Онкологическая комедия

      
      Everybody needs a place to think
      Slogan of BBC4
      
      I
      
      Однажды мама повела меня к частному, очень хорошему врачу. Врач - добросовестная, рослая женщина с встревоженными глазами, долго меня ощупывала, потом произнесла как приговор - пункция. Для меня это было что-то вроде опции, еще одно непонятно-смешное слово. Но когда в горло вонзился шприц, без всякого наркоза, стало больно, а не смешно. От неожиданности я заплакала, мама, заглянувшая в кабинет, тоже обняла меня и заплакала. Так мы сидели в коридоре, обнявшись и плакали по непонятному поводу минут пять. Пожилая медсестра высунула голову из лаборатории и потом, появившись в дверях целиком, вынесла маленький стеклянный колпачок с коричневой жидкостью. - И чего рыдаешь, больных пугаешь? -сказала она уютно.- На-ка вот, выпей. - Это что? спросила я сипло. Коньячок, сказал медсестра подмигнув. Коньячок оказался обыкновенной валерьянкой.
      Нас снова пригласили в кабинет врача.
      Не отрывая взгляда от бумаг и не переставая царапать ручкой, она скороговоркой диктовала: пятый диспансер, врач Овечкин, мой коллега, вас устроит. Организм крепкий, недели две все займет, прооперируют тебя, и будешь у нас всех здоровей, улыбнулась она мне криво, оторвавшись от бумаг - Иди, красавица моя, мама останьтесь на минутку.
      
      Мне было 22 года. Девушка я была беспечная, легкомысленная, высокомерная и любознательная одновременно. В больницах не бывала никогда и даже простудой обыкновенной болела редко. А потому, когда я переступила порог хирургического отделения пятого онкологического диспансера, то все мне было в диковинку, если не сказать в развлечение.
      
      Врач Овечкин оказался смешливым колобком в очках. - Я ваш лечащий врач заявил он, кокетливо сложив ладошки на животе, при первой встрече. - Правда? ответила я, и хотела, было что-то сострить, но он быстренько сунул мне две пробирки, сказал, что зайдет завтра утром, и исчез. Я, подталкиваемая в спину молоденькой медсестрой, проследовала в свою палату.
      
      Поначалу мое пребывание в больнице напоминало скорее отдых в санатории или поездку к родственникам, что-то такое совсем необязательное и очень расслабленное. Можно читать до обеда, можно всем письма писать на полгода вперед, можно валятся и потолок разглядывать, а можно и по палатам в гости ходить.
      Правда, ходить особенно было не к кому. Вокруг лежали в основном упитанные русские бабульки, да растрепанные женщины средних лет в махровых халатах, с пачками разноцветных журналов на тумбочках. Я была самая молодая на этаже, да и во всей больнице, как потом оказалось.
      Первый день я наслаждалась непривычной атмосферой, веселилась, звонила друзьям, каверзно спрашивая - а вот угадай, откуда я? Перелистала все свои любимые книги, которые успела захватить с собой, решила штудировать языки и научиться вышивать как моя соседка. Уснула я в прекрасном расположении духа.
      
       На следующее утро спозаранку темноту взорвал омерзительный желтый свет, и женский голос немилосердно взвизгнул над ухом - Градусники!
      -Где я? судорожно дернулась тело. Какие на фиг градусники, еще же темно?
      -Больная П., на анализы. Я выползла в пижаме в коридор, еще плохо соображая, где нахожусь. Меня отвели в лабораторию. За столиком под электрической лампочкой сидел такой же не выспавшийся юноша. - Руку, сказал он. - А сердце?, чуть не ответила я. Симпатичный, отметила я автоматически, пытаясь состроить ему глазки, но поскольку они еще совсем слипались, эффект получился неудовлетворительным, хмурый юноша в белом халате даже не улыбнулся.
      Я обиделась и ушла досыпать. Но не тут -то было.
      Вся больница дрожала, гудела и позвякивала как небольшой звездолет. Под нами справа скрежетали кастрюли в буфете, по коридору кого-то катили на скрипучей каталке в операционную, сверху слышались непонятные стоны. Сон отменялся.
      Тут ходячие из нашей палаты потянулись на завтрак, я решила тоже сходить, полюбопытствовать, чем тут кормят. Натянув халат, пригладив волосы и сунув две ложки и вилку в карман, я поползла в буфет. На пороге я наткнулась на чью-то ногу и с грохотом выронила свои посудные принадлежности. Все головы разом повернулись в мою сторону. Я выпрямилась и побледнела. Почти у всех в нашем отделении со смешным названием голова-шея, были какие-то наросты, шишки или лиловые опухоли на лице, у многих торчали трубки из горла и при разговоре они хрипели. Палата прокаженных, полотна Босха, страшный суд, подумала я. Остановившись в растерянности, я собрала с пола свои ложки-вилки и вернулась в палату. Есть мне, конечно, расхотелось.
      Я спустилась вниз в приемное. Здесь дежурили два огромных охранника в ватниках. - А когда сегодня посещения начнутся? - спросила я самым своим дружелюбным тоном. - Не начнутся, хмуро ответил охранник. Читать умеешь? Я перевела взгляд вслед за его рукой. На стене висело свежее объявление: "С 15 Февраля в нашем диспансере объявляется карантин. Прогулки, встречи и передачи запрещены. Глав. врач"
      М-да, совсем как на зоне, подумала я, покосившись на дюжих охранников в защитного цвета ватниках с бляхами, и отправилась бесцельно шататься по этажам, не зная чем заняться. Анализы все у меня взяли, операция через неделю, домой не пустят. Что же делать? Тогда я решила приступить к изучению двух языков одновременно, по методу, который вычитала в одной книжке. Один академик выучил сразу шесть европейских языков по Новому завету. Просто сверяя главы на разных языках. Одного я не учла, что академик жил до революции и наверняка знал Евангелие наизусть. Я же проводила целые дни в изучении завета божьего на английском, русском и французском одновременно. Да, совсем забыла сказать, диагноза я своего не знала. И жила в счастливом неведении, почти как лилии полевые и птицы небесные.
      
      И вот настал день моей операции. В то утро, мой возлюбленный приехал в больницу. Никуда его, конечно, не пустили, и он стоял на морозе под окнами моей палаты, подпрыгивая и размахивая руками, всячески пытаясь изобразить моральную поддержку. В смешной рыжей шапке-ушанке, он был сверху похож на маленького веселого щенка. Я, забравшись на подоконник в ночнушке и открыв форточку, выбросила ему написанную накануне неразборчиво-запальчивую записку со смутным содержанием, что, дескать, в моей смерти прошу никого не винить и если умру от чего-нибудь, так это только от горячей любви.
      - Пациентка П., Вы, что с ума сошли?! запричитал сзади в открывшуюся дверь мой лечащий Овечкин. У нас до операции еще никто не умирал, ну-ка быстро закройте окно и в постель, за вами через полчаса придут.
      Я шмыгнула в кровать, но от волнения не могла не лежать, ни сидеть. Полчаса! Так скоро! Каково это быть оперируемой? Ведь это же, наверное, жутко страшно! Я представила себе огромный белый зал, ослепительные стальные плафоны, крахмальные белые халаты и бесконечно длинный мраморный стол, на который положат меня беззащитную и нагую.
      П. - на выход, раздалось неподалеку. Я сняла наушники, в которых звучал пятый фортепьянный концерт Бетховена (для храбрости) и на негнущихся ногах последовала за высокой, худой сестрой.
      -Так, все железное снять, левую руку заправить в трусы, и на топчан, сказала она ледяным голосом, когда мы пришли.
      -Какой топчан? А где мраморный стол? хотела спросить я, и тут, наконец, огляделась.
      Больше всего операционная напоминала небольшую, недорогую закусочную. Из приемника гремела дешевая музыка, две медсестры мыли пол, кто-то, кажется, жевал бутерброд, а посреди комнаты стоял маленький низенький топчан как у ветеринара, застеленный заляпанным зеленым брезентом. Но самое смешное, что окна в операционной были совершенно прозрачными, а за ними находился жилой дом. Так ведь любой вуайерист, вооружившись хорошим биноклем, спокойно может узнать, что у меня внутри находится! думала я, взбираясь на низенький топчан. Было холодно и пусто, и только радио надрывно зудело: "Дэнс-дэнс-дэнс, ты меня-а обнима-а-ала!"
      Введите же мне скорее наркоз! - хотелось попросить мне. И тут, как раз откуда-то, почти из воздуха возникла анастезиологиня. Лица я ее не видела, но над маской сияли такой ангельской чистоты синие глаза с фиолетовой подводкой и хорошей тушью, что я отвлеклась даже от невыносимой музыки. Ланком или Лореаль?, -раздумывала я, следя за перевернутыми глазами-фиалками анастезиологини, вводящей мне раствор. -А больно не будет? решила я задать последний уместный вопрос. Не бу...........? Тушь начала размазываться, а плафон опускаться, вытесняя собой все остальное.
      Во время операции мне снился долгий, муторный сон, в котором кто-то наваливал мне на грудь огромные каменные глыбы, а я пыталась их спихнуть.
      
      Когда я очнулась, за окном было темно. Тело было чужое. На соседней кровати кто-то глухо стонал. Вдалеке горел тусклый ночник. Я ощупала руки - на месте, ноги тоже, протянула руку к голове и тихо вскрикнула - на шее болталась какая-то гиря.
       -Очнулась, наклонился ко мне давешний хмурый юноша. Это груша для стекания сукровицы, ответил он на мой мысленный вопрос. - Давай утку принесу, сказал он дружелюбно. - А в утке яйцо, а в яйце игла, пробормотала я. Груши, утки! Мысли путались, свет дрожал.
      - Вот так, обнимай за шею, сказал он, приподнимая меня. Ничего себе ситуация подумала я, может ему еще и ноги туда закинуть? Он ловко подставил утку. Я почувствовала себя слегка некомфортно. - М-м, а можно мне медсестру? спросила я краснея. Он без разговоров вышел.
      Когда они удалились, я стала постепенно привыкать к реанимации - ее звукам, цветам и запахам. Остро пахло спиртом и кровью, свет был совсем рембрандтовский: густой-густой полумрак с огонечком над стулом сестры вдалеке. В другом отсеке стонала женщина, ей удалили опухоль мозга, и она еще не пришла в себя. Единственным знакомым звуком из моей старой жизни был проехавший трамвай за окном. Тот самый звук, который издалека приближается, нарастает, а потом, позвякивая, уплывает дугой, растворяясь вдалеке.
      - Ага, трамвай! Первый, обрадовалась я, значит скоро утро, наверное, сейчас пять или шесть. Не в силах спать, я начала думать обо всем сразу. Сначала я прочитала про себя все стихи, которые помнила наизусть, а помнила я их очень много. Потом пыталась вспомнить, как будет по-английски и французки птицы небесные. Потом начала перебирать всю свою жизнь назад и вперед. Вдруг подумала, как же это так получилось, что я оказалась здесь и почему? Почему так долго длится и никак не закончится ночь?
      Больше всего я хотела, чтобы скорее стало светло и пришло утро - с грохотом трамваев, криками ворон, людскими голосами, запахами, звуками, жизнью. Звонок трамвая был бы сейчас для меня самой прекрасной музыкой.
      Когда первый трамвай проехал под окном, я уже спала. Тот, который я приняла за первый, оказался последним, и я, так и пролежала всю ночь без сна, наедине сама с собой. Это была, пожалуй, самая длинная ночь в моей жизни.
      
      Скоро меня выписали, и я забыла об этом томительном ночном ожидании. Но я даже и не догадывалась, что через какое-то время мне придется снова вернуться в ту же палату, того же ракового корпуса.
      
      
      II
      
      После перенесенных волнений, мама поставила мои обследования на поток. И вот на очередном из них, молодой врач на УЗИ щелкнул мышкой компьютера и радостно воскликнул: - А, вот этот узелок я бы удалил! И он потянулся куда-то, словно собирался достать из ящичка скальпель или даже ложку и быстренько удалить. -Диспансер номер 5! бодро сказал он мне, протягивая направление. - Как опять? хотела спросить я, но подумала, что в рифму это звучит глупо и промолчала.
      В диспансере у меня потребовали выписки после первой операции, которые были посланы по почте районному врачу. -Да торопитесь, прибавили в приемном покое, у нас тут знаете с местами туго.
      Районный врач, веселый и добрый алкоголик, всегда радостно встречал меня словами - Ангел мой, и каждый раз пытался обследовать все органы, включая здоровые.
      -У него запой, сказала густонакрашенная сестра в его кабинете. Вот твоя карточка, отвези сама в больницу, только ни в коем случае не открывай, нам запрещено выдавать на руки больным, но раз тебе срочно... Не известно когда он теперь будет.
      Я поехала в обратном направлении. По дороге в метро достала книжку, внутри которой лежал конверт с выписками. И вот, то самое любопытство, погубившее Еву, а с ней и все остальное человечество словно шепнуло мне, ну ты же только посмотришь, от чего тебя там лечили, а потом обратно заклеишь. Я развернула первую страницу. Вагон тряхнуло и лист выпал, когда я развернула его еще раз и прочитала, то не поверила своим глазам. Черным по белому было написано: Рак. II стадия. Вагон, вместе с его содержимым - лицами, дубленками, шапками, сумками, раскрытыми книгами поплыл у меня перед глазами. Как же это, подумала я, они будут вот так продолжать ездить по магазинам, читать, держаться за поручни, прислонятся к дверям, а я нет? Почему я? Почему?! Мне только 24, я ничего еще не сделала, я столько должна, а как же мама? А мама знала, дошло до меня. Мысли толпились, шарахались и наскакивали одна на другую как перепуганное стадо. Началась паника.
      
      В тот вечер я познакомилась со своим будущим мужем.
      Случилось это совсем неожиданно, ко мне вечером заехала тетушка, и, не принимая никаких возражений, буквально потащила меня к себе, где гостил молодой "ну та-а-акой очаровательный англичанин!" Та-акой англичанин оказался высоким, сутулым молодым человеком, который почти совсем не говорил по-русски, беспрерывно поправлял очки, и все время нервно посмеивался (как потом выяснилось - от волнения)
      Меня англичанин совсем не взволновал, потому как я вполне осмысленно собиралась умирать и не имела права ни в кого влюбляться.
      
      Диспансер № 5 встретил меня с распростертыми объятьями. Овечкин был в отпуске и моим лечащим врачом стал некто Матросов: строгий, абсолютно не улыбчивый мужчина средних лет в очках с металлической оправой. Но по счастью оперирующий хирург был прежним. Как я могла не сказать о нем в прошлый раз! Мой хирург, словно остался от чеховской эпохи. Все в нем было неторопливо, солидно и весомо. Большие руки, мясистый нос, тяжелый кожаный саквояж, массивные очки, невероятной толщины обручальное кольцо, которое он во время операции носил на шее. Кроме того, он был всегда приветлив и источал такой целебный энтузиазм, что при одном его обходе больные оживали и расцветали. Позитивная энергия распространялась от него в радиусе пяти метров.
      -Ах, это вы, наша попрыгунья! встретил он меня в своем кабинете.
      Больше из окон высовываться не будете? а то наш бедный Овечкин, чуть за вами сиганул в прошлый раз. Обещаете? Ну, чудненько! Что это у нас там? Ах, лимфоузел! Пустяк. Таблеточки принимаем? Голова кружится. Так это же не от них, а от внимания мужского - вы такая очаровательная женщина, это вполне понятно. Операция через неделю. Готовьтесь. И никаких окон, договорились? Славно.
      
      И вот я снова с музыкой и книжками в прежней палате. Компания у меня подобралась на этот раз просто отменная. Три колоритнейшие бабульки. Эдакие русские парки.
      У окна расположилась рьяная коммунистка. Она читала мне вслух газету "Завтра" и уговаривала после выписки пойти с ней на митинг к Кремлю, "к нашим". Но когда она заявила, что Зюганов похож на плюшевого мишку, я стала сидеть с книжкой в коридоре. Справа у стенки лежала глухонемая старушка, по крайней мере, мне так показалось сначала, потому что она ни с кем не разговаривала, все время что-то молча ела в углу и оглушительно храпела по ночам. В ногах стояла кровать полуслепой бабули. Она была очень религиозная и днем и ночью шептала вслух молитвы. Так я и пролежала все три недели под молитвы, лозунги и храп.
      
      
      Но зато на этот раз ко мне приходили друзья. По одному, двое и целыми группами. Приносили книги, учебники, записи с лекциями, домашнее варенье и пирожки собственного приготовления.
      Я старалась бодриться, никого не пугать и даже накладывала румяна в первые три дня после операции. Одна моя подруга войдя в палату с пакетом апельсинов в руках даже удивилась - А чего это ты такая живенькая?
      - А какая я по твоему должна быть, мертвенькая?! смеялась я.
      Прослышав про онкологию, приходили прощаться почти все, так, по крайней мере, мне казалось. Никогда еще мне не говорили столько прочувственных слов и не приносили столько цветов. Это была почти такая слава при жизни.
      
      По вечерам совсем нечем было заняться. И я выстаивала длинные очереди к телефону, прислонившись лбом к стеклу. За окном сверкал огнями новенький водочный завод. Рядом стояла полуразрушенная церковь. Эх, Россия, разве ты изменилась со времени Солженицына? Все та же, со своим пьянством, простодушием и святостью.
      
      Телефон был вечно занят, по ногам дуло, внизу кто-то обязательно курил. Женщина в сиреневом халате в цветочек и в вязаных носках, в третий раз выговаривала мужу по телефону - Я же с завинчивающейся крышкой просила, а ты с какой принес? Ну что ты за балбес такой!
      Моим главным развлечением в этот раз были телефонные разговоры и многочисленные визиты.
      Перед смертью, я решила заняться реорганизацией поклонников, а именно понять, кто из них чего стоит на самом деле. Невинным голосом я приглашала их навестить меня. Результаты были самыми разнообразными.
      
      Мой литературно-интеллектуальный друг принес пухлый том "Приглашения на казнь" Набокова и шоколад "Вдохновение", который съел сам, сидя на краю моей кровати, глядя в окно и монотонно рассказывая последние новости из своей жизни.
      Другой страстный поклонник вошел в палату с бледным лицом и синими губами оповестил всех, что когда сдавал вещи в гардероб, мимо него провезли каталку с покойником. Больше он не возвращался.
      Один из самых настойчивых ухажеров примчался даже с букетом роз, я видимо забыла упомянуть, что это больница, и он рассчитывал на любовное свидание на новом месте. Когда же его пропустили через охрану, и я спустилась с нитками, торчащими из горла навстречу, завяли не только розы, но и сам поклонник, по-моему. Сильно изменившись в лице, он пробыл минут десять и вскоре поспешил откланяться.
      Один раз зашел и мой бывший возлюбленный. Он был после работы, усталый, с мешками под глазами. Смотрел больше в пол, чем на меня, мы неловко обнялись и оба чувствовали себя виноватыми.
      Но самый неожиданный интерес проявил к посещению больницы тот самый высокий англичанин в очках. Видимо ему не перевели слово онкологический на английский. Он был трогательно пунктуален и приходил почти каждый день, сидя до закрытия. Иногда с цветами, иногда с моими любимыми пирожными, иногда приносил книги, которые подсовывала ему моя мама.
      В момент его прихода, весь этаж отрывался от сериалов, а особо любопытные даже просовывали головы в дверь.
      Однажды я даже услышала краем уха, как две бабульки обсуждают моего иностранного визитера:
      - Эта, из 9 палаты, ты видела, ходит такая нос кверху и не поздоровается-то ни с кем. А сама-то бледная, тощая, смотреть не на что. К ней ходит уже вторую неделю красавец какой, ты видала? И чьих будет? По-русски еле-еле, но такой статный, кудри льняные, очки в дорогой оправе. Немец, наверное. Да нет же, югослав, перебивает ее соседка. А я тебе говорю немец! твердит первая.
      И зачем сериалы? Когда так много материала для переживаний вокруг. Нет, Роберт и вправду был отменно мил и показательно вежлив. Он менял мне носочки, бегал за водичкой и даже на ломанном русском читал мне "Айболита" Чуковского, найдя в нашей домашней библиотеке старое издание с чудесными картинками.
      
      Вторая операция прошла почти незаметно. Только во время дополнительного наркоза, просовывая трубку во время операции мне что-то там внутри поцарапали, было больно дышать пару дней. Но зато после операции в мою палату поселили молодую, веселую армянку и мне наконец-то было с кем поболтать. Я даже начала учить армянский язык.
      Когда меня вернули в палату после операции мне страшно хотелось есть и Армине запасливо сохранила для меня обед: на тумбочке, накрытая газетой стояла тарелка с остывшим серым пюре и кусочком засохшей вареной рыбы. Запивая все это горячим чаем с хлебом и маслом, я искренне считала в тот момент, что это самая вкусная еда на свете.
      
      Когда прооперировали Армине, то она еще не была подготовлена морально, так как я, и потому поначалу пала духом. На следующий день к ней пришла ее мама: красивая, статная женщина, у которой было еще трое детей.
      - Девки, ну что вы тут ноете со своими царапинами! весело сказала она. Вот у меня после рождения четвертого ребенка, шов от кесарева в ванной разошелся, и кишки наружу полезли. Вот это я понимаю, одной рукой все это обратно запихиваешь, другой пытаешься до телефона дотянуться. А вы лежите тут и жалуетесь. Радуйтесь жизни!
      После ее ухода, Армине решила научить меня танцевать ламбаду, и мы устроили миниатюрный бразильский карнавал в палате Љ 9
      
      Но потом выписали и Армине. Роберт уехал в Англию продлевать визу. Я осталась одна, ожидая результаты анализов. Через 5 дней наступал Новый год. В палате было душно спать, и часто по ночам я сидела в коридоре перед наряженной медсестрами елкой. Было тихо и почти уютно, насколько это может быть в больнице. Мигали огоньки, в коридоре шаркал худой старик с трубкой в горле. Я думала о том, почему же я все-таки попала сюда, для чего это нужно было в моей жизни? Одно я понимала точно - я уже никогда не буду такой как раньше. Исчезали понемногу страхи и предрассудки, таяли высокомерие и гордыня. Этот мгновение у елки было таким полным и ясным, что вся моя жизнь вдруг показалась простой и понятной и назад и вперед. Я впервые принесла из палаты тетрадку и захотела написать об этом.
      
      Ту тетрадь с неразборчивыми мыслями я потом потеряла, но желание рассказать обо всем, что чувствую, а главное жгучее желание жить, остались до сих пор.
      


Рецензии
стихотворение написанное по мотивам этого рассказа
http://stihi.ru/2008/08/05/2224

Мария Чемберлен   28.06.2013 10:27     Заявить о нарушении