричал с грозой в голосе:

- Чего торчите?! Не узнали?!

Кажется, ему нравилась эта роль – роль «дракона» рыночной экономики. Симеонов (молоденький мальчик перед двумя весьма зрелыми мужчинами, почти стариками!) минут десять брызгал ненавистью и грозил выговорами:

- Меня положено знать! – распоряжался Симеонов, - И мою машину положено знать…

Потом они – уже вчетвером! - забегая один вперёд другого, пересекли вестибюль правления, украшенный бронзовым горняком, и направились к выкрашенным в антрацитовый цвет вращающимся дверям. Для Стечкина это был первый день на новом месте. Ему предстояло встретиться с инженерно-техническим составом предприятия, отсидеть большую «планёрку», побывать на профсоюзном собрании (по сути, это было массовое собрание трудового коллектива, главная тема которого - приватизация), и – ближе к вечеру - ознакомиться с музеем ископаемых раритетов, открытом при правлении ТСУТа.

- У нас в угле разное находят, - весело подмигнул «и.о.» главного инженера, - Раньше мужики всё себе забирали, а кое-что ломали к чёрту – отпечатки старинных растений, животных, кости, там, всякие – а потом я распорядился складывать всё это в отдельном помещении…

Но, прежде чем любоваться находками, надо было заняться директором. А он тоже был сродни чему-то  ископаемому!

- Так-с, дорогой вы наш товарищ, - заговорил Симеонов, обращаясь к Кожухову, - Странно ж вы меня встретили. А ведь я - новый специалист по кадрам…

Вид из директорского окна был, по крайней мере, неожиданный. Там, во дворе правления, стояла старая, полуосыпавшаяся водонапорная башня, построенная по проекту ссыльного декабриста Лорера, – памятник архитектуры 19–ого века. Симеонов присел на подоконник, спиной к замшелым развалинам.

- Мы устали, товарищ! Убирайтесь, пока я охрану не вызвал…

В ответ раздался сиплый вой, переходящий в бешеное рычание, – это директор Кожухов протестовал против «захвата предприятия» бандитскими элементами!

- Я представляю новую власть – понимаете? – ответил Симеонов, - Приватизация – состоялась, товарищ! И я говорю вам со всей ответственностью: караул устал! Знакомая фраза, не правда ли?

Утирая рукавом пиджака слёзы, товарищ Кожухов бочком уковылял из кабинета. Ладушкин посмотрел ему вслед и мягко сказал, переводя взгляд на Симеонова:

- Я не уйду…

- И напрасно! – напустился на него Симеонов, - Теперь мы будем распоряжаться!

То, что видел Стечкин, было сильнее любых газетных дайджестов! Два человека - юный и изрядно поживший, расчётливый и, противу его, человек мягкий, нестрогий, всё прощающий - стояли в немом противостоянии, один напротив другого, и кто кого одолеет, известно не было. Чародей знал, что скептическая мысль способна и остудить, и даже обезличить, однако скепсиса в их поведении как раз и не было. Было стихийное противостояние, грозившее закончиться элементарным рукоприкладством.

- Перестаньте, - тихо потребовал Стечкин, - Алексей! (Симеонов зашевелился всем телом, будто у него под одеждой тараканы забегали) Алексей, ты не будешь главным по кадрам! И не спорь, пожалуйста! И убери Коноплина от дверей! А вы, Игнатий Ильич, берите трест под руководство. Завтра же я напишу приказ…

«Сверхчеловек!» - иронично подумал Стечкин, увидев, как зашевелился чуткий собачий нос фаворита.

- …Ты всё равно ничего не понимаешь в промышленности, - продолжал Стечкин, начиная пробираться к директорскому креслу, стоявшему в торце стола для совещаний, - У Игнатия Ильича – огромный опыт и настоящий инженерный талант, о чём знает весь город, - говорил Стечкин, делая шаг за шагом, - Ему известен коллектив. Он был главным инженерам и тогда, когда были те ужасные шахтёрские забастовки – помнишь? – Стечкин с удовольствием водрузился в директорское кресло, - И самое главное! Он может организовать кадровую политику так, как тебе никогда не удастся…

Алексей Симеонов – вышел из кабинета, дерзко хлопнув дверью. Ладушкин стоял, крепко сконфуженный. Стечкин попросил найти коньяку или водки (После «вчерашнего» голова едва соображает, Игнатий Ильич!), и, выпив пару стопок «Перцовки», начал деловую беседу:

- Предприятие почти мёртвое, вижу…

- Неплатежи, Иван Андреевич, - посетовал Ладушкин, - Если отгружать уголь с предоплатой, то - заказав не бывает, а если предоплаты не требовать, то – денег не платят! Вилы, а не жизнь!

О таких жалобах Стечкин знал из газет, из телевизионных репортажей, но в том мире, где чародей был «своим», неуплат по счетам не наблюдалось. Вернее, они были, но сурово карались самими же предпринимателями…

- Почему, Игнатий Ильич?

- Золотой вопрос, Иван Андреевич, - с живой заинтересованностью отметил Ладушкин, - Живут по-старому, а денег хотят по-новому. Потребители наши очень далеко - Дальний Восток, Якутия, даже Камчатка без нашего уголька не обходится. Но раньше платежи были не главным стимулом. Главным было выполнение, понимаете? Это – как мобилизационное предписание, которое нельзя нарушить, зато можно выполнить с опережением… - Игнатий Ильич хитренько усмехнулся, качая тяжёлой кудрявой головой, - А теперь – как получается? Они не платят мне за уголь, им кто-то не платят за тепло, а тем, кто должен платить за тепло, не заплатили за работу. Должники, скованные золотой цепью…

- Какова задолженность получателей?

- В долларах это – больше 400000! – потупился Ладушкин, - Много должны муниципальные власти. Но и мы должны! Расшивать долги не получается. Как заговоришь о долгах, так они все в амбицию бросаются. А иные из них так «засоветились», что вообще не понимают, что надо платить. Упорные очень! А, если остановить отгрузку, то пол-Корякии замерзнет…

Стечкин – язвительно усмехался. Он имел право думать, что экономическое благосостояние страны зависит от таких, как он, предпринимателей, молодых да сильных, не связанных по рукам и по ногам какими-нибудь устаревшими условностями, но разговор с Ладушкиным, продолжавшийся до вечера, столкнул чародея в какие-то другие мысли, более глубокие и уж совсем не «позитивистские». Чародей знал, что Россия в упадке, однако ровный оптимизм и неплохой достаток почти всех, с кем он общался, наводили чародея на мысль, что с Россией - не так плохо, что всё апокалипсическое, что о ней пишут и говорят, преувеличенно, по крайней мере, раз в пятьсот.

Но теперь он видел, что экономика страны действительно разорена.

Это следовало из отчётов ЦСУТа.

Кстати, угольный трест разорился по причине довольно «субъективной» - чем этот случай и не был похож на многие другие, о которых рассказывали московские газеты! Уже второй год ЦСУТ работал на основе «коммерческого» расчёта, и получателями угля за исключением правительства были коммерческие предприятия, задействованные в разнообразных региональных «схемах». Некоторые из них исчезали на следующий день после отгрузки…

- Фирмы, числящиеся нашими должниками, нередко работают от местных властей, а начальники в них – родственники и подручные глав местных администраций, - усмехался Игнатий Ильич, - Подавать в суд, спорить, ссориться – ненужно. К тому же, суды-то тоже по-старому работают…

- Ну, а если всё-таки подавать в суд? – предложил Стечкин, - Разве станет хуже?

- Проку от этого мало, да и убить могут, коли суд кого прижмёт по-старинке, - всё также усмехался Ладушкин, - Если вы обеспечите мне прикрытие от ваших коллег по бизнесу, я, может, и попробую направить пару дел в Московский арбитраж …

- Попробуйте! Я поддержу вас своей кавалерией…

Игнатий Ильич производил впечатление «народного интеллигента», и вообще напоминал то ли сельского фельдшера, то ли заведующего школой в большом селе, но странно было слышать в его словах нечто знакомое, демонстрирующее Ладушкина как человека из поколения Евтушенко и Окуджавы. А ещё Игнатий Ильич «глашатал» как комсомольский «вожак» из шестидесятых, длительно рассуждал, как «прораб Перестройки», и брызгал  интеллектуальным цинизмом «новых русских». Притом он являлся и тем, и другим, и третьим - он один, Игнатий Ильич Ладушкин, новый генеральный директор ЦСУТа.

Все его роли Стечкин именовал «брошенными масками», и подозревал за директором нечто нечестное:

«Уж не грабит ли он собственное предприятие?»

Но, конечно, его подозрения оставались без ответа, потому что разобраться в делах угольного треста без помощи Ладушкина было почти невозможно. А Игнатий Ильич был такой служащий, которому опыта не занимать…

Кстати, в то же время, когда Стечкин знакомился с новой для себя социальной ролью, неожиданное продолжение получила когда-то задуманная им операция «Синяя птица». В начале июня прозвучала большая радиопрограмма Анатолия Золотарёва, в которой богоборец и мироненавистник, исполняя распоряжение Елизаветы, камня на камне не оставил от былого великолепия отца Николая. В частности, там было сказано, что уважаемый проповедник, глава Братства «Путь обновления», целое состояние сколотил на поставках девиц московским сутенёрам. Для того, чтобы совсем запугать обывателя, Золотарёв пересказал историю некой Саши Р. Девушка несколько лет посещала дэнс-студию братьев Новиковых, выучилась танцам и «обхождению», потом была продана в стриптиз Миши Бергера, владельца одноимённого ресторана, а, когда отработала деньги, уплаченные за неё хозяином заведения, - то была передана кому-то из знатных покровителей проповедника: девушку подарили на день рождения.

- Умри! Лучше не напишешь, - пошутил Стечкин, принимая Золотарёва в Круглой комнате, - Хотя – побережём  иронию для более подходящего случая! – отмахнулся фокусник, - Твоя история - правдива, потому что похожа на многие другие истории! Например, нечто подобное произошло с моей подругой…

- Да, мне Стекольник говорила, - ответил Золотарев, - Я сожалею.

- Как там Беклемишев?

- Он просит прощения, - Золотарёва недавно лишили звания, поэтому на нём был не коричневый френч с золотыми секретарскими веночками, а простенький свитерок с жёлтенькими бабочками, - Решением пристава редактор Полозов взят под стражу…

- Да, конечно, конечно, - закивал чародей, - Кто теперь редактор?

- Желающих нет!

- Разве? – весело изумился Стечкин, - Ведь ничего ж не случилось, верно?

- А если – случилось? – возразил Золотарёв.

«Дурень! Анархист!» - мысленно обругал его чародей и не без ехидства спросил: - Тебе бунтовать не надоело ли?

- Нет, не надоело…

Конечно, это был дерзкий ответ, и, возможно, чародей не заслуживал такого к себе отношения, но, тем не менее, Золотарёв очень скоро занял пост главного редактора. Вчерашний узник тюрьмы организации удостоился такой чести, благодаря активному заступничеству Беклемишева и Смоляниновой – и особенно Смоляниновой! Сергей Полозов и Марк Портной после краткого допроса в ССП были признаны «предателями». Началось расследование. Что делать с ними и с прочими узниками, которых уже было около сорока, великолепный триумфатор, конечно же, не знал и не мог знать, но Лиза Смолянинова, как всегда, помогла ему добрым советом. Она объяснила, что штаты организации необъятны, чёткой организационной структуры уже нет, а потому, чтобы не расколоться на множество групп и группировок, организация должна научиться истреблять не только легистов и пастырей отца Николая, но и собственных функционеров.

Чародей – взбунтовался. Он сказал, не скрывая раздражения:

- Я знаю, что организация теперь не та, что прежде! Я знаю, что в наших рядах полно пьяни и мародёров! Но мне не понятно, почему мы должны проливать столько крови…

- Ты ведь маленький правитель, - сообщила Лиза и, пожав плечами, смущённо добавила, - Ты – должен понимать…

- Что я должен? – вспылил Стечкин, внутренне иронически усмехаясь:

«Вот, кто я теперь!»

- Ришелье говорил, что измена не вопрос морали, а вопрос времени, - объяснила Смолянинова, присев рядом с чародеем, - Я помню, как ты расправился с Симеоновым…

- Кстати! – радостно подхватил чародей, - Почему ты в тот раз не арестовала его вместе со всеми?!

Елизавета сделала вид, будто не понимает, о каком случае речь идёт, а потом ответила:

- Не в-важно!

- Нет, ответь! – настаивал чародей, - Вы работали вместе, так?

- Возможно, - Елизавета едва сдерживала себя, - Послушай меня, Иван! Ты теперь «лидер города», если говорить языком Симеонова. Есть, так называемый, «спрут» во Владивостоке, есть крупные кемеровские или московские ОПГ, есть казанские группы, а есть ты, лидер Сороченска. Но ты, Иван, слишком часто веришь тому, что говорят тебе люди! Ты забываешь, что человек - непредсказуем…

В Круглой комнате полыхнул огонь, чётко выделив фигуру Смоляниновой, её движения и даже слова, которые, как показалось, Стечкину, тоже были вполне вещественными. Иван и Елизавета жили в потёмках, в душном тепле и покое, и только всполохи внутри железной глотки камина напоминали о том, что за бревенчатыми стенами резиденции продолжается жизнь с её неписаными законами и правилами…

- Что там этот Золотарёв с его нахальством! - усмехалась Елизавета, - Он – честный парень и бунтует из любви к законности. А Воротников, Плиев и Тсай хотели продать город барнаульским авторитетам! Наш город…

О ненадёжности и продажности некоторых функционеров «созвездия» Елизавета говорила почти ежедневно и – с каким-то изощрённым удовольствием – словно не она привела в организацию всех этих скользких жуликов и вороватых говорунов:

- Представителя на Алтае у нас больше нет, о делах прежнего представителя Акимки Тсая мы ничего не знаем, поэтому кому-то придётся сгонять в Барнаул, за информацией. К тому же, необходимо выяснить судьбу наших денег, - деловито рассуждала Лиза, - Тсая и Плиева я попридержу, Портнова - выгоню, а остальных пущу в расход…

- Нет, Лиза! – поморщился глава организации, - Ты зарвалась!

- Мы все зарвались…

- Мы должны пользоваться другими методами!

- А где ты видишь другие методы?

Взгляды Ивана и Елизаветы случайно встретились.

- Ты их пощадить решил, а ведь они бы никого не пощадили, - указала Лиза, - И не так уж мы бессмертны, чтобы рисковать на ровном месте…

Чародей не стал спорить. Он только попросил её помедлить с окончательным решением:

- Я вернусь с Алтая, и тогда всё прояснится!

Первого июля 1994 года взятый в аренду ЯК-40 в VIP-исполнении принял на борт двух пассажиров, Стечкина и Симеонова, и взял курс на Ратманово, небольшой аэродром возле Барнаула. Чародея встречали вполне прилично. Маклашевич заранее пригнал на лётное поле длинный тёмно-красный «Ауди» с эскортом, достойным президента, в самой дорогой гостинице города были приготовлены два «люкса», а для встреч и деловых переговоров родственник снял целый ресторан, персонал которого по такому случаю обрядили в блестящие синие фраки. Секьюрити было необычайно много - сорок пять человек! - водитель, управлявший лимузином, был командирован из Москвы, а сам факт визита чародея в Барнаул Марк Маклашевич окружил такой секретностью, что даже торчавшие в Сороченске Черкес и Борман ничего об отъезде Стечкина не знали.

У входа в «люкс», где поселился чародей, стоял на часах живописный шотландец с длинной-предлинной алебардой, очень рослый, плотный, усатый, и будто настоящий.

- Адамия где-то над Гибралтаром, - сообщил Симеонов, - Мне Барановский сказал.

- Уже видел Бурана? – поинтересовался чародей.

- Ну да, внизу. Он руководит охраной, представляешь себе?

- Представляю. Что он говорит?

- А то, о чём – помнишь? – я предупреждал… – Симеонов с удовольствием рассказал: Аким Тсай предлагал Модератору и ещё кому-то столь же авторитетному ценные бумаги сороченских предприятий, а также дорогостоящие места под капитальную застройку, которыми сам, конечно же, не владел. Такое предложение, криминальное по своей сути, вызывало у Стечкина недоумение: неужели, экономические отношения можно строить на каком-то ином расчёте, кроме коммерческого?

- Володька Воротников, Акимка Тсай, Олег Коноплин и прочие… - с презрением перечислил Стечкин, - Они начисто лишены социального артистизма. Они не могут понять, что в основе капитализма – экономическая игра, а не разбойное нападение!

- Это – временно, - пробубнил Симеонов, прикуривая сигарету. Его собственный, Симеонова, артистизм был гораздо сильнее всех советских условностей, поэтому капиталист из Алексея вышел весьма занятный и, что главное, вполне настоящий. Впрочем, глубокому перевоплощению как Симеонова, так и Стечкина, способствовало и то, что Маклашевич с Модератором ни разу не появились на их пути.

- О деньгах с ними – ни слова! – настаивал Симеонов, пуская струйки дыма в потолок, - Мне не понравилось, что на этот счёт говорил Барановский. Короче, есть график погашения нашей задолженности перед барнаульцами, и мы прекрасно знаем, на какую дату назначена следующая выплата. Теперь нужно, чтобы Модератор не потребовал от нас чего-нибудь лишнего, а для этого – ни слова ему о деньгах и сделках! Понял, Иван Андреевич? Если он сам поднимет вопрос, тогда мы с ним поспорим, а так – ни единого повода Модератору…

- Взгляни-ка ещё раз: плохо? – Иван покрутился перед зеркалом, рассматривая новенький костюм от Валентино. В нём чародей смотрелся мрачно и молодо, - Теряю солидность, верно?

- Нисколечко не теряешь! – оценил фаворит, - Прежний Иван Стечкин, гимназист…

- А это удобно при моём сегодняшнем положении?

Симеонов даже испугался:

- Ты на положение-то не налегай! Сам знаешь, какая птица сюда летит!

До визита Адамии, которого ждали абсолютно все, уговорено было не браться за обсуждение каких-либо вопросов и не начинать переговоров с третьими лицами.

- Подождём, - заявил Маркуша чародею, - А сейчас – то, что ты просил…

Родственник взял из рук Бурана толстую папку. Раскрыл на середине.

- Вот!

- Н-да! – Стечкин был поражён размерами этого фолианта, - Неужели, это всё – о моём представителе на Алтае?!

- Не только… - усмехнулся Маклашевич, - Один хороший парень за это чуть на нары не попал! Собственно, половина собранных здесь бумаг – милицейские рапорты и шифровки. Деятельность его офиса отслеживалась оперативниками Особого отдела. Знаете, что это такое, Особый отдел?

- Полунелегалы, - нехотя ответил Симеонов, - Те, которые у нас в Сорочинске тайком телефоны слушают.

- У нас в Барнауле – то же, и даже хуже! – отмахнулся Маклашевич, - Ну, в общем, так, мужики! Ваш офис попал под наблюдение и, благодаря этому, мы знаем, что Аким Тсай предлагал некоторым личностям выгодные сделки за сходный процент. Дарю, если хотите!

Маклашевич перебросил папку через стол, Симеонову в руки.

- Вы, наверное, станете на меня обижаться за то, что я вас не предупредил, но это – бизнес, понимаете? Так надо! – весело объяснял Маклашевич, - А досье – знатное! Опера «упаковали» всех, кроме моей жены! Знать бы, кто доносит, на части порвал бы того человека…

Поперёк длинной и узкой комнаты стояли диваны из красной кожи, каждый на троих, а между диванами – небольшие круглые столики, холодные наощупь. Чародей и Симеонов сидели с одной стороны такого столика, а Барановский, Маклашевич и Толокнова – с другой, точно напротив. Стечкину казалось, будто он всё ещё сидит в салоне германского лимузина, в котором приехал сюда из гостиницы, - во всяком случае, комната в канторе Маклашевича очень напоминала узкий, длинный и холодный лимузин, вот только столики были лишние.

- Зарабатывать деньги, друг мой, становится слишком опасно, - рассуждал Маклашевич, очень холодно и цинично. Холод и цинизм барнаульский родственник использовал в качестве защиты – это отпугивало людей, не привыкших к подобному отношению, - И вообще! Единственное качество, которое воспитывает в человеке наша жизнь, это цинизм! Это только моя жёнушка по учёности своей академической может считать, что воспитываются какие-то особые человеческие принципы. Цинизм – всё! И, чем дольше живёшь, тем труднее сохранять равновесие!

Симеонов спрятал папку в мягкий портфель и равнодушно уставился на Бурана.

- Деньги вы не вернёте, забудьте, что они у вас были, - сообщил Маркуша, - Теперь, чтобы вернуть хоть копейку, вам понадобится воевать со всеми алтайскими дельцами. Со всеми! – уточнил он, - К тому же, ваши деньги давно «под колпаком» у Особого отдела, а там – не шутят! Почему, спрашивается, мы тебя здесь встречаем, почему стол пустой? – озабоченно объяснял Маклашевич, - Всего боимся! Есть ресторан, но мы туда поедем не скоро…

- Вы пьёте кофе? – внезапно поинтересовалась Толокнова, склонившись над столиком, - Я думаю, что это добавит немного энергии! Я сейчас… - Дважды кивнув, она направилась к кофейному автомату.

- Ладно, - решил Маклашевич, - Не стану ходить вокруг да около. Иван! У нас к тебе нет вопросов и на своей территории ты волен вести себя как угодно,  – заявил он с характерной «новорусской» интонацией, - Но есть претензия. Скажи, почему ты не хочешь договариваться с Николаем Ивановичем Логовым?

Чародей уж никак не ожидал, что Маркуша заговорит на эту тему. Он иронично поинтересовался: известно ли родственнику, кто такой Логов? – и узнал, что Маклашевич Логова не знает.

- Но связи у него – что надо! – ухмыльнулся родственник, - Знаешь, кто за ним? Крылов! Москвич, бывший член ЦК КПСС, приятель Георга Аркадьевича. Твоя война с Первоучителем – отменяется, понял? У меня – дела! А твоя охота на этого лося давно перешла границы заповедника…

Стечкин пожал плечами. Он тоже знал, что деньги – это идеальное средство принуждения, и тоже пользовался ими, как таковым средством, но склонность к игре и знание житейской драматургии избавили его от некоторой моральной и умственной деградации, коих Маклашевич, увы, не избежал.

- Это Адамия, значит…

Толокнова поставила перед чародеем одноразовый стаканчик с какой-то кипящей и булькающей, точно смола, чёрной жидкостью.

- Крылов такой человек, что может поднять всю свою подмосковную креатуру! – предупредил Маркуша, с любопытством наблюдая: Стечкин станет пить или откажется? – Короче, подели город с той религиозной организацией, которой руководит Логов, и забудь о своих с ним разногласиях! Отмени охоту, ясно? Я же делю город с Митяем-Старшим, с Кречетовым и прочими тузами! Так почему ты не можешь поделиться с одним-единственным Логовым?

- Не могу, - серьёзно ответил чародей. Выразительные, красивого разреза, глаза родственника подслеповато прищурились, словно измеряя рост чародея. Маклашевич, проведя рукой перед лицом его, внушительно проговорил:

- Это, Ванька, приказ! Исполняй…

За то время, что чародей и Маклашевич не виделись, произошло нечто решающее, что-то такое, что не поддаётся простому объяснению. Маркуша, любимый внук злой и грубой Татьяны Сергеевны, в котором чародей всегда замечал нечто общее с Иваном-дураком из русской сказки, за прошедший год немало растолстел и опростился, превратившись в очень обыкновенного «нового русского» с золотыми цепями и «распальцовками». Только врождённая воспитанность мешала ему опроститься до той степени, когда человек становится существом диким и анекдотическим.

Стечкин тоже не потратил время даром – он стал шикарным молодым человеком чуть старше своего истинного возраста, внимательным и крайне небрежным. Чародей отлично смотрелся рядом с профессорами на вручении именных стипендий студентам Барнаульского технологического института; он неплохо показал себя, принимая участие в открытии благотворительного заведения в отдалённом районном центре, и хорошо смотрелся на званном вечере в доме депутата краевого Законодательного собрания. Маклашевича встречали – так себе. Конечно, какой-либо откровенной неприязни к нему Стечкин не замечал, но и прежней к нему симпатии не видел тоже.

Дом депутата помещался на возвышении, словно замок. Чародею понравилось стоять у большого панорамного окна, любуясь зелёными полями, как и жёлтое пасмурное небо, простиравшимися до самого горизонта. Званный вечер был в самом разгаре, но гости ещё прибывали  - на роскошных машинах, с удивительно красивыми молодыми жёнами и счастливыми детишками, поражавшими, впрочем, недетской меркантильностью. Симеонов - ликовал! Смокинг, шитый на заказ в Англии, сделал фаворита похожим на суетливую ручную сороку с белой грудкой. Елена Толокнова, серьёзная милая женщина, водила его под руку, представляла гостям, а сама настороженно косилась на замершего у окна чародея – когда же он присоединится? А чародей смотрел, как детвора гоняет на квадроциклах.

Когда сильно затянувшийся вечер, наконец, завершился, Стечкин и Симеонов поехали в ресторан. В пьяном заведении, где и яблоку негде было упасть, чародею неожиданно подвернулся некто по прозвищу Змий, человек, значение которого трудно было переоценить. Кстати, ничего «индейского» в облике Змия не наблюдалось - это был истинный ковбой! Он пригласил чародея в бар, бросил парню за стойкой сто долларов, заказал «два по сто» и «сменить музыку», а потом завёл ничего не значащий разговор «за жизнь». Стечкин не сразу заметил, что люди несколько избегают этого Змия, а некоторые даже поплёвывают, проходя мимо. Чуть позже, как бы случайно оказавшись позади чародея, Толокнова тихо сообщила: его фамилия – Змиев, вёл дела с Акимом Тсаем, когда тот был представителем на Алтае.

- Вот он держит ваши деньги, - сказала Толокнова, - Деньги вложены в активы «Общей торговой компании», совладельцами которой являются Змиев и Бессонов… Миша Бессонов по прозвищу Бес. Слышали о таком?

В милицейских рапортах Бес упоминался, но не часто. Судя по всему, степень его влияния на дела «Общей торговой компании» - достаточная, чтобы вольно распоряжаться! - была в должной мере невыяснена.

- Слушай-ка, Иван, - сказал Симеонов, отведя господина в сторонку, - Тебе не кажется, что нам надо уматывать ко всем чертям? Тут, по-моему, собрались все спекулянты и душегубы, какие только есть в государстве Российском…

- Неудобно, - ответил чародей, - Мы должны уехать вместе со всеми.

К ним подошла Толокнова, говоря вежливо, но настойчиво:

- Не шепчитесь, мальчики. Видите, на вас уже смотрят…

Действительно – смотрели! Но смотрели без агрессии, как на какое-нибудь животное, лишённое языка. Для гулявших здесь полупьяных людей чародей был «никто», «совершенно пустое место», как говорил Алесей Симеонов. В лучшем случае – «фирмач», на которого интересно «позырить».

- Да… - выдохнул Симеонов, - Сюда надо было приезжать в сопровождении взвода охраны! Тогда эти типы не таращились бы так… бесхитростно! А был бы жив Мамая…

- Он умер, - грустно напомнил чародей.

- В этом-то и беда, старик! – крепко подметил фаворит и, подумав, тихо спросил у Толокновой, стоявшей рядом с ним и пившей шампанское из высокого фужера: знаком ли Аким Тсай с этим обществом? Жена Маклашевича подтвердила его опасения:

- Да, - сказала она, - Но он здесь не прижился. Люди здесь грубые, живут по «понятиям», а Тсай – «фраер» и трусишка! Он из осторожности держался поближе к Змиеву и добился того, что Адамия стал требовать от Тсая объяснений: как это понимать? Но Бессонов встретился с Адамией где-то в Турции, и объяснения сами собой не понадобились. Аким считался здесь человеком деловым и кое-кто не понимает, почему его отозвали в Сороченск. Скажите, он жив?

- Разумеется, - ответил Стечкин, злобненько улыбаясь.

- И он приедет?

- Наверное, - пожал плечами чародей и внезапно добавил, - Если я так решу. Он оказал нам неоценимую услугу – вложил наши честные деньги в воровской «общак»! – Помня, что рассказала Толокнова о делах Тсая со Змиевым, Стечкин грубо добавил: - Адамия вряд ли оценит его выходку…

- А если – оценит? – сладко улыбнулась Толокнова, - Что тогда?

Сейчас её подчёркнутая бесконфликтность, её милая глазу бесцветность казались Стечкину всего лишь совершенной магией, под покровом которой может находиться всё, что угодно. Елена стала другой. В ней немногое осталось от того бесцветного «мокрого цветка», которым искренно любовался чародей.

- Уж не готовится ли в ваших краях большая «разборка»? – спросил её Симеонов, - Я слышал о каких-то брожениях в Бийске и в других городах, где ваше влияние невелико…

- Если Адамия не договорится с Бессоновым, тогда будет «разборка», - заговорила Толокнова, прервав его теоретические рассуждения, - Но если у нас начнётся «разборка» – у нас принято говорить «смена караула»! – другим тоном пояснила Елена, - То и вы в своём городе не усидите. Так что, договаривайтесь со своим врагом как можно скорее!

Кого она назвала «врагом» и с кем требовала договариваться, чародей понять не мог: то ли, Елена говорила о Змиеве, чьё отношение к Стечкину можно было назвать враждебным, то ли об отце Николае Первоучителе, о мире с которым так пёкся Марк Маклашевич. Этот разговор продолжился в номере – за устрицами и белым вином! Елена говорила громко, очень сильными словами и выражениями, как бы уговаривая, а чаще – попросту принуждая Ивана поверить ей и заключить с «врагом» соглашение о мире. Чародей ничего не спрашивал – только слушал.

Вопросы задавал неугомонный Симеонов:

- Каковы отношения между Змиевым и вашим мужем?

- Очень напряжённые, - отвечала Елена, - Но Модератор – уравновешивает.

- А если ему надоест ваш муж?

- Это – очень сложный вопрос, - мило улыбалась она, - Но мне кажется, что ничего не случится…

Зазвонил телефон. Иван снял трубку, но это был не начальник охраны Буран. В трубке раздался голос Лизы Смоляниновой:

- Когда ты приезжаешь? –

Вот, именно так, без вежливых предисловий.

- Я ещё не знаю, - разомкнул уста чародей, - Здесь масса запутанных дел. Плиев и Тсай - целы?

- Я перевела их на квартиру… Постой, Иван! – голос Смоляниновой заметно изменился, - Может, мне самой приехать?

- Не знаю! Решай сама! Наверное, нет! - растерялся чародей. Он положил трубку и подумал, что Лиза нарушит все его планы, если из обычной своей ревности (или почуяв запах интриги) примчится в Барнаул. Да и симеоновское самолюбие в который раз пострадает: ведь если Лизка появится в Барнауле, Симеонову придётся уехать домой, в Сороченск – на хозяйство.

- Она давно у тебя? – спросила Елена, - Очень требовательная девушка!

- Да, этого хватает, - признался чародей. Он не столько пил, сколько ей подливал, - Нас объединяет нечто большее, чем любовь…

- Это очень зрелая любовь! – громко заметила Елена. «Она, что, смеётся?» - подумал Стечкин, грустно усмехаясь. Память мгновенно подсказала ему несколько примеров «зрелой» любви – практикантка Саша Кораблёва, говорившая о любви, как о грустной необходимости, и секретарь Нина Торсен, забавлявшаяся разнообразием, пока – по большой любви! – не вышла замуж, явно неудачно – за половитого юнца, грубияна и скандалиста. Которой из них повезло? Той, что сейчас учила детей, и не помышляя о собственном материнстве, или другой, ждавшей ребёнка?

- Разве вам не кажется, что такая любовь утомляет, как работа?

- Вся жизнь – бесконечная работа…

Уходя, Елена очень ласково обняла его.

- Береги свою девушку, Иван! Она – очень хорошая…

Стечкин чувствовал себя неловко – и, главным образом, потому что боялся нелепой случайности, способной напрочь испортить его вполне приличную дружбу с Маклашевичем. Чародей медленно проводил Елену до машины. Синий «Мерседес-Бенц - S-500» чуть вибрировал кузовом, готовясь отъехать, а жена Маклашевича говорила чародею, словно думая вслух:

-  Ведь я могу и передумать – так? Нехорошо! Любовь ведь чувство людей бескорыстных… и хороших! А какая может быть любовь, когда ежедневно думаешь о чём-то плохом?! Я вижу тебя редко, но знаю, что ты – хороший! Не любишь чего-то? Чистоплюй, значит? Я – тоже не люблю, но мне трудно. Ты можешь сказать нет, а я - не могу…

«Деньги?» - мысленно спросил чародей, а Толокнова, с волнением вздрогнув, заговорила снова – теми же словами, не требующими ответов:

- Дело не в том, что я – не могу сказать «нет». Я – из другого общества! Я могла сделать другой выбор, а сейчас мне предлагают выбор на их вкус…

Чародей всё время кивал. Он ждал от неё каких-то откровений, и думал, что ещё немного и - он получит необходимое в полной мере, однако теперь Стечкин понял, что Толокнова – просто пьяна и её лирическое возбуждение вряд ли о чём-то свидетельствует. Пустое это! Втолкнуть женщину в салон машины и хлопнуть по капоту – езжай, мол! – чародей не решился. Он выслушал её до самого конца, и только тогда тихо, убедительно произнёс:

- Водитель ждёт. Или вы остаётесь?

- Я не остаюсь! Я - не дура…– как-будто обиделась Елена.

Но, прежде чем сесть в машину, она с каким-то неплатоническим удовольствием тронула чародея за щёку.

В «люксе» его встретил Симеонов, буквально ошарашенный:

- Ты, что, умом попятился?! – заорал он, как только Иван шагнул через порог номера, - Ты чего хотел от этой бабы?! Ты забыл, чья она жена?!

Чародей, конечно, ничего не забыл. Он с удивлением поинтересовался: с какой стати Алексей комментирует чужие разговоры?

- А ты хотел, чтобы она осталась – так? - резко парировал фаворит, - Да пусть она хоть в канаву свалится! Главное, чтобы здесь не ночевала…

- Ладно! Скоро утро, - ехидно усмехнулся Стечкин, наливая себе вина, - Думай что хочешь, однако ночь она провела – здесь, у нас! И, кстати, ей было неплохо…

- Да пошёл ты! – вроде бы рассердился Симеонов. Уж Стечкин-то видел, что глаза его смеются, - Да, баба красивая! Но скажи честно: Маклашевич тебе надоел или нет?

- Нет, не надоел.

- Тогда – отвали от неё! Или мы больше не друзья!

Симеонов, приглаживая волосы ладонями, сел в кресло, вытянул ноги и вопросительно уставился на господина своего.

- Твоё мнение? – спросил он, глядя на фокусника, словно сверху вниз, - Они тут ничего не говорят и вообще – настроены на нескучную жизнь, но ощущение такое,  что здесь наверняка что-то готовится…

- То есть?

- Да, ладно, Иван! То и есть! Яма под Маклашевичем становится глубже, – настойчиво продолжал Симеонов, вытирая салфеткой стакан, из которого пила Елена. Налив  в него вина, Симеонов заявил с великим воодушевлением: - Ты это тоже заметил, верно?  А иначе - с чего ты к его красивой жене так неравнодушен?

- Ты хочешь сказать, что я хочу столкнуть Маклашевича? – спросил чародей, сложив руки на груди. Вопросы Алексея не были провокационными – это было его истинное мнение, однако сам факт того, что они прозвучали, заставил чародея искренно обозлиться.  Он с неприязнью спросил:- От кого же, по-твоему, исходит опасность?

В глазах Симеонова мелькнуло истинное недоумение:

- А разве ты не знаешь? – спросил он зазнаистым тоном, - Маклашевич – поперёк дороги Бесу и Змию! Я не знаю, что им надо, но они давно заступили на его территорию! И они сделают всё, что задумали! Теперь остаётся узнать, когда именно они это сделают – сейчас или попозже? Теперь – Елена! - сказал Симеонов, видя недоверие Стечкина, его задумчивую улыбку, - У неё есть какой-то личный расчёт. Да, ей тоже угрожает опасность, но мне кажется, что эта баба знает, как уйти из-под удара…

- И как она это сделает, скажи, пожалуйста? – Стечкина разбирал смех, и, в то же время, он чувствовал, что в мире, где живут Бесы, Змии и Маклашевичи, он почти беспомощен. Возможно, Алексей был прав, и спорить с ним не следовало…

«Сверхчеловек!»

Симеонов был уверен, что приезд Георга Аркадьевича всё исправит, однако Модератор запаздывал. Барановский говорил, что Адамия задержался в Москве, но Маклашевич был уверен, что Адамия никогда не приедет:

- Он смылся с нашего разбора, как последний подонок! – орал барнаульский родственник в баре ресторана. Прислуга, блестя узкими синими фраками, разбегалась от пьяного Маркуши Маклашевича, как чёрт от ладана, - Я его порву, если он появится…

«Боится, болван!» - отмечал Стечкин, мысленно шагая по тем фактам, которые были известны ему. Он не всегда находил связь между фактами, да к тому же, логическая цепочка зияла пробелами, но от этого недостатка его неприязнь к течению объективной реальности только усиливалась. С другой же стороны, чародей не видел самого главного – не было угрозы!

«Нет, она есть, но только в теории. Она – не овеществилась! - думал Стечкин, вспоминая лица, окружавшие Марка - только лица! – Или она – постоянна, а я впервые в жизни заметил её и теперь удивляюсь? Ну, нет, дорогой мой! Если она – есть, то – постоянна она или временна, уже не имеет никакого значения! Ты приехал – не вовремя и так уж получилось, что разрядка ситуации – в твоих руках! И тянуть время – нельзя…»

Вечером накануне принятия решения он кругами блуждал по «люксу», и долго, короткими фразами советовался сам с собой: как мне поступить? Перед ним были две воображаемые дороги, и которая из них ведёт к цели, он, увы, не знал. Но он знал, что в деле нет места сомнениям: сомнения – признак слабости!

- Делай то, что тебе выгодно, - жёстко рассудил чародей и тут же сказал, отвечая самому себе:

- Стремление к выгоде – это один из человеческих капризов. Лучше уж сделаю так, как хочется!

И… сделал!!! Утром он поехал в офис Змия  и сотворил нечто такое, за что потом не раз стукнул себя по лбу, - вступил в число учредителей злополучной «Общей торговой компании»,  назначив Акима Тсая своим представителем в совете директоров!

Чародей, впрочем, не проиграл. Деньги, о которых он привык думать, как об утраченных навсегда, немедленно вернулись в его владение и превратились в пай – кстати, весьма солидный. «Общая торговая компания», принадлежавшая Змию, Бесу и ещё нескольким деятелям рангом пониже, могла приносить ежемесячно тысяч двести или двести пятьдесят – долларов, разумеется – и единственное, на что чародей не мог рассчитывать, было участие в управлении этой компанией.

- Я провалил сделку, - признался Стечкин Симеонову, помогавшему ему одеться, - И дело не в Тсае или Плиеве…Гора с плеч! Дело в том, что мой договор опасен Маклашевичу!

- Зато деньги - с нами! – напомнил фаворит, - А, вот, родственника ты действительно поставил «в портер», как эта поза у борцов называется!

- «Смена караула?» - спросил Иван.

- Теперь – точно! – ответил Симеонов и пошёл заряжать пистолеты…

Минул день, второй, третий, но ничего не происходило – совсем! Змиев, Бессонов, Маклашевич, Барановский и все прочие  оставались на диво спокойными. Только спустя неделю после подписания договора Маркуша позволил себе нарушить установившееся молчание. Он показывал чародею свой загородный дом, отличнейшее поместье со всеми угодьями. Иван сказал, что у Маклашевича есть всё, что нужно для счастья, на что родственник лирически заметил:

- У меня ничего нет – понял? Это я – о простых радостях. У тебя девушка есть, да? А у меня – нет! У меня вместо девушки – жена! То же и деньги… Тебе, вон, и миллионов мало, а я последнее время детство вспоминаю! Помню Ташкент в конце 70-ых годов. Ну и город же был, мать моя! Так и хочется туда вернуться…

- Займись собой, скинь лишний вес, - предложил чародей, - Поживи за границей!

- Это не то, что надо, - усмехнулся Маклашевич, - Я тебе о смысле жизни говорю, а ты мне – о чём?!

- Заведи детей…

- Ну, ты вообще! – засмеялся Маркуша, толкая фокусника, - Дети богатых – уроды и тупицы. Да и Елена не хочет, боится чего-то. Скажешь, «сам на такой женился»? Нет, брат, она – почти единственный мгой успех! То, что разбогатею, я знал всегда, в любом возрасте, а то, что на Ленке женюсь, - не знал! Я же с ней в одном классе учился – знаешь? А потом сем лет ждал, когда она со своим педагогом разведётся…

- И дождался?

- Как видишь, - усмехнулся Маркуша, - Она, брат, всегда была правильнее всех.

- Знала, в чём смысл жизни?

- Книжный смысл…

Говорил  он тихо и серьёзно, и таким тоном, словно и не надеялся, что кто-нибудь станет ему отвечать. Чародей случайно подумал, замедлив шаг:

«Рассказать ему о Елизавете… или Екатерине?»

За ворота усадьбы резво выскользнул угловатый жёлтый автомобиль.

- Это её «Вольво»? – спросил Иван.

Маклашевич молча кивнул.

«Уезжает, что ли?»

Взглянув вслед машине, чародей догнал Марка и спросил с запростецким удивлением:

- Ты чего боишься, не понимаю?! Расскажи…

- Я проигрался, - ответил Маклашевич, - Вот увидишь: они убьют меня!

В тот же день вечером стало известно, что прилетел Адамия. Иван Стечкин спал у себя в номере, когда Маклашевич и Барановский встречали Модератора на аэродроме Ратманово. Вместо целого каравана из роскошных автомобилей был собственный «Ленд-Ровер» Бурана и синий «Мерседес-500», принадлежавший Елене Толокновой. Было темно и как-то не по-летнему холодно. По трапу один за другим медленно сходили сонные охранники-грузины.

Последним появился, одетый в длинное кожаное пальто, секретарь Модератора, которого звали Робертом Вардзелашвили.

- Ну, наконец-то! – встретил его Маклашевич, - А где Георгий Аркадьевич?

- Он в Москве, - ответил секретарь, - И ты там будешь!

Охранники выхватили из под курток пистолеты, и бегло, в упор перестреляли встречавших.

Всех.

Тела когда-то всесильных и не лишённых мужества алтайских гангстеров охранники подняли на борт самолёта, и через несколько минут респектабельный частный лайнер взмыл в воздух, взяв курс на столицу.

«Смена караула» состоялась без «большой разборки».

____________________________

Утром, еле переставляя ноги от усталости, чародей вернулся в гостиницу. Его чудесный плащ, сохранившийся ещё с гимназии, был безнадёжно испорчен – Ивану пришлось в числе других с пистолетом в руке осматривать окрестности аэродрома – глаза были красные, в горле першило от чужих сигарет: свои «Соверены» он случайно позабыл в номере…

Искали – старательно!  Никого не нашли. От Марка Маклашевича и начальника его охраны Бурана остались только машины, стоявшие открытыми на лётном поле аэродрома, и стреляные пистолетные гильзы разнообразных калибров.

«Он - сбежал или всё-таки погиб? - размышлял чародей. В этом коротком вопроса, таившем внутри себя подозрение, Стечкин видел нечто очень обидное, - Эх, Маркуша, Маркуша…»

Иван сел на развороченную гостиничную постель, положил телефонную трубку на аппарат и тихо, презрительно выругал и себя, бессердечного, и Симеонова, оставшегося за городом, и Беса, и Змия, и Модератора, и, наконец, весь мир, за то, что миру крайне необходимы такие люди, как Бес, Змий и Модератор, - необходимы для эволюции!

«Это - неизбежно! Но, неужели же, Марк с его меркантильностью оказался посторонним человеком?»

Хотелось вернуться назад, в Ратманово. Машина, выделенная чародею, стояла «под парами» у подъезда, возле которого паркуется служебный транспорт. Вдоль тротуара, позёвывая и дымя сигарой, по-хозяйски разгуливал водитель, мужчина большой и крепколобый, как буйвол, очень грубый и тупой. Это был тот самый «шотландец», две недели назад встречавший чародея у входа в номер-«люкс»...

______________________________


15
00000

Смерть Марка не стала неожиданностью, но напутала она намного больше, чем ожидалось. Очень скоро весь Алтай охватила интенсивная и почти бескровная борьба за наследство распавшейся организации, и чародей, спеша вытеснить Змия, принял в ней самое активное участие. Кроме своих интересов, кстати, необычайно скромных, он защищал интересы Елены Толокновой. Елену интересовали только наличные. С коммерческой точки зрения это было очень удобно, потому что не требовало лишних забот. Стечкин продавал промышленные объекты, переходившие в его собственность, другим предприимчивым людям, а деньги передавал вдове Маклашевича.

…Сразу после убийства Маклашевича (а его исчезновение никто не принял за побег) чародей шумно вознамерился расторгнуть злополучное соглашение с ковбоем, однако Симеонов сумел удержать господина своего. Он строго сказал ему:

- Ты поступаешь безрассудно! Мы ещё никогда не были столь значительны, как теперь…

- Но Змиев убил моего брата…

Симеонов издевательски захохотал, раскачиваясь на стуле:

- Убил его – ты! А твоим братом этот родственник никогда не был, - прямо в лицо выпалил Симеонов, -  Во-первых, не забывай, что ты инопланетянин, а, во-вторых, Маклашевич был всего лишь внук сестры твоего земного деда! И – вообще! Кончай истерику! Подумай лучше о том, что Аким Тсай – уже в Барнауле…

- Дорого же он обошёлся…

- Богатеем, делая ошибки, каких… не надо! – внезапно высказался Симеонов, - Мы ему карьеру сделали! Теперь Акимка далеко полетит, ему это просто достанется…

- Везучий, - сказал Стечкин, словно видя перед собой эту широкую любопытную морду с монгольскими глазами. Симеонов, почесав мизинчиком бровь, предложил, посмотрев почему-то в окно:

- Может, поехать, к нему и поговорить по душам? Я знаю, где он остановился, и…

- Мы на чужой земле, - напомнил Иван. В данный момент он думал только о безопасности. Прочие соображения никакой силы не имели. Впрочем, Стечкин старался быть не только человеком предусмотрительным. Он редко чему учился у других, но из опыта своих противников знал, что человек, желающий быть «на людях», желающий исполнять большие и важные общественные роли, не должен злоупотреблять практичностью, решительностью и прочими сильными качествами. Да и совесть его должна быть безупречно чиста. А иначе – какая ж может быть публичность?!

Своей совестью Иван Стечкин посчитал Елену Толокнову.

Себя же самого великолепный триумфатор видел огромным сгустком энергии, не легкомысленной и не жестокой, но злой и разрушительной.

«Меня создало время, - говорил Стечкин, - И другим я быть не могу!»

Это была энергия слома и захвата, энергия практического начала, помноженная на личную незащищённость Ивана Андреевича Стечкина, человека, считавшегося инопланетянином.

Нужно было делать выбор. Стечкин сидел взаперти, думал…

В конце концов, он объявил Симеонову и Толокновой, что желает ступить на поле деятельности Николая Первоучителя.

- Займусь общественной деятельностью, - заявил Стечкин, - И – ЦСУТом тоже! Мои шахты без меня не заработают. Активы организации в сумме превышают триста тысяч долларов, а со временем вздорожают до миллиона – полутора. Стоит ли рисковать с такими средствами? К тому же, этого уровня мы достигли всего лишь за год, и – начиная с арифметического нуля. Это – колоссальное достижение! К тому же, как выяснилось, мы не «вольные стрелки», сбежавшие из комсомола, а самые настоящие капиталисты, у которых есть чему поучиться…

Симеонов согласно кивал, а Елена смотрела на чародея почти влюблено.

- Мы преуспели так, как и не снилось, - продолжал Стечкин, - Риск был необходим в самом начале, а теперь он - вреден и, кроме вреда, ничего не приносит. Ты, Алексей, хочешь снова, с пистолетом за поясом, ходить по офисам и предлагать «крышу»? Хочешь по-прежнему перестреливаться в переулках? Или хочешь брать кредиты на тех же условиях, которые предлагали нам всякие ларёчные бизнесмены, вроде Бабулькина с Батвиновым? (Симеонов язвительно хихикнул.) Берёшь, чтобы отдавать, а в качестве «обеспечения» предлагаешь услуги криминального характера...

- Но вы очень преуспели! Вы оба стартовали, как ракеты, - восхищённо заметила Елена, - Теперь всё изменилось. Адамия потерял вас из вида, и теперь вы можете выйти на люди, показать себя. Но, прежде чем появиться,  нужно найти норку поглубже, и отсидеться с месяцок-другой…

- Короче, нам троим нужно ИСЧЕЗНУТЬ, - подхватил Симеонов, озадаченный монологом Стечкина, - Ленка всё подготовила! Будем жить в таких апартаментах, что твоя резиденция в Сороченске сараем покажется…

«Исчезать» пришлось в Средней Азии, в городе Нукусе. Стечкин был не очень рад поездке в такую даль, но от посещения «города неверных» Гяур-Кала, что возле Нукуса и от созерцания могилы зороастрийского первочеловека Гайамартана он остался в восторге. Ещё он увидел «мировые часы» - остатки некоего сооружения, то ли храма, то ли мавзолея, с которого, согласно поверию, раз в год подает один камень.

- И когда упадёт последний камень, жизнь остановится и иссякнет, - прокомментировал Симеонов, - Тебе-то, наверное, известно, когда именно это случится? Ты же, кажется, сородич этого Гайамартана, так?

- Ты думаешь, что я потомок древних ариев? – спросил в ответ Стечкин, - Ну, нет уж! Нет! Я более позднего происхождения…

- А это точно? – не унимался фаворит, - В смысле, ты всё о себе знаешь?

Стечкин горько усмехнулся:

- О себе я ничего не знаю! И какова моя миссия на Земле, не знаю тоже...

Они были в одинаковых белых шляпах, кремовых сорочках и грубых синих джинсах «Карпентер». Симеонов крутил на пальце ключи от Елениного «пятисотого» «Мерседеса» - тоже синего…

- Тебе нравятся эти развалины? – спросил Симеонов. Стечкин пожал плечами. Пребывание в Нукусе, было неизбежной платой за последний год их общей жизни, в котором комическое отличалось от «космического» только одной буквой, и то не самой важной в алфавите.

- Доллары заканчиваются, - простонал Симеонов, - Поехали, шеф! Будем читать…

Почта была самым безопасным средством доставки новостей. Фаворит раз в неделю отправлял родителям письмо с текстом абсолютно невинного содержания, и через пару дней на абонентский ящик в Нукусе приходил пакет с несколькими отчётами и мониторингами, которые составлялись секретариатом Васелихина. Кроме того, в пакет с документами Васелихин обязательно вкладывал письмо в отдельном почтовом конверте, оклеенном скотчем и прошитом синей нитью. Это была информация характера строго секретного.

- Из дирекции по связям с общественностью ЦСУТа пишут, что на текущий момент долг превышает 600000 долларов, - читал Симеонов и тут же выражал своё мнение: - Что 600000 долларов для такого предприятия, как ЦСУТ?! Один раз прочихаться!

- А ты видел, какие текущие расходы? – возражал Стечкин, - Мы содержим дороги, детские сады, автохозяйство, и даже водокачку, объявленную архитектурной ценностью! И ещё – музей, наподобие палеонтологического…его охранять надо, да, к тому же, экспертиза нужна! Короче говоря, бред! Я не понимаю, чем там до меня занимались!

- Экономикой занимались! – Симеонов зашелестел документами, - В СССР предприятие было богатое, вот они и позволяли себе стратегические расходы - завели у себя автохозяйство, учинили целый музей минералов, экзотических коряг и ископаемых цветочков, коим Ладушкин зверски гордится. А в России предприятие стало бедное, и музей теперь надо куда-то сплавить. Опись экспонатов Васелихин сделал, и я, вот, всё думаю: кто бы ЭТО забрал у нас?! Угольный трест же, а не Эрмитаж – верно? В Новосибирск надо звонить. Или даже в Петербург! А звонить надо, потому как, кроме нас двоих и Ладушкина, музейчик этот никому не нужен – ни городу, ни области, ни тресту…

Стечкин хмыкнул.

- И кого бы ты направил в Петербург?

- Да Мишку Баранова из краеведческого музея! – выпалил Симеонов, - Больше некого! Он и здесь за музей горой стоит, и там ради музея постарается…

- Фамилия знакомая…

- Помощник Бурова из движения «За Советскую Сибирь!» - подсказал Симеонов, - Кроме того, он служка у освобождённого профлидера и «рабочего генералиссимуса» Кондрата Селивановича. Кстати, сам Кондрат Дворников и этот его… Павел Павлович Крыж считают Баранова перспективным «патриотом», искусителем души народной…Вождь, блин! – фаворит брезгливо осклабился, - А сам - сын «вертухая» из канской «малолетки»!

- Пошли его, - согласился Стечкин.

- Пошлю, - выговорил Симеонов, шелестя отчётами, - Читаю дальше…

- Читай про себя, - попросил Иван и подумал, что музейные и политические новости радуют его больше, чем сообщения о криминальных происшествиях, коими так богата объективная реальность и, уж тем более, корреспонденция из Сороченска:

«Когда вернусь, обязательно займусь общественной деятельностью…»

Апартаменты, обещанные Еленой, оказались неказистым одноэтажным строением полуевропейского вида, стоявшим не в лучшей части города. Мебель была невообразимая, прислуга в доме – национальная, по-русски не говорившая, а прямо за воротами начинался отвратительный жёлтый пустырь, усеянный зелёненькими кустиками верблюжьей колючки. Самыми обычными посетителями раскалённого пустыря были большие лохматые пауки, шагавшие надменно, по-хозяйски медленно, и прыткие ящеры, чешущие по своим делам.

- Хорошенькое у нас «убежище Морепо»! – пошутил Стечкин. Он сам был уроженцем Узбекистана, но сравнивать европейский Ташкент с азиатским Нукусом ему совсем не хотелось: Нукус в его представлении мог быть только местом ссылки, а никак не «убежищем».

- Да, тут фигово, - соглашался Симеонов, - И домой пора…

Толокнова, хозяйка апартаментов, была другого мнения. Позируя в позе мадам Рекамье, одетая во всё лёгкое, прозрачное, Елена тихо говорила приятелям:

- Нукус - самая удобная норка! Сюда никакой ветер не долетает. А в Сороченск мы вернёмся, когда угомонятся разбойнички, перебуженные Змием и Бесом.

- Сильно бесятся? – улыбался Симеонов.

- А по отчётам разве не видно? – парировала Елена, освободив руку из кисейного рукава, - Что не день – стрельба! А через день – взрыв! Хорошо, что мы далеко от тех мест, а то бы и нас взорвали где-нибудь…

- А это место, что же, совсем никому не известно?! – спросил Симеонов с глубоким сомнением. Уж он-то знал, почём на Руси секреты! – Здесь нас не найдут?

- О том, что мне принадлежит дом в Нукусе, знали только два человека – я и мой муж! – строго заметила Толокнова, - На самый худой конец есть ещё дом в Оренбурге – его муж для себя покупал…

На минуту лицо её, светлое, капризно-деловитое, стало скорбным. Толокнова не собиралась признавать себя вдовой, но слово «муж» немного трогало её нежную душу.

- А всё-таки Маркушку жалко! – заметила Елена, - Последний год ему было ох как непросто. Надо было делать деньги, терпеть всякие неудобства, а тут ещё эта слежка! Если б мы тогда поехали за рубеж, нас бы обязательно арестовали! - Елена строго сдвинула светлые брови, - Всё стало совсем плохо, когда появились Тсай и Модератор! Расчётливые, очень подлые приезжие люди. Все наши беды от них.

- А зачем я понадобился? – спросил Стечкин, - Чем вам не понравился Акимка?

- Кто-то же должен был держать «крышу» над городом, через который перевозят наркотики из Узбекистана, - ответила Елена каким-то падающим, медленно понижающимся голосом, - Тсай с его связями и манерами был не годен на такую роль.

- А где сейчас Модератор?

- В Москве, в правлении акционерного «Торренс-БАНКа»…

Стечкин вспомнил: фирмы-грузоперевозчики, работавшие транзитом из Средней Азии, не находились в его компетенции, поскольку ими занимались подручные Модератора – ненавистные Черкес и Борман. Появление тех молодчиков в Сороченске было событием неприятным, и Стечкину ничего не оставалось, кроме как общаться с ними как можно реже – в интересах «взаимной безопасности сторон»!

Кстати, Черкес и Борман, эти криминальные братья-близнецы, тоже не спешили к Стечкину в гости – вероятно, из тех же соображений.

- Забудем, наверное? – предложил Стечкин.

- Наверное, забудем, - теми же словами согласилась Елена, но не удержалась и добавила отрывистыми угрожающими фразами: - Аким – твой враг! Ты – его выпустил, он – на свободе! С тобой будет – как с Марком…

Бросив сигарету в пепельницу, Стечкин взглянул на Елену, и отрицательно покачал головой. Быть «как с Марком» - не могло, ибо Стечкин был намного сильнее Марка. Например, у Маклашевича накануне его гибели не было бойцов – он пользовался услугами наёмников из криминального мира – тогда как Иван Андреевич продолжал держать под ружьём около полутора сотен человек – и, прежде всего, бригады Коноплина и Самошеева! С официальным оформлением также проблем не было: бойцы его «армии» числились «охранниками» угольного треста, а Олежка Коноплин, угловатый рыжеватый парень из рабочего посёлка Мариинское (его отец, Михаил Миронович, был потомственный шахтёр!) неплохо заведовал трестовским отделом по безопасности. Конечно, бойцов его службы нельзя было использовать в криминальных целях – слишком они на виду! – но в целях обороны предприятия только их и можно было использовать, коноплинских «секьюрити»: только их оружие было официально зарегистрировано, и только они имели настоящее право на охранную и служебно-розыскную деятельность.

Впрочем, служебно-розыскной деятельностью занимался не туповатый Коноплин, и не интеллигент Сперанский, тоже торчавший в отделе по безопасности ЦСУТа. Этим занималась Смолянинова с её приставами; Лизкина «фема» была организована, как частная детективная служба, имеющая генеральный договор на предоставление ЦСУТу специальных услуг – в том числе, и служебно-розыскного характера.

- У меня достаточно сил, чтобы отразить нападение Змия, Беса и прочих, кого я видел в Барнауле, - заметил Стечкин, - Я никого из них не боюсь…

- А я бы боялась, - строго ответила Елена, - Наш мир – это социалистическая община, кишащая оборотнями и тайными бесами. Каждый второй – враг, каждый третий – ненавистник! Из любого офиса, кабинета, дома, из любого уголка жизни, да откуда угодно может приползти такая тварь, что после неё жить не захочется!

- Я знаю, - ответил Стечкин, вспомнив то, что он слышал от небесных своих создателей:

«Худо же ей пришлось…»

- И все гонятся за авторитетностью! – продолжала Толокнова с необычайной ненавистью, - В нормальном обществе разбогатевшие люди уходят из общины, создают свой круг общения, а у нас принято по-другому. Из-за нашей жизненной скученности богатому человеку деваться некуда, вот он и вынужден быть для людей, для общины буквально всем – и жертвой, и примером, и козлом отпущения! Нищие пенсионеры – ненавидят, милиционеры и чиновники цепляются с проверками, конкуренты и партнёры творят совершенно невероятные подлости и глупости, соседи называют «буржуями», а дворовые «пацаны» изо дня в день пытаются угнать твою машину! Нужно быть очень «крутым», чтобы это всё выдержать…

- Да, кругом нас монстры…

- Но преклоняться перед ними тоже не надо! – грубо заявил Симеонов и попросил её: - Лена, ты это… забудь обо всём! Когда-нибудь жизнь станет проще, легче. Или… - запнулся он, - Вся эта жизнь треснет на хрен и мы, по крайней мере, обретём свободу…

Стечкин усмехался, сидя в кресле неподвижно, надменно. Разговор Толокновой и Симеонова продолжался, становясь словесной бурей, однако Иван уже не принимал в нём участие. Он готовился к самому сложному, что бывает в жизни – к процессу ожидания! А дождаться надо было ни чего-нибудь, что можно взять руками, а – тишины, которая образовывается только тогда, когда желания и эмоции возвращаются в своё естественное состояние удовлетворённости покоя.

Итак, когда неприятный шум, поднятый барнаульскими событиями, немного утих, а среднеазиатское лето вступило в испепеляющий зенит, Стечкин пригласил Елену для серьёзного разговора: что будем делать дальше?

- Поеду, - ответила Толокнова, - Жить здесь – не могу…

- Значит, ты не хочешь поехать со мной? – Иван обратился к ней на «ты», но в его устах это не звучало признанием. Скорее уж наоборот – Стечкин построил между собой и Еленой крепкий барьер, - Ты хотела ехать в Сороченск?

- Знаешь, мне предлагали выбрать другого мужа! Это когда Маркуша ещё был жив! - обиженно усмехнулась Елена - видимо, неравнодушная к этакому вниманию «новых русских», - Заочная вдова – представляешь себе? Тот, кто мне предлагался, - грубый и жестокий человек со связями в Москве. Я отказала ему решительно! Так вот, ты – противоположность тому человеку…

«Ещё одна Екатерина Миронова?» - подумал Стечкин, вспомнив свой решающий разговор с Катюшей – накануне взрыва на проспекте атамана Сибирякова. Неприятное для Елены подозрение внезапно усилилось, когда память подсказала ему нечто другое – бесцветную, наигранно строгую женскую фигуру в клетчатом визитном костюме, от которой сохранилась только одна реплика:

«Я - детский врач…»

– Мне можно верить, - сказал Стечкин – обиженный! - Я… не божество!

- А ты – и не божество! – снова теми же словами ответила Елена, - И кто говорил, что ты – божество, тот врал тебе…

«Вот, как быстро получилось!» - подумал, а не сказал чародей. Женщина, сидевшая перед ним в глубоком кресле, казалась ему самой совестью – чистым и невесомым существом, способным излечивать болезни. А теперь…

«Она действительно изменилась…»

Вечером он по мобильной связи позвонил Елизавете и сообщил, что скоро приезжает в Сороченск. А через день, пройдя по дому, он обнаружил, что Елены Толокновой нигде нет. Не было и её синего «Мерседеса».

Симеонов, побегав вокруг дома и строго допросив прислугу, - вернулся,  сказав с усмешечкой:

-  Уехала Ленка аккуратно, никого не побеспокоив. Поехала своим ходом на север, в Оренбург. Вот так! А ты с ней амуры крутил…никчемушные!

Они стояли рядом, два школьных друга, а прямо перед ними было зеркало. Симеонов видел, что за месяц в Нукусе он стал совсем худым, сильно загорел и так походил на кавказца, что можно было спутать. Зато Стечкин от жаркого солнца, наоборот, потолстел, точно распух, волосы его сами собой осветлились, а лицо окончательно утратило то сходство, которое прежде формировало отношение к нему, - сходство с Нероном!

- Вид у тебя дачно-лирический, - заметил Симеонов,  толкнув зеркало ногой, - Наверное, Ванька, пора сматываться?

- Едем! – решился Стечкин…

В первых числах августа чародей вернулся в Сороченск, занял давно пустовавшую городскую квартиру и, даже не отдохнув с дороги, позвонил отцу Николаю. Тот ответил – любезным приглашением.

Чародею, не страдавшему чувством любопытства, всё же не терпелось узнать, как живёт организация проповедника, этого неуловимого и недоверчивого оратора, длинного, как столб на дороге, и вот он, вместе с Симеоновым направляется в Городской Центр Культуры на массовое собрание Братства «Путь Обновления». Бронированный внедорожник катился очень медленно, и – словно плыл по воде. Со всех сторон большую угловатую машину мягко обтекали густые потоки людей.

- Откуда их столько повылезало?!  - спросил Симеонов, подняв стекло, - Я  и не представлял, что их – столько…

Стечкин пожал плечами. Он ожидал увидеть нечто ярмарочное, похожее на забаву, как, например, народные гуляния по случаю Дня города, но то, что он увидел, было похоже на мероприятие, посещёние которого – дело не совсем добровольное.

- Отношение к нам такое, что лучше не спешить, - боязливо рассуждал Симеонов, - Первоучитель ни в чём не клялся, это факт. Ладно, предположим, что он никаких гадостей не приготовил. А его легисты? А пасторы? Здесь же вся их шайка собралась!

Стена полицейских разломилась, пропуская машину чародея.

- Его начальники – сборище побитых собак, - заявил Пилсмарк, управлявший машиной, - мы на всякий случай крепко загнали парочку из них  - тех, что позлее – а все остальные, как видите, уже приехали…

Стечкин грустно кивнул:

- Целая демонстрация.

- Это точно! Демонстрация силы, - заявил Симеонов, наблюдая, как толкают полицейских, пытавшихся вновь закрыть собой улицу, - Не припомню, где нам доводилось видеть поклонников Коли-проповедника, собравшихся в таком количестве…

- На погосте, - пошутил Пилсмарк.

Симеонов нахально ухмыльнулся:

- Ну, разве ж только там…

Через несколько минут фаворит уютно посиживал в большом и светлом зале, заполненном активистами и вожаками Братства, и слушал выступление Григорова, представителя городской администрации. Человек демократических убеждений, Григоров очень скромно, ломающимся голоском приветствовал «религиозный порыв человеческих масс, собравший всех людей доброй воли на пути к обществу всеобщей справедливости».

- Дурак, - сказал Симеонов, однако Стечкин, хорошо знавший оратора, слушал серьёзно – Григоров был «человек» Первоучителя и никому другому не поклонялся.  К тому же, весь такой растрёпанный и надтреснутый, Григоров был чинуша многоопытный -  настоящий повытчик на службе у Пузырёва!

- Помнишь Залозьева? – спросил Симеонов, повернувшись в кресле и посмотрев вверх, на Ивана, - Школьный реформатор! Он, говорят, помер…

Стечкин, стоявший позади кресла, не ответил – загрохотали аплодисменты, да такие стройные и громкие, что Симеонов вздрогнул в испуге, а чародей с иронией подумал, что это магнитофонная запись.

- Цирк начинается, - прошептал Пилсмарк, - Сейчас мы увидим человека, с которым некоторые связывают свои надежды на восстановление порядка, почти прежнего…

- И чего ждут от него? – спросил Иван, тоже шёпотом.

- Но ведь Россию следует заново крестить, а как это сделать, не привлекая людей, подобных отцу Николаю? – объяснил шеф разведки, - И не дурак отец Николай! Он уже готов к роли регионального подвижника! Но лёд – коварная порода, только зазеваешься и – хрясть, лунка захлопнулась…

- Не понимаю! – действительно не понял чародей, а Пилсмарк, умевший говорить аллегориями, коротко и жёстко ответил:

- Наш народ, Иван Андреевич, этого Первоучителя в лепёшку расплющит, понимаешь? И тебя тоже, если «во святые» полезешь…

Позади кто-то закашлял. Чародей взглянул через плечо и увидел начальника муниципальной полиции. Полковник Лилиенталь, в удобном тёмном костюме, очень гражданский на вид, тихо сказал ему:

- Если хочешь его увидеть, поднимись наверх, помещение №167…

Адольф, вытесненный полковником, поспешил вниз, к оставленной без присмотра машине, а чародей и фаворит его поднялись этажом выше. В указанной полковником комнате они, осмотревшись, скинули плащи и принялись ждать. Стечкин беспокоился. Он чувствовал себя, точно в плену или в осаде. Всюду шумели люди проповедника, и даже стёкла в окнах были неспокойны – они то простужено рычали, то скрипели в рамах, точно песок на зубах.

- Этот… Первоучитель, кажись, запаздывает, - говорил фаворит, шевеля чуткими ноздрями, - Очень современное явление – светский проповедник религии. Я не прав?

Стечкин в ответ усмехнулся. Он видел в Первоучителе некое гротесковое существо, порождённое советским опытом борьбы с религией - попа-коммерсанта, причём с любовью ко всему противозаконному, попа мистика и попа бессовестного шарлатана, попа вольного философа, и даже попа-шпиона – это тоже был он, Николай Иванович Логов! Стечкин всё это видел и, конечно, понимал, что, если первое происходило из источника вечного, то второе было явно советского происхождения.

-  Мы точно две крысы в ловушке - замечаешь? – спросил, в конце концов, Симеонов. Вот так, испугавшись вслух, фаворит, вытирая несуществующий пот со лба, задорно предположил: - В случае чего, мы сможем договориться о замирении…

- Помолчи, пожалуйста, - попросил чародей, - Дай подумать…

О Первоучителе думалось только враждебно, хоть чародей и понимал, что враждебность его похожа на ревность, что не так-то много в ней от той настоящей враждебности, которую он испытывал к Шеломову. Попытка использовать Миронову как «ключ» явно не удалась: проповедник не вышел из подполья, прикрываясь Мироновой, как щитом, а, наоборот, закрылся ещё крепче, оставив Екатерину у себя как некий запасной вариант, который, может быть, и не понадобится. Посредническая миссия Фундоминского, в связи с этим, выглядела очень жалко. В общем, объявленная Стечкиным операция «Синяя птица» сама собой завершилась – безрезультатно…

- Замирение необходимо, - рассуждал Симеонов, покачиваясь из стороны в сторону, - Как мы сможем заниматься бизнесом, когда у нас под боком сидит та-а-акой вражина, как Логов?! Это – как в пороховом погребе шашлыки жарить! Но мы, конечно, виновны перед ним! Сколько раз мы его задевали, а?

- А он разве не задевал нас? – спросил в ответ чародей. Разговор получался очень нервный и – что главное! – Стечкин тоже ощущал некую вину перед противником, с которым собирался мириться:

«А ведь я даже не знаю его, - рассуждал Иван Андреевич, - И он не знает меня!»

- Ладно, это теперь – нормально, когда смертельно враждуют люди, не знающие друг друга, - проговорил Стечкин, - От гражданской войны нас, русских, уберегает только разобщённость… это известный факт! Как только мы соберёмся вместе, непременно начнётся война…

Он был нацелен на целую речь, на целый философский монолог, который мог длиться сколько угодно времени, но договорить ему не позволили обстоятельства. Всё в комнате задрожало! Дверь распахнулась, и внутрь шумно ворвались Первоучитель и заместитель его Николай Фундоминский. Фундоминский аккуратно запер дверь, а проповедник взялся, хлопая в ладоши, вертеться на месте, словно какая-то юла. Вскоре заместитель присоединился, и гости стали свидетелями странного ребячества: два немолодых и пройдошестых дельца из числа «новых русских» лихо и бешено плясали, как гармонисты на деревенской свадьбе.

Чародей от неожиданности вскочил с дивана, замер, испуганно моргая.

- Эй, господа! Что вы делаете?!

А «господа» плясали минуты три – плясали со страшной силой, пока не повалились оба на пол, вскликивая и хрипя от усталости.

- Крутая у вас тарантелла! – съязвил Симеонов, - Вас, что, покусали?

Фундоминский схватился за сердце и остался лежать на полу, будто душу богу отдав, а проповедник стремительно вскочил на ноги и, срывая с себя, ритуальное чёрное одеяние, вихрем заметался по комнате. Пьяным он не был, однако пребывал в бешеном возбуждении, похожем на пьяный раж. Наконец, сильно набегавшись, он бросился в кресло и закрыл лицо руками.

Стечкин машинально потянулся к портфелю, где лежал составленный Симеоновым проект предложений, но внезапно для себя самого поднял, что вооружаться им пока не следовало. Ведь и Фундоминский наверняка составил для своего шефа нечто подобное – надо лишь подождать и ларчик сам откроется…

Но когда проповедник отнял ладони от лица и ошалело уставился на гостей, самообладания у чародея разом поубавилось. Он и так был сбит с толку разбойничьей пляской отца Николая, а тут ещё взгляд его – мутный, бессмысленный, нечеловеческий! Это был взгляд какой-то очень хищной и коварной твари, обернувшейся человеческим существом. Или нечеловеческим.

Сейчас чародею было проще убить его, чем вести с ним переговоры.

- Ну, чего? Мириться пришли?

Иван тщательно взвесил каждое слово, прежде чем ответить ему:

- Наступил момент, Николай Иванович, когда мы стали необходимы друг другу!

- А не угодно ли вам передать мне то, что вы принесли? – в том же духе ответил проповедник, протянув руку. Великолепный триумфатор, посмотрев в узловатую ладонь, находившуюся прямо у него под носом, усмехнувшись, поинтересовался: готов ли Николай Иванович к переговорам? – однако Николай Иванович, дёрнув рукою, хрипло произнёс:

- Давайте сюда портфель…

Чародей передал не портфель, а только проект предложений.  Отец Николай глянул на вожделенное кожаное изделие французского производства и презрительно бросил подшитые вместе листы своему заместителю Фундоминскому - на пол, само собой.

- Прочтём обязательно, - пообещал проповедник, - А теперь – о вас! Ваша охранка сцапала одного из моих пастырей, Павла Стецкова! Верните мне его…

Чародей вопросительно глянул на Симеонова. Тот – усмехнулся:

- Это тот, который был приятелем Юрика Дрёмина?  Ну-ну! Дело такое давнее, что и вспоминать нечего! И вообще! Насколько я знаю нравы коноплинских командиров,  этого Стецкова, о котором вы позаботились, давно уже закатали в асфальт где-нибудь в соседнем районе…

- Да? – В голосе проповедника послышалось нечто, что Стечкин посчитал «чёрным юмором», - Ну, значит, ладно! Я же не со злобы спрашивал, а - из любопытства! Ведь – как говорят в народе? «Деньги потерял – ничего не потерял, друга потерял – почти ничего не потерял, энергию потерял – всё потерял!» - нравоучительно выговорил отец Николай, и Стечкин значительным кивком согласился с его весомым афоризмом:

- Да, Николай Иванович, энергия – превыше всего…

Вообще, показавшись чародею во всей «красе и гордости», проповедник, будучи шарлатаном опытным, постарался на славу: он сделал всё, чтобы опасный гость ни на секунду не разочаровался в нём. Но всё-таки бытующие в обществе представления о Первоучителе оказались интереснее самого проповедника, человека совсем не блиставшего способностями. Единственное отличие, которое чародей заметил за ним, - это было умение говорить. Теоретизация жизни со всеми её трудностями и событиями и умение много говорить о вещах, о которых не имеешь ясного представления, были очень сильными чертами его мышления. Конечно, и чародей был не прочь поговорить о чём-то отвлечённом, но получалось у него слишком уж врунливо и, как говорил Коноплин, «всегда не в тему».

Кстати, была и ещё одна личностная черта проповедника, создававшая ему славу человека необыкновенного: он ни на слово не отклонялся от уже сказанного, поэтому производил впечатление человека цельного, сильного и очень способного. А ещё он очень много знал, причём знания его были весьма своеобразными, – чародей подозревал в нём человека, получившего какое-то очень специальное образование. Николай Первоучитель внушительно и просто произносил знакомые Ивану имена богословов и отцов церкви, социологов, религиозных философов и каких-то святых, чьи деяния не во всём однозначны; не желая останавливаться на одном имени, он хватался за другое, напоминая этим Симеонова, и всё больше и больше убеждал чародея, что перед ним – весьма грамотный знаток религиозных учений.

- Вы говорите очень убедительно, - сказал ему  чародей, - Но – какой религии вы сами, Николай Иванович?

- Не поверите вы мне… - Отец Николай сокрушённо покачал головой. Он словно отступил на шаг, не веря фокуснику, а потом принялся объяснять, в чём корень его веры. Оказалось, что отец Николай проповедует не что-нибудь, а - «евразийство», что в  центре этого самого «евразийства» находится некая «мировая Русь»; родоначальником учения был старец Сергей Холупай, а записывал за ним другой старец, а именно священник-старообрядец Авраамий Юницкий. Ни о том, ни о другом старце чародей ничего не знал, но – слушать стал весьма внимательно.

- Россию уже ничего не спасёт от мирового лидерства, -  говорил ему Первоучитель, - Известно, что отказ России от уплаты государственных долгов непременно скажется на экономической стабильности Запада, а, если этот отказ поддержат страны Третьего мира, то это приведёт к краху всего мирового финансово-банковского спрута – по эффекту «домино!» Это грозит США и Израилю глубочайшим кризисом платежей и примерно миллиардной безработицей…

Чуть покачав головой, Стечкин не без иронии подумал, что проповедник «евразийства» грозит «миру капитала» теми же напастями, которые терзали саму Россию, – кризисом неплатежей, безработицей и отказом от экономических обязательств. И дело не в том, что неплатежи обескровили экономику, а отказы от экономических  обязательств катились по стране, как  стремительное наводнение. Просто, с другими «ужасами» рыночной экономики проповедник знаком был весьма немного.

Но самое любопытное следовало дальше! Внезапно он заявил, что существуют некие «ноосферные» дома и целые поселения из таких домов (разумеется – секретные!), и люди всего мира, повергнутые в гарь и голод русским отказом от уплаты долгов, непременно переедут жить в эти самые «ноосферные» посёлки:

- Это станет началом создания той «мировой общины», о которой писал Рерих в «Живой этике», о которой тысячу лет говорили как о «царствие божьем», которую называли «коммунизмом»! - с апломбом заявил Николай Иванович, -  Нынешние 6 миллиардов человек нашей планеты поселятся в ноосферных поселениях, то есть на Природе, и, собранные вместе Единой доктриной, устремятся в будущее. Исчезнет вражда и жадность, израильтяне перестанут мучить палестинцев и россиян, китайцы перестанут угрожать Америке и Дальнему Востоку, американцы перестанут быть заложниками «жёлтого дьявола». Старый мир кардинально преобразится…

Подобные речи Стечкин уже слышал, и людей, похожих на Первоучителя, он видел немало. В сущности, они были неинтересны ему. Задумавшись о чём-то отвлечённом, чародей пропустил нечто о «разномерности бытия» - нечто такое, что могло бы стать откровением, если б было переложено на язык квантовой механики - а, когда вернулся, то обнаружил, что проповедник говорит уже лично о нём:

- Вы, наверное, состоите в комитете? – спрашивал Первоучитель, - Ваша подруга, Лиза, в известном роде… звезда! Комитет – постоянно функционирующее собрание людей, являющихся, как вы, наполовину инопланетянами. Ваш жизненный успех означает, что в прошлых жизнях вы были известным человеком…

Чародей слушал его с немалым изумлением, замечая, что проповедник пытается найти ответы на ещё не заданные вопросы и заглянуть туда, где даже он, Иван Андреевич Стечкин, ничегошеньки не знал.

- Я не верю вам! – громко заявил Стечкин, - Вы говорите то, что говорят…все вокруг!

Ему вспомнилось, как забавлялись они, будучи гимназистами: по рядам пускали лист бумаги, и все кратко записывали на него свои впечатления от того или другого школьного события. Потом староста класса Коренников читал написанное вслух. Так создавалось общее мнение, независимое и беспощадное.

- Почему вы хотели меня уничтожить? – строго спросил фокусник, - Чего вы хотели добиться, заминировав мусорную урну?

- Я заблуждался, я был перекручен обстоятельствами! Меня не слушали! Это был аффект! – заголосил отец Николай, - Это было… очень сырое утро. Мне сказали по секрету, что кто-то рассматривает гимназию как базу для создания некой силы. Потом оказалось, что некий специалист по управлению кадрами – из новеньких, как вы знаете! - предложил использовать школьные группировки в интересах градоначальства и вообще – всей этой хунты! Мне сказали, что силой будете руководить вы…

- Или Аким Тсай? – иронично поинтересовался чародей. Первоучитель отрицательно покачал головой и ответил, что у него – самые точные сведения:

- Тсая рассматривали недолго, поскольку оказалось, что он работает на Сталкера, а Сталкер – фигура была нежелательная, почти вредная, - рассуждал проповедник, - Вас взяли в оперативную разработку, чтобы удостовериться в вашей, Иван, Андреевич, непогрешимости, но потом оказалось, что Лилиенталь был у вас, сукин кот…

Чародей машинально кивнул.

- А потом мне сказали, что вы едете на Алтай… - продолжил проповедник, - Это было похоже на нечто запланированное! И тогда я стал действовать. Вам, наверное, будет интересно узнать, кто именно был исполнителем? – спрашивал проповедник, - Знаете, это был человек, похожий на вас! Его фамилия Костиков, да! Самые лучшие исполнители всегда похожи на вас – курьёзное наблюдение, верно?

- Не думаю…

Чем дольше длился этот диалог, тем крепче становилось его, Стечкина, убеждение, что проповедник движется по кругу, постепенно нисходя к чему-то исключительному и, возможно, неизбежному для них обоих. Вот только хулиганский прищур проповедника, хорошо знакомый по фотографиям, напоминал о природном коварстве отца Николая, о его непрактичности и неумении спокойно говорить о делах.

- Акциями интересуетесь? – спросил проповедник, - Любопытные бумажки, так-так… Поучают, стращают, убеждают обладателя оных в величии и неприкасаемости его личности, и даже в бессмертии его! А – так ли это? А – не гроб ли? Счёт, мера, вес, ранг, чин – всё убивает душу, а убивать надо не душу, а тело, которое многогрешно и всем разочаровывает. Вы как к смерти относитесь, Иван Андреевич?

- К своей – отрицательно, - пошутил Стечкин.

- А я о вашей и не говорил, - с возражением ответил проповедник, - Я, вот, хочу убрать с дороги одного человека, но не могу сделать это своими руками…

- Кого вы хотите убрать? Всё зависит от условий…

- Понимаю, - значительно кивнул проповедник, - Лилиенталя!

«Полковника, значит? И зачем это?» - снисходительно усмехнулся Стечкин.

- А в обмен я отдаю вам Рейзингера, Рейли, Костикова и Миронову. Каково предложение?

«Заразительное!» - хотел ответить Стечкин, однако воздержался. Снизу доносился гул толпы. Первоучитель, как виделось чародею, явно спешил, а потому допускал упущение за упущением:

- Я… в неплохих отношениях с Юрием Альбертовичем, - неохотно возразил (или пригрозил!) Иван Стечкин и проповеднику пришлось пустить в ход всю свою словесную изворотливость, доказывая заупрямившемуся фокуснику, что убить полковника Лилиенталя – в его же собственных интересах.

Звучало всё это весьма неожиданно:

- Он держит всех под контролем, этот участковый! Он контролировал ваш кружок «Дворянское гнездо», и тогда ещё прослыл этаким пастырем, который всех пасёт, как овечек! В муниципальной полиции на всех «дела» заведены. Могу показать: каждый наш шаг записан! Может, и нет пока причины стрелять в него, однако, когда причина появится, будет, Иван Андреевич, уже поздно! И не принимайте всё близко к сердцу! –  просил премудрый проповедник, - Смерть этого человека вам не припишут! Помните Юрия Дрёмина? Его смерть давно свалили на Лилиенталя, а Лилиенталь – даже гордится этим, дурак такой! Вот и смерть самого Лилиенталя на кого-нибудь свалял! Скажут, что это была месть за Дрёмина…

Только что чародей столкнулся с полковником лицом к лицу. Лилиенталь – неприятен, как любой полицейский, это аксиома, но его нарочно замедленный шаг, интересно сочетающийся с общей стремительностью фигуры, вызывает уважение. Но человек он действительно тёмный. Стечкин помнил Лилиенталя ещё участковым милиционером, интересовавшимся религиозными обществами и молодёжными кружками города. Он тратил на них своё служебное время, чтобы не быть в стороне при любом исходе политических событий - и, уж тем более, если победу одержит КПСС!

«Предусмотрительный! Ведёт сухие диалоги без пауз и охотно утруждается политикой…»

В его отношениях с властью полковник играл роль весьма неважную. Он был поблизости в самом начале существования организации чародея и стал почти незаметным, когда организация встала на сторону городских властей, упивавшихся идеями характера определённо сепаратистского. Теперь он вновь появился – на этот раз, рядом с отцом Николаем!

«Да, уж! Это точно, что он человек предусмотрительный…»

- Шеломов вами убит?

- До него добрались мои работнички Юра-Цыган и Юра-Малыш…

- Миронова, конечно, у вас?

- Уже нет, не у меня! Она ушла вместе с Костиковым и теми иностранцами…

Чародей, усмехаясь, пожал плечами: память назойлива, однако трудно любить человека, которого рядом нет!

- То, что вы мне предлагаете, соответствует только вашим интересам…

- Общим! Общим! – закричал проповедник и вдруг доверился приглушённым голоском: - Кто-то уведомил меня по электронной почте, что, если я не сорву выборы, то кое-какие факты станут известны следователю Данскову, и вообще – прокуратуре города! Раньше я думал, что это вы перестали мне сообщение, но недавно мне сказали, что автор его – полковник Лилиенталь. А Миронова? Она много знает! Вы хотите, чтобы Миронова оказалась в прокуратуре, у Данскова, прикованная наручником к батарее? Вы хотите, чтобы она всех сдала? Впрочем, - лукаво скосился отец Николай, - Я могу вызвать сюда Юру-Малыша, и через неделю ваша любовь станет кормом для аквариумных рыб…

Это напоминало принуждение. Или угрозу.

- Хорошо, я займусь Мироновой, - решился фокусник, - Вы убедили меня…

Иван Стечкин выбрался от Николая Первоучителя нескоро. Чувствовал он себя, будто вышел из раскалённой бани. Внизу, грубо протискиваясь к джипу, рядом с которым стояла жёлто-синяя патрульная машина муниципалов, чародей с ненавистью вспоминал остренькие, бесцветные глаза отца Николая, смотревшие с такой трогательной надеждой, что отказать проповеднику было просто невозможно. И вообще! Что можно было противопоставить… этому?! Ведь Николай Первоучитель нашёл к чародею надёжный «ключик»!

«А я – слабак, оказывается! Моих сил не хватило, чтобы сказать, что Катька мне безразлична…»

Впрочем, призадумавшись, он внезапно понял, что лирическая слабость здесь не причём. Владение акциями ТСУТа навлекло на чародея множество правовых и экономических ограничений, в числе которых неприятные условия договора с Первоучителем смотрелись вполне логично. Но Иван Стечкин больше не мог существовать в самоизоляции! Договоры и соглашения, постепенно накапливаясь, вносили в деятельность чародея определённый порядок и помогали ему оперировать мире тех самых «насекомых» людей, похожих на проповедника, в тяжбах и переговорах с которыми, собственно, и проходила теперь жизнь великолепного триумфатора.

«Не всякий знает изречение Ницше: жизнь – не результат, а только становление! – рассуждал чародей, мысленно не соглашаясь с новым порядком, - Этот порядок устанавливается ценой утраты уникального, неповторимого! Я уничтожаю свою жизнь рассудочными, экономическими и всякими другими утилитарными подходами…»

Но железный шум промышленного и коммерческого города звучал уже по-другому, включая в себя умиротворяющий шорох «Паркеров» и «Уотерманов», легко подмахивавших очередные договоры и соглашения…

Когда чародей садился в джип, стекло стоявшей рядом полицейской машины с гудением вползло внутрь дверцы. В машине сидел полковник Лилиенталь. Он слащаво улыбался.

-  Как прошло?

- Плохо, - честно признался фокусник, с подозрением присматриваясь: уж нет ли здесь ловушки? – Мы заключили свой собственный «похабный» мир.

- Это неплохо, - кивнул Лилиенталь, - На каких условиях?

- Он вернёт мне мою бывшую подругу, а я обязан выполнить «заказ»…

Полковник посмотрел в затылок полицейскому, сидевшему за рулём, и отрывисто проговорил:
- Мне надоел этот клоун! Нет ли у вас на него компромата? Такого, чтоб поживее…а?

- А разве сказанное мною – не компромат? – парировал Стечкин.

Подумав, Лилиенталь ответил – весьма загадочно:

- Текущий «заказ» мне известен. В сущности, это выгодно. («О чём вы рассуждаете, Юрий Альбертович?!» - хотелось спросить, однако Стечкин лишь улыбнулся.) Но только не здесь, поняли? – приказал полковник. Он опять взглянул в затылок водителю и спокойно сказал: - Поехали…

Чародей тоже уехал, и через час на Белоречье собрались командиры и функционеры организации.

- Ситуация меняется… неожиданно, - обратился к ним чародей, - Барнаульского центра больше нет, и каким образом будет налажено взаимодействие с Модератором, мне не известно. Возможно, связь с ним потеряна навсегда. Врагов у нас тоже больше нет…

- И что ты решил? – спросила Смолянинова.

- Буду – как все – искать сходство, а не различия, - ответил он подруге, - Так надо. Мы должны заняться нашими угольными шахтами…

- Теперь ты распустишь организацию? – удивилась Смолянинова, привстав. На этот раз Иван ничего не ответил,  лишь затянулся поглубже сигаретным дымом и отошёл от стола подальше. Мысль о роспуске организации уже приходила чародею в голову и он, наверное, так и сделал бы, будь у него больше оснований. Всё-таки участие в местной политической жизни казалось ему занятием более перспективным и респектабельным, чем прежнее силовое доминирование в интересах нескольких богатых прохвостов, а, чтобы подключиться к этому процессу, вовсе и не нужно располагать «армиями» и «полициями». Для этого будет достаточно крепкого политического кружка, богатой казны и нескольких влиятельных покровителей.

В общем, «созвездие» можно преобразовать в политическое движение, а боевую организацию частью распустить, частью оформить и устроить как службу безопасности ЦСУТа, но великолепный триумфатор не спешил. Рано! К тому же, в деле построения политических организаций никто не разбирается так хорошо, как Ольга Бакунина. Возьмись чародей за перестройку своей организации и – немалая доля фактической власти закономерно перейдёт в чужие руки. Может произойти очередной переворот, жертвами которого станут Смолянинова и Симеонов – вместе!

Конечно, Стечкин не мог допустить ничего подобного.

- Мы больше не можем быть преступным сообществом. Нужно искать другую форму организации, - объяснил чародей функционерам, - Сейчас все объединяются, прячут оружие. Прошла приватизация, и пока этот процесс не имеет последствий. Борьба за передел имущества будет позже, а сейчас… будут выборы! Будет много суматохи, организационной суматохи. Градоначальник и председатель Городской Думы Николайчук договорились о создании нескольких наблюдательных и попечительских советов, каждый из которых будет иметь характер самостоятельной организации и будет управляться лицом в чине муниципального советника, - сообщил чародей, - Некоторые отделы мэрии будут сокращены и вновь будет создана должность первого заместителя главы города…

- А чем ты займёшься после роспуска организации? – спросил Сперанский.

- Уйду на работу в городскую администрацию…

Сперанский наклонился к столу, пряча лицо, но Стечкин заметил его усмешку. Вероятно, Атосу не верилось, что мэр согласится взять его в советники, или воскресить должность вице-мэра, сокращённую, чтобы устранить Фундоминского из местной политики.

- Глупости это, - слышал Стечкин его приглушённый голосок, - Басни Крылова!

Симеонов ответил Сперанскому:

- Какая разница, право же? Это льёт воду на нашу мельницу! А уж глупости это или басни…

- А мы-то кем станем? – зазвучал изумлённый голосок «Стрелки» - Ларисы Маскиной, недавно заменившей в этом обществе Марину Ионову, - Если от меня и моих мальчишек больше ничего не требуется…

Все тихонечко засмеялись, а Лариса шумно, по-детски возмущалась, постоянно упоминая, что её сводная сестра «Белка» - Оля Прыгун – вот уже год работает секретарём в гордуме, и слыхом не слыхивала о каких-то там изменениях.

- Это всё - в будущем! – сказал Симеонов, - Мэр с Николайчуком нехило озабочены вопросами оптимальности методов управления городом и на будущее намечают изменения в административном устройстве…

- Всё равно не понимаю, - возмущалась Стрелка и грустно качала головой, - Будущего – нет!

«Да уж! – подумал Стечкин, - Этой девочке вряд ли дано смотреть в будущее…»

Представляя своё будущее, чародей предавался самым противоречивым чувствам и настроениям. С одной стороны, Стечкин чувствовал себя весьма уверенно и даже представить себе не мог, что именно, какое такое серьёзное событие, способно выбросить его из колеи. С другой стороны, удивительное и скорое возвышение стоило чародею всех его друзей – ох, недешёвая это цена! – и теперь Ивана Стечкина окружали люди расчётливые, жадные, настроенные спекулятивно и мелочно, и отношения с ними, юными коммерсантами, были только приятельскими. Ивана утомляло предчувствие грядущих потрясений, и, порой, он откровенно боялся того, что объективная реальность уничтожит его также внезапно и решительно, как уничтожила она Маклашевича.

- Могут и башку свернуть… - говорили недоверчиво.

- Свою побереги… - ворчали в ответ.

- Ладно, закончили! – громко сказала Смолянинова, подводя итог обсуждению, - Итак, выполним условия оппонента? Имейте в виду: «заказ» провокационный и – ещё не известно, из какого он источника…

Функционеры высказались «за». Условия проповедника были приняты.

Взглянув на резолюцию, чародей согласно кивнул головой и, похлопав Симеонова по плечу, быстро, буквально воровато спрятал руку в карман. Функционеры расходились, поделившись на обрадованных и огорчённых, слышался нестройный ропот заместителей, наиболее рьяно защищавших интересы своих служб. Они немало потеряли, а чародей не потерял почти ничего: за то время, что он был в Нукусе, схема управления организацией совершенно изменилась, и теперь Иван Стечкин почти ничем не управлял. Вся полнота власти законным путём перетекла к Алексею Симеонову. Именно он, е не судья «фемы», запустил механизм организации на уничтожение полковника Лилиенталя, как того требовал договор с проповедником, а после, в таких, вот, глумливых выражениях отчитался на следующем собрании руководителей организации:

- Вещи сами по себе не творят ни зло, ни добро, а только лишь полезную работы благость! Отъезжал наш общий знакомый Ю-А- Эл от ресторана, девку пьяную тискал в машине, как вдруг, други мои, преградили дорогу ему два микроавтобуса – оба в китайских иероглифах! Выскочили из них кровожадные китайцы и начали из «Калашниковых» стрелять. Девка, ресторанная проститутка Анжелка Егорова – её Золотарёв знает – уцелела и привет всем передаёт. Шофёр Волков убит наповал. А полковник Лилиенталь только сегодня богу душу отдал…

- Плохая работа, - оживился Пилсмарк, - Кто такие - знаешь?

- Заказ исполняли китайцы – не понял? – возмутился Симеонов, - Ты где видел, чтобы китайцы сообщали, кто исполнитель?! У них секретность – лучше, чем у нас…

Сперанский недовольно изрёк:

- Чему ты радуешься, Алексей? Ты… в некрофила превратился!

Нос Симеонова выразительно зашевелился.

- Почему ты подумал, что я радуюсь, Игорь? – ухмыльнулся гросс-капитан, - Я не знаю, в чьих интересах это убийство, но известно, что полковник собирал компрометирующую информацию на местных деятелей и намеревался передать её сторонникам губернатора. На нас тоже сведения имелись…

- А как это повлияет на выборы? – звонко возразила Маскина, - В мэрии ничего не знают!

- Вот именно: как это повлияет? – деловито переспросил Сперанский, и сам же ответил:- Мы добавили популярности Василию Фёдоровичу Пузырёву…

- А я о чём говорю?! – взвизгнул Симеонов, - Будь выборы сейчас – победа была бы гарантирована! И Пузыря, заметьте, никто не контролирует! А вице-мэром…

Симеонов не договорил, потому что все дружно захохотали. И - правда ведь! Смерть начальника муниципальной полиции оказалась всем сторонам на руку!

Услышав дружное веселье, Иван Стечкин громко произнёс:

- Молчите…

Симеонов словно прыжком оказался рядом с ним и грозно засвистел:

- Свинство, сударь, не уважать мнение большинства!

- А, тем более, если ты сам подписал такой договор! – безжалостно добавил Сперанский, - В общем, молчи…

Стечкин не захотел присутствовать на собрании. Он поехал в гости к мэру, задержался до ночи. Гостей было много и в их числе, как было условлено, оказался Фундоминский. Прежде чем передать чародею наводку на Рейзингера, бывший вице-мэр целый час живописал мучения смертельно раненого Лилиенталя.

Напоследок он радостно сообщил, что скоро займёт его место.

Чародей в ответ улыбнулся: Фундоминский забыл сообщить, где именно он намерен занять место полковника…

- Знаете, он совсем вышел из доверия, - говорил бывший вице-мэр, взвешивая рюмку, в которой ещё пару минут назад был коньяк, - Это загадочное убийство, конечно, слегка развлечёт политическую публику…

В конце концов, получилось, что чародей, уже в который раз обманувшись, участвовал в чьей-то чужой интриге, а это никак не могло прибавить триумфатору ни оптимизма, ни самообладания. Он пожаловался на усталость и уехал, попросив по рации немедленно прислать на Белоречье врача. Доктор приехал, уже знакомый. Он прописал встревоженному гению транквилизаторы и попросил его чаще смотреться в зеркало:

- Вы здорово похудели. Это от нервов, дорогой друг…

«Что-то случилось, - подумал Стечкин и тотчас же усомнился, - Ну, не могло не случиться, раз я сам этого захотел…»

И в ту же ночь он едва не задохнулся в дыму, когда из камина неведомо откуда взявшимся потоком вымело на ковёр пылающие угли. Прибежали гвардейцы. В замешательстве они наломали больше, чем испортил огонь. Стечкин, взяв огнетушитель, погнал их вон, и, когда те, стадом, дружно топоча десантными ботинками, всё-таки выполнили его приказ, - чародей в бессилии сел посредь дымящегося ковра и с недоумением сказал:

- Как-будто диверсия…

По комнате ходил кругами, как огородник по грядкам, командир Мариинских гвардейцев. Он поливал ковёр водичкой, вычерпывая её стаканом из ведра. Немного подумав, Самошеев взял да выплеснул остатки воды в почти потухший камин, превратив круглую комнату в полное подобие газовой камеры. Тут уже самому чародею пришлось вон бежать!

Он так и сделал.

На винтовой лестнице было темно. Остановившись, чтобы отдышаться, и думая, что он один, Стечкин нащупал на стене выключатель, щёлкнул и – пред фокусником внезапно появились гвардейские лейтенанты, все, кроме Алексея Симеонова. У двери, перевёрнутый головой вниз, стоял фотопортрет, принесённый сюда из Круглой комнаты. Стекло на нём треснуло.

- Почему вы при пистолетах? – строго спросил Стечкин, - Нападения не было!

- Мы вооружились на случай нападения, - ответил старший из лейтенантов, Сентябрёв, - Что прикажете делать?

- Поставьте мой портрет так, как он должен стоять! – приказал великолепный триумфатор, - Где вы видели меня, стоящим на ушах?!

Всё обернулось шуткой. О пожаре вскоре не помнили.

16

000000

Дома Катюшу ждало очередное послание от Паши Новикова, грязный конверт с розами и белками – танцор писать не любил, да и фантазией не отличался, поэтому Миронова давно утвердилась во мнении, что письма ей пишет какая-нибудь новая его подружка. Посмотрев на подчерк: уж не знакомый ли? – девушка энергично скомкала письмо и принялась пересматривать прочие бумаги, поступившие на её адрес. Ничего важного не нашлось, зато Катюша заметила интересную закономерность: почти вся корреспонденция, поступавшая к ней, была адресована Рейли и Костикову, а не отцу Николаю, как это было раньше.

«Что-то новенькое…»

Приехав на конспиративную квартиру, Катюша сдала сумку с письмами охраннику, зашла к себе, села у окна и несколько минут сидела, не двигаясь и словно бы не дыша. Она мысленно допрашивала себя, пытаясь определить своё отношение к «деятельности», в которую включилась, уступив давлению Алексея Костикова. Он говорил ей: чтобы не быть игрушкой, надобно стать игроком! «Деятельность» не смущала Катю Миронову, да и чуждой совсем не казалась, ибо чем-то подобным Миронова уже занималась в прошлом, однако уверенности в себе это занятие никак не прибавило.

«Иван возомнил, будто он другой, будто его подменили. Это – его форма безумия, - думала Миронова, вспоминая свою прежнюю жизнь, как ошибку или даже случайность, - Разуму претит естественность. Естественно – значит наивно, бездарно, неоформленно, первично! Посвящённость в тайны реального мира и участие в эволюции объективной реальности сами по себе исключают всякую естественность. В этой области знаний естественность заменена технологией…»

Катюша думала словами премудрого Николая Первоучителя.

В соседней комнате спал Рейзингер. Лицо у него большое, раскормленное, но не круглое, а угловатое, всё в крупных порах, шероховатое, словно строительный кирпич. Нечёсаная грива желтовато-рыжих волос и красный зубастый рот напоминали о каком-то большом звере, вроде медведя. Тяга ко сну у него тоже была вполне медвежья.

Вот он, противник, с которым нестыдно сразиться! Это не простодушный бандит Шеломов, и не говорливый плут Николай Иванович Логов, способности которого сомнительны. Чародей заслужил настоящего противника и такой противник, конечно же, появился. Он обладает теми же достоинствами, и тоже, в известном смысле, бессмертен – во всяком случае, Екатерина не могла представить себе такое оружие, которым можно убить такого силача и гиганта, как Мартин Юлиус Рейзингер.

Сыщики чародея откровенно боялись южноафриканца; милицейские оперативники установили слежку за ним и сделанные ими фотоснимки Рейзингера – стоящего на тротуаре, ужинающего в уличном кафе и т.д. – считались кадрами в высшей степени любопытными; а разнообразнейшие люди, прибегавшие на конспиративную квартиру, чтобы поговорить с Костиковым, при появлении Рейзингера печально бледнели и говорили, что «это» очень похоже на какое-то первобытное животное, предшествовавшее человеку, - на пещерного медведя, например. Катюша, тайком любуясь звериной грацией иностранца, медленно кивала в ответ:

- Вы правы… Чай или кофе, господа?

- Спасибо. Просим прощения, но – нам пора! – говорили «господа» и спешили удалиться, смешно озираясь и даже подпрыгивая на ходу. Катюша, глядя им в спины, с сожалением усмехалась. Она соскучилась по простому общению, и ей было искренне жалко, что это африканское страшилище распугивает посетителей.

Впрочем, далеко не все прибегавшие на конспиративную квартиру люди могли быть простыми и общительными. Некоторых визитёров Мироновой случалось видеть в офисе Братства «Путь обновления» - они назывались религиозными активистами или просто «общественниками» - а других Катюша знала, как авторитетных предпринимателей или «добровольных помощников» милиции. Время от времени, словно подчиняясь какой-то периодичности, в конспиративную квартиру попадал некто Саликов, маленький, сильно пожилой, но не убитый временем человечек в затрёпанной кожаной кепке. Он был преувеличенно ласковый, любезный, меланхоличный, глубоко верующий и очень несчастный. Себя он называл «любителем пива», «добытчиком правды», а ещё «виртуозом». Откуда приходил он, и в чём заключалась его «виртуозность», Миронова не знала, однако, стоило ему появиться, и - всё внимание политических визитёров неизменно фокусировалось на его персоне. Саликов медленно садился за стол – стараясь, впрочем, не соседствовать с Рейзингером – и начинал толкать в притихшую публику новости из офисов местных отделений политических партий, из городской думы, городской администрации, и, наконец, из прочих мест, где кипели политические страсти. Иногда с его дряблых, изъеденных губ срывались настоящие откровения и тогда люди начинали суетиться вокруг Саликова, как муравьи вокруг вкусного, но очень большого и сердитого жука, свалившегося в муравейник. Конспиративная квартира начинала походить на библиотеку клуба «Юнкор», ту, какой она была года четыре тому назад, вот только люди, шумно бегавшие по кругу, были старше, и, пожалуй, глупее постоянных посетителей «Дворянского гнезда».

«Всё прошло! Пройдёт и это… » - смеялась Миронова, критически присматриваясь к своему прошлому. Она видела и собрания честолюбивых интеллигентов, нарочно толкавших оппозиционно настроенную молодёжь к оружию, к захвату; видела бандитские сходки и благочинные мероприятия Братства «Путь обновления», где религию считали бизнесом, а бизнес делали с помощью городских депутатов и чиновников. Теперь, видимо, настала очередь общественников и активистов, которых Костиков с презрением именовал «секретными сотрудниками»:

- У какого-то классика сказано: «Пока не спросишь, никогда не узнаешь!» Так вот, у этих людей можно спросить о чём угодно, и они обязательно ответят,  - объяснял частный сыщик, - Некоторые из них – отвратительнейшие морды, однако мне приходится с ними знаться. Для пользы дела, разумеется. Они формируют общественное мнение, от них зависит исход городских выборов. Спросишь, зачем они нам нужны? – усмехался Костиков, - До выборов – не близко, и все это знают, однако политическую активность нужно нагнетать заранее, чтобы эти насекомые к выборам не ушли в спячку…

- Да, эти! – радовался швейцарец Рейли, - Есть люди, у которых в крови есть требование приключений. В России много таких людей, но они – кухарки Ленина: нет культуры, нет уважения к стране, где они живут, и нет образования…

Этьен-Мари Рейли выражался деревянным языком, очень весёлым и одновременно назидательным тоном и, пожалуй, слишком задорно для иностранца. Его любимым занятием было переводить пословицы и поговорки – русские на немецкий язык, родной для Рейли, а немецкие, соответственно, на язык русский. На вопрос: зачем это ему нужно? – он радостно отвечал, что пишет книгу:

- Европейцам опять надо знать, как жить с русскими, и надо иметь об этом книгу. Американцы уже имеют такую книгу, но о русском бизнесе они написали как о транскрипции с языка Сицилии, тогда как у него свой образ, как у всего русского, да!

- Представляю, что он там понапишет! – сказал Костиков. Немного подумав, он решил сыграть незамысловатую роль стража порядка: - Надо бы крепко одёрнуть его…

- Не надо! – ответила Миронова, - Ничего он не напишет – кишка тонка!

Катюша произнесла это столь грозно и басовито, что частный детектив Костиков запомнил её тон. Он стал относиться к ней уважительнее, чем прежде, говорить стал – откровеннее, и Миронова, в свою очередь, заметила эту многообещающую перемену в его голосе и поведении.

- Итак, чем ты намерена заняться? У тебя есть цель? – приставал он с вопросами, - Ты пойми, пожалуйста! Необходимо определиться и взять на себя какую-то ответственность! Скажи: что ты желаешь?

- Я подумаю! - сказала, в конце концов, Миронова и, действительно немного подумав, пришла к выводу, что набеги общественников на квартиру необходимо прекратить:

- Какая ж может быть конспиративность, если три дня в неделю здесь - целая толпа политиканов?!

Однако Рейзингер продемонстрировал в ответ странную беспечность:

- Так всё и надо…

Тогда девушка обратилась к Рейли. Швейцарец отвлёкся от писания книги и взялся убеждать африканера, что собрания следует перенести на другой адрес. Рейзингер сказал «найн!». В результате иностранцы грубо разругались – разумеется, не по-русски.

- Забавно получилось, - заметил Костиков, - А ты, Катя, оказывается, умеешь людьми управлять! Нам это твоё умение очень пригодится…

Ссора Рейзингера и Рейли сама собой прекратилась, когда «виртуоз» Саликов принёс неожиданное известие: убит Лилиенталь! Иностранцы, считавшие полковника почти соотечественником, сидели с неподвижными лицами, несколько общественников и депутат Городской Думы Тутов тянулись к мобильным телефонам, а старичок, прохаживаясь по коврику, тихо говорил:

- Наше поколение мечтало о прогрессе! Мы индивидуалистами были, в бога верили! Помните Гену-контрабандиста из «Бриллиантовой руки». Глупый фильм, однако ж – не без правды! Генка Козодоев - это ж на нас пародия! В начале 70-ых много было парней с делом в руках, все - в шёлковых костюмах, знали, как в ресторан сходить, как в заграничный круиз съездить. И денег было – целые миллионы советскими рублями! Дачи за сто тыщ строили, «Волги» покупали, а у некоторых были «ЗиМы» прямо из сталинского гаража, были «Чайки», «Вольво»! Спросите – как обстояли дела с криминалом? Лучше, чем сейчас! В мои времена шалили до каких-то пределов. Теперь же… - Саликов устало махнул рукой, - «беспредел» кругом! Жадность, несправедливость, утилитарность, распад гнилостный, а что талантливо, то в грязь брошено! Например, Иван Стечкин! Он ведь несмышлёныш, «молодой да ранний», а ведь – феномен, редкость! И я бы ему завидовал, кабы не мой возраст! Но - связался он с этим бродячим скоморохом Николаем Ивановичем Логовым! А Логов его руками, как видите, жар загребает!

- Всё понятно! Нужно отменить собрание! – «оперативно» предложил депутат Тутов, - Лучше мы соберёмся в среду у меня в кабинете! Миша всё сделает…

- Или в понедельник в офисе Движения «За Советскую Сибирь!» - басом возразил ему общественник Буров, лидер такового Движения, - К понедельнику Баранов что-нибудь придумает…

- А у меня - зал на сто пятьдесят мест! – высоким голосом закричал Баев, председатель «Союза обездоленных», - Можно провести собрание и в воскресенье, и в субботу! Рыбки завсегда добудем…

- Ну, тогда лучше у меня! – подхватил Павел Павлович Крыж, заведующий отделением банка «Памир», - Поедемте прямо сейчас…

Выяснив, где будет проводиться собрание, общественники шумно озаботились другим жизненноважным вопросом: где бы раздобыть 20 литров пива. Буров предлагал купить, а Баев – взять даром:

- Поедем, посидим, а потом скажем: так и так, нам пива! Он – богатый! Я этого «золотого тельца» со школы знаю…

- Да у меня припасено! – протяжно завыл Пал Палыч, - Рыбки тока не имеется…

- Вы – о рыбе, о пьянстве! – горько обиделся Саликов, - А делом, значит, буду я заниматься! Ты, чего же, Палыч, так озаботился, когда я про горемыку Юрия Альбертовича говорил? Чего? Думаешь, что Логов всех сдаёт? – Саликов остановился напротив Крыжа и громко хмыкнул, - Гм, может, уже и сдаёт! Ты ж его хорошо знаешь, не то, что другие…

- Он – моя «крыша!» - с возмущением выпалил Пал-Палыч Крыж, человек маленький, толстый, с крепко испитым лицом, - Ещё он мне помогает в работе «Общества добровольных вкладчиков банка «Памир»! Вот и всё знакомство, дорогой мой Аркадий Илларионович! («У-у-ух!!» - промычал Саликов.») А Юрий Альбертович брал у меня два кредита по 30000 «зелёненьких»! Об этом-то я и забеспокоился, узнав, что его больше нет…

Рейли направился к телефону. Пока частный детектив вставлял сигарету в мудштук, пожелтевший от никотина, а когда-то дорогой и красивый, Рейли успел вернуться. Он кивнул:

- Его нет…

- Умер, что ли? – смешно усомнился Костиков, - Нет, он вполне живой!

- Сведения верные?

- Вернее не бывает…

«Вполне живой» полковник прожил всего четверо суток, и всё это время был без сознания. Костиков несколько раз побывал в Городской больнице, всё разведал и только тогда принял, наконец, необходимое решение. Адрес поменялся, и толпы общественников разом схлынули с конспиративной квартиры. Даже старичок Саликов, и тот куда-то переместился. Примерно неделю в комнатах было чисто и тихо, так тихо, что любой звук на улице или в подъезде дома становился не иначе как громом небесным.

В один из дней этого приятного безмолвия дверь за спиной Мироновой бесшумно приоткрылась, и вошёл Костиков. Нерешительно потоптавшись у порога, Алексей заговорил:

- Не спорь, пожалуйста, но тебе надо «поучаствовать»! Знаю, как тебе не нравится…

Пройдя по ковру, Миронова села, как обычно, у окна.

- Завтра ты сходишь к одному человеку, - просил частный сыщик, - Пойдёшь одна. Твоя задача – вызвать на разговор кого-нибудь из «Союза», группочки, образовавшейся внутри «созвездия»…

- Почему именно я? – спросила Миронова, - Пошли, вон, охранника своего!

- Пойдёшь – ты! Обязательно ты! – угрюмо ответил сыщик. Он подошёл к столу и склонился над ним, рассматривая фотографию, спрятанную под оргстекло, - Некоторые считают тебя этакой, знаешь, таинственной деятельницей, вроде Мата Хари…

- Я – Мата Хари?

- Да, - вполне серьёзно ответил Костиков, - Или у тебя, по крайней мере, появится возможность стать таковой…

Спорить с Костиковым было неудобно, поскольку должное он воздавал только авансом – при условии, что собеседник наизнанку вывернется, доказывая Костикову свою исключительность.

- Ну, значит, действуй, Катя, - сказал Костиков, тыча пальцем в фотографию, - С такими, блин, друзьями ты только на это и способна…

- А почему ты не хочешь пойти туда? Ты ведь человек с положением…

- В том-то и дело, что я с положением! Если я туда приду, то со мною начнут переговоры, которые затянутся на месяц и завершатся ничем, пустышкой, а ты такая простушка, что способна провернуть дело быстро и просто. Думать - не надо!  Придёшь, скажешь им, кто такая, и от кого пришла, и предложишь этим хохлам кучу денег! Всё поняла? – взглянул он на Миронову, - Или боишься?

Миронова ничего не боялась.

Вечером следующего дня она пешком, не скрываясь, пришла на улицу Сибирского ополчения, поднялась на верхний этаж старого здания и трижды позвонила в белую дверь без номера. Открыл ей небольшого роста худощавый паренёк, одетый совсем по-домашнему, горбоносый и некрасивый, но как-то по-хорошему примечательный. Катюша произнесла пароль. Чуть попятившись, паренёк окинул гостью недоумевающим взглядом человека, которому редко приходится иметь дело с посторонними.

- Повторите-ка, - приказал он, - Я н-не совсем понял вас.

- Мне сказали, - медленно выговорила Миронова, - Что здесь живёт Эдуард Соколов…

Бывший комендантовский гимназист и друг чародея нисколько не изменился и даже не подрос. Катюше случалось видеть Эдуарда в «Юниксе» или у Дорошевских. Она знала, что Эд – дар исключительный, но только тогда, когда знаешь, как с ним говорить. Катюша, увы, не знала.

Не знала тогда, не знала и сейчас.

Она повторила несложный пароль, а потом как бы случайно вспомнила прозвище Эдуарда:

- Мне сказали, что Моррисон мне поможет…

Сработало! Соколов пригласил Екатерину в прихожую и, закрывая входную дверь, грубо спросил:

- От какой балды вас сюда пригнали?! Совсем, что ли, все с ума посходили?!

- Надеюсь, вы меня впустите? – обаятельно улыбнулась Миронова, чувствуя обидное бессилие совладать с дрожью в коленях, - У меня к вам дело – вы понимаете?

- Понимаю! Но п-постарайтесь не задерживаться…

Квартира на улице Сибирского ополчения служила центром связи организации. Здесь находилось электронное оборудование, назначения которого Катюша не знала, одна из комнат была заставлена шкафами с документацией. Сбоку от окна, поражая своими размерами, помещался офисный стол с двумя компьютерами, модемом, тремя печатающими устройствами и парой одинаковых телефонов – рабочее место системного оператора. На столе лежала книга, толщиной и размерами похожая на энциклопедию.

- Садитесь и рассказывайте, - приказал Соколов, с колючим любопытством рассматривая гостью, - Что вас ко мне привело?

- Я хочу поговорить с кем-нибудь из высшего руководства, - сказала Миронова, - Я говорю не о всяком функционере или командире… вы понимаете?

- Стараюсь, - ответил Эд и внезапно добавил с сожалением: - Последнее время я совсем никого не понимаю. Л-люди доброй души и широких взглядов внезапно перевелись, а прочих и понимать не хочется, ибо известно: п-паршивые л-людишки!

- Я знаю, что пятеро функционеров создали некий союз…

Соколов, нарочно выдержав долгую паузу, спросил:

- Кого вы п-представляете?

Но Катюша, сделав удивлённое лицо, ответила в тоне напоминания:

- Разве вы не помните? Я представляю людей, желающих познакомиться с этими функционерами!

- Н-да! – отстранился Соколов и – вкрадчиво пояснил Катюше, что он всего лишь технический помощник, - Но я могу вызвать сюда Любовь Стекольник. Вы знаете, как её называют у нас в организации?

- Слепая?

- Именно! Она из-за тёмных очков ни зги не видит, - Соколов нервничал, поэтому его заикание, иногда нелепое до крайности, стало почти не заметным, - Но когда Люба снимает очки, её кругозор становится прежним. Итак, вы, значит, хотите, чтобы она сюда приехала?

Соколов пытался понять: провокация ли это, предпринятая с целью вытащить наружу очередную по счёту оппозицию, или же это попытка проникновения в «созвездие»? И то, и другое могло быть правдой.

- Вероятно, вы не узнали меня? – спросила Катюша, - Я – Миронова, подруга Ивана Стечкина…

- «Синяя птица»? – обрадовался Моррисон, тоже неплохо заслуживший данное ему прозвище, - А вы изменились, хотя… нет! Привлекательнее не стали. Клуб помните, да? И братков этих, Михаила и Владимира? Значит, вы, Катя, тоже решили поиграть в опасные игры?

-  Испытываю судьбу, - пожала плечами Миронова, немного смущённая неожиданной радостью Соколова, - «Синей птицей» меня назвал Стечкин.

- Да, помню, только он уже не Стечкин, нет…

Он произнёс это с таким сожалением, что Миронова подумала:

«Чем же он так горестно разочарован?!»

Однако, Соколов, не давая ответа на её вопрос, заговорил столь сволочным тоном, что Екатерина даже поморщилась:

- Здесь, в этой квартире, вы останетесь ровно настолько, на сколько сочту нужным. Если ваше предложение окажется безделицей, я – выставлю вас за дверь, - продиктовал Соколов, - Лишние слова и эмоции я тоже считаю безделицей. Что у вас?

- Люди, приславшие меня, готовы выплатить пятьсот тысяч долларов за небольшую услугу в устранении Стечкина…

Глаза Соколова жадно и весело заблестели.

- Кто даёт деньги? Первоучитель, конечно?

- Проповедник скоро сойдёт со сцены – это уже вопрос времени, - заговорила Миронова, - Стечкин тоже должен уйти…

- «И капля драгоценной влаги вспять время повернёт!» - выговорил Соколов, - Кто автор, знаете? Нострадамус!

- Разве он писал стихи?

- Он не писал, а мы – пишем! – Соколов потянулся к телефону, - Подождите пару минут.

Катюша вспомнила, что, направляя её сюда, Костиков в силу своей профессиональной самоуверенности ни с кем не советовался – даже Рейли не удостоился таковой чести! А ведь наверняка имеются другие адреса, подобные  этому, и не обязательно рисковать, столь бессмысленно и неосторожно. Можно и мягче…

«Глуповат этот детектив…»

Когда Эд Моррисон положил трубку, Катюша спросила:

- С кем это вы так мило беседовали?

- Есть один человек, который крепко увяз в наших делах, - тихо сообщил Соколов, - Это моя девушка. Она здорово поможет вам. Но паниковать не надо: это Стекольник…

- Стекольник? – дрогнул Катюшин голос, - Но ведь она же – буквально имя нарицательное?!

Ей объяснили – как ребёнку:

- Ничего нарицательного в этом нет! «Дела, понимаешь, аппаратные», как говорит наш многоуважаемый президентище, - Соколов к вящему Катюшиному удовольствию удержался от попытки спародировать Бориса Ельцина, - Самый лучший способ уберечь организацию от внутреннего взрыва, неизбежно при таком правлении, - сделать взрыв собственноручно. Под наблюдением и - в лабораторных условиях! А, с другой стороны, Люба действительно возглавляет всю внутреннюю оппозицию. Теперь вам п-понятно?

- И как поведёт себя эта ваша Стекольник?

- А правда ли, что Рейзингер встречался с Лилиенталем и Дансковым? – Соколов, уклонившись от прямого вопроса, взялся вытряхивать перхоть из головы, - У нас говорили, что между Дансковым и Рейзингером есть некая тайная договорённость…

Миронова ничего в точности не знала, но поспешила ответить, что договорённость имеется:

- Да, знаете, они много раз совещались, и в результате договорились…

- Нам это передал Аркашка Саликов, - продолжал Моррисон, - Есть такой блаженный старикашка, большой человек когда-то. Пережил всех своих компаньонов и на этом основании зовёт себя «виртуозом». Много з-знает и охотно делится информацией с тем, кто за неё платит.

- Так он шпион? – искренно изумилась Катюша и кивнула сама себе:

«Разве не это я за ним подозревала? Именно это!»

- Ну, ладно! – обиделась девушка, - Теперь я понимаю, почему Саликов всё про всех знает…

Вскоре появилась Стекольник. Это была маленькая симпатичная женщина лет двадцати семи, в отличном визитном костюме цвета кофе с молоком, в общении милая и даже застенчивая, хотя поверить её застенчивости  было непросто. Любовь можно было принять за тележурналистку, привыкшую к обществу «богатых и знаменитых»; можно было подумать, что она, например, замужем за богатым стариком, или работает менеджером в престижном салоне красоты, но, на самом деле, эта красивая и стильная еврейка была функционером разведки Ивана Стечкина – она руководила агентурной работой.

- Меня удивляет, что вы пришли – сюда. – Стекольник коротеньким шажком переступила через высокий порог комнаты и остановилась, глядя на Соколова, - Но – вы пришли сюда, а это значит, что вы неплохо осведомлены о наших делах…

Любовь удобно устроилась в широком кресле, чуть сбоку от Моррисона, стряхнула с носа круглые тёмные очки, придававшие ей несколько демонический вид. Подумав, она тусклым голосом спросила, словно о деле давно решённом:

- Так сколько нам предлагают за голову Цезаря?

В этом вопросе Катюша ясно услышала иронию. А ещё ей не понравилось, что, направляя её сюда, Костиков и словом не обмолвился о том, что переговоры с Любовью Стекольник уже начаты, и Катюше положено всего лишь довести их до логического завершения.

«За кого он меня принимает? Вот свинья!»

- Деньги находятся в Японии, так что с получением будет, наверное, непросто, - сказала она то, что первым пришло ей в голову, - Мне поручено передать, что заинтересованные лица готовы помочь. Вы можете получить паспорта Югославии…

- Вот как? – удивился Соколов, - Вы, что же, фальшивками торгуете?

- Паспорта настоящие. Беспокоиться не надо…

Миронова случайно взглянула в глаза Стекольник и даже моргнула от неожиданности: таких больших и пышных ресниц она ешё ни у кого не видела. Просто как в журнале!

«Сколько ж она на косметику тратит?»

- Да, наш Цезарь дорожает! – иронизировала Любовь, изящно сузив глазки, - Кто бы мог подумать год назад, что когда-нибудь за этого попугая будут предлагать столько денег?! Уморительно!

Катюша не привыкла к деловым отношениям, к деловым людям не привыкла тоже, и, беседуя с Любой, она замечала, что главная её черта – какая-то особенная неуязвимость, от которой попахивало сильным презрением. В спокойном тоне, которым она задавала иной раз очень опасные вопросы, не чувствовалось ничего, кроме холодного любопытства, а реакции на Катюшины ответы были до того спокойными, что Екатерина начала думать, будто это всё – вопросы, ответы - Любови совсем не нужно, будто она сейчас скажет:

- Вздор всё, душечка…

И, наверное, засмеётся.

- Ну, ладненько, закончили! – решила Стекольник. Она смотрела на Миронову так, словно собиралась сшить ей костюм, - Вы понимаете, как рискуете, подбрасывая нам деньги?

- Во-первых, деньги предлагаю не я, - нехорошо заулыбалась Миронова, - А, во-вторых, вы сами немало рискуете, пытаясь вытолкнуть Стечкина своими силами! Пятеро – весьма недостаточно, когда речь идёт о большом человеке.

- Он ничего не знает…

- Ошибаетесь! – воскликнула Екатерина, - Как вы наивны! Если я знаю ваши намерения, то и Фундоминский знает, и Пузырёв! (Моррисон выразительно взялся за голову.) Таким образом, - галантно подытожила Екатерина Александровна, - Возможно, вы взяты на заметку муниципалами…

Говорила Миронова смело и напористо, даже с неким меркантильным вдохновением, но при этом мило улыбалась и вообще старалась быть неопасной. Что же касается противоположной стороны, то она – изрядно настораживала Миронову. Вопросы Любови и её ответы на Катюшины вопросы отличались идеальной, буквально сочинённой точностью, и поэтому звучали по-особенному фальшиво.

- Кто даёт деньги? – сухо спросила Стекольник.

- Я точно не знаю. Какая-то торговая компания из Барнаула…

Соколов и Стекольник посмотрели друг на друга.

«Опять какие-то фокусы!» - подумала Миронова, слыша слова Моррисона:

- Его «приписали» к «Общей торговой компании»…

- Эта история пока не наслуху, - почти шёпотом напомнила ему Стекольник, - А деньги – наши, наверное?

-  Ты хочешь сказать, что всю эту историю д-делает Акимка?

- Он! Но за ним – более крупные люди- Стекольник перевела взгляд на Миронову и очень ласково спросила, чуть склонившись в её сторону: - Каково наше участие в этом деле?

- В нужный момент вы должны парализовать организацию и уйти…

- Всего-то? – не поверила Стекольник, а технический помощник шумно засомневался в ответ:

- Ну, не вероятно! Нас, может быть, ждёт целая война с барнаульцами, а вы хотите, чтобы мы развалили организацию и попросту дезертировали куда-то в сторонку от всех событий! Как мы людям в глаза посмотрим?! А кроме того, - продолжал он с прежним волнением, - Если фокусник действительно узнает о «Союзе друзей имени памяти Марины Ионовой», как он называется в нашем обществе, то он уничтожит десятки человек – всех, на кого падёт подозрение в неверности! Вы погубите десятки невинных жизней!

Мироновой казалось, что соколов непременно сделает что-нибудь неожиданное – ударит по лицу, или направит на неё заряженный пистолет. Он был симпатичен в своём нежелании продаваться за деньги, это верно. Но, внимательно глядя на него, Катюша думала, что, если люди действительно, как говорил Иван, делятся на категории, как грунты – по насыщенности ископаемыми и по сложности прохождения, то Соколов, яростно скакавший на колченогом стуле, - был без сомнений человек сложный, однако совсем пустой.

Впрочем, Любовь Стекольник тоже не обрадовала Миронову: она казалась слишком практичной, чтобы изменить триумфатору.

Прежде чем уйти, Миронова спросила:

- Скажите честно, вас радует такая жизнь?

- Н-нет, не радует и не может радовать, - честно ответил Моррисон, - Но мы должны благодарить этот мир за то, что нам не приходится служить ему почтальонами…

«Ты так служишь миру? – Катюша не сдержала одобрительной улыбки. Ей было непонятно, почему служба чародею воспринималась здесь так серьёзно, - божий промысел? Ну, понятно, понятно! Он многому вас научил. А мне, наверное, не стоило говорить, кто платит деньги…»

Катюша вышла из подъезда и почти сразу увидела знакомое лицо – Саликова! Старичок воинственно пронзал воздух коротким зонтиком, и что-то говорил длинноногому и длиннорукому подростку, на спине у которого  болтался тощий рюкзак, наподобие торбы. Чуть в стороне лениво прогуливался лысоватый мужчина в светло-коричневой униформе охранного предприятия «Дракон», принадлежащего Пал-Палычу Крыжу.

- А! Наше вам почтение! – обрадовался Саликов, увидев Катюшу, - Я, вот, видите, с наркоманами работаю. Бог знает, сколько их тут развелось! Бродяжничают, уносят всё подряд…

- Извините, я спешу…

- А – куда вы спешите? – спросил Саликов, - У меня, может, есть дело до вас…

Катюша проследовала мимо старичка, и - следом за ней воинственно затопали подкованные ботинки частного «дракона». Это была даже не слежка, а, скорее уж, наглое сопровождение. Примерно так «проводят» уличные хулиганы, когда желают присмотреться к прохожему и выяснить, насколько он опасен для них. Охранник отстал от Мироновой только на автобусной остановке, когда удостоверился, что Екатерина просто ждёт автобуса.

_____________________________________________________


17
0000000

Чародей приехал домой, взял бутылку и прилёг отдохнуть. Только что он был в ресторане «Миша Бергер», на вернисаже местного художника. Были – буквально все, «весь город», и внести в событие свою оригинальную ноту никому не удалось. Даже «Шевроле-Сабурбан», принадлежащий Стечкину, фурора не произвёл, поскольку тяжко осевших под весом брони американских и японских внедорожников на стоянке было штук десять – и, в том числе, новенький «Ниссан-Патрол» Владлена Варфоломеевича Великовского!

Сам же Владлен Викторович, прочно заменивший Ферберга на посту «авторитетного финансиста», весь вечер простоял в сторонке. Был он человек большой, бесформенный, с оплывшим лицом и точь-в-точь похожий на своего пасынка Валентина Вербу, процветавшего в Томской семинарии.

Мечтатель, превратившийся в практика, и отчим практика, решившего стать мечтателем.

«Реорганизация советской жизни, - подумал чародей, садясь в машину, - Какие-то туристы из «шестидесятников», провинциальные барды и директоры советских промторгов становятся людьми, полезными отечеству. Зато многих других жизнь отсылает на тихую обочину…»

Стечкин и Великовский отъехали от ресторана почти одновременно, но путь держали в разные стороны, с разной скоростью.

«Жаль! - подумал чародей, оглянувшись назад, - Мы почти не знакомы…»

Великовский не был врагом, но где-то внутри Стечкин понимал, что его «незнакомство» с Владленом Викторовичем является само по себе препятствием – таким препятствием, которое возникает на пути в самый ответственный момент. К тому же, с Червоненко, другой могущественной фигурой местного бизнеса, Стечкин также не был знаком, и жулик Крыж, управлявший филиалом банка «Памир», и очень влиятельный Берунов из «ДТП-Банка, и директор местного «Сбербанка» Кушаков тоже не были известны ему. Пересекаться приходилось, но знакомство не возникало.

«Обидно, что они так высокомерны, - думал Стечкин, покачиваясь на мягких автомобильных амортизаторах, - И плохо, что я так непогрешим, что забываю о них… »

Спустя час после ресторанного вернисажа он блаженно лежал на диване. По телу чародея тёплыми мягкими ручьями растекался выпитый коньяк, в голове приятно шумело. Посреди комнаты стоял, сложив на груди холёные руки, высокий, гладко выбритый человек в расстёгнутом коричневом френче – Игорь Сперанский. Он ездил в Москву по делам организации и сильно задержался в пути – «Так получилось!», сказал он Ивану.

- Видел я Модератора, - равнодушно отчитывался Сперанский, - Ведёт себя – подозрительно! И вообще, среди теневых фигур, орудующих в нашем городе, эта – самая ненадёжная! Он выразил сожаление по поводу того, что ты убил Юрика Дрёмина и вообще – разбойничаешь. С приватизацией ЦСУТа он поздравлять тебя не стал, потому что Центрально-Сибирский угольный трест, по его словам, это сплошные расходы…

Стечкин согласился:

- Так и есть!

Сперанский, сокрушённо покачав головой, продолжил:

- При Георгии Аркадьевиче состоит этот жулик… Акимка Тсай! «Общая торговая компания», по его словам, Акимки то есть, отличается организационной рыхлостью. Почти как мы года полтора назад! – засмеялся Атос, - Но – всё равно! Акимка сказал, что дивиденды нам на счёт уже капают…

- Плиев тоже там? – спросил Иван, потянувшись к рюмке.

- Не знаю… Ты не слишком налегай! – упрекнул Атос, - Оставь коньяк в покое, и слушай дальше! Твоё увлечение политикой он одобряет, наши коммерческие успехи ему нравятся, но ему не нравится это твоё кумовство с проповедником…

- И что ты ему ответил?

- Отвечать будешь ты! - резковато указал Сперанский и сообщил: - Георг Аркадьевич Адамия предлагает тебе бросить провинциальную жизнь и переехать в столицу. Ты понял, ЧТО он тебе предлагает и ЧЕМ он не доволен?

- Он не доволен проповедником? – Стечкину не в чем было его упрекнуть, поэтому о проповеднике думалось очень легко – так, будто он был сосед или родственник. К тому же, сотрудничество с ним окончательно убедило Ивана в том, что его истинное назначение – служить обществу, а не верховодить в теневом бизнесе, - Я не овернусь от отца Николая…

- И не надо, - ответил Сперанский, - Но решение остаётся на твоей ответственности…

Стечкин пожал плечами:

- Вот и не толкай меня на всякие крайности. Адамия хочет меня убрать в столицу, а сам он, тем временем, вселится в Сороченск! Ну, нет! – пьяненько поморщился фокусник, - Город я ему не отдам. Сам знаешь причину…

Причина была. Пока Миронова вела тайные переговоры со Стекольник, а Сперанский в Москве старался «расколоть» упрямого и лживого Модератора Иван Стечкин, освободившийся от многих неинтересных обязательств, всё крепче увязал в делах города, в мелкой политической деятельности, с немалым удивлением обнаруживая, что заниматься политикой – занятие отнюдь не убыточное! Мир политиков и общественных деятелей оказался не менее богат, чем «родной» для него мир «теневиков» и коммерсантов. Впрочем, разница между политиками и коммерсантами всё же существовала.

Например, общественники левого толка (наравне с очень «правыми» интеллигентами!) были исключительно жадны, но деньги были для них расчётным средством, не более того. Получив в руки какие-нибудь средства, они тут же бросали их на «борьбу» с оппонентами.

«Мы стоим за справедливость! - кричали «правые» на заседаниях Горсовета, - Нам не нужны эти ваши еврейские деньги…»

Им вторили левые во главе с «народным генералом» Кондратом Мастерковым-Дворниковым, искренно удивляясь:

«Какие-то деньги?! Да вы шутите…»

И – громко уходили из зала!

- Стоят, конечно, не много…

- Ты не слушаешь? – спросил Сперанский.

- Я серьёзно отвлёкся, - признался чародей и добавил:- Половина жизни – это разговоры, скандалы, пьянки, ожидания чего-то или выяснения отношений, и без того выясненных. Очень многое в нашем мире состоит из слов и делается ради слов. Может, деньги, на самом деле, совсем не важны для прогресса?

- Ты решил всё потратить на болтунов, делающих политику?

- Наверное, ты уже не помнишь, кем я был раньше…

- Помню, как же…- ответил Атос, - Тебя даже «Комсоргом» называли.

Чародею показалось, что он слышит в его голосе какую-то ностальгическую нотку.

- Я Червоненко видел в Москве…

- Вот как? – оживился Иван, - И что она?

- Учится в «щуке», курит, живёт с каким-то типом из артистов. Он её деньги крутит-мотает. Машина у них, небольшой джип…

Пожав плечами, Игорь прошёл по комнате, от окна и обратно, остановился.

- Жизнь у нас... идиотская какая-то! - сказал он с заметной обидой в голосе, - Раньше, когда я в гимназии сидел и писал записочки, мне думалось, что жизнь будет добра, терпима, что она позволит нам остаться прежними. А мы уже сейчас – не прежние! Представь себе, Ваня, какими мы станем лет через десять?!

- Это всё мизантропия твоя, Игорь…

Сперанский неохотно обиделся:

- Нет, я действительно так думал! И у меня не человеконнавистничество, совсем нет! – отказался Сперанский, - Любовь к человеку – вот! Не каждый знает, зачем нужно жить, поэтому люди в массе своей относятся к жизни любительски. Но, кроме этого, есть ещё что-то, мне не понятное. Отчаяние какое-то в глазах, пустота и успокоенность. Словно все знают, что обречены стать историческим хламом, но никто не желает изменить этому глупому назначению.

- Уж не пытался ли ты ей это объяснить? – спросил чародей, вспоминая Викторию, - Для неё это слишком тонко…

- Да, ей не понять, - согласился Сперанский, - Но у нас и не было никаких объяснений. Не мог же я… при её парне! Мы скромненько этак побеседовали. Вика, как известно, всегда была требовательна к жизни, но вела себя чинно и высокомерно, как безмолвный служащий, который пенсии выдаёт. А ведь без фантазии в жизни – нельзя, не проживёшь…

- Коньяк? – поинтересовался Иван, толкая бутылку к краю стола. Это был «Камю» в стекляшке крепкой и приземистой, столь же красочной и на вид тяжёлой, как афишная тумба перед театром. Сперанский отпил пару глотков и небрежно заметил, что скоро пойдёт - у него имеются неотложные дела в городской администрации.

«К Селме поскачешь? – иронично подумал Стечкин, - Или к Белке?»

Подозрение было непраздное: Вырк шла в рост, становясь специалистом всё более влиятельным; её дружба с Игорем крепла, грозя перерасти в любовь, и Стечкин немного боялся последствий этого содружества:

«Сильная парочка! У этих-то одними амурами не обойдётся! Сейчас он входит без стука, а завтра ворвётся без совести…»

Через пару минут ненадёжного Игоря Сперанского сменил близкий и понятный Алёша Симеонов. Чародей читал письмо, напечатанное на казённом бланке, когда тот, только войдя, с разбегу бросился в кресло, вытащил из нагрудного кармана толстую сигару и промычал:

- Убили…

- Чего? – отвлёкся Стечкин. Ему показалось, что он ослышался.

- Саликова убили, - сказал Симеонов, - Старичка-то помнишь, а?

- Нет…

Симеонов прикурил сигару от дешёвого «Ронсона».

- Игорек, как я вижу, не беспокоит тебя новостями. Бережёт твою девственность, верно? А дело тут вот в чём, старина! Нет ли у тебя, случаем, каких-нибудь договорённостей, о коих ты прилюдно помалкиваешь? – поинтересовался Симеонов, - А то мы уже друг друга боимся, как пауки, сунутые в банку. Типа, измена кругом…

Иван медленно отложил письмо.

«Сверхчеловек!»

- Почему ты думаешь, будто у меня есть негласные договорённости?

- Ну, а что прикажешь думать, старина?! – беззастенчиво наглел фаворит, - Саликова передал нам Лилиенталь, царство ему небесное, вытащив его из какого-то резерва. Старик не работал. Сперва Саликов присматривал за Фундоминским, а потом мы его Рейзингеру подложили. Так вот: кто-то его выдал!

Чародей, потемневший лицом, - грозно молчал!

- Адольф с утра на ногах, - продолжал Симеонов, - Он считает, что либо к нам был внедрён агент посложнее Саликова, и Саликов его зацепил, либо кто-то весьма авторитетный смазывает пятки салом…

- Ты мне веришь на слово? – спросил Стечкин.

Фаворит безнадёжно покачал головой, не желая признаваться в своих подозрениях.

- Послушай, Иван! Ну, я ж не ругаться сюда приехал, - примирительно заговорил Алексей, - Дело, видишь ли, серьёзное. Ладно бы, если б Саликов был больным и глупым! Но ведь он был жулик опытный, верно? Такого воробья на мякине не проведёшь. К тому же, последнее время Саликов занимался мелкой политикой, состоял сопредседателем какого-то союза, собирал людей в какой-то новый союз, в коем была заинтересована муниципальная полиция, – короче, ушлый был крендель и вдруг…

- Не тяни, пожалуйста! - сказал Стечкин, взглянув на фаворита, - Каковы твои подозрения?

Симеонов даже дымом поперхнулся:

- А чёрт его знает, каковы! - крикнул он Стечкину, махнув сигарой перед его носом, - Чего ты давишь на меня?! Я могу только за себя говорить…

- Перестань головнёй махать! – угрюмо зарычал Стечкин.

- Ты думаешь, что это я пожар устроил, я?! – обиженно закричал Симеонов, истерически раскачиваясь из стороны в сторону, - Ты на меня так плохо  думаешь?! Что я поджигатель?! Ты же получил отчёт, тупая башка! И что тебе ещё надобно, а?!

Стечкин взглянул на него ещё раз – а теперь это была неслыханнейшая щедрость! – и грустно подумал, что люди одинаковы, словно щепочки в камине, и только Симеонов чем-то от всех отличается. Например, он предоставил отличнейшее объяснение событиям, которым не было никакого объяснения. Написать такую бумагу – верх старомодного канцелярского изящества!

- Ну, если доволен, так значит, кончай зубами скрипеть, - говорил Симеонов и лукаво усмехался, посасывая сигару. Вообще-то, речь его была весьма примечательна. Говорил он громко, порывисто, нелепо рисуясь и подскакивая, точно актёр в роли Хлестакова. Рисовка и его дурашливый тон были неприятны чародею; примерно с тем же успехом он мог бы обрызгаться белой краской и нацепить рыжий парик из шутовского гардероба.

«Сверхчеловек!» - мысленно смеялся Стечкин.

- Знаешь, устал я от подозрений, - промолвил Симеонов – очень трогательно, - Слишком много соблазнов, понимаешь? Соблазн заподозрить одного, соблазн заподозрить другого. И всё - так, - махнул он ладонью, - почти безответственно. А ведь это нельзя – верно? Для подозрений необходимы очень ответственные основания…

Стечкин, улыбаясь, серьёзно кивнул ему. Он не намеревался отказываться от агентурной работы и, гибель хорошо законспирированного агента должна была бы встревожить его больше, чем Алёшу Симеонова, однако Стечкин, пожав плечами, занялся изучением письма.

Писал ему мэр. Послание – длинное, неинтересное, составленное – где на компьютере, где от руки, причём подчерк Пузырёва почти не угадывался в тех широко расползшихся округлых каракулях, которыми был разрисован лист дорогой офисной бумаги. К письму прилагалось официальное предложение «занять место» советника в административном отделе. Чародей показал документ Симеонову. Глаза фаворита по-жабьи выпучились, а нежные усики с «сединкой» медленно полезли вверх, обнажая крепкие жёлтые от курения зубы.

- Это, значит, не ложь, что Пузырь даёт тебе дорогу?! – проговорил фаворит, - Значит, Фундоминский теперь шеф муниципалов и глава своего отдела, а ты… муниципальный советник?!

Чародей попробовал похвастаться:

- Неплохой расклад!

Но Симеонов спросил:

- Да ну? Советник в неполные девятнадцать лет? Ха-ха! И ты, старина, ему поверил? Впрочем, - продолжил фаворит, - людей ЭТО не интересует. Все наши – Сперанский, Стекольник, Лизка – хотят знать, на кого ты оставишь организацию. Ты же не хочешь, чтобы после твоего ухода все здесь передрались, верно?

Стол чародея стоял поперёк комнаты, словно разделяя её на две неравные части: в одной, словно в ящике, сидел владелец стола (и кабинета), а точно напротив, тоже, как в ящике, только большего размера, помещался посетитель – Алексей Симеонов, нежно предлагавший чародею:

- Ни о чём не объявляй, старина. Это – напортит! Просто оставь организацию мне, понимаешь? Вот…

- Идейка твоя звучит привлекательно, - согласился шеф.

- И вообще! – подскочил фаворит, теряя сигару, - Ты, скажи, согласен разделить моральную ответственность за дела в городе? Да или нет? Бардак тут полнейший, старина, и быть не ответственным за него даже у меня, человека постороннего, не получается…

Стечкин хмыкнул:

- Это перед кем ответственность-то?

- Перед московским правительством, к примеру, - усмехнулся Симеонов, - Или ты думаешь, что «федералы» Дудаевым занялись, а нас с Пузырёвым не заметили? – Симеонов засмеялся, - Заметили, однако ж! Мы тоже люди знаменитые!

Стечкин ещё раз взглянул на круглые каракули Василия Фёдоровича. О, нет, это не отписка! Это, без всяких сомнений, очень честное и серьёзное предложение; это много выше обычных представлений о власти и политике. И, наконец! Такое корявое послание никак не может быть предложением «разделить ответственность» - скорее уж, «занять пост»!

Лукаво усмехнувшись, Иван спросил себя:

«А какими вопросами я стану заниматься в администрации? Защитой униженных и оскорблённых? Зная мою специфику, Пузырь ничего другого и не предложит…»

Тут Стечкина чуть не передёрнуло. Он представил себя, стоящим перед толпой захолустных и захудалых, до крайности обнищавших пенсионеров, брызгающих слюной, похабно ругающихся и грозящих расправой. И всё только потому, что они не одобряют решение какого-нибудь поселкового совета о рытье колодцев или выпасе коров.

«Неужели мне придётся отвечать за это?!»

Но – ещё хуже! Ивану Стечкину представилось, что ему самому придётся принимать какие-то решения. И не гоже муниципальному советнику за пистолет хвататься! Это тоже надо понимать…

Стечкин покачал головой.

«Что это за филькина грамота? - подумал он, покосившись на документ, - Чего они хотят от меня? Хотят, чтоб я взял на себя все их пустые обещания? Фигушки, ребята…»

- Ты чего скуксился? – удивлённо спросил Симеонов, - Что, я сильно обидел тебя?

- Да, примерно так…

- Ну, я пошёл, значит? – сказал Симеонов, выбираясь из «ящика», - Прости, пожалуйста, что я тут наговорил всякого. Но ты же нас знаешь: мы – такие! Нас, братков, за полдня не переделаешь…

- С каких это пор ты стал «братком»? – искренно удивился Стечкин и в ответ услышал:

- А с тех пор, как ты стал муниципальным советником!

Когда он, громко топая, наконец,  ушёл, в квартире стало очень тихо и уютно. В соседней комнате шлёпала по полу мокрая тряпка и шумел электрочайник, всеми забытый. Домоработница, пожилая женщина с красным носом, лениво, но очень сильными движениями домывала подоконник.

«Уродина…»

Стечкин кивком поздоровался, остановился, глядя в мокрое зеркало. Маленькие часы напряжённо и невидимо семенили в левом его виске, приближая Ивана Стечкина-человека к тому, чего никогда не получил бы Иван Стечкин-гуманоид. Но что это будет, было неизвестно даже гуманоиду.

- Вы дома-то были вчера? – спросила домоработница, - Милиция приходила…

Придав лицу своему выражение деловое, Стечкин ответил:

- Недоразумение…

«Сочувствует!» - определил он, узнав, что домоработница помешала «ментам» произвести обыск. Он сказал в полголоса:

- Больше так не делайте…

Стечкин сел в машину и поехал на Белоречье, где, как следовало ожидать, ничего не знали. По пути он позвонил Маскиной и попросил выдать домоработнице расчёт:

- Другой не надо, - говорил фокусник, - В городе я жить не стану. А эта… она нерадива и, кажется, выпивает. Так ей и скажи. Да, пусть ругается…

Резиденция Ивана Стечкина напоминала дорогой ресторан в три часа ночи. Наблюдалось множество цветных костюмов и надушенных причёсок самой высокой парикмахерской пробы, и посредь этого великолепия пьяненький Пилсмарк – как оказалось, именинник! – крутил музыку на новеньком японском CD-проигывателе, одном из первых в городе. Вокруг Пилсмарка вышагивал Сперанский, фотографируя виновника торжества первым в городе цифровым фотоаппаратом «Коника». Фотографии, некачественные и никому на самом деле не нужные, тут же перегружались в компьютер, в файл под названием «Крутой!», а по всей резиденции дружно звенели новенькие мобильные телефончики – «Моторолы», «Сименсы», «Сони» и «Эрикссоны», тоже редкостные и очень «крутые» в этих местах.

Стечкин распорядился праздновать потише, и сел за разбор документов, доставленных из городской администрации. Кроме письма, лежавшего во внутреннем кармане, на его, Стечкина, рассмотрение поступило ещё девять подобных бумаг – в основном, по части арендных и благотворительных обязательств.

Стечкин молча повторял про себя:

«Сверхчеловек…Сверхчеловек…Сверхчеловек… »

В кабинете становилось темнее, и, глядя в окно, фокусник подумал, что здесь, в сибирском уездном городе возможны события почти любого характера, и даже очень провокационные. Вот, например, документ из отдела по муниципальному контролю - отличнейший пример подлой провокации! Стечкин включил настольную лампу и принялся его перечитывать. Из документа, подписанного Ярославом Богдановичем Кожуховым, прежним директором ЦСУТа, следовало, что не по назначению используется здание в Старом городе, арендатором которого является ООО «Золотые лепестки», в коем Ваня Стечкин, студент торгового техникума,  числился директором. По договору с городской администрацией, в здании располагался детский приют и муниципальное торговое предприятие, субарендатором которого и одной из сторон договора являлась «физическое лицо» О.М.Бакунина. По вполне известной причине это состояние дел не устраивало контрольный отдел городской администрации: чиновник Я.Б. Кожухов грозил штрафами и расторжением арендных отношений.

«Старая сволочь!» - выругался фокусник. Трудоустройством Ярослава Богдановича занимались на самом высоком уровне, и вмешаться, упредить его выдвижение, было практически невозможно. Оставалось лишь терпеть его присутствие в мэрии и, разумеется, не попадаться ему на зубок.

«А вот я и попался!»

Стечкин вызвал Ларису Маскину, попросил её съездить в администрацию и уточнить претензии отдела, а сам, грустно посмеиваясь, стал прогуливаться по кабинету – от двери к окну, и обратно к двери. Было это – без шума, словно в сумраке ампирного кабинета был не человек, а призрак.

«Только здесь возможно такое недоразумение, - думал Стечкин, постепенно забывая содержание документа, - Что получается? Мэрия в лице своего мстительного завотдела, принимает решение, понять которое непросто. И значит – к чёрту её, если там не могут рассуждать разборчиво… »

Стечкин ещё взглянул на подпись под «блатным» документом, вздохнул и, отойдя на шаг в сторону, незначительно подумал:

«Враг мой. Любопытен! Но сделать красиво не умеет!»

Он вспомнил, как оценивался прежде, пока был жив Лилиенталь и пока «красные директоры», согнанные приватизацией, не пересаживались в кресла чиновников.

«Я остаюсь прежним, - подчеркнул Стечкин, - То, что Кожухова усадили в кресло – не страшно. Страшно, что мир вокруг меня приходит в движение, меняется на глазах, а я ничего не могу с ним поделать…»

Действительно, Стечкину приходилось замечать эти изменения буквально каждый день, и решить что-либо только в свою пользу теперь, к сожалению, больше не получалось. А вообще Иван Андреевич много работал, копался в делах ЦСУТа, терпел убытки и мелкие унижения, разбрасывал по судам – иски, а по инстанциям – жалобы; ему удалось миром решил затруднение с отделом мэрии и благополучно выпутаться – с помощью Селмы Вырк – из ещё одной истории, грозившей обернуться судебным взысканием. С Алёшей Симеоновым Стечкин временно «попрощался» и теперь его личными делами управляла Лариса Маскина; добрая половина всей этой работы была выполнена её руками.

- Ты – молодчина, - говорил ей Иван Стечкин, - И хорошо, что ты умудряешься никого не злить!

- Я – стараюсь, - говорила Маскина, - Я никогда не повторю те ошибки, которые привели вас обоих к изоляции…

- Обоих?

- Тебя и Елизавету, - кивала Маскина. Она была черноглазая, некрупного телосложения, но крепкая, смуглая, с маленькой чёрной головой, всё время кивающей; её сводная сестра - «Белка» - по-прежнему распоряжалась делами председателя горсовета Николайчука и, говорят, входила в фавор, - Ох, вы оба такие… небожители, что о вас очень трудно говорить правду! Вот как…

Стечкин – не понимал. Она объясняла:

- Помнишь? Христос - апостолам: «Князья народов господствуют над нами, и вельможи правят князьями; но между вами да не будет, как принято у них: а кто хочет между вами быть больше, тот будет вам слугою…» Не правда, разве? Я хочу, чтобы стало именно так…

- Но это будет возврат в прежнее состояние, - разумно усомнился чародей, - Никто из нас больше не может быть слугой – ни себе, ни миру!

- А я – буду слугой! – отвечала «Стрелка» и, как верный порученец, отправлялась в очередную деловую поездку. А дела попадались всякие.

«Христианская натура, - думал о ней Стечкин – не без чёрного юмора! - А было время, когда она напоминала… скинхедскую подружку из английского фильма или - того хуже! – уголовную преступницу…»

- Ладно-ладно, брат! Я в курсе, что она теперь – незаменима, - говорил Симеонов, глядя вслед её машине, - Нормальная девчонка! Но меня-то ты, блин, выслушаешь или нет?! Я ж – не «фраер», я ж по делу пришёл!

-Да брось ты эти уголовные словечки, - усмехался Стечкин, - Даже в самом начале они были у нас немодны – мы же говорили языком Пушкина! - а теперь нам их заучивать вообще не пристало… Что у тебя, Алёша?

Симеонов больше не нравился Ивану. Дела его мельчали, а задолженности росли. Кроме того, он, будто умом слабея, становился до смешного простым и банальным. Но самое главное, что Алексей всем сердцем и умом оставался там, откуда Стечкин почти удалился, – в мире криминального бизнеса.

Выкатывая пьяненькие глазки и шевеля ноздрями, точно дворовый Шарик, почуявший колбасу, Симеонов говорил ему полушёпотом:

- Есть один тип. Он – с грузом, тридцать два вагона сахара – прикинь, а?! Целый поезд. Катит с Дальнего Востока в Уральский регион, но, куда именно, не известно, потому что документы – «липа», белой ниткой шитая! Половина груза – китайские дублёнки мимо таможни…

- Алекс, в прошлое не вернёшься…

- Чего? - Симеонов тупо уставился на Ивана, - Прикинулся тут  шахтовладельцем! Рыщешь на внедорожниках, угольную пыль поднимаешь! - Свирепо отряхнувшись, точно большая злая собака, Симеонов грозно «загавкал»: - А на прошлой неделе Горбенко завалили из ПМа - молодой был парень, года на три старше нас! Тебе не страшно, нет? А – ты помнишь, как в Прокопьевске в марте 90-ого или 91-ого проходил съезд профсоюза угольщиков?? Мне об этом съезде Ярослав Богданович рассказывал! Помнишь, как там мужики предлагали директоров в шахту бросать?

Стечкин усмехался, сильно попыхивая сигаретой. Убийство коммерсанта его не интересовало, ибо такое случалось почти ежедневно. Что же касается шахтёрских бунтов, то они отодвинулись в прошлое так далеко, что слились в массовом сознании с брежневскими пятилетками – такой невероятной стариной это выглядело!

- Как там Кожухов? – спросил чародей.

- Умный мужик и крепко недоволен! – не скрывал Симеонов, - Ты ж ему сотенку тысяч долларов задолжал…

Иван Андреевич и представления не имел, какие-такие деньги он задолжал бывшему директору, однако спросил:

- И что же? Он станет требовать?

- Он грозится ближе к выборам приподнять мужичков на твоём предприятии, - серьёзно предупредил Симеонов, - Борьба за права трудящихся и всё такое. И профсоюз Васелихина-старшего, и Крыж с Баевым, и Подсосов с Кондратом Мастерковым-Дворниковым – все ему посодействуют…

- Против меня не забунтуют, - проговорил Стечкин, бросив окурок, - Да, - продолжал он тоном более мягким, - Я – всего лишь «новый русский» шахтовладелец, но нет во всём мире такой силы, которая способна сбросить меня в шахту…

- Там посмотрим! – словно пообещал Симеонов…

Дело с Кожуховым решалось непросто, ибо Маскина говорить с пенсионерами не умела, а Ярослав Богданович мнил себя предводителем именно этой, престарелой части городского «электората», как теперь называли граждан, имеющих право голоса. Лариса наткнулась на оголтелых кожуховских сторонников, закалённых «сталинистов», и отступила, оплёванная с ног до головы. Зато бывший директор ЦСУТа, уже ничего не стесняясь, предъявил организации счёт в те самые 100000 долларов.

- Короче – тревога, шеф! - объяснял Симеонов, взявшийся решить это затруднение, - Кожухов не только чин администрации, но и председатель «Союза пенсионеров» при «Союзе обездоленных» товарища Баева. Сила, говорят, неизмеримая! Так вот, он даёт нам политическую «крышу» в обмен на определённые материальные вливания…

- От тебя в последнее время – одни неожиданности! – упрекнул чародей, соображая: стоит платить или не стоит? В конце концов, Иван с юмором добавил: - Если я становлюсь шахтовладельцем, то ты ударяешься в другую крайность - становишься вымогателем!

- Никем ты не становишься, - грустно заметил Симеонов, - Пока вокруг нас Подсосовы с Кожуховыми, ты не имеешь право переходить на легальный образ жизни. А этому старому хрену придётся отстегнуть…

Деньги были выплачены! Ярослав Богданович принял субсидию, и тут же состряпал некий донос, последствия которого стали для организации смертельными. Областной СОБР остановил машину Стечкина на полпути в избирком города. Водителя уложили лицом в снег, а чародея пересадили в милицейский «УАЗ» и привезли в неприметный дом на окраине, где молодой щеголеватый инспектор в погонах капитана представил Ивана Стечкина коренастому, совершенно седому человеку.

- Это Дансков, - сказал милиционер, - Садитесь к столу.

Столов было несколько, и ни один из них не казался рабочим столом следователя. Иван Андреевич даже усмехнулся:

«Это – что? Испытание?  Ну, не на-а-адо!»

Психологическую задачку Данскова чародей решил на «5» с «плюсом»: он уселся к следователю боком!

- Давно, признаюсь, хотел взглянуть на вас, - заявил Дансков, но, вопреки своим словам, не обратил на поднебесного триумфатора никакого внимания: стоя у окна, он тщательно поливал цветы! – Ни о ком так много не говорят, как о вас. А  торопиться не советую…

«Скотина!» - мысленно выругался триумфатор. От майора Аистова и капитана Куристова он знал, что Дансков – шпион и конспиратор. Кроме того, некоторые люди, знавшие его лично, отмечали, что в местной прокуратуре имеется некий «серый кардинал», личность которого секретна, и возможно, что это – он, Борис Дансков, следователь по особо важным делам!

- Могу я знать, почему задержан? – спросил Стечкин.

- Есть причина. А вы куда-то спешили?

- Да, признаюсь…

Следователь, коротко взглянув в его сторону, поставил лейку на подоконник, крепко вытер ладони махровым полотенцем, и сказал:

- Так…

- Меня ждёт председатель избиркома, - добавил Стечкин, на что следователь насмешливо произнёс:

- А вы скажите ему при встрече, что у вас был обыск, и – он вас простит! И вообще! Когда это Олег Викторович Токарев на кого-то обижался?! Хе-хе! Золотая душа у него…

Он взял стул, стоявший у стенки, сел напротив чародея, и только теперь, вблизи, показался Ивану Андреевичу человеком очень знакомым. Да, вот именно так описывали Данскова недружелюбные к милиционерам муниципалы, – человек, похожий на главврача или крупного инженера, очень сведущ в некоторых вопросах; правовед по диплому и следователь по роду занятий. Года два назад он мог продвинуться по службе, но любовь к порядку не позволила ему участвовать в очень жестокой интриге против прокурора, больного старика с нехорошей репутацией. Случай нечастный – помиловал, хотя мог покарать! Например, милицейские коллеги Бориса Данскова интриговали друг против друга с превеликим удовольствием, и, если было надо, то пускали в ход буквально всё – вплоть до оперативной информации и связей в уголовном мире! Лишь бы недруга уложить на лопатки…

- Я много слышал о вас, - сказал Дансков, - Вы ведь работаете с Кожуховым – так? Он высокого мнения о вас, но считает вас выскочкой…

«Отвратный тип!» - думал Стечкин.

Дансков продолжал:

- В общем, наслушался я всякого. Вожак молодёжи и быстро всему учитесь. Вас – хвалят. Был у меня Фундоминский со своими помощниками, Кожухов тут был …

- И надо было вам с ними говорить! - сказал чародей, набравшись смелости, - Обо мне лучше говорить со мной, а не с ними.

- Но ведь вы же ничего о себе не скажете, так?

- Да, это необязательно…

- Предпочитаете, чтобы о ваших заслугах рассуждали другие? – удивился Дансков невероятной сдержанности триумфатора, - А вы – зря! Я вам говорю это как человек старше вас, как человек, также стремящийся к славе! И, пока старый мерин Томашевский роется в вашем белье, я, как видите, ищу общий язык лично с вами, Иван Андреевич…

- Я слушаю, - произнёс Стечкин – почти обречёно.

- Бандформирования рекрутируются из «бакланов», людей безответственных или просто безголовых, какими и являются, собственно, все ваши соратники, - махнул рукой следователь, - Но никто не идиот, верно? Никто не намерен отрекаться от всяких, там, убеждений и заблуждений, благо, что на них мир держится. И не только вы у себя, но и мы в своём ведомстве не прочь совместить горячее сердце и холодную голову…

- Слушаю, - повторил Стечкин.

- Слушай, - кивнул следователь и заторопился: - Коммерческий расчёт нам тоже не чужд – понял? 91-ый даже нас научил рассуждать сугубо практически. Мы понимаем, что любовь к бедности и ненависть к богатству – вещи разные. Что – деньги? Наживаются умом и расчётом. Нам главное, чтобы этот процесс был без кровушки…

- Вы хотите, чтобы я что-то сделал? – сухо осведомился Стечкин.

- Вы? – удивился следователь, - Это я хочу что-нибудь сделать!

- А если я откажусь?

Следователь насмешливо и горько поморщился:

- Ну, зачем на этом задерживаться? Быть не согласным – не время…

- Я плачу половине ваших…

- Мне вы не платите! – решительно ответил Дансков, - И вообще! Зачем нам говорить друг с другом?! Трата эмоций. Незачем!

Стечкин – кивнул. Разговор со следователем действительно становился всё более злым, звонким и…ненужным, поскольку Стечкин и Дансков не столько говорили о важном деле, сколько ловили друг друга - то за язык, то за руку! И кто из них мог чувствовать себя победителем, было неизвестно.

- У нас достаточно материала, чтобы семерым из вас сшить костюмчики по высшему классу, - говорил следователь, - Помните Шакала? А Шеломова? Так вот, теперь эти покойнички никакого значения не имеют, потому как есть хорошо расследованное дело об убийстве начальника муниципалов. Дознание вёл, как известно, опер Батагов, юноша замечательный…

Дансков сильно толкнул Стечкина ладонью в лоб и сказал:

- Китайцев нам сдал Кожухов – поняли? Пока что они привлекаются по другому делу, и убийство Лилиенталя мне известно лишь в порядке оперативной информации. Вы знаете, как прокуратура города заинтересована в закрытии этого дела? – строго спросил следователь, - Они мне каждый день говорят – «Не тянул бы ты, Боря…»!

«Вот меня и продали очередному полицейскому, - подумал Стечкин, - Кожухов? Ах, подлец…»

Только теперь для чародея открылось, что люди, вроде Данскова, Пузырёва, Кожухова или Фундоминского, хоть и не во всём умны, однако ж приспосабливаться умеют половчее многих. И приспосабливаются эти деятели не просто так, а - «цепляясь» за тех, за кого можно «зацепиться», за величины реальные и видимые. Например, тот же Ярослав Богданович! Он был неплохим советским директором, а теперь он процветает на ниве политического паразитизма, делая легальным коммерсантам «PR», - хороший или плохой в зависимости от масштаба и срочности выплат. Занятие, как отметил Стечкин, не затратное и очень востребованное. А Николай Иванович Логов?! Его естественное желание заключить с Иваном Андреевичем мир могло оказаться всего лишь продолжением борьбы, которую он в течение полугода вёл с чародеем и его разведкой, - с той лишь разницей, что теперь союзником Первоучителя становится следователь Дансков, а не громила Рейзингер, коего страшно людям показать. И нет такой божественной силы, которая могла бы убрать этих людей  с дороги! Их можно пережить вместе с эпохой, но сокрушить невозможно.

«Я со своими шахтами… действительно беззащитен! - туго соображал Стечкин, обнаруживая, что перед ним открывается ещё одна сторона того, что он сам называл «магической реальностью», - Кто же «заподлил» против меня? Действительно, что ли, Кожухов? Кто бы то ни был, он – хорошо программирует события! Мне отдали Рейзингера, чтобы я об него зубы ломал, а меня – из соображений выгоды – отдали в руки следователю, чтобы он об меня зубы ломал. А кто против следователя? Фундоминский? Но – из каких соображений? А кто поставит на место самого Фундоминского, когда тот начнёт забирать силу? Пузырёв, что ли?! Или это будет интрига внутри милиции, в которой я – проходная пешка, которая провоцирует, а затем съедается?»

Стечкин заёрзал на стуле так, будто сидение под ним нагревалось.

- Есть ещё один подлец – Николай Логов, - рассказывал  следователь, - Я его встретил в Прокопьевске, совсем недавно. Сели, выпили. Я наручники показал. Спрашиваю - сотрудничать будешь? А он – боженька не велит…- Дансков презрительно усмехнулся, - Сутенёр он и жулик на доверии. Тоталитарная секта, к тому же. Хотел я его запереть за одну нехорошую историю, а потом подумал – где? В Прокопьевске, что ли?! Запирать надо по месту жительства, а не в Прокопьевске. Да и – мало у меня на него. Ну, мы тогда ещё малость выпили, да разошлись по-хорошему. А вы, Иван Андреевич? Вы готовы сотрудничать?

- Да, - кивнул триумфатор, - Обязательно.

- Прямо-таки «обязательно»?

Следователь кивнул головой. Стечкин видел - ему не нравится, что согласие сотрудничать досталось так легко, по существу, пустыми угрозами. Поправляя рукава недорогого пиджака серокаменного цвета, нервно кивая Ивану, он заговорил:

- Комбинация Логова провалилась. Я её провалил! И хорошо, что вы не тронули Рейзингера. Я прокурора буквально на цепь посадил, чтобы он не суетился. Хотя, – следователь пожал плечами, - Обыск у вас дома был проведён именно по его санкции…

- Они ничего не нашли.

- Замечательно! – обрадовался Дансков, - Если б что нашли – был бы копец! Ясно вам? А письмо о назначении советником верните по адресу – тому, кто вам его направил!

Следователь громко, всей ёмкостью лёгких выдохнул воздух, повёл плечами и тихо, словно самому себе, сообщил чародею:

- Забудьте о том письме – поняли? Городской PR- эксперимент завершился, и теперь предположение Пузырёва – всё равно, что первоапрельская шутка! Это всё, как говорится, для отвода глаз. Может, он уже договорился с Томашевским? Может – вам жизни осталось всего неделя?! Может, он боится вас вспугнуть, поэтому присылает вам занятные предложения?! Ведь, если кто узнает, что вас заложили… что случится? Вы запрётесь у себя на Белоречье, а там – настоящая крепость! Вот и выуживай вас, коли силы имеются! А так – вы здесь, рядом, почти без защиты! ОМОН - тоже здесь, тоже рядом…

- И что дальше? – сухо поинтересовался чародей. Говорить больше сказанного уже не хотелось, а сказанное словно сдавило ему горло:

«Неужели, это конец?»

- Сверните деятельность и – можете рассчитывать на снисхождение федерального правительства, - диктовал следователь, - Сами понимаете! Времена такие, что мы зла не держим. Вы возьмёте новые документы и уедете, прихватив подружку, Лизу, и пятерых наиболее дорогих вам товарищей.

- Остальные?

- Судьбы прочих ваших товарищей решатся очень быстро, - деловито рассудил Дансков, - Многие погибнут в течение первых семи дней после распада вашей ОПГ. Кое-кто отправится в КПЗ. А другие помогут мне в восстановлении порядка и законности.

Стечкин покачал головой:

- Смешная гипотеза…

- Гипотеза? – удивился Дансков, - Ну, это неверно! Невозможно жить и незаметно, как все обыватели, и, одновременно с тем, противозаконно. Все деятели на этом ломаются. Противопоставление себя общепринятой норме хоть и толкает общество куда-то вперёд, но обществом как должное не воспринимается. Вы это ещё узнаете – поживите, молодой человек, годика эдак до 2005-ого и - узнаете непременно! Ведь противозаконность – она же и несправедливость, верно? - подметил следователь, - Мелкая или крупная. А мещанину справедливость дороже прогресса. «Какой там рост банковской сферы, если эти банки мне, мещанину, второй год пятнадцать копеек не платят?!» - вот, как обыватель рассуждает…

- Хорошо, а как же городские власти?! – вскликнул Иван, будто ему было какое-то дело до городских властей. Следователь строго запретил о них вспоминать. Вообще, к Пузырёву Борис Дансков не выказывал никакого почтения:

- Об этом гражданине и не вспоминайте! Его дело кругом проиграно. В конце концов, он могли бы и головой думать, налаживая свои порядки в городе. А порядки получились варварские! Вы, как юноша образованный, должны правильно всё оценивать.

- Как оценивать?

- Ну, вы же – свидетель всего, что здесь было?! Ну? – понукал следователь, - Вы же знаете всех этих, так? Так! И что-то ведь о них думаете…

Стечкин ничего о них не думал. Следователь презрительно хмыкнул:

- Что ж вы так-то? Вот поэтому вы и попали ко мне – слишком плохо о них думали…

Скрипнула дверь, Стечкина обдало сквозняком с сильным парфюмерным ароматом.

- Водки принеси, - произнёс следователь, - Стакашек, ок? Вам-то налить, молодой человек?  - грубо предложил он Стечкину, - Ах, нет! Вы же только «импорт» пьёте…

Затем, сильно оттолкнувшись от стола, Дансков выпрямился, стал высоким и очень широким, как какая-нибудь не нужная в доме мебель.

- Я вас найду, - заявил следователь, - И не вздумайте бегать. Это – бесполезно! Будет повестка от меня – значит, бегом ко мне, понятно?! А если будет повестка от Томашевского, то, значит, с вами пообщается старший оперуполномоченный капитан Батагов…

Тот самый милицейский щёголь в капитанских погонах проводил Стечкина до машины. На прощание он предложил чародею визитку и сказал:

- Вот! Вас высадят… где надо! Жить вам лучше всего в городе. Всё понятно?

Стечкин кивнул и полез в машину.

Когда милицейский «УАЗ», управляемый штатской личностью, вкатился во двор пекарни «Золотые лепестки», Иван Стечкин со слабой усмешечкой задумался:

«Это был фарс, не больше! В это нельзя верить, как в собственную непогрешимость! Да, нельзя… И почему я должен жить в городе? Нет, совсем не должен. В конце концов, повестку можно прислать в Белоречье! Там, в охотничьем городке, имеется почтовый ящик, и есть отделение почты в посёлке… »

Его мысли звучали слабо, ничтожно, они напоминали лепет ребёнка, с которого сходит сильный испуг. Но внезапно другой голос закричал-завыл отчаянно внутри его головы:

«Они всё обо мне знают! Как долго я смогу скрывать своё истинное «я»? Неделю от силы! А потом? Что будет потом?! Ведь когда расскажу, это станет настоящей новостью! Может начаться резня, паника…»

Стечкин стоял возле пекарни, директором которой числился, и не находил в себе никаких сил, чтобы двигаться. Сил не было не только для движения к дому - чтобы переночевать, и поутру выехать за город! Сил не было, чтобы думать, жить, распоряжаться - сил душевных, которые как раз для того и нужны!

«Если на событие не будет никакой реакции, то будем считать это фарсом, - решил про себя чародей, - Если же произойдёт огласка, то, значит, это не фарс, а как раз таки серьёзная  новость! В общем, всё на потом…»

Стечкин боялся, что у Данскова могут быть тайные сторонники внутри организации, а поэтому, когда это самое «потом» стало, наконец, днём сегодняшним, Иван Андреевич Стечкин, уже окончательно придя в себя, упрямо не хотел делиться своей «новостью» с окружающими. Даже Елизавета Смолянинова не была отмечена его доверием. Свою тайну чародей скрывал под маской глубокой задумчивости и отчуждённости. Нет, от людей он не прятался; он продолжал жить в суматохе резиденции и штаба организации, в коем деловито распоряжались его доверенные секретари – Луканов с Васелихиным, но мысли фокусника были очень далеки от работы «созвездия». К чародею приходил Артур Беклемишев, пополневший и приосанившийся, представлял ему каких-то уважаемых людей с очками и бородками, показывал документы с печатями и подписями, но Иван Стечкин только кивал, кивал, кивал…

Вскоре началось нечто удивительное. К числу посетителей прибавился Золотарёв. Взглянув на главу организации, редактор заявил:

- Прокис наш гуманоид…

Эта фраза, явно позаимствованная из лексикона Алексея Симеонова, прозвучала в тайне и далеко за дверью, однако чародей всё узнал. Узнал он и о том, что Золотарёв, Коноплин, пристав «фемы» Лоскутов и ещё какие-то несолидные функционеры и командиры пытается сформировать внутри «созвездия» некую инициативную группу, цель которой – плавно переместить Стечкина на «менее важную должность».

«Вот, как они оформляют мой уход, - усмехался Иван Андреевич, - С другой стороны, это и есть «пятая колонна» Данскова, только – почти самозваная, помогающая ему случайно, неосознанно. Мыши, играющие с котом! Стряхнуть их, что ли? »

- И зачем их трогать? – холодно, дикторским тоном усомнилась Лариска Маскина, - Твои намерения – преждевременны! Давай-ка я их сама «покручу», а потом «засыплю». А ты, пожалуйста, не вмешивайся!

В роли управляющей делами Маскина была столь хороша, что Стечкин почти не отпускал её от себя. В «созвездии» её считали очередной любовницей фокусника, однако вскоре она сама опровергла этот домысел, выступив с речью на общем собрании функционеров. Там, перед всем «созвездием», Маскина насмешливо осудила «анархиста» Золотарёва и жестоко поставила на вид Сперанскому и Стекольник за то, что они каким-то боком участвовали в «золотарёвско-коноплинской оппозиции».

О себе Лариса сказала такими словами:

- Вам, вот, интересно, кто я такая и почему распоряжаюсь – так? Скажу! Я – Стрелка, девчёнка-хулиганка из Тирасполя. Есть у меня названная сестричка Оля. Вы её знаете – Ольга Прыгун по прозванию «Белка». Мы – девочки умные, друг за дружку крепко держимся. А теперь у нас есть братик Иван…

Её речь заглушили воинственные выкрики Золотарёва, но главное было сказано: в «созвездии» зажглась новая звезда, и каков её истинный космологический вес мог знать только Иван Стечкин!

- Ладно, мы подвинемся, - сказал Ларисе Игорь Сперанский, - Но и ты свою меру знай…

- Иди ты… - ответила Лариса, - Поберегись того, с кем знаешься!

После общего собрания проект, с которым приходил к Ивану Золотарёв с Беклемишевым, мгновенно переместилось на стол к Симеонову, и только тогда чародей немного приободрился. Уж, к Алексею он мог прийти с любой «новостью» - и даже с стакой отвратительной! Конечно, разлад в делах изменил их отношения, и насколько они были вместе, настолько стали порознь, но Стечкин помнил, кто вёл его дела до Маскиной, кто открывал перед ним дверь, кто сидел за рулём его машины.

- Что у тебя? – спросил чародей, войдя в кабинет Симеонова. При свете настольной лампы гросс-капитан и заместитель по организации перечитывал документы. Судя по выражению лица, ему что-то не нравилось.

- Доброй ночи. Не спишь? – вновь поинтересовался чародей. Он сел на диван, убрал с лица своего выражение глубокой задумчивости, - Беклемишев что-то переслал?

- Да, - тихо ответил фаворит, - Ну, а – что с того?! Ты всё равно на ходу спишь, как чёртова сомнамбула!

- Что за документы?

- Газетные статьи. Все на одну тему! Гостей помнишь? – ухмыльнулся Симеонов, - Буров из движения «За Советскую Сибирь!», Тутов, депутат-демократ, Семёнов из горкома и Кондрат Дворников, «генерал от рабочего класса». Хотят повторить наш опыт - народные дружины! Лизка, говорят, тоже этой идеей заболела. Помнишь «субботник безопасности»? Она хочет проводить такие «субботники» каждую неделю! А Золотарёв - представь! - записался к Бурову в движение. Теперь – статейки пишет…

- Выбрось эту писанину, не утверждай, - попросил чародей, - А Золотарёву скажи, что, если он не самоисключится из нашей организации, то я ему глотку перережу!

- О, как серьёзно! – усмехнулся Симеонов.

- Да, так ему и скажи…

- А Первоучитель? – осторожно поинтересовался Симеонов, собирая листы со стола, - Может, ему как раз-то и стоит глотку перерезать, пока не поздно?!

- Тогда мы усилим Рейзингера и Данскова, - напомнил Стечкин, - Худо-бедно, - развёл руками чародей, - Но они друг-другу крепко мешают!

- Ах, да! Ну, конечно, конечно, но… - Симеонов сбросил бумаги в корзину, стоявшую возле стола, - Что если сделать всё аккуратно, смело, чтобы комарик носа не «подрочил»? Ведь тогда всё получится, верно?

- У тебя есть что-то готовое?

- Ага, - кивнул Симеонов, - Есть израильская бомба в коробочке из-под сока. И есть человек, который её доставит…

Стечкин пожал плечами:

- В кабинет?

- В личный кабинет, - весело подхватил фаворит, - У Первоучителя такая же корзина для бумаг, и в ней – всегда несколько пустых коробок из-под сока. Это один вариант: мы подбросим её в корзину для бумаг, выставив часовой механизм на 23-00! Он в это время обычно работает. А есть другой вариант: мы принесём бомбу на подносе, как коробку с соком, и пусть наша деточка дёрнет за верёвочку…

Чародей усмехнулся, поддавшись весёлости фаворита, но где-то там, внутри, он понимал, что фокус с подменой может не получиться: не так уж прост отец Николай, чтобы прохлопать такую простую угрозу. А, если бомба будет найдена, то он может использовать её в своих целях – к примеру, чтобы скомпрометировать конкурентов, или чтобы исчезнуть, сменить документы, имя, судьбу…

Стечкин задумался:

« Экстраординарные ситуации – вот наша с ним стихия, и, чем хуже складываются обстоятельства, тем точнее становится наше мышление. А он… сражаться, как лев,  уже не может!»

- Ты чего, Иван? – поинтересовался Симеонов. Какой-то листик, задержавшийся на столе, он, прежде чем порвать, прочёл, а порвал - с явным сожалением, - У человека на каждый простой раздражитель имеется простая реакция! Запомни эту чепуху, Иван, тем более что она пришла из рефлексологии. А это разумнее всего, что всплывает со дна житейского болота…

«Прелюдия к чему-то, » - определил Стечкин и, как оказалось, не ошибся.

Симеонов заговорил – уже другим тоном:

- Мир нам больше не благоволит, Иван Андреевич. И твои космические создатели куда-то все попрятались. Это – уж совсем не к добру! Может, мы пропустили что-то очень важное?

Чародей, усмехаясь, пожал плечами, а Симеонов продолжил, громко и убедительно:

- «Судьбоносное», как говорил Шаляпин, - не пропустили, нет? Не похоже, что всё было в порядке. Помнишь, как мы упустили Рейзингера? Тогда я подумал: кто ж это нам так крепко насолил?! Кто выдал им на расправу нашего наводчика?!

- А Стекольник узнавала? – поинтересовался Стечкин.

Симеонов – упёрся взглядом в стол:

- А зачем – прости за вопрос! – ей это понадобилось? Саликов нас устраивал – незаметный и опытный человек, имеющий множество специфических навыков! А что касается слухов, то – скажу по существу: кое-кому очень хочется, что Любовь Стекольник, Лариса Маскина и прочие такие девчонки живёхонько покинули наши ряды. Если честно, - Фаворит смущённо и тихо признался чародею: - Я всем сердцем ненавижу то, как они себя ведут! Но Любовь и Лариска – реальные величины, люди в своих качествах незаменимые…

Чародей посмотрел на фаворита своего немного по-новому, оценивающе. Он видел в нём всегда то же, что видел и раньше – грубоватое и очень искреннее желание служить идеалу, а это качество делало Симеонова столь же незаменимым, как Любовь Стекольник. Игрок он был сильный и деятельный, замечательно точный, но, играя в жизнь, он почти никогда не выходил за рамки служения. Он и богу служил бы также усердно – не то, что человеку!

«Сверхчеловеку!» - подумал чародей, мысленно приближаясь к Симеонову.

Именно ему, а не Маскиной, чародей рассказал о своей встрече с Дансковым.

Минуты через две фаворит сумрачно осклабился:

- Вот, само оно, значит, определилось! Теперь возни не будет. Распустить организацию уже вряд ли возможно, а доверить её уничтожение федеральному правительству… вариант беспроигрышный, верно ведь? – спросил Симеонов и тут же прикинул: - ЦСУТ отдадим москвичам и…разбежимся! Бога больше нет… верно? – Симеонов тревожно посмотрел на чародея, - Берёшь меня? Ведь у тебя ж, по существу, кроме меня, никого нет, верно?

Чародей усмехнулся. Действительно: кто есть, кроме него?! В сущности, Иван был очень одиноким человеком, а сказанное Алексеем являлось всего лишь констатацией сего грустного факта: брать с собой – некого! Раньше была Катюша Миронова, а потом Смолянинова, тоже девушка хорошая, но теперь ни той, ни другой рядом не было. Первая находилась в оппозиции, скрывалась на конспиративной квартире, местонахождения которой Стечкин знал только приблизительно, а Лиза обиделась на него: тогда, давно, поселившись на городской квартире, чародей не пригласил её к себе.

- Как ты смотришь на Маскину? – спросил Симеонов.

«Конкуренция!» - насмешливо подумал чародей и ответил, пожав плечами:

- А что ей?! Она – карьеру делает. Люба и Лиза крепко ревнуют её, но - не ко мне, а к своему шпионскому занятию, к «явкам» и «паролям». И к деньгам тоже ревнуют! А девушка – так, ничего…честная и немного симпатичная!

- Она тебе говорила о союзе «Нострадамус»?

- Да, немного попугала.

- Ну, тогда я стану тебя пугать! – Глаза Алексея стали кругленькими, птичьими, совсем незнакомыми, - Ты, наверное, думал, что это очередная золотарёвская оппозиция, верно? Ларка Маскина, конечно, молодец, но союз «Нострадамус» не имеет ничего общего с организационными выкрутасами Анатолия Золотарёва. Этим союзом руковожу я, лично…

Вместо того чтобы испугаться или возмутиться, чародей – удивился, и удивился он весьма обидно, насмешливо. О союзе «Нострадамус» он знал очень не много и в представлении Стечкина главой этой загадочной «фракции» мог быть кто угодно, только не Симеонов.

«Вот негодяйчик! В вожди лезет?!»

Действительно, Алесей Симеонов, простой и понятный, содержал в себе и другое качество – неутомимое стремление исполнить свою собственную, неповторимую, им же самим придуманную роль! Недаром Стечкин видел в нём и свободолюбивого ангела и дюже услужливого чёрта.

- Опя-я-ять ты отличился, - простонал чародей, - Когда Фундоминский во время пьянки у Пузырёва шепнул мне эту новость, я, грешным делом, подумал, что «нострадамусы» завелись где-нибудь в финчасти, у Бакуниной…

- Финчасть не участвует, - сказал Симеонов, не желая объяснять, почему,- А цель существования нашего союза проста и понятна – ликвидация ОПГ! Не тебя, заметь, - уточнил он, - а ОПГ! Существующая организационная форма давно всех смущает. К тому же, у нас завелись «весёлые ребята», которым нужен «беспредел». Это – в службе безопасности Коноплина и немного у Самошеева. Быть «ястребом» я не хочу и к ребятам отношусь с уважением, но покрывать их деятельность не хочу…

- Кто состоит в союзе?

- Самые талантливые! – усмехнулся Симеонов, - Те, без которых никакая артель не заработает! Элита «старой гвардии», разбойники высшей пробы - Сперанский, Стекольник, Васелихин, Луканов и так далее! Смолянинова – тоже не участвует! – решительно добавил фаворит.

- Вы собирались бежать?!

Мотнув головой, заместитель по организации признался:

- Не совсем, но … да, собирались!

И тут же он бросился объяснять, будто роняя слова в суматохе:

- Мы давно не доверяем друг другу, понимаешь? Эд Моррисон – прекрасный коммуникатор. Стекольник – это вообще… звезда сезона! Они всё подготовили. Мы ведь подозревали, что ты намерен бежать, оставив нас «ментам»…понимаешь? А потом, к тому же, появились слухи о твоих контактах с Дансковым и даже с москвичами из ФСБ…не верно? А подойти и просто спросить: так ли это или не так? - мы уже просто не могли, Иван Андреевич! Так-то тебе…

«Ох, когда-нибудь я отлуплю этих негодяев!» - подумал чародей и уже грубо, не стесняясь своего тона, спросил:

- И когда же вы собирались убегать?

- После выборов, разумеется…

Стечкин – медленно кивнул. Выборы ожидались очень неудобные, и, даже ещё не состоявшись, они воспринимались общественностью как этакий не пройденный городом водораздел, позади которого – узкое русло Перестройки, кипящее, как горная река, а далее – море социальной демократии, одно на всех – бескрайное! Некоторые горожане, вроде Великовского, приветствовали грядущую стихию с искренним восторгом, но большинство не принимало перемены, стонало и плакало, с ненавистью сжимая кулаки. Одновременно, и те и другие успешно «делали деньги», неизбежно добавляя к общему социальному гулу немало истерических ноток.

- Ну, наступает, конечно, не конец света, но… что-то похожее! – рассуждал Фундоминский, заново изгнанный из городской администрации, - Скажем так, Ваня, это конец советской власти и замена её политическим фракционным правлением, о коем «шестидесятники» только мечтали. Но чистой демократии мы ещё долго не увидим: сильнейшие люди города во главе с Великовским сделали всё, чтобы выборы стали безальтернативными.

- Значит, Федеральное законодательство может быть нарушено. И это – где?! В городе, в котором ещё не забыли визиты генерала Сорокина! – размышлял Стечкин, прислушиваясь к  сердитому гудению депутатов, муниципальных советников, местных и областных чиновников, предпринимателей и профсоюзников. Всюду, за исключением мэрии и квартиры Фундоминского, слышалось этот напряжённый, изнуряющий слух пчелиный «концерт», грозивший большим скандалом.

- Безумие… - шептал чародей.

- Эти ещё терпят! - с усмешкой твердил Симеонов, - Видел бы ты штаб Семёнова и Кожухова, что в Первомайском тупичке – там, блин, вообще рвут и мечут! Бесы, а не люди...

- Не думал, что ты такой скептик, - упрекнул его чародей, краем уха слушая испуганную речь профсоюзника Васелихина–старшего, тоже Бориса Борисовича. Ответ Симеонова звучал пророчески:

- Они написали генералу Сорокину. Увидишь: он пришлёт к нам войска...

Рядышком подсел Дансков, солидненько уставился на трибуну. Они вместе дослушали выступление Васелихина, и затем следователь тихо сказал Ивану:

- Как самочувствие? Вы в тот раз были – как мертвец!

- Спасибо, - кивнул Стечкин, - Мне лучше…

- Ваши документы готовы, - сообщил Дансков, - Вы можете не медлить…

- Спасибо. Но чуть бы попозже - эти ваши документы…

Затем они, также молча, послушали речь депутата Городского совета Тутова. Устав от депутатского «демократизма», прекрасно сочетавшегося с тоталитарными «народолюбием», чародей раздражённо спросил:

- Простите, а где сейчас отец Николай?

- Его здесь нет, - ответил Дунаев, - Он проводит параллельный съезд. Сторонники Пузырёва, как вы понимаете…

- Активи-и-ист! – усмехнулся Стечкин. Он хотел сказать иронически, а вышло – злобно! Следователь, кротко взглянув на Стечкина, ласково и примирительно похлопал его по плечу, встал и вышел из зала – как-то слишком уж стремительно, твёрдыми, широкими шагами человека, что-то решившего для себя. Чародей проводил его взглядом и повторно, на всякий случай, привстав с места, оглянулся, осматривая зал:

«Что новенького?»

Новенькое было. Оказалось, что весь предпоследний ряд занят разнообразным и разнопогонным начальством, вырядившимся, словно на парад. Были там начальник исправительной колонии полковник Соколов, отец Эда Моррисона, мужчина очень внимательный, и начальник сорочинской милиции полковник Горбов, маленький сонный очкарик; особняком от них, первых, сидели вторые в милицейском списке – подполковник Оскар Бекбулатов, похожий на какую-то хищную птицу, и начальник ОМОНа города майор Анатолий Моргунов, напоминавший огромную рыжую гориллу. Неподалёку сидел, раскачиваясь из стороны в сторону, городской прокурор Гащеев, старый, измождённый болезнями, а с боков, словно мешая ему упасть, увековечивались в креслах два толстяка – судья Мангалов, имевший пристрастие к симпатичным юношам, и жирный, как боров, полковник Рутицкий, начальник УФСБ, звеневший целой россыпью орденов – за Вьетнам, Ливан и «Афган»! Мангалов и Рутицкий были редкостными нелюдимами, поэтому их появление  на массовом мероприятии могло считаться городской сенсацией.

- Заметил? – грубо спросил фаворит, когда чародей, недоумевая, сел на место, - Смотри, кто ещё появился…

На трибуну, сменив какого-то безымянного человека, шумно влез отец Виктории Червоненко, человек, ещё более загадочный, чем Рутицкий. Виктор Евгеньевич, замечательный богач, шахтовладелец, профсоюзник,  друг губернатора и вообще – лицо преуспевающее, кратко обругал Пузырёва и Фундоминского, чихнул в микрофон и сказал:

- Я кончил…

- Капитал, значит, тоже отходит от Пузырёва? – спросил Симеонов; он ждал, что Стечкин начнёт с ним спорить, - Что это значит, если Великовский – там, а все остальные – здесь? А значит, что будет смена власти!

- Это тебя радует? – удивился чародей, но Симеонов, не позволив, что-либо добавить, презрительно произнёс:

- Не хочу быть жуликом…

«Сверхчеловек!» - усмехнулся Иван и подумал, что никем другим он быть не сможет …

- Поедем в гимназию? – предложил Симеонов, - Послушаем, что там Первоучитель говорит.

- Нет, достаточно, - ответил Иван Андреевич, - Едем-ка домой, Алекс…

После залитого светом конференц-зала нефтегазовой компании резиденция на Белоречье смотрелась неуютно и неприветливо, темновато. Но всё же! Только здесь Иван чувствовал себя действительно дома! И странно было то, что скоро этот деревянный особняк в охотничьем городке опустеет, станет ненужным и совсем-совсем тёмным, как всякий дом, в котором никто не живёт…

«Жизнь не обязательно линейна… - подумал Стечкин, пройдя по коридорам четвёртого этажа резиденции, - И необязательно тащиться по жизни, подчиняясь слепой логике обстоятельств. А этот дом… да чтоб он сгорел!»

Накануне он избавился от большей части ЦСУТа. Пакет акций был отдан в обеспечение под крупный кредит московского «Торренс-Банка», являвшийся, по существу, беспроцентным.

Подписывая бумаги, Стечкин слышал разговор Бакуниной с тихоней Ладушкиным.

Она говорила:

- Поднять предприятие своими силами никто не в состоянии, а новый инвестор может сотворить чудо…

Представитель «Торренс-Банка», молодой человек с внешностью Фиделя Кастро, терпеливо объяснял гендиректору Ладушкину все преимущества залоговой сделки:

- Вы отдаёте дело, на которое советские вожди потратили миллионы рублей. Теперь предприятие отходит компетентному пользователю…

- Вот-вот! – кивала Ольга, - Пользователю! Звучит интересно…

Стечкин презрительно усмехался: будто ему неизвестно, что акции угольного треста отходят Модератору?! Это так Игорёк Сперанский «нашёл» общий язык с Адамией! Несмешная комедия, главное действующее лицо которой, разумеется, Селма Вырк! Стечкин больше не видел их вместе, но подозревал, что в этой комбинации участвует не только стражник Дансков, и не только Сперанский, чёрт знает о чём договорившийся. В ней может оказаться и отец Виктории (о котором как раз ни слова не говорилось), и ещё какие-то замысловато-злопамятные люди, которых как раз только Селма и знает.

И все они играют на удачу, поскольку единственное, что известно наверняка, - то, что Иван Стечкин уходит.

«А зачем же он приходил?» - вот так, в третьем лице подумал о себе Стечкин. Мысль эта ему не понравилась и он отказался отвечать на неё:

«Что не отвечай, всё теперь мимо кассы…»

Иван Андреевич  сбросил туфли и с ногами уселся в кресле – очень неудобно.

«Для меня скоро всё закончится… - размышлял Стечкин и тут же схватывал себя за «язык»: - Я, что же, надеюсь именно на это? Как трус, желающий покоя?! Нет! Иначе, не могло быть всего, что я пережил за кратких полтора года…»

Задумался…

Так уж он был сотворён, этот Иван Андреевич, что и плохое, и хорошее, случавшееся в его жизни, вызывали у него одинаковые чувства - обиду, равнодушие, любопытство, но только не азарт и не страсть! Этим-то он и отличался от прочих людей с их простыми нервными реакциями. Ненавистники и конкуренты фокусника, его помощники и друзья, знали и вкус восторга, и горечь неудачи; в этом они были заурядны, тогда как Стечкину не раз приходилось думать о себе, как о человеке глубоко несчастном, а не выдающемся.

Странно, однако этому находилось философское объяснение:

«Независимо от того, насколько тесно мы связаны с окружающими, с миром вещей, существ и растений, - независимо от этого мы в одиночестве начинаем своё существование, и в одиночестве его заканчиваем, - внутренне говорил чародей, -  И то же - деятельность! Чем не займись, всё стремится к отдалению, ничто не становится родным и собственным. Ха-ха! Но, если мы сами создаём свой мир и при этом так безнадёжно и безразлично одиноки в нём, то – в чём же смысл  жизни?»

Иван встал с кресла, открыл окно. Во дворе - жёлтый микроавтобус, на пороге штаба организации, прозванного Белым домом, высилась гора облицовочной плитки. В дальнем углу двора бродил кругами толстый гвардеец в коричневом френче, из окошка на первом этаже Белого дома равнодушно выглядывала курносая морда Самошеева. Больше – никого.

Тишина, пыль, безделие.

«Ладненько! Скоро эта дурацкая жизнь закончится и начнётся другая, умная. Главное, чтоб Симеонов не толкал на крайности!»

Но - стоит о Симеонове подумать, и – вот он, уже ломится в дверь, что-то крича сквозь крепко сжатые зубы.

- Влезай, влезай! – разрешил Стечкин, впустив шумного фаворита, - Что у тебя стряслось?

Время до отъезда из города Стечкин хотел провести если не в одиночестве, то уж точно без каких-либо потрясений, на которые и так не скупилась его счастливая звезда, но Симеонов почти сокрушил это его намерение – принёс ему свежую наводку на Рейзингера!

- Только что! – крикнул Симеонов, толкая ему в руки милицейскую ориентировку, - Кстати, мы этот адрес уже знаем…

Иван взглянул:

- Да, знакомый, - отметил он – неуверенно...

- Ну, да! – подхватил Симеонов, - Линейная-Железнодорожная в Старом городе! Полгода назад там та-а-акая была, брат, заваруха…

- Ладно, звони Стекольник! – приказал Стечкин и пошёл одеваться.

Вскоре бронированный «Шевроле-Сабурбан» быстро и почти незаметно доставил их на Линейную-Железнодорожную, улицу невероятно грязную, с выкрошившимися кирпичными наличниками и чугунными фонарными столбами 19-ого века, на которых не было ни проводов, ни фонарей. Остановились. Чародей открыл дверцу, выглянул из машины. Было поздно, но довольно светло. Иван отметил, что у каждого дома стоят люди. Они смеются, пьют пиво, громко покрикивали матарком. Прохожих мало, и, судя по всему, они  – местные, живут на этой старинной улице.

- Что здесь происходит? – спросил чародей у Сентябрёва, сидевшего за рулём.

- Похоже на гульбу, - пожал плечами лейтенант гвардии и внезапно рассмеялся: - А ты и не спрашивай меня! Я вырос неподалеку, на Малой улице, но Линейную-Железнодорожную знаю плохо. Ромич-Мороз и Кирич-Косой, два урода, «заваливших» коммерсанта в «Новосибе», ребята местные, а больше эта улица ничем не знаменита…

Внезапно появился Пилсмарк. Он влез в машину, уселся, подвинув чародея, и тихо заговорил:

- Деревня, чёрт! Свадьба здесь – представляете? Первый парень на деревне женится, нашёл тоже время… Выпить есть что-нибудь? Похмелье ломится…

Сентябрёв одолжил ему фляжку с джином.

- Там, - указал Пилсмарк на верхний этаж кирпичного дома, - Всё тихо, свет погашен, занавески задёрнуты. Миронова вернулась час назад.

- Как она выглядит? – поинтересовался Стечкин.

Детективный парень иронично осклабился и принялся перечислять:

- Куртка красная, красивая, с фруктовым рисунком, джинсики белые, чёрные лакированные сапожки на высоком каблуке с узкими носиками, косынка красная, с рисунком, стрика какая-то… не понимаю! С металлическими стрелками на виске. Я сперва решил, что у неё под курткой передатчик, а потом понял – тоже украшательство! - хлебнув джина, Адольф грустно попросил: - Иван! Улица заперта с обеих сторон, но… народу-то сколько! Позволь я своих людей отведу…

- Точно, точно, - поддержал Сентябрёв, - Здесь – все мои люди! А тихо, брат, ничего не получится: народу действительно многовато.

Чародей сказал - сыщики Пилсмарка и сами, наверное, управятся с Рейзингером, было бы желание, однако шеф разведки это не принял:

- Я туда не пойду! И никто туда не пойдёт! Чтобы этого типа – Рейзингера! – остановить, нужны автоматы, а у меня – одна помповая винтовка на пятерых…

- Ладненько! – задорно решил чародей, - Тогда мы сами войдём!

- Вы серьёзно?! -  трагически воскликнул Пилсмарк и лицо его, носатое, смуглое, стало бледным, как стена в больничной палате: - Да вы с ума сошли, ребята!

- Сидя здесь и держи рацию включённой…

Сентябрёв, Стечкин и Симеонов, поочерёдно щёлкнув затворами пистолетов, выскочили из тёплого автомобиля и, спрятав пистолеты в карманах, лёгкой походочкой направились к последнему убежищу Катюши Мироновой - старинному кирпичному дому, высокому и широкому, с толстыми сырыми стенами, напоминавшими стены замка. Со стороны это шествие прилично одетых молодых людей подозрительным не казалось.

В подъезде, остановившись между этажами, чародей распределил роли.

- Заходим и – быстро проверяем комнаты. Порядок такой: Алексей Симеонов идёт вперёд, ты, Сентябрёв, идёшь вторым номером, а я – чищу за вами! - продиктовал чародей, - Надеюсь на ваше благоразумие, господа! Нигде надолго не задерживаться, стрелять вместе, метко и – только одиночными! Чтобы пальбы пачками не было! Надеюсь на вашу выдержку…

- С этим всё в порядке! – прервал Сентябрёв.

Симеонов слегка побеспокоился, пользуясь свободной минуткой:

- А если там действительно Рейзингер? Он же здоров, как буйвол…

- У страха глаза велики…

Пошли дальше, на четвёртый. Стечкин молча указал на толстую деревянную дверь, утеплённую войлоком.

- Алёша, аккуратно…

Симеонов нажал кнопку звонка. Какое-то время никто не открывал.

- Ждём, - прошептал чародей, подумав:

«Алёшка зря торчит перед дверью. А если стрельнут через дверь?»

Но - зазвенела дверная цепочка. Симеонов подмигнул Стечкину, и, в тот момент, когда дверь приоткрылась, - выстрелил, не поднимая руки с пистолетом. Звук получился сухой и трескучий, словно сломалась палочка твёрдого печенья.

- Попал…

Симеонов грубо толкнул дверь и вошёл внутрь квартиры. Следом в дверном проёме исчез лейтенант гвардии и последним, перешагнув через Костикова, вошёл фокусник. Он остановился, посмотрел. Частный детектив был мёртв, лежал, положив руки на грудь, словно закрывая ладонями сердце. На месте левого глаза у Костикова было обляпанное сгустками крови пулевое отверстие

«Действительно – стрелок!»

Навстречу ему из гостиной выскочил охранник с пистолетом. Стечкин и Сентябрёв стреляли одновременно: взмахнув руками, охранник рухнул навзничь.

- Круто, но задаром! – воскликнул Симеонов, выйдя из кухни, - Отбой, короче!

Стечкин и Сентябрёв удивлённо уставились на него.

- Никого нет…

- Не может быть… - свирепо начал лейтенант, но Симеонов грубо прервал его:

- Чего не может?! Идите-ка оба сюда…

Стечкин пошёл туда, куда приглашали, и увидел…Катюшу Миронову, присевшую на корточки возле раковины, - полураздетую, подавленную, молчащую.

- Вот! Наш единственный трофей, - сказал Симеонов, - Что с ней делать?

За спиной Стечкина Сентябрёв протащил волоком убитого детектива; голова Костикова, словно грифель фломастера, оставляла за собой красный след.

- На Белоречье! Под замок! – распорядился Иван и перешёл в гостиную. Остановился, осмотрелся. Лёгкая, некрупная мебель, почти вся – новенькая, люстра из трёх светильников множество благоухающих цветов, аквариум с меченосцами и широкие портьеры цвета водорослей. Больше для порядка, чем надеясь кого-нибудь там найти, чародей медленно провёл стволом пистолета по складкам портьерной ткани и внезапно из-за неё выпрыгнул высокий, длинноногий человек в коротенькой курточке – отец Николай!

- Это вы, да? – забормотал проповедник, - Я…здесь случайно! Можно сказать – по незнанию, по ошибке…

Появились Симеонов и Пилсмарк.

- А этот как сюда попал?! – удивился Адольф, - Он должен быть на митинге…

- Сейчас узнаем, - ответил Симеонов, - Наверное, он сам всё объяснит. А не объяснит, ему же хуже! А вообще, – задорно говорил фаворит, - Хорошо, что он здесь…

- Так ли хорошо? – спросил чародей, - Тебя, что же, наградят за это?

Стечкин с недоумением смотрел на отца Николая, видел его мигающие закатившиеся глаза и думал, не скрывая злорадства, что уж на этот раз отец Николай допустил самую страшную в своей жизни ошибку – гораздо более страшную, чем та, в результате которой он когда-то попал в тюрьму Лефортово!

Он мог ему помочь. Но – хотел ли?!

- Ну, вы, что хотите, то с ним и делайте, а я – пошёл отсюда! – проговорил Адольф, - Присмотрю за Мироновой…

- Куда ты, блин? – крикнул ему Симеонов, но было поздно: шеф разведки крепко хлопнул дверью. – А, чёрт с ним! Ван, ту, фри…

«Кольт-Астра» в руке Алексея свирепо выстрелил. Сначала будто ничего не последовало – отец Николай стоял, непонимающе глядя то на Ивана, то на Симеонова  с его пистолетом - но потом он внезапно свалился на пол и пополз, извиваясь, точно змея.

- Пошли! – приказал Симеонов Стечкину, - Добивать не стоит – у него и так пуля в голове. Покорчится полчасика, да отойдёт в мир получше нашего. А городские дела нам больше неважны…

- Добей, - попросил Стечкин. Фаворит толкал его к выходу:

- Едем скорее, едем…

В одной машине, но – молча, словно люди друг другу посторонние, они приехали на Белоречье. Облака над резиденцией колыхались и вздрагивали, с утра разогретые солнцем и теперь остывавшие медленно, тяжело. Могла  быть сухая гроза во всём её опасном великолепии – то есть, оглушительные громы без дождя и молний, или, наоборот, ветвистые молнии, беззвучно и стремительно выстреливающие в землю, но тоже без осадков.

- Нашёл, о ком плакаться! – проворчал Симеонов. В машине он сидел бок о бок с Мироновой, и Стечкин видел, что он так сел нарочно, специально.

«Охранитель, тоже мне!»

Миронову отвели в покои Симеонова, а чародей, откупорив бутылку шампанского, устроился в пустующих «покоях» Елизаветы Смоляниновой. Было шумно, за дверью гремел басок Самошеева, отдававший распоряжения, и протяжно, уныло вздыхал Коля Луканов, чьим заботам доверили Миронову.

- Нет его! – радостно выпалил Самошеев, и чародей почему-то вспомнил, как умирали приговорённые «фемой» оппозиционеры: кто-то случайно выстрелил, и началась весёлая беспорядочная пальба по живым мишеням…

«Чтобы быть счастливым, нужно отдавать… - произнёс чародей почти шёпотом, но – не соглашаясь, - Листок, оторвавшийся от дерева, не только не может быть счастливым, но вряд ли может быть просто живым. Счастье обретается в зависимости! »

С дивана на него смотрела кошка, толстая, коротконогая и широкогрудая, словно бульдог. Взгляд её нехорош – испытующий, жадный, с хулиганским, как у отца Николая, узким прищуром на левый глаз. Чародей отвернулся и внезапно увидел, что в «квартиру» Лизы по-хозяйски вошли Симеонов и Самошеев; вид у них был такой, будто они о чём-то договорились.

- Мы дали Мироновой таблеток, - заявил Симеонов, - Немного не в себе девушка…

- «Дозняк» - что надо! - поддержал командир гвардии, - Она поспит, а потом будет – как новенькая!

- Что-нибудь говорит? – спросил Иван, взглянув на кошку.

- Кто не у нас, тот не с нами, как ты понимаешь, и чужие всегда кажутся не такими, как мы, но с Мироновой – случай особый! – почёсываясь, сказал ему фаворит, - Судить не берусь, ибо в таких вопросах я не компетентен…

- Да кончай «париться»! – ухмыльнулся Самошеев, - Говори, как есть, или – давай я скажу…

Симеонов – развёл руками, сказал «Да!» и громко плюхнулся на диван, рядом с кошкой. Рассказывать взялся Самошеев:

- Короче! Миронова – девка что надо! Мордашка, волосы, декольте, юбочка покороче – смак! Пальчики оближешь. Но она привыкла «постилаться». Называет это «любовью». Это от того, что она была у Дикаря чем-то вроде «группиз»…

- Да, её только Алянский не трогал, а остальные… - ехидно добавил Симеонов, - Особенно – Шеломов!

- Короче! – продолжил командир гвардии, - Прямо перед нашим появлением её немного того…сперва неизвестный, удалившийся до того, как вы приехали, а потом Первоучитель.

Чародей, задыхаясь от раздражения, прервал его болтовню:

- Молчи, ты…обормот! Лучше думайте, кто мог бы предупредить Рейзингера!

- Думаешь, опять измена? – усмехнулся фаворит, - Не-а! Измены не было. Рейзингер, по словам Мироновой, последний раз появлялся там неделю – полторы  недели тому назад, и то – с каким-то капитаном из милиции!

- Найдите мне Стекольник! – потребовал чародей, - Немедленно!

Симеонов удивлённо уставился на него, словно не зная, что сказать в ответ. Алексей не всегда окрашивал свои мысли эмоциями, из-за чего казался крепким и неуязвимым, как собака бойцовой породы, но сейчас Симеонов просто-таки светился от весёлого сожаления – если такое, конечно, бывает.

- Её Пилсмарк с самого утра найти не может, - заявил Симеонов, - Смолянинова, Стекольник, Коноплин и прочие тоже исчезли…

- Узнайте, где они, - приказал Стечкин, ничего не понимая:

«Как это? Где они могут быть?!»

- Иван, слушай сюда, - обратился к нему Самошеев, - Ну, ты ведь только притворяешься, верно? А сам всё знаешь! Твоя организация начинает распадаться сама собой. «Братва» так решила, понял? И никто – не специально! Они всё понимают, но все устали. По-прежнему никто не хочет…

- Измена не вопрос морали, а вопрос времени! – неожиданно встрял Симеонов. Глаза фаворита, это зеркало души, смотрели ясно и с лукавством, точно окончилась некая очень сложная игра и впереди была раздача призов, - Всё, Иван Андреевич! Нам самим уходить пора. А этих – не преследуй…

В этот миг чародею показалось, будто он уменьшается в размерах, сжимается, опускаясь всё ниже и ниже, а всё вокруг, наоборот, вырастает, становится больше и прочнее.

«Меня бросили!»

Поверить этому было очень непросто.

- Ты нас прости, но с тобой тоже не сахарно! – упрекнул Симеонов, - У тебя вместо головы – тыква с крысами! А твоё знаменитое равнодушие?! Даже Лизка, которая у тебя феей работала, не это выдержать! А уж она-то… - он присвистнул, - Теперь всё завершилось! ЦСУТ больше не наш: деньги, выплаченные за него, и прочие материальные ресурсы переведены Ольгой на счета ООО «Золотые лепестки». Реквизиты счетов – у меня!

Стечкин вопросительно смотрел на своего заместителя.

- Обращаться к Данскову за новыми документами, я думаю, слишком наивно, - усомнился Симеонов, элегантно махнув ладошкой, - Но основное условие следователя, я думаю, надо помнить. Итак, ты имеешь право взять с собой пятерых. Конечно, плохо, что мы потеряли Сперанского, но, к примеру, Бакунину мы не потеряли. И Борька Васелихин никуда не делся – он здесь, сидит в штабе! - и Пилсмарку спешить некуда! Самошеев (он покосился на командира гвардейцев) верен тебе всем сердцем…

- Миронова, - подсказал Самошеев, надувая щёки, и без того круглые.

- Да, точно! – подхватил Симеонов, - Мы можем взять её с собой…

Чародей брезгливо рассмеялся. И откуда этот глупый оптимизм? Когда организация только создавалась, главным чувством функционеров был охотничий азарт, слепой и наивный, но вовсе не присущий людям, привыкшим сомневаться. Симеонов, этот верный оруженосец, всегда был рядом, развинченно подёргиваясь и разбрасывая кругом сомнительные, иной раз грязненькие и циничные мудрости. О, это был настоящий идеолог! Глядя на него, люди забывали, что они малы и ничтожны, что они – провинциальные обыватели, которым суждено играть роли очень скромные – быть «исполняющими обязанности» настоящих людей! Неужели Алексей смог убедить их в чём-то обратном?! А ведь – похоже, что смог!

- Знаешь, чем этот период жизни важен для нас? – спросил Симеонов, видя, что господин даже и не смотрит на него, что он занят своими мыслями, - Мы научились быть свободными художниками! Да-да! Наша страна потому и несчастна, что свобода, неизбежная для любого существа, постигается русскими не через терпение и самопознание, а через бунт, побег, катастрофу…

- И бог теперь больше не нужен? – спросил чародей, помня, что последнее время Симеонов не очень-то часто говорит о боге, - Помнишь, ты искал бога, сочинял новую религию…

- Я? – переспросил Симеонов, словно услышав о чём-то давно забытом, - Бог, требующий теодицеи, конечно, не существует и даже, знаешь ли, вряд ли возможен. Теперь – невозможен! После того, как все мы стали свободными созидателями реального.

- Это – эгоцентризм! – напомнил чародей.

- А ты чего ждал?! – нетерпеливо выпалил Симеонов, - Плоть и разум зиждутся на таких противоречиях, изжить которые даже Христос не сумел! Значит, - решил фаворит, - Нужно делать выбор! И уже неважно – какой, ибо любой из них ведёт к самообожествлению простого человеческого существа, догматически равного существу Божьему! И что, спрашивается, мешает человеку понять, что он может сровняться с Богом? Только неразвитость!

Симеонов усмехнулся, хлопнув Стечкина по плечу и, встав с дивана, быстро направился к выходу, пронзительно и призывно стуча высокими каблуками. Столь театральный уход, который правильно было бы называть «удалением», Алексей поставил как бы в упрёк Стечкину:

«Смотрите! Я ухожу непонятым!»

Хотя и поводов к тому не было: Стечкин прекрасно всё понимал!

Действительно, за прошедший год  люди, хорошо знакомые ему, стали какими-то другими, непривычными. Некоторые из них от неправды и надоедливой интеллигентской критики шагнули к деятельности, к труду, ранее чуждому их советскому мышлению; другие совершили не менее увлекательный переход от узкобытового понимания к настоящему мышлению свободных людей; кто-то обрёл здравый смысл, а кто-то нашёл в себе крупные деловые способности.

Люди – изменились. Но было ли это самообожествление, о котором говорил Алексей?

«Кто-то из классиков сравнивал разум с мутным источником, - думал чародей, - Настоящее знание даётся чувствами, а разум в этом деле играет маленькую роль систематизатора чувственного опыта. Эти – стали бесчувственны. Что они могут знать о себе, если их чувства угасли?»

Чтобы узнать, не угасли ли его собственные чувства, Стечкин направился к Мироновой. Он, сунув руки в карманы брюк, медленно спустился на третий этаж и остановился перед высокими выпуклыми дверьми симеоновской квартиры. Чародей хорошо знал эту часть резиденции и немного посмеивался над созданной здесь Симеоновым «будуарной» атмосферой с неистребимым привкусом нежного табака и ментола. Впрочем, для испытания, которому чародей решил сам себя подвергнуть, это подходило больше: не устраивать же эксперимент в его собственных покоях, где всегда пахнет дымом и крепкими английскими сигаретами!

Чародей вошёл к ней. Она, завёрнутая в покрывало, взятое на конспиративной квартире, больше похожая на ребёнка, проснувшегося средь ночи, чем на человека взрослого, сидела, не двигаясь, на белом пухлом диване и безмолвно смотрела в окно. Катюша была какая-то очень прежняя, только вместо легкомысленной косички чародей увидел модельную стрижку, неоригинальную, но красивую, и, пожалуй, меньше стало веснушек. Аккуратно закрыв дверь, Иван подошёл поближе, сел на корточки и сказал:

- А вот теперь я тебя не отпущу…

Она ухмыльнулась и попыталась что-то сказать, но – стрельба, взрывы, огласившие тишину, подбросили Стечкина, поставили на ноги. Его деревянный терем содрогнулся от жестокого обстрела снаружи.

«Что случилось?»

Чародей выскочил в коридор. Навстречу ему, топоча, как слоны, бежали неуклюжие гвардейцы, пахло дымом и печным жаром, но это был не огонь в камине – на первом этаже разгорался пожар!

- Нас атаковали! – закричал Самошеев, подскочив к чародею, ещё ничего не понимавшему, - Человек пятьдесят, двумя группами с бронетранспортёром. Слышишь – поливает из пушечки?! Здание штаба они заняли…

- Оборона! – спохватился чародей, - Где Сентябрёв?

- Не знаю, - ответил командир гвардии. Вид у него был такой, будто началась детская игра в «войнушку», а то, что некоторые игроки умерли, – это, братва, не всерьёз, «понарошку»!

- Из взвода охраны штаба кто-нибудь пробился?

- Немногие…

Стены вздрагивали от разрывов гранат, со двора доносилась ошалелая автоматная пальба и матерная ругань.

- Найди мне Симеонова. Немедленно!

Чародей схватил чей-то автомат и бегом бросился вниз, по задымленным нагретым лестницам. На площадке между первым и вторым этажами ему встретились два гвардейца, медленно  тащивших станковый гранатомёт.

- Что там?

- Пожар… - ответил гвардеец, которого, как знал Стечкин, зовут Серёга-Фантазм, - Какой-то «спецназ» штурмовал, но мы их отбросили.

- И БТР сожгли, - добавил второй гвардеец  - не знакомый, - Вот, - указал он на растопыренные сошники гранатомёта, - Эту дрянь надо на четвёртом поставить…

С первого этажа, словно под давлением поршня, повалил густой дым, светлый, с сиреневым оттенком. Чародей собрался было нырнуть в него, как вдруг навстречу чародею стали выскакивать сгорбленные, ослеплённые фигурки в потемневших френчах. Взвод Сентябрёва оставлял горящий первый этаж.

Последним бежал командир.

- Куда нам?! – заорал он Стечкину.

- Пожар тушить…

- Ты, что, блин, вообще офигел?! – закричал лейтенант гвардии, - Мы окружены! Они простреливают всё здание! У меня девять бойцов в сечку…

- Ты атаку отбил?

- С твоей помощью! – усмехнулся Сентябрёв, глядя на автомат, которым вооружился Стечкин, - Надо бригаду Коноплина вызывать, и приставов сюда гнать и вообще – всех! Слышишь?!

- Что в здании штаба?

- О Васелихине ничего не знаю, а Лисовой, говорят, себе в рот выстрелил…

Они вместе, вчетвером, подхватили гранатомёт и поволокли его наверх, на четвёртый этаж. Там гвардейцы закрепили его в оконном проёме, и Сентябрёв, тихо поругиваясь матом, взялся обозревать окрестности через бинокль. На немалом удалении от резиденции передвигались короткими пробежками какие-то некрупные люди в камуфляжных куртках и касках. Их было немного, но они подходили всё ближе и ближе.

- Достанешь? – спросил Сентябрёв, не отрывая бинокля от лица.

Гвардеец по прозвищу Фантазм кивнул и налёг грудью на гранатомёт:

- Готов…

- Левее. Вверх чуток! Вот так и держи…

Гранатомёт, чуть скрипнув, повернулся немного влево, затем ствол приподнялся вверх и – вниз, одна за другой, с противным лязгом и хлопаньем полетели три гранаты.

- Правее. Постарайся влепить сбоку от построек…

- Готов…

- Пли!

Лента дёрнулась, передвинувшись на четыре звена вперёд. Вдалеке один за другим хлопнули четыре взрыва. Ответом стала нестройная автоматная стрельба, вреда не причинявшая.

- Нормально… - сказал Сентябрёв, весело махнув биноклем, - Теперь отсюда не полезут!

Над резиденцией в желтоватом, облачном небе металась стая перепуганных галок.

«Хорошо, что не вороны…» - подумал Стечкин. Он зашёл в ближайший кабинет, сел за стол, положил голову на руки, сложенные по-школьному. Нужно было думать о бегстве, о спасении, о дальнейшей жизни - каким бы это всё не оказалось! - а думалось Стечкину о чём-то очень отвлечённом.

«Это очень неудачное решение - так утверждать свою власть над реальностью! – морщился Иван Андреевич, - Дансков должен бы чувствовать себя проигравшим, и вообще очень – очень виновато! Он-то надеялся на бескровную победу. Интересно, а где он сейчас? Он рядом?»

Снаружи захлопали выстрелы, очень бодрые, ритмичные. Стечкин – даже не посмотрел, из чего там стреляют: в хорошем кинофильме любой обстрел смотрится страшнее, чем этот, милицейский!

«Вот почему так легко быть героем на войне, и так трудно быть героем здесь, в жизни…»

Он встал из-за стола, пренебрежительно отдал пару распоряжений. Внизу по-прежнему хлопали выстрелы; пересчитав их, он подумал:

«А всё-таки надо выбираться наружу…»

- Серость! – произнёс Сентябрёв, ещё раз посмотрев в бинокль, - Сразу ворваться не получилось, так они решили кругами бегать…Я посылал человечка вниз, - сказал он чародею, - Так вот, пожар уже тушат

- Кто они? – спросил Стечкин.

- Бригада оперативного назначения МВД, - ответил Симеонов, встав позади Сентябрёва; одет он бы, как для ресторана – в костюме, в пальто из кашемира, шея обмотана красивым шарфом, - Внизу бронетранспортёр подбит – хотите, можете взглянуть, какие там морды валяются…

Он тихонько засмеялся, пробормотав:

- Зрелище анатомическое…

Темнота, уже чёрная, дышала в разбитое окно пахучим осенним холодом. Стало совсем тихо, лишь где-то внизу копашились гвардейцы, лениво и неумело заливая огонь из пожарных рукавов.

- Надо выходить, - сказал Иван.

- Как? – выдохнул Сентябрёв, - В здании человек пятьдесят, не меньше…

- Есть винтовая лестница, - напомнил Иван, - Но все вместе мы действительно не уйдём.

- И нас – шестеро! – хмуро заметил фаворит, - Самошеева, Луканова и Пилсмарка бросать нельзя!

- Нужно двух «суперов» для прикрытия, - добавил Сентябрёв, - С одним несподручно… Верно ведь, Серый? - Гвардеец, лежавший грудью на станковом гранатомёте, ухмыльнувшись, закивал головой, - Ну, значит, ты с нами, дорогой Фантазм…

Симеонов странно задёргался, пожимая то одним, то другим плечиком, а Сентябрёв говорил, не обращая на то никакого внимания:

- Нужно достать пару бойцов с ручными пулемётами и нам всем – автоматы с боекомплектами. Бойцы должны быть такие, чтобы с ними – хоть в огонь, хоть в воду! И тех троих надобно найти. Кто возьмётся?

Взялся Симеонов. Когда он поспешил искать недостающего бойца и трёх функционеров, лейтенант Сентябрёв тихо сказал чародею:

- - Ухо держи востро! Когда вырвемся, то кое-кого пустим под нож. Продадут, понимаешь? Симеонов – ещё ладно, свой парень в доску, а те трое…

- Секретарь Луканов? – сглотнув слюну, спросил Стечкин, - И Пилсмарк тоже, значит, враг?

- Адольф – прибалтийский фашист, а Колька – «голубой», - сообщил Сентябрёв – очень вредным тоном! - К тому же шесть плюс ещё два – это много. На дисциплину троих надеяться можно, но шестеро – это гарантия, что кто-то один выкупит свою шкуру нашими головами. Короче, самое время решать! – заявил Сентябрёв, - А, коли вырвемся живыми, то и помянем ребят – попу в церковь денег зашлём и так далее…

Смотрел он чуть снизу, с улыбочкой и очень-очень доверительно. Чародей знал этого лейтенанта, как ловкого и беспощадного боевика, бесконечно преданного и высокомерного. Два последних его качества были изрядно утрированными: преданность была нехорошая, с коварством и жадным блеском в глазах, а уж высокомерием своим он был столь знаменит, что мариинские гвардейцы именовали его «наш ангел».

- Пилсмарк и Луканов – нужны, - неуверенно произнёс Стечкин, - Ты их не тронешь, понятно?

Прибежал Симеонов, привёл недостающего бойца, нагруженного двумя ручными пулемётами. Следом шагали Пилсмарк и Луканов.

- Самошеева и не ждите, - сообщил Симеонов, - Он какой-то там прорыв готовит…

- Нам же лучше! – оценил Сентябрёв. Он сглотнул слюну и весело, исподлобья уставился на Ивана, словно оценивая его готовность к риску.

«Этот всех порежет, » - подумал чародей.

А вокруг него уже кипели приготовления. Адольф что-то складывал в рюкзачок, Симеонов и гвардеец по прозвищу Фентазм ловко заряжали пулемёты (прежде заряжать и разряжать оружие – это был настоящий спорт!), а Сентябрёв зорко обозревал окрестности и коротко обсуждал с «гомосексуалистом» Лукановым в каком направлении и на чём лучше бежать: Луканов предлагал воспользоваться бронированным внедорожником чародея, а Сентябрёв говорил, что машина по  лесу не проедет.

- Дверь на винтовую лестницу я отпер, - сообщил Симеонов, - Френчи скиньте, они нам больше не понадобятся. В каждый сейф я положил по гранате. Ха-ха!  «Афганский колокольчик» - знаете? Вот радости-то сколько будет…

- Списки организации? – спросил Иван и, услышав «У меня в голове твои списки…», тихо решил: - Пойдёмте, пока обстрел не начался.

Винтовая лестница появилась в резиденции почти случайно. Согласно проекту, в здании намечалось пустить лифт, для чего в торце построили шахту, но потом выяснилось, что и лифт сильно дорог (а его хотели купить в Германии), и особой необходимости в нём нет, и напряжения в сети недостаточно, - словом, от идеи оборудовать резиденцию грузо-пассажирским подъёмником очень скоро отказались. Но вертикальной полости в торце здания нужно было найти применение, и тогда Симеонов предложил заказать на Механическом заводе винтовую лестницу.

- Дрянь-штука! Ниточка Ариадны, а не металлоконструкция! - сказал фаворит, осмотрев готовое изделие, - Но - чует моё сердце! – будет день, когда лесенка нам поможет…

Он не ошибся – лесенка помогла!

Спускаться по ней было неприятно: узкий, закрученный штопором лестничный пролёт не был рассчитан на вес семи человек и мелко вздрагивал при каждом их шаге. Иногда чародей смотрел вниз, на бетонное дно шахты, и вздрагивал, испытывая какое-то очень неприятное чувство. Это был не страх высоты или недоверие к слабым конструкциям, на которых держались лестничные пролёты – нет! Это было бессилие, незаметное для других, но более чем очевидное для Стечкина. Он уже не мог управлять реальностью. События, потрясая его и разочаровывая, текли помимо его воли, и он, маленький мечтатель, чужак и труженик, был не в силах с ними совладать. И вот результат: он спускается по узенькой качающейся лесенке, надеясь бегством сохранить хотя бы малую часть прежнего своего могущества.

А там – другая жизнь.

Чародей нерешительно замедлил шаг, оглянулся и сказал:

- Миронова…

- Оставь её здесь, - ответил Симеонов, толкая его в спину, - Её вообще не следовало перевозить сюда – надо было на той квартире оставить… рядом с отцом Николаем!

- Что ты такое говоришь?! – возмутился Иван, но Симеонов толкнул сильнее:

- Правду говорю! А вообще – дело прошлое, неинтересное. А сейчас, - сказал фаворит, - Пропусти-ка меня вперёд!

Они спустились на дно шахты, сообща сломали крепкую дверь, ведущую в гараж. В потёмках лаково поблёскивали борта респектабельных «люксов» и «Волг» в эксклюзивном исполнении; был здесь и розовый «Кадиллак» Алексея Симеонова, но Симеонов не за ним спустился в гараж.

- Кажется, здесь ещё никого не было, - заявил он, на всякий случай «кивая» стволом пистолета то влево, то вправо, - Просим, значит…

Снаружи затрещали взрывы, послышался выстрел, другой, третий и спустя секунду выстрелов стало столько, что Стечкин догадался:

- Новый штурм начался!

Симеонов махнул «Вальтером»:

- Нас это уже не касается.

- Через минуту их снова подожгут, - меланхолично заметил Пилсмарк, - Спешить надо.

Не только Пилсмарку, но и Стечкину хотелось уйти как можно скорее. Ему не нравилась возможность случайной встречи с Самошеевым, и пугала опасность, находившаяся снаружи, - солдаты Внутренних Войск, стрелявшие по деревянной резиденции из гранатомётов. Но со стороны гаража вроде бы не стреляли. Сентябрёв и один из двух гвардейцев скоро вернулись, сообщил, что с этой стороны опасности действительно нет.

- Ну, разве ж где-нибудь подальше, в лесочке, - сказал Сентябрёв, - Заслон или засада.

- Они работают беспечно, - возразил Пилсмарк, - Точность не в чести у «федералов», так что ни заслона, ни засады там нет. В лучшем случае, три солдатика и прапорщик, - Он презрительно рассмеялся, - Мы их в плен возьмём!

- Или они – нас! – возразил Сентябрёв, почёсывая «репу», - Обсудить надобно!

- Нашёл время… – упрекнул бывший шеф разведки и послушно отошёл в сторонку – вероятно, чтобы не мешать процессу, обещавшему быть долгим и, что главное, коллективным. Обычай принимать все решения коллективно появился в «созвездии» совсем недавно и немало раздражал чародея: ведь даже решения особой важности принимались после долгих, иногда весьма бурных обсуждений.

А решать-то нужно немедленно!

- Эй, кто со мной?! – спросил Стечкин, - Айда…

Чародей открыл металлическую дверь и осмотрелся: никого не было! Обстрел, разрушавший стены его деревянной резиденции потихоньку стихал, словно отдаляясь. Обстановка была очень странная: чародею казалось, что всё происходящее – не совсем серьёзно, что против него предпринята очень злая и масштабная провокация с целью напугать и добиться как раз этого – внезапного панического бегства…

А иначе – почему нет заслона со стороны гаража? Ведь дальше – лес, в котором проще заблудиться, чем кого-то найти! В милиции это знают. Так почему здесь свободно?

«Или Дансков не тратит время даром? – в недоумении придумывал Стечкин, - Или мне действительно позволяют уйти?»

- Солдаты полезли, - мрачно сообщил Сентябрёв, - Бежим, что ли?

Они побежали. Впереди всех на удивление высоко подскакивали на бегу гвардейцы, неся тяжёлые и длинные пулемёты, следом пыхтели Сентябрёв с Лукановым, далее – спешили ленивенько чародей и фаворит его Алексей Симеонов и замыкал Адольф, наименьше всех приспособленный к быстрому передвижению. Лес становился гуще, темнее, ветвистее; он обступал беглецов с такой силой, будто боялся, что они захотят вернуться назад.

- Передышка! – крикнул Сентябрёв и, мгновенно остановившись, сел на гнилой ствол поваленного дерева. Ухмыльнулся, качнув подбородком: - А я и не знал, что мы такие спортивные «пацаны»…ого, блин!

Со стороны Белоречья доносились звуки боя.

- Ну, и задаст им Самошеев! – обрадовался Сентябрёв, - Недаром его прозвище – «Швея»!

Чародей спросил у фаворита: «Далеко до реки?», но вместо того, чтобы отвечать на вопрос, Симеонов молча уставился на чародея, будто ожидая от него какого-то другого вопроса.

- Полянка рядом – помнишь? – сказал Алексей, - То, с чего всё началось, - здесь, рядом!

Зрачки его словно вспыхнули, изумив Ивана истинной чистотой и возвышенностью, а потом стали прежними, невидимыми и неразличимыми на тёмном носатом лице.

- Тогда все мы были немного другими, - ответил Стечкин, так и не найдя, что сказать, - То не моя вина…

Ему хотелось поговорить, даже поспорить с ним, хотелось выслушать всё, что тот ему скажет, но Симеонов не был расположен к долгим беседам. Чародей вспомнил, как после расстрела мятежников, всё-таки учинённого Елизаветой (это случилось после возвращения чародея из Нукуса), Симеонов, несколько помятый впечатлениями, заметил в разговоре с Коноплиным:

- Я оставляю за каждым человеком его неотъемлемое право быть деятелем, но кара за деятельность не должна быть страшнее щелчка по лбу…

Вспомнилось и другое – животное, а, вернее, насекомое равнодушие чинов «созвездия». Даже Симеонов (он!) не только ничего не предпринял для спасения оппозиционеров, но даже поздравил Сперанского с окончанием расследования. Получилось, что только чародей оказался милостив к десяти-пятнадцати дуракам и дебоширам, приговорённым к смерти шутовским судом под председательством Лизки Смоляниновой, и только он как-то отозвался на расправу – прервал отношения с инициатором расправы.

Впрочем, отношения эти были только личные.

И вот сейчас, в железном шуме расправы с окружёнными в резиденции гвардейцами, в ожидании новой расправы – над Лукановым и, наверное, обоими гвардейцами, чародей пытался найти в себе хоть частичку той, прежней человечности, которой в избытке обладал раньше, до инициации в сверхличности.

- Ты чего там задумал? – спросил Симеонов, подойдя поближе. Он произнёс те слова удивительно просто, и только по блеску в глазах чародей понимал, что перед ним – единомышленник, готовый, не оценивая, поддержать любую его выдумку.

- Лейтенанта застрели, - произнёс чародей, покосившись на Сентябрёва, - Сейчас же!

- Насмерть, что ли? – Алексей рассеянным движением вытянул «Кольт» из-за пояса: - Совсем?

Чародей ответить не успел, потому что где-то поблизости прозвучал выстрел. Сентябрёв был ранен. Он, прижимая ладони к животу, попытался привстать, но в этот момент по группе беглецов открыли огонь из автомата с глушителем. Стреляли с ближней дистанции, беспрерывно, видя всех, как на ладони. Продолжалось это всего полминуты и, когда обстрел, исключительно меткий, наконец, прекратился, выяснилось, что Сентябрёв, Луканов и оба гвардейца мертвы, а Пилсмарк – ранен навылет в грудь. Вероятно, и чародей не избежал бы пули, не повали его Симеонов ничком на землю.

…Чародей увидел Симеонова: он стоял на коленях, уныло и слабо, словно богомолец пред алтарём, одна рука Алексея безвольно висела вдоль тела, перебитая в двух местах пулями, а другая, вооружённая «Кольтом», была вытянута вперёд, сильно и неподвижно, словно нечто неживое. Прицелившись, фаворит трижды выстрелил, а потом, сунув пистолет в карман пальто, он толкнул чародея в спину:

- Бежим! Солдаты…

Действительно: со стороны Белоречья медленно приближалась негустая и нестройная цепь вооружённых людей, а совсем рядом маячили две маленькие солдатские фигурки и какой-то необыкновенно рослый и широкий офицер в высокой фуражке – именно в него стрелял, но промахнулся, Симеонов, выбравшись из состояния прострации.

- Ты встанешь или нет?! – заорал Симеонов, - Они уже здесь…

Стечкин легко поднялся, подобрал пулемёт и, выпустив по офицеру короткую рваную очередь, побежал следом за Симеоновым. Судьба организации, продолжавшей существовать, как существует какое-то время обезглавленное тело, судьбы людей, продолжавших упрямо оборонять резиденцию, уже никого из них не волновали. Из «операторов объективной реальности» они превратились в до смерти испуганных людей, ищущих спасения. Чародей даже не заметил, как скрылся Адольф Пилсмарк, решивший спасаться самостоятельно. Не до него!

«Лишь бы уйти… Лишь бы уйти… Лишь бы уйти… » - стучало в висках.

Преследования уже не было, но страх гнал их всё дальше и дальше.

А стремились они к небольшой реке, являвшейся притоком Оби. Там, в известном Симеонову месте, стоял заправленный и готовый к многодневному путешествию моторный катер, главная забота и головная боль Алексея. На нём, если не будет поломки, можно было уйти очень далеко от Сорочинска, а уж там, затопив капризное судёнышко, - дальше, в Москву!

- Стой! – крикнул Стечкин, остановившись и уронив пулемёт, - Ты ранен!

Симеонов, остановившись тоже, отчаянно закричал:

- Не время! Бежим скорее!

Рукав симеоновского пальто впитал столько крови, что казалось, будто он сшит был из кровельного железа. Стечкин сказал об этом. Симеонов – криво ухмыльнулся:

- Кровь и кровля – вещи неодинаковые, хотя и можно одно другим покрасить…

- Снимай. Вещь испорчена…

- Ты, Иван, о тряпке заботишься, - начал Симеонов сварливым тоном, но Иван терпеливо повторил просьбу.

Алексей грустно махнул правой рукою:

- Ты ничем не поможешь: пуля локоть испортила! Болит, но - уже не очень… - Усмехнувшись, он задиристо спросил: - Или ты умеешь кровь останавливать?

- Перетяни выше локтя, - угрюмо посоветовал чародей, ожидая самого неприятного. Так и вышло!

- Ну да! Совет – того, ненавязчивый! – заговорил фаворит прежним тоном. В потёмках фигура его казалась комически тощей и заносчивой, - Вот, узнаю Ивана Андреевича! Даёт советы, более чем очевидные…В этом, значит, заключается твоя харизма? И твоё происхождение - тоже в этом?

- Да перестань ты! – попросил чародей, сев на землю, лицом к возможным преследователям. Пулемёт он положил рядом с собой, - Я сделал всё, что мог…

- А чудес я так и не увидел!

- А разве то, что мы сотворили, - не чудо?

- Ты способен был на больше, - заметил фаворит, двигая раненой рукой, безжизненной, точно протез, - Ты сначала был юный лорд, консерватор. Ты был прекрасен, и я думал только о тебе! Помнишь заговор?

- Ты подставил тех людей! – упрекнул Стечкин, но Симеонов горячо возразил:

- Нет! Всё было замечательно! Тогда все играли во фракционность, и фракционный подход был повсюду… Я =- тоже не кретин! – заявил Симеонов, - Я смог обойти Сперанского и собрать свою группу, первым лицом которой стал Акимка Тсай, но Смолянинова и Сперанский всех арестовали и поставили к стенке, а из меня сделали… знаешь кого? Коноплин мне чуть в морду не дел, когда всё это случилось…

- Борьба за власть – понимаешь? – грубо спросил чародей, но Симеонов ничего не услышал.

Он говорил:

- После этого организация стала раскалываться, как северная льдина весной! Каждый думал только о себе. И думал, кстати, скудно! – крикнул Алексей, - Стыдно было за всех. Они так и не поняли, что мы, ты да я, пробудили в них, паршивых интеллигентиях, все черты, присущие представителям высшего общества…

Внезапно он рассмеялся, да так мягко, что чародей подумал:

«Наверное, он говорил им это… как мне сейчас! Они, наверное, обиделись на него…»

- Алексей, разве не ты…

- Что – «не я»? – взвизгнул Симеонов, - Кто нас затащил в эту чёртову политику?! Кто записался в шахтовладельцы?! Ты, дорогуша! В результате об нас вытерли ноги! Мы безнадёжно запутались и потеряли свободу выбора! На поле боя мы были непобедимы…

«Позирует, » - определил Иван и молча пожал плечами: Алексей вряд ли ошибался…

- А теперь нам главное - убежать! – грустно закончил Симеонов, - Доберёмся до одной пристани на Оби, встанем там на пару дней, и я сгоняю в Новосибирск за деньгами. Принесу тысяч сотню или полторы сотни. Долларов, конечно же! И – дальше пойдём по реке, до той точки, откуда двинем уже наземным транспортом…

Симеонов отбросил в сторону мобильный «Ericsson-Т10», более не нужный, и грустно приказал:

- Нам до реки – двадцать минут, не больше. Пойдём!

Вскоре Стечкин и Симеонов добрались до берега реки. В лицо Ивану дунул освежающий сырой ветерок, запахло речной водой, рыбой и немного – болотной гнилью. Речка – а настоящей рекой она вряд ли могла называться – была свинцового цвета, широкая, неспешная и, по видимому, неглубокая, с большими отмелями и мёртвым лесинами, лежащими вдоль берегов. Там, где речка, пробивая себе дорогу через лес, сделала крутой поворот, стоял у воды солидных размеров досчатый сарай, о котором Алексей Симеонов сказал не без гордости:

- Каждый гвоздь моей рукой забит…

Но пристани почему-то не было. Как оказалось, её, пристань, каждый год ломает ледоходом.

- А кораблик поэтому приходится в сарайчик прятать. Но техника – позволяет! – говорил Симеонов. Он подошёл к широким воротам и вооружился ключами, тихо говоря Ивану: - На воду спустишь ты, а, вот, поведу катер я. Сейчас конец навигации, судов на реке мало, так что мы, брат, не поплывём, а по-настоящему помчимся…

Симеонов потянул на себя тяжёлое стальное полотнище ворот, зажёг фонарь; в его свете сталь ворот жирно заблестела, словно чем-то смазанная. Из сарайчика попахивало соляркой.

- Смотри, что у меня есть…

Он протиснулся внутрь и принялся раздвигать скрипучие створки ворот. Но Стечкин уже видел: внутри этого импровизированного ангара стоял, нацелившись носом в реку, обложенный запасом топлива белый, как молоко, корабль, наподобие тех круизных яхту, которые в избытке водятся возле курортных пристаней.

- Вот она, моя рыбка! – хвалился Симеонов, - Постройка итальянская, дизель – «Меркюри», американский, а всё прочее в ней из Японии - «Фуджицу»! Названия только нет, а так – ничего вещь, полезненькая…

Симеонов нахмурил брови, словно прислушиваясь к какому-то очень ненавязчивому звуку. Губы его округлились, вытягиваясь трубочкой. Наконец, он быстро провёл ладонью по волосам и сказал:

- Слушай! Будто кто-то по камням шёл…

- Показалось? – спросил чародей, взглянув на жёлтую керосиновую лампу, висевшую над воротами. Симеонов ненужно согласился:

- Да, наверное, показалось! Но здесь всё за версту слышно…

Внезапно рядом с чародеем появился человек. Симеонов первым его увидел. Человек, тёмный, как сама ночь, шагнул в круглое пятно света от керосинового фонаря и стал Елизаветой Смоляниновой. Переменившаяся неузнаваемо, она ни сколько не напоминала ту, прежнюю Лизу, которую все знали, и даже не облик только, а взгляд её стал каким-то другим, словно бы нечеловеческим.

- Во те раз, а во те два! – заюлил Симеонов, - Ты как сюда попала, холера ненасытная?!

Елизавета взглянула на него, но не ответила. Из темноты появились две высокие фигуры; одна из них казалась такой большой, что Симеонов с подозрением прищурился, прижимаясь спиной к створке ворот.

Чародей тоже узнал этих людей – Рейли и Рейзингера.

Желтовато-рыжая голова африканера покачивалась в такт его неторопливому шагу и казалась то ли кометой, то ли шаровой молнией. Впечатление, что Рейзингер носит на плечах какой-то огненный шар, было настолько прочным, что Стечкин подумал об… огнетушителе, что огнетушитель – обязательно понадобится!

«Что только не подумается со страху! – мысленно усмехнулся Стечкин, не желая, чтобы Симеонов стал свидетелем начинавшегося диалога, - Это всё, что я заслужил от тебя? Лиза! Ты в своём уме?»

«Я как раз в своём уме, а, вот, твои действия были безумными, - ответила Смолянинова, - Нам было неплохо вместе, но теперь мы должны расстаться…»

Она, воткнув ладони в карманы узких брюк, смотрела на Рейзингера, а тот, покачивая огненной башкой, медленно приближался к ней расслабленной походкой человека, которому спешить не нужно. Её поза, расслабленная и неудобная, с ладонями, воткнутыми в узкие брючные карманы, казалась почти вызывающей, а взгляд казался неживым, буквально бинокулярным.

«Вот теперь ты действительно инопланетянка!» - Чародей перевёл внимание на Симеонова, но Симеонова не было, – Симеонов сбежал…

«Вот, как, значит!»

- Идём! – нерусским голосом приказал Рейзингер и потащил чародея в сарай. Следом внутрь торопливо вошли Смолянинова и Рейли, закрывший за собой ворота.

- Ну, может, вы расскажете, что это всё означает? – неуверенно спросил Иван, когда эта странная троица плотно окружила его. Происходящее напоминало о чём-то давно прошедшем, забытом: трое парней на крыльце подъезда, дурацкие крокодиловые туфли и зажигалка в виде чёртика…Конечно, ему вряд ли хотелось, чтобы случилось нечто знакомое, предсказуемое – просто, он старался оттянуть время: кто знает?

«Может, удастся как-нибудь вывернуться?»

Было тихо, так тихо, как бывает только ночью, и голос Рейзингера прозвучал почти оглушительно:

- Ты хочешь всё знать?

Чародей пожал плечами: он и так всё знал! Показав всю жестокость и нерациональность, объективная реальность сперва привела его, Ивана Стечкина, к триумфу, а теперь медленно катила к гибели. Впрочем, это вряд ли будет гибель. Его ждало угасание, отключение всего, чем и благодаря чему он жил. А жизнь – не выбирают. Человек попадает в неё по чужой воле, в случайное время, в произвольно выбранную географическую точку, и почти всегда становится случайной жертвой обстоятельств.

«Уж не потому ли Лиза, прожив на свете 150 лет, так и осталась бездетной?!» - иронично подумал чародей и спросил:

- Я смогу вернуться?

- Ты – нет! – строго указала Смолянинова, - Но ты попадёшь в истинный мир, из которого все мы происходим.

- Так решил твой загадочный Комитет?

- Конечно! – кивнула Лиза. Гигант Рейзингер с палаческим видом извлёк из-под куртки прямой широкий кинжал, похожий на меч римского легионера, только уменьшенный в десять раз. Смолянинова жестом попросила Рейзингера повременить и с тревогой обратилась к чародею:

- Ты действительно ничего не знаешь?

Стечкин пошутил – неуместно, однако с намёком:

- Да хоть убей!

- Мы – хранители и стражи мира, - объяснила Смолянинова, - У каждого из нас имеется своя собственная миссия, значение которой зачастую мы сами знать не можем. Твоя миссия – закончилась.

- Странно ты говоришь, - произнёс Стечкин. В тот момент, когда девушка подбирала слова для ответа, железная дверь в полотнище ворот сердито скрипнула. В дверном проёме на мгновение появилось лицо Симеонова. Это была помощь – нежданная! - и все посмотрели туда: Симеонов поливал ворота из канистры!

- Это что такое? – растерялась Смолянинова. Рейзингер чуть повернул туловище, собираясь пойти и отогнать Симеонова от ворот, но чародей, пользуясь случаем, вырвал кинжал из огромной несуразной лапы африканера и с маху вонзил его Рейзингеру в живот…

Результат этого удара был таков, словно Стечкин пронзил ножом не плоть, а спинку дивана.

- Перестань! – закричала Смолянинова. Понимая, что пистолет здесь не поможет, а колоть Рейзингера бессмысленно, чародей принялся рушить себе под ноги канистры с топливом. Одну канистру он взял в руки и ловко выпотрошил кинжалом – солярка полилась на Рейзингера, попала ему на грудь и в лицо.

Чародей вооружился зажигалкой.

- Ведь ты не сможешь вернуться! – почти плакала Елизавета, - Ты здесь останешься навсегда – понял?!

- Я так хочу… - ответил Стечкин, - Я нужен здесь!

На миг ему почудилось, что он не должен был так говорить, что это жестоко по отношению к чему-то огромному и непознанному, но внезапно он ощутил лёгкость буквально космическую. Он закрыл глаза и быстро-быстро, словно пёрышко, закружился в вихре пережитого. За мгновение он перелистал, как книгу, всю свою недолгую жизнь, кратко и очень случайно увидев целый ворох пожелтевших лиц и образов. Вот люди, участвовавшие в его жизни, а вот Рейзингер и Рейли, равнодушные и неприступные! Они тоже стали прошлым. Чародей освободился от них так же, как они освободились от него. И возврата к ним нет, как и у них нет возврата к нему!

«Новый порядок?»

Чародей вздрогнул, дёрнув рукой. Из зажигалки, медленно вырастая, тянулся клочок пламени, похожий на дразнящий язык. Стечкин отпустил газовый клапан, но было поздно: горючее вспыхнуло…

Чародей попятился к стене. Происходило не совсем то, что должно было происходить. Огонь быстро охватил половину постройки, хлынул иностранцам под ноги. Одежда на них вспыхнула, но они, обжигаемые пламенем, стояли, не двигаясь. Желтовато-рыжие лохмы афраканера жарко затлели, становясь чёрными; огонь лизнул жёлтое массивное лицо, покоробил кожу; обнажилось что-то твёрдое, как кость, но не живое. Чародей не успел, однако, ничего рассмотреть - мгновение спустя огромное тело Мартина Юлиуса Рейзингера вспыхнуло, как кусок ваты, одним сплошным огненным языком, внутри которого человек смотрелся, как тряпичный фитилёк. Рейли сгорал медленно, постепенно. Одежда на швейцарце почти истлела и сквозь негустое свечение, которым он был объят с ног до головы, виднелись какие-то тёмные и с виду металлические детали.

Чародей замечал, как корчились в огне пластмассовые канистры с топливом. Нужно было спасаться, выбираться и бежать, но чародей продолжал любоваться агонией своих противников. Были ли они люди? Конечно, нет! Чародею случалось видеть, как бездарно и опрометчиво человеческие существа жертвуют своими жизнями, но сейчас он думал, что вряд ли где-то найдётся такой человек, который согласится сгореть заживо только для того, чтобы сжечь вместе с собою ещё кого-то – пусть даже врага своего!

Он не знал, что в тот же момент погибали в огне гвардейцы Самошеева, не сумевшие прорвать кольцо войск и милиции. О том, где их предводитель и что с ним, они ничего не знали и не могли знать, потому что он находился далеко от них.

Но стоять на месте уже не имело смысла. Стечкин вырвал из стены пару досок, выбрался из горящего сарая и побежал. Никаких планов на будущее у него не было, и случилось такое, пожалуй, впервые. Он надеялся уплыть в даль на большом белом корабле, править которым вызвался Симеонов, но теперь у чародея не было ни корабля, ни Симеонова: корабль горел, медленно превращаясь в огромный рыбий скелет, а Симеонов со всех ног драл к автостраде на Томск, надеясь уехать подальше на первой же попутке. Лес впереди Ивана Андреевича раздражённо гудел от порывов холодного ветра, качался, сердито ворча; воздух казался жидким и был серовато-голубым, словно туман, а вода в реке словно бы замерла, навечно остановилась. В том, как казалось Стечкину, заключалась вся сокровенная сущность жизни, вся её обратная сторона: жизнь остановилась, потому что не стало творца и зрителя!

«Я не Раскольников, - внезапно подумал Стечкин, хотя и понимал, что в таких мыслях всегда что-то кроется, - Я не буду страдать. И – кто сказал, что я преступник? Я отнял у жизни то, что мне обещалось от рождения как существу необыкновенному! Да, я не сотворил чуда, но это не главное! Ведь я – был, тогда, как другие только казались!»

Иван сбавил ход и пошёл походкой быстрой и твёрдой, оставляя за спиною чёткие и глубокие следы. Это было единственное на рыхлом грунте берега, что принадлежало живому существу, и чародей мысленно ликовал, видя через плечо, как речная вода, приближаясь к его следам, послушно и медленно отступает обратно в русло.


ЭПИЛОГ

Итак, чародей умер.

- Наконец-то, это парень доскакался! – как-будто с сожалением произнёс Пузырёв, когда целый сонм военных и полицейских начальников покинул его кабинет, - Уж я-то Ивана давно заприметил, я говорил Юрию Альбертовичу покойному: лю-лю-парень! Хороший, талантливый, не то, что всякие там муниципальные молодчики…

Фундоминский мрачно восседал в самом конце опустевшего стола.

- Ну, что там, а? Нет, что?! – нетерпеливо задёргался градоначальник, - Сведения у тебя какие?

Изрядно осунувшийся после гибели кумира своего, Николая Первоучителя, Фундоминский смотрелся неважно, говорил тихо и всегда об одном и том же.

- Задержан…Задержан…Задержан… - протяжно пел шеф муниципальной полиции.

- Это всё? – грубо наседал градоначальник, - Больше нечего сказать?

- Нечего, - повторил, как эхо, Фундоминский.

- А фокусник сгорел? Неживой, так?

- Неживой…

- А всех остальных – задержали?

Фундоминский, глядя в сторону, хмыкнул:

- Чины службы безопасности ЦСУТа все до единого на свободе, но ведь к ним теперь не обратишься - у них объявился совсем новый хозяин по имени Роберт Вардзелашвили!

- Есть такой, - признался Пузырёв, - Это парень из «Торренс-Банка»…

Закрыв глаза, Пузырёв покачал головой, будто проверяя, держится ли она на плечах, потом вынул из кармана толстый блокнот. Погрозив им Фундоминскому, он упрямо заголосил:

- Не боюсь я этого грузина, не боюсь! И ты, вот что, в уныние-то напрасное не впадай. Не всё коту под хвост… Мы многое сохранили! Вот, читаю! – открыл он блокнот, - Вот, от Бакуниной предложения…

Все предложения Ольги Бакуниной были призваны «укрепить самоуправление», но каждое второе из них выглядело фантастично, иллюзорно. Чувствовалось, что даже Бакунина пребывает в растерянности.

- Коноплин уже дал показания в прокуратуре, - ответил Фундоминский, - Маскину сейчас вызывают…

- А! Чепуха! Бредни! – воскликнул градоначальник, - Не пройдёт и месяца, как та же Маскина создаст нам новую организацию, и будет – лучше, чем было! Без бандитизма…

Но, когда начальник муниципалов сообщил о задержании Стекольник и Соколова, мэр Пузырёв, разом утративший самоуверенность, привстал, изумлённо спрашивая:

- А эти-то как попали? Ведь не могли же они…

- Их сдала Миронова.

- Значит, она тоже состояла у Стечкина?

- Трудно сказать, - усмехнулся Фундоминский, - Но она точно знала адреса «явок» и тайных квартир его разведки, и знала, где расположен информационный центр, которым заведовал Эдуард Соколов!

- Вот неразбериха, чёрт! – рассердился Пузырёв. На его одутловатом лице с обвислыми нездорового цвета щеками появились тёмные резкие морщины, а волосы, как почудилось Фундоминскому, приподнялись над черепом, угрожая встать дыбом. Градоначальник стремительно задвигал руками, точно пловец:

- Валидол, ещё что-нибудь? Есть?

- Что это с вами? – удивился шеф полиции.

- Сердце, знаешь ли. Я так намучился за эту неделю. Быстрее бы выборы и – делу конец!

Выборы получились очень сложными. Предвыборная компании проходила скандально, с никому не нужными обещаниями, а голосование проводилось под таким контролем, словно подполковник Бекбулатов, новый начальник городского УВД, пытался голосование предотвратить, а не обеспечить. Выборы признали состоявшимися. Председатель счётной комиссии Ольга Бакунина на пресс-конференции огласила их результат: в городе больше нет градоначальника! Действующий глава города, единственный кандидат, - проиграл!

Председатель Избиркома Токарев сложил с себя полномочия и тут же уехал в Москву. Потом сбежали все председатели участковых комиссий. Отдувалась за них Ольга Михайловна, проводившая в комендантовской гимназии одну пресс-конференцию за другой.

- Я боялась, что злоупотребления прежней команды могут повлиять на решение сороченских избирателей, - тревожно объяснялась Ольга Михайловна, напоминая этим школьного завуча, а не чиновника из Счётной комиссии, - Оценки будут озвучены потом, а сейчас я должна заново посмотреть протоколы по участкам…

- По участку №5 могли быть подтасовки, - сообщил «генерал от рабочего класса» Кондрат Лукич Дворников, также явившийся на пресс-конференцию, - Я, - голосил он, - буду требовать, чтобы Григоров, председательствовавший на участке…

Его голос потонул в нестройном гуле общего недовольства – это так аудитория выражала своё отношение к непопулярному чиновнику.

- Я понимаю вашу реакцию, - обратился к ней Дворников, - Я этого Григорова и сам бы…того, но он на работе третий день не появляется!

- Я ведь, товарищ Дворников, не ругаю вас – верно? – густо загудел Пузырёв, - Так почему вы ругаете моих служащих только потому, что они вам лично не нравятся?! А мне, вот, вы совсем не нравитесь…

Катюша Миронова сидела в зале и презрительно усмехалась. Она не знала, каково было истинное участие Ивана в местной политике, но видела, что его гибель повлияла на сильных людей, увы, совсем не лучшим образом. События с их участием становились короче, слова теряли значимость и историчность, а люди, прежде управлявшие объективной реальностью, один за другим сходили со сцены. При чародее они готовы были сражаться с кем угодно, а теперь их приводил в смущение горячий пышно-усатый кавказец в отутюженной форме – этот подполковник Бекбулатов, которого прежде и видно не было!

«Да, что-то здесь случилось… - произнесла про себя Катя Миронова, - Но это чему-то начало!»

Послушав сбивчивую речь милиционера, она вышла из гимназии и села в белый «Линкольн» модели «ТаунКар», принадлежавший Фундоминскому. Машина медленно потащилась по центральным улицам города, заполненного войсками и милицией, - это напоминало вторжение, захват, оккупацию. Не было муниципальных полицейских, не стало «Мерседесов» с развязными коммерсантами и бритоголовыми бойцами ОПГ. Не стало и привычного меркантильного шума, хотя людей на улицах было достаточно, - вместо него гулко трезвонили церковные колокола на Соборной улице.

Туда-то и повернул белый «Линкольн».

Катюша попросила остановиться возле Успения, приземистого, могучего, похожего на винную бочку, заткнутую фигурной крышкой в виде башен с луковками. Он возвышался над Старым городом несуразной гранитной громадиной, и трудно было представить себе: для чего понадобилось градостроителям 18-ого века устрашать обывателей столь мрачным и злым сооружением? Небо над ним разрывало колокольным грохотом. Люди, оглушённые и сбитые с толку, приближались к собору, словно связанные вместе верёвками, текли тремя потоками из Старого города, осторожно толкаясь ладонями и локтями, а на грохочущий Успенский собор смотрели с тревогой и страхом, точно он вот-вот треснет.

Миронова вышла из машины и сразу же попала в самую человеческую гущу. Паперть по-старинному заполняли нищие, а у самых дверей гигантский дьякон - тоже вида старинного – тряся кулаком, матерно ругал двоих пьяных, мужчину и женщину средних лет, желавших войти внутрь собора. С появлением молодой элегантной дамы, приехавшей на «Линкольне», нищие заметно оживились, поползли к ней, по-детски протягивая грязные ладони:

- Дай…Дай…Дай…Дай…

Сконфуженно улыбаясь, Катюша вынула из сумочки кошелёк и неожиданно для самой себя барственно щёлкнула пальцами.

- Подойдите, пожалуйста…вы! – приказала девушка, увидев нищенку поопрятнее, - Вы не могли бы…

- Могу, - кивнула нищенка и жадно набросилась на Катюшин кошелёк – доллары!!! - Давай-давай, не жадничай…

- Умер один хороший человек, - говорила Миронова, пока побирушка пересчитывала её деньги, - То есть, он был не злой характером и очень умный. Образованный и везучий. Ему исполнилось девятнадцать. Ничего не боялся. Вот, заберите… - разрешила Миронова, отдав кошелёк, - Поставьте свечку за упокой Ивана!

Круто развернувшись на высоких каблуках, она пошла прочь от собора, от грохота колоколов, спрятанных где-то высоко, словно в небесах, от давящего многолюдия, но через пять минут Катюша вновь оказалась в центре толпы. На этот раз случилось нечто нехорошее: »Линкольн» повернул с одной улицы на другую и оказался окружён буквально со всех сторон. В окна машины тыкались любопытные лица, кто-то свирепо дёргал за ручку, пытаясь открыть дверцу машины.

- Ты куда меня завёз?! – воскликнула Миронова, - Водить не знаешь, как?!

- Вождение тут не при чём! – ответил водитель, - Кто знал, что они здесь попрутся?

- Так сделай же что-нибудь!

- А что я могу сделать?! – Водитель пристукнул кулаком по рулю, - Власть дала «добро» массовым мероприятиям, вот они и пошли себе…

Колонна, широкая и длинная, вместившая в себя целый десяток тысяч, тянулась нестерпимо медленно и казалась нескончаемой. Это были верующие, сопровождавшие местное духовенство во главе с благочинным, большим мужчиной золотых очках. Катюша вышла из машины, посмотрела, и ей стало не по-доброму смешно. Она подумала, что этому шествию вчерашних комсомольцев, коммунистов и беспартийных не хватает, увы, чего-нибудь комического, карикатурного. Например, неплохо было бы пустить впереди колонны не благочинного с его откормленным лицом, а – рахитичного, похожего на ребёнка, молодого человека с громаднейшим крестом на спине. И путь этот человечек шатается, скулит и плачет, горделиво дёргается, представляя зевакам, что он и вправду несёт крест на гору, дабы стать живым богом. А вместо священников следует пустить нищих с паперти, безумных из клиники.

- Поехали! – потребовала Екатерина. В колонне наметился разрыв и водитель направил «Линкольн» туда. На мгновение за стеклом появились злые лица, разинутые в беззвучном крике, по дверцам часто-часто загремели кулаки. Тем не менее, «Линкольн» выскочил на относительно свободную левую половину улицы и резво помчался к выезду на Углевозную дорогу, чтобы оттуда попасть на Томскую магистраль.

- Что за люди пошли, а? – жаловался водитель, - Устроили балаган, всё движение перегородили…

- Хорошо празднуют смерть Ивана Стечкина! – ответила Екатерина, - Теперь они могут спать спокойно: дьявол умер, а бога, как не было, так и нет!

- Он не умер, - задумчиво сообщил ей СОБЕСЕДНИК, так необходимый, когда жизнь меняет не только форму свою, но и содержание, - Он где-то здесь, он рядом. А, если честно, то он теперь всем понадобится – как павший герой и несостоявшийся спаситель, - рассуждал он, переключая скорости, - Люди знают, что любовь к ближнему – или паранойя, или наркомания, поэтому любят не живых, а умерших. Безопасная любовь! – завершил он совсем безнадёжным тоном, так, что Катюша подумала:

«Шутит, что ли?»

- Да, наверное…

- А, по-моему, этот парень только и смог, что всех раздразнить: надежды подал, но ни фига не оправдал…как Сталкер! – высказался водитель, - Это я сейчас у господина Фундоминского работаю, а ведь прежде я у Кольки Колбасы работал на «Фордике». Я был за рулём, когда Житомирский влепил в Сталкера из «Винчестера». Только и успел, что под «баранку» нырнуть…

- И что с того, что ты был шофёром у Сталкера? – хмыкнула Миронова.

- А я о том, что Сталкер и Комсорг – явления похожие, - рассуждал водитель, - Но – вот беда! - не готова наша жизнь к таким людям, не готова!!! И ещё десяток лет готова не будет…

Водитель, словно горячий пирожок, схватил двумя пальчиками мобильный телефон, мигавший красным глазком:

- Да?

«У людей этот шут вызывал только иронию и недоумение, - думала Миронова, грустно усмехаясь, - Почему? Потому что у нас мало ценят индивидуальность. У нас свои таланты зарывают в землю, а чужие – ненавидят. Разве этого мало, чтобы внушить отвращение к жизни целым тысячам людей? Или этого недостаточно, чтобы миллионы стали «строительным материалом» в их руках? Нет, водитель, наверное, прав в своих оценках…»

Катюша думала очень серьёзно и напряжённо, какими-то очень чужими словами. В конце концов, найдя в конце суждения своего глухой эгоистический тупик, в котором, вероятно, и осталось навеки мышление Стечкина, она спросила себя:

«А всё-таки мне его не жалко! Почему?»

Водитель, оглянувшись, сказал ей:

- Интересные новости: Фундоминский назначен исполняющим обязанности главы города, но муниципальную полицию велено расформировать…

«Будь, что будет!» - подумала девушка и попросила:

- Следи, пожалуйста, за дорогой…

))))))))))))

Иван Стечкин умер молодым, но прославленным и богатым. Ещё не год, и не два по городу блуждали слухи, что он якобы уцелел и живёт теперь в Новосибирске, где занимается мелкой коммерцией и скупкой золота, и что подрыв памятника Ленину, случившийся на новый 1996 год, - событие никакое не таинственное, как все говорили: это сделал, конечно же, он!

Вскоре он стал, как водится, вечно живой легендой. Одни люди, увлечённые рассказами о его романе с Екатериной,  воспринимали чародея по-прежнему, как мелодраматического героя провинциальной жизни; другие видели в нём загадочного «героя нашего времени», ставшего жертвой противоречий современной жизни, а для некоторых он стал объектом поклонения. Это были, прежде всего, бывшие его бойцы. Им нечасто случалось видеть главу организации, но каждый из них словно прикоснулся к его великой мистерии, обрёл частичку его духа и разума. Могилы чародея, разумеется, не было (как не было могил у тридцати пяти его «гвардейцев»), и поклонники стали собираться на Белоречье, на том самом месте, где стояла, увенчанная башенками, его деревянная резиденция. Поклонники разобрали на сувениры всё, что, по их мнению, могло принадлежать чародею: пустые гильзы, пули и осколки, оплавленные в окне пожара. Кому-то доставались сувениры и подороже, но принадлежали ли эти предметы чародею или не принадлежали, никто не помнил. Время словно стёрло память. Никто не осуждал Стечкина за уничтожение, которое он сеял кругом себя, за грубое стяжательство, уникально сочетавшееся с интеллигентностью и позёрством; за то, что он почти два года удерживал в страхе и повиновении целый город и беспощадно расправлялся с недовольными. Никак нет! Все говорили о великодушии его «полевых командиров», о возлюбленной фокусника, спасённой Игорем Самошеевым, умершим от ран в тюремной больнице Новосибирского СИЗО; все пространно и убедительно рассуждали о том, что Иван Андреевич неверно выбрал свой путь и зря связал свои представления об успехе с теневым бизнесом и неформальной бандитской властью над городом – а он мог бы стать уважаемым проповедником, подвижником и общественным деятелем!

Но – всё уже случилось! От чародея остался миф и несколько любительских фотографий, самую лучшую из которых тайком приобрела у Ольги Бакуниной комендантовская гимназия. Это был тот самый снимок, на обороте которого написано «Новые бессмертные розенкрейцеры»…

Что касается самих «розенкрейцеров», то им, командирам и функционерам организации, повезло чуть по-другому, нежели чем мифологическому Ивану Стечкину. Если от Симеонова и Сперанского известий не было, и даже милиция не знала, где их искать, то все остальные были вполне на виду. Адольф Пилсмарк, впрочем, на какое-то время исчез из города, но потом тоже появился, представ пред любопытной общественностью сотрудником милиции в чине старшего лейтенанта. Толик Золотарёв после своего вступления в партию коммунистов очень скоро стал помощником Кондрата Дворникова, и потом его забаллотировали в областные депутаты. Позже Золотарёв занялся страховым бизнесом, и стал человеком незаметным, как все приличные люди. Стекольник и Бакунина возглавляли профсоюз ЦСУТа, а после неожиданной смерти Пузырёва, Ольга Михайловна стала сороченским мэром. Люба Стекольник, роль которой в уничтожении организации так и осталась загадкой, вышла замуж за Эдуарда Соколова и вскоре эта  примечательная молодая пара навсегда покинула город. Знающие люди говорили, что Любовь и Эдуарда можно встретить то в Москве, то в Берлине. Уехал навсегда и Борис Васелихин, которому повезло чуть поменьше других: целый год он просидел в областном следственном изоляторе.

Но самой увлекательной оказалась история Елизаветы Смоляниновой.

После разгрома организации бывшая судья «фемы» жила очень тихо. Подозревая, что она от кого-то скрывается, подполковник Бекбулатов захотел её допросить, но, когда СОБР ворвался к ней в дом, то выяснилось, что в доме никого нет. Следователь Дансков сам осмотрел жилище чародейки и в недоумении сообщил подполковнику:

- Она со вчерашнего дня никуда не выходила.

Следившие за домом сыщики подтвердили его слова.

- Чертовщина! – сказали хором.

- Чертей нет! – приказал подполковник, и вся милиция города погрузилась в неспешные, но кропотливые поиски бывшей подруги чародея. Её не нашли. Тогда Бекбулатов потребовал от всех сыщиков объяснительные – да таким тоном, будто сыщики были пьяными прогульщиками! – но следователь Дансков утихомирил рассерженного начальника. Розыскное дело он забрал к себе в прокуратуру и тут же его засекретил, а поиски распорядился прекратить.

- Дуралей ты… – грустно сказал он подполковнику, у которого даже усы зашевелились от этакого обращения, - Они с тобой играют, как с котёнком, а ты – рычишь, как царь зверей…

Елизавета исчезла сразу и навсегда, оставив всё имущество, машину и даже деньги.

А 12 июня 1995 года старинная и всеми уважаемая гимназия М.Ф.Комендантова  неспешно произвела новый выпуск, дав крылья сорока семи юношам и девушкам лучших фамилий города. Были здесь младшие братья и сёстры функционеров Стечкина, отпрыски богатых семей и дети местных чиновников, директоров, полковников, депутатов. Звездой выпуска-95 считался Макс Мозгалевский, отец которого владел фирмами такси. Этот красивый и бесноватый парняга так ловко плясал вприсядку, что все волей-невелей встали в круг и взялись ему аплодировать.

- Во, какой попрыгун у нас имеется! Ему на хореографический поступать надо! – смеялся географ Залозьев, переживший годом раньше инфаркт, побелевший, скрючившейся, как усохший стручок перца, но вполне живой и ехидный, - А вы, Эмма Эдуардовна, что, любезная, думаете?

Великолепная «статс-дама» комендантовской гимназии вежливо кивала географу:

- Мальчик – талантливый, но деньги очень портят его…

- А, по-моему, деньги добавляют людям живости, - высказалась Саша Кораблёва, уже не практикантка, а учительница младших классов, - Я каждый день говорю своим деткам: «Деньги делают человека истинно свободным!»

- О, нет! – удивлялись старые интеллигенты-преподаватели, а юная Саша настойчиво объясняла:

- Я понимаю, что творю своими руками педагогический эксперимент, но по-другому у меня не получается. Маленькие дети, с которыми я работаю, на самом деле, очень расчётливы, и с ними приходится говорить всерьёз. Правда-правда…

- Ты, Саша, вон с теми ребятами о деньгах говори, - строго ответила Полонская, показывая на двух молодых людей из больших офицерских семейств: - Никита и Ваня Кобелевы, двоюродные братья. Эти двое слишком развиты и несговорчивы, чтобы согласиться с участью «новых бедных»…

Гимназия отметила выпуск роскошным фейерверком и спектаклем, сыгранным приезжими актёрами. Юные циники и честелюбцы из простонародья с затаённой грустью слушали произносимые со сцены реплики Дон-Жуана, звучавшие отчего-то иронически, и, посматривая на часы, думали: скоро ли завершится этот парад трагического величия и никому не нужных способностей?! Сколько он может продолжаться?! Время – не ждёт.

- Все яйца не складывают в одну корзину, а все корзины не нагружают на одного осла, - шептал светловолосый Ваня Кобелев, на которого Саша Кораблёва смотрела с грустным любопытством, - Эй! – окликнул он двоюродного брата, - Пойдём, за пивом сходим…

Спектакль оказался таким долгим, что всем хотелось его прекратить – не только Кобелеву! Но актёры играли на совесть. Завуч Полонская, видя усталость выпускников, жестами просила их не расходиться и досмотреть представление до конца.

Он ушёл, хоть его и просили остаться.


КОНЕЦ

2 февраля 2012 г.


Рецензии