Севастополь. Кровавый июль 1942 года

События и подвиги защитников Севастополя в начала июля 1942 года остались неизвестными страницами войны.
В мае 1942 года в результате упреждающего наступления немцы разгромили войска Крымского фронта и полностью захватили Керченский полуостров. Это позволяло им бросить все имеющиеся силы на Севастополь. Советское командование прекрасно это осознавало. Командующий Северо-Кавказским фронтом маршал Семен Михайлович Буденный 28-го мая направил руководству СОРа директиву № 00201/оп.:
«…Приказываю: 1. Предупредить весь командный, начальствующий, красноармейский и краснофлотский состав, что Севастополь должен быть удержан любой ценой. Переправы на Кавказский берег не будет…». 7 июня 1942 года после пяти суток мощного артиллерийского обстрела и авианалетов немцы начали третий штурм города. В итоге жесточайших боев 26 июня они овладели всей внешней линией обороны. В следующие дни ситуация постоянно ухудшалась. Гитлеровцы захватили Сапун-гору и Малахов курган.
30 июня был свернут командный пункт ПВО Черноморского флота. По приказу командования были сброшены в море у м. Фиолент 2 радиолокационные станции воздушного обнаружения РУС-2. Оперативная служба ПВО была прекращена. Средства связи не работали. ПВО перестала существовать, а сигналы оповещения о воздушном противнике более не передавались.
В течение ночи на 30 июня немцы подтягивали силы и сосредотачивали их в трех районах: в районе хуторов Золотая Балка, Дергачи и Килен-балки. Всю ночь производилась переброска немецких войск с Северной стороны на южный берег Северной бухты.
Хутор Бермана, Юхарина балка, хутор Николаевка, Хомутовая балка, Лабораторная балка, слобода Корабельная, город, бухты к западу от города и район башенной батареи № 35 подверглись сильному артиллерийскому обстрелу. Сотни самолетов бомбили город, аэродром Херсонесский маяк и 35-ю батарею.
На аэродроме Херсонесский маяк доукомплектовывался отдельный стрелковый батальон военно-воздушных сил, и из химических частей береговой обороны главной базы был сформирован второй батальон. Оба эти батальона составляли резерв командования СОРа.
С рассветом 30 июня немцы после мощной артподготовки и авианалета возобновили атаки по всему фронту, нанося главные удары по Балаклавскому шоссе, в направлении на Куликово поле и по Лабораторному шоссе, в направлении к вокзалу станции Севастополь.
Между 8 и 12 часами немецкая пехота и танки, действовавшие вдоль Балаклавского шоссе на участке 9-й бригады морской пехоты, прорвали нашу оборону в районе хутора Максимовича и вышли к хутору Николаевка и на юго-западные скаты Хомутовой балки. Во вторую половину дня, развивая наступление под прикрытием артиллерии и авиации, немцы заняли хутор Максимовича и хутор Николаевку.
Одновременно части противника, наступавшие вдоль Лабораторной балки из района хутора Дергачи, прорвали нашу оборону и к исходу дня вышли к железнодорожной станции Севастополь.
Наши разрозненные части отходили к хутору Пятницкого, Рудольфовой слободе и к городу Севастополь.
Личный состав стационарных батарей M 19 (у хутора Максимовича), № 706 (у отметки 77,8) и № 703 (у отметки 73,0), израсходовав весь боезапас, подорвал материальную часть и вел бои в окружении. Бои продолжались до позднего вечера. Весь личный состав этих батарей погиб.
Утром 30 июня Ф.Октябрьский отправил следующее сообщение: «Тт. Кузнецову, Буденному, Исакову. Противник ворвался с северной стороны на Корабельную сторону. Боевые действия принимают характер уличных боев. Оставшиеся войска сильно устали, ярко выражая апатию. Резко увеличилось количество самоутечки, хотя большинство продолжает героически драться. Противник резко увеличил нажим авиацией, танками, учитывая резкое снижение нашей огневой мощи; надо считать, в таком положении мы продержимся максимум два-три дня. Исходя из данной конкретной обстановки, прошу вас разрешить мне в ночь с 30.6 на 1.7.1942 года вывезти самолетами „Дуглас“ 200—250 ответственных работников, командиров на Кавказ, а также, если удастся, самому покинуть Севастополь, оставив здесь своего заместителя генерал-майора Петрова».
Буденный немедленно передал полученную депешу в Ставку, добавив от себя следующее: «1.Подготовленных рубежей для дальнейшей обороны СОР больше не имеет. 2.В результате утомлений снизилась боеспособность войск. 3.Резкой помощи с моря и воздуха мы оказать не можем. Все корабли, прорывающиеся в Севастополь и обратно, подвергаются сильной бомбардировке с воздуха и торпедным атакам катеров и подводных лодок. Только за последние три-четыре дня на подступах к Севастополю потоплены подлодка Щ-214, подлодка С-32, миноносец „Безупречный“.
Сильно поврежден 86 самолетами лидер „Ташкент“. Учитывая, что намечаемая операция под № 170457 уже не может оказать влияния на судьбу СОР, прошу:
1. Подтвердить задачу войскам СОР вести борьбу до конца, тем самым обеспечить возможный вывоз из Севастополя.
2. Разрешить Военному совету ЧФ вылететь в Новороссийск. На месте оставить старшим генерал-майора т. Петрова.
3. Возложить на Октябрьского организацию вывоза из Севастополя, возможного в данных условиях обстановки, используя все средства флота.
4. Прекратить подвоз СОР пополнения и продовольствия.
5. Продолжать вывоз раненых самолетами и боевыми кораблями.
6. Для уничтожения самолетов противника на его аэродромах, тем самым облегчения блокады Севастополя, возможности прорыва кораблей к Севастополю и обратно, прошу выделить немедленно в мое распоряжение (сколько возможно) дальнебомбардировочную авиацию».
Через несколько часов томительного ожидания Семен Михайлович получил ответ из Москвы:
«Директива Ставки ВГК
№ 170470
Командующему войсками Северо-Кавказского фронта
Об утверждении предложений по свертыванию обороны в районе Севастополя 30 июня 1942 г. 16 ч. 45 мин.
Ставка Верховного Главнокомандования утверждает ваши предложения по Севастополю и приказывает приступить к их немедленному выполнению. По поручению Ставки Верховного Главнокомандования Начальник Генерального штаба А.Василевский».
Нарком ВМФ Н.Кузнецов получил сообщение Октябрьского в тот же день в 14 часов. Переговорив со Сталиным, он в 16 часов послал Военному совету Черноморского флота телеграмму: «Эвакуация ответственных работников и ваш выезд разрешены».
Формально всю ответственность за это можно переложить на Ставку, а точнее, на Сталина. Однако трудно ожидать, чтобы в Ставке могли доподлинно знать о ситуации в СОРе и о реальном состоянии кораблей Черноморского флота.
На самом же деле части СОРа могли еще держаться, а сколько — зависело от поддержки флота. Бегство же начальства оказало на подчиненных сильнейший деморализующий эффект и привело в результате к полному развалу обороны. Тот самый генерал-майор Новиков, которого Петров оставил вместо себя, при попытке сбежать из Севастополя попал в немецкий плен, где на допросе заявил следующее: «Можно было бы еще держаться, отходить постепенно, а в это время организовать эвакуацию. Что значит отозвать командиров частей? Это развалить оборону, посеять панику, что и произошло».
Многие участники последнего сражения за Севастополь, как советские военнослужащие, так и немцы, и их союзники, считали, что обороняющиеся вполне могли отразить третий штурм города. Гитлеровцы несли огромные потери и наступали из последних сил. Выживший снайпер из 25-й Чапаевской дивизии вспоминал: «Когда нас уже пленными гнали, немцы смеялись: „Дураки вы, иваны! Вам надо было еще два дня продержаться. Нам уже приказ дали: два дня штурм, а затем, если не получится, делать такую же осаду, как в Ленинграде!“ А куда нам было держаться! Все начальство нас бросило и бежало. Неправда, что у нас мало было боеприпасов, все у нас было. Командиров не было. Если бы начальники не разбежались, мы бы города не сдали…».
Сейчас идет период рассекречивания архивов, которые ранее огласке не подлежали. Интересен следующий документ - "Итоги работы артотдела за два года Отечественной войны", секретность снята ГШ ВС РФ 20 октября 1992 года.   Так вот, главная причина падения Севастополя адмиралом Октябрьским объясняется отсутствием у армейских и морских орудий боеприпасов. Так почему же главные 305-мм батареи остались без снарядов? Перед войной в Севастополе имелось 305-мм снарядов: 9670 фугасных, 4108 бронебойных,  1440 дальнобойных, 441 шрапнельных. За 1941 год из промышленности поступило еще 1020 снарядов, в 1942 году еще 1674 снарядов, а всего выпущено было 6186 штук. Но израсходовано было только 20%, как-то снаряды до фронта не доходили. Кроме этих снарядов имелась масса снарядов других калибров, боеприпасов для стрелкового оружия,  так как Севастополь являлся главной базой Черноморского флота. Склады находились в инкерманских штольнях, глубоко в скальной породе, вне зоны действия немецких авиабомб. Но в середине октября 1941 года кто-то очень "умный" в руководстве Черноморского флота решил эвакуировать боеприпасы из Севастополя в Поти и Батуми (в то же время армия Петрова И.Е. из под Одессы перебрасывается на оборону Севастополя). Всего было намечено вывезти 8 036  тонн - это широкая номенклатура артиллерийских снарядов калибром от 305-мм  до  45-мм, винтовочные патроны. Но фактически было вывезено 15 000 тонн снарядов и патронов. Хотя достоверно известно, что в конце 1941 года никто Севастополь сдавать не собирался. Интересная картина маслом, в конце 1941 года боеприпасы вывозятся из Севастополя, а в начале 1942 года начинают опять ввозить так нужные боеприпасы, в час по чайной ложке, в условиях противодействия Люфтваффе. Вот такой артист, этот адмирал Октябрьский. А теперь посмотрите последствия этого решения. Возьмем 30-ю батарею. К 17 июня 1942 года батарея израсходовала все боевые снаряды. Атаки противника батарея отбивала с помощью учебных болванок. Стрельба такими снарядами по танкам имела эффект, попадание такой болванки сорвало башню немецкому танку, который пытался обстреливать батарею с усадьбы совхоз-завода имени Софьи Перовской. 17 июня береговая батарея № 30 была окончательно блокирована противником, хотя телефонная связь с ней прервалась еще 15 июня, когда просочившаяся группа немецких автоматчиков в районе совхоза имени С. Перовской на винограднике перерезала воздушную и подземную линии связи. 16 июня перестала действовать и радиосвязь, так как были уничтожены все антенны, а попытки связаться с помощью подземной антенны, как было предусмотрено, не увенчались успехом.
    В окруженной батарее осталось около 200 человек, среди которых несколько бойцов 95-й стрелковой дивизии и морских пехотинцев, а также раненые.
    18 июня батарея расстреляла все оставшиеся снаряды. Противник, непрерывно атакуя, захватил на поверхности весь ее район. Оборонявшиеся на бруствере часть личного состава батареи и бойцы 90-го стрелкового полка были вынуждены отойти в массив батареи и командного пункта и там укрыться, защищая подходы к башням огнем автоматов и ручных пулеметов.
    Блокированный гарнизон во главе с командиром майором Г. А. Александером и военкомом ст. политруком Е. К. Соловьевым продолжал сражаться с противником, ведя огонь из амбразур. Ночью отважные артиллеристы совершали вылазки, во время которых уничтожали врага, но и сами несли потери.
    Для доклада командованию о сложившейся обстановке командир батареи послал техника-интенданта 1 ранга И. Т. Подорожного. Ему с двумя краснофлотцами удалось прорваться, и он доложил командованию Береговой обороны о положении на батарее. Наша контратака 18 июня не увенчалась успехом, посланная затем комендантом 4 сектора полковником Капитохиным небольшая группа для прорыва блокады была уничтожена противником.
    Для захвата батареи враг бросил около полка пехоты, 2 батальона саперов, танки, привлек артиллерию, но ничего не мог сделать с засевшим в глубине гарнизоном. Когда вражеские солдаты появлялись в районе башен, по ним открывали огонь из амбразур и уничтожали их.
    Александер и Соловьев решили прорываться группами ночью. Первая группа во главе с Соловьевым вышла, но попала под сильный пулеметный огонь, и большинство бойцов погибло, а остатки группы вернулись под массив бетона, унеся раненого Соловьева.
    Гитлеровцы неоднократно предлагали Александеру по телефону сдаться, но Александер и Соловьев отвечали, что моряки и защитники Севастополя живыми в плен не сдадутся, и будут драться до последнего.
    Фашисты забили выхлопные трубы дизелей песком, и они остановились. Осажденные стали освещать помещения с помощью аккумуляторной батареи. Озлобленный противник пустил под массив ядовитые дымы. Подорвав входные бронированные двери, враги ворвались внутрь. В завязавшихся ожесточенных схватках было перебито много вражеских солдат и офицеров, но и артиллеристов погибло немало. Часть врачей была ранена, от удушливого дыма раненые задыхались, многие умирали. В главном коридоре лежали трупы убитых немцев и наших бойцов. Стояла жара, трупы разлагались.
    В рубке КП от брошенной в амбразуру гранаты погибли пом. командира батареи капитан В. И. Окунев, начальник связи А. С. Пузин, краснофлотцы Иванов и Пат.
    Трудно описать, что творилось внутри батареи, что пережили и в каких условиях дрались герои-артиллеристы. Позднее гитлеровцы ворвались через КП батареи вниз в туннель, идущий к башням на глубине 35-50 м, и стали пускать ядовитый дым, который распространялся до главных сооружений батареи.
    Тогда Александер принял решение взорвать башни, все дизели и сил. станцию, уничтожить новейшие приборы стрельбы, что было выполнено 20-21 июня. На батарее не стало воды, продуктов питания. Последним решением командования батареи было - вырваться из расположения батареи, но уже не в город, а к партизанам в горы. Они понимали, что, видимо, захвачена Северная сторона.
    24 июня Александер с группой бойцов, расширив канализационный водосток, вышли в долину, но гитлеровцы обнаружили их и открыли огонь. Александеру и нескольким бойцам удалось прорваться. Майор был в штатском, но через сутки его схватили, так как один предатель из местного населения опознал его и выдал фашистам. Александера направили в тюрьму в Симферополь. Там фашисты долго его уговаривали перейти на их сторону, но Александер решительно отверг все предложения врагов. Тогда его стали пытать, не раз избивали, и в конце концов убили. Заключенные видели, как его окровавленный труп вынесли из камеры. Г. А. Александер геройски погиб за счастье своего народа, свою Родину.
    Раненный в руку, ногу и челюсть, военком Е. К. Соловьев отказался пробиваться к партизанам, не желая стать обузой для товарищей, так как сам он идти не мог. В последний момент, когда уже шли бои внутри казематов, и оставалось очень мало бойцов, видя безысходность своего положения, он, чтобы не попасть в плен, застрелился.
    Гитлеровцы подошли к лазарету внутри бетонного массива, где лежали тяжелораненные, и потребовали открыть железные двери. Бойцы отказались. Тогда фашисты просверлили отверстие и пустили дым.
Большинство находившихся в лазарете погибло мучительной смертью. Лишь немногие раненые и обессилевшие попали в плен и погибли в лагерях, но некоторые все же остались в живых и, вернувшись из плена, рассказали о последних героических днях 30-й батареи. Честь и слава гарнизону 30-й батареи!
    ... В воспоминаниях Манштейна говорится, что 30-ю батарею 17 июня 1942 блокировала 142-я пехотная дивизия 54-го армейского корпуса.
В майские дни 1961 года в Севастополе проходила военно-историческая конференция, в которой принимали участие адмиралы Октябрьский и Кулаков. Были там и уцелевшие защитники Севастополя, постыдно брошенные своим командованием. В ходе конференции прошедший плен полковник Дмитрий Пискунов заявил в адрес адмиралов следующее: "Я хочу поделиться ОБЩИМ настроением участников обороны, которые оказались в плену. А оно было такое: нас СДАЛИ в плен. Мы бы ещё воевали и дрались. Я видел людей – многие плакали от обиды и горечи, что так бесславно кончилась их жизнь, вернее, служба в армии".
Объясняя причину несостоявшейся эвакуации Приморской армии, командующий СОРа вице-адмирал Ф.Октябрьский мямлил на той конференции следующее:
«Товарищи, обстановка тогда сложилась трудная. Севастополь был блокирован с земли, с воздуха и моря. В конце июня при помощи воздушных сил блокада достигла наивысшего предела. Даже подводные лодки не были в состоянии достигнуть берегов Севастополя, а о достижении их надводными кораблями и говорить не приходилось. В этих условиях встал вопрос, как быть? Если эвакуировать армию, то были бы потеряны армия и флот, оказавшийся сильно преуменьшившимся из-за потерь в боях. В конечном счете, была потеряна армия, но сохранен флот».
Ясней, пожалуй, не скажешь, почему защитники Севастополя оказались в плену у немцев.
Но, Октябрьский обошел молчанием главное — кем было принято решение поступиться армией ради сохранения флота?
30 июня 1942 года в казематах 35 ББ состоялось последнее заседание Военного Совета, на котором было принято решение об эвакуации командного состава на Кавказское побережье.
Для организации обороны в Севастополе оставался командующий Приморской армии генерал Петров. Но в последний момент Петрова заменили на генерала Новикова.
Ни Кузнецов, ни Буденный тогда не знали причину замены.
Конечно, генерал Петров лучше всех знал обстановку на фронте обороны. Армия знала и верила ему. Его имя для бойцов и командиров в тот тяжелейший момент, что «Петров с нами», подняло бы их моральный дух и силы сопротивления врагу. Но весь расчет ограниченной эвакуации строился на скрытности и быстроте исполнения во избежание потерь, тем более, что генерал Новиков оставался всего на одни сутки с целью руководства прикрытием эвакуации старшего начсостава, а не на трое, как планировалось для Петрова. Было ли это решение ошибочным? На этот счет уча¬стник Великой Отечественной войны капитан 1-го ранга, доктор исторических наук А.В.Басов пишет:
«В ходе войны возникали ситуации, когда полководец должен был проявить храбрость, показать пример подчиненным.
Генерал армии А.П.Белобородов утверждает о необходимости для командиров железного закона: «Делай, как я... Умей думать в бою, как я. Умей побеждать, как я. И, наконец, если пришел твой последний час, умей встретить его, как я...». Поэтому всегда, в дни радости и горя, командующий разделяет судьбу армии.
Таких примеров в минувшей войне было много (генералы: М.Ф.Лукин, М.Г. Ефремов, И.Н.Музыченко, К.П.Подлас, Ф.Я.Костенко и др.)
Иначе сложились обстоятельства при завершении обороны Севастополя».
И далее он пишет: «Имели ли они моральное право оставить своих подчиненных в такой критический момент? Вряд ли! Их бегство вызвало негодование и возмущение скопившихся на плацдарме бойцов и командиров».
Полковник Д.И.Пискунов по этому поводу сказал так: «Эта так называемая эвакуация была похожа на бегство начальства от своих войск. В спешке, в которой происходила эвакуация в ту ночь, были забыты, остались не эвакуированными Меньшиков Федор Дмитриевич (секретарь Крымского обкома партии) и ряд других партийных и советских работников, задержанных без нужды, начиная с середины июня 1942 года. О состоявшейся в ночь на 1 июля эвакуации командования СОРа я узнал утром 1 июля по прибытии на 35-ю береговую батарею.
В памяти были еще свежи воспоминания об удачной эвакуации Приморской армии из Одессы в октябре 1941 года. Поэтому никому в голову не приходила мысль о возможном плохом исходе дел под Севастополем и оказаться оставленным командованием на милость врага».
В личной беседе Д.И. Пискунов, говоря о поспешной эвакуации командования, заметил, что «по-моему, тут не выдержали нервы у командования. Судя по документам, немцы тоже были на пределе.
Из писем ветеранов обороны последних дней Севастополя следует, что большинство из них не знало, что командование СОРа в этой поистине трагической обстановке оставляло их сражаться, чтобы выполнить свой последний воинский долг — прикрыть район эвакуации для вывоза только старшего командного состава армии и флота, которых к концу дня I июля было собрано на 35-й береговой батарее 2000 человек».
Опыт эвакуации войск без потерь из Одессы был.
Очевидно, командование СОР 30 июня отозвав с передовой на 35 ББ весь командный состав (более 2000 старших офицеров), потеряло контроль над ситуацией, потеряло связь с войсками и не имело достоверной информации о фактической обстановке.
Иначе чем можно объяснить телеграмму Ф.Октябрьского в адрес Сталина, Кузнецова и Буденного в 21.15. 1 июля 1942 года: «…в составе СОРа остались частично боеспособными 109-й стрелковый дивизии 2000 бойцов, 142 стрелковой дивизии около 1500 бойцов и сформированные из остатков разбитых частей, артполков, Береговой обороны, ПВО, ВВС четыре батальона с общим числом 2000 бойцов. Остальные части понесли исключительно тяжелые потери и полностью потеряли боеспособность. Осталось невывезенными 15 тыс. раненых»
Получается всего 5,500 бойцов осталось боеспособными на всем Севастопольском фронте!? А где же были остальные?
Что касается эвакуации, то с 1-го и по 10-е июля всеми видами транспортных средств (катера, подводные лодки, авиация, в том числе транспортная) из Севастополя было вывезено 1726 человек. Это в основном командно-политический состав армии и флота, раненые защитники и некоторые ответственные работники города.
Согласно архивным документам, на 1 июля 1942 года в строю в войсках СОРа насчитывалось 79956 человек. Таким образом, можно считать, что в Севастополе оставалось 78230 человек (без учета потерь, умерших раненых в госпиталях и вывезенных на Кавказ в июне 1942 года).
Почти такое же количество войск (79539 человек) называют авторы второго тома «Военно-Морской Флот Советского Союза в Великой Отечественной войне 1941 — 1945 гг.».
Однако нельзя утверждать, что весь этот состав войск был пленен. Защитники Севастополя понесли потери в июльских боях, которые не поддаются учету. Остальные же были пленены, в их числе было немало раненых.
В который раз, перечитывая книгу дочери командующего ЧФ Р.Ф.Октябрьской, написанную ее в 1989 году «Штормовые годы. Рассказ об адмирале Ф.С.Октябрьском», я пытаюсь найти какие-то материалы, оправдывающие поступки и действия командующего Севастопольским Оборонительным районом вице-адмирала Октябрьского в последние часы его пребывания в Севастополе. Я не ставлю цели бросить тень сомнения в искренности воспоминаний Командующего ЧФ, но все же есть масса вопросов, на которые я не могу пока найти ответа.
Уже в 1966 году Филипп Сергеевич Октябрьский писал следующее о своих последних часах в Севастополе: «Я не описывал, считал это ненужным, как меня самого вывезли из этого кошмара, как начальник Особого отдела флота товарищ Ермолаев Николай Дмитриевич и член Военного совета флота и СОР Кулаков Николай Михайлович вошли ко мне в помещение, где я с адмиралом В. Г. Фадеевым и капитаном 2 ранга Ф. В. Тетюркиным уточнял... кого первым отправить на Большую землю (это было после ноля часов 1 июля 1942 года), как они вошли ко мне и заявили: «Кончайте, Филипп Сергеевич, все дела и пошли с нами, надели на меня какой-то плащ, вывели наружу, посадили и увезли».
Несомненно, как-то не по взрослому звучали слова начальника Особого отдела ЧФ Н. Ермолаева и Члена Военного Совета ЧФ Н.Кулакова – «ПОШЛИ С НАМИ !» Куда, с нами ?, На рыбалку, что ли ?
И уж совсем по детскому звучат слова оправдания командующего ЧФ и СОРа Ф.Октябрьского – «ВЫВЕЛИ НАРУЖУ, ПОСАДИЛИ И УВЕЗЛИ!?
Что значит посадили и увезли? Куда увезли? Неужели Командующий не догадывался, куда его ведут и куда везут?
Т.е. командующий этой фразой хотел сказать, что решение покинуть Севастополь принимал не он, а его вывели наружу, посадили и увезли !?
На трех закамуфлированных машинах на аэродром вместе с командующим прибыли Член Военного совета Кулаков, начальник оперативного отдела флота Жуковский, начальник штаба Приморской армии генерал Кузнецов, начальник отдела контрразведки СМЕРШ Кудрявцев и начальник особого отдела флота Ермолаев.
Однако, как-то странно звучат слова адъютанта командующего С. В. Галковского, который пишет, что за час до вылета самолета Ф.Октябрьский дал ему команду: «Поедешь на аэродром, найдешь самолет. Вот фамилия летчика. Надо все проверить, обеспечить»….
Действительно, много вопросов.
И это вспоминает командующий Севастопольским Оборонительным Районом, в прямом подчинении которого в то время находилось более 80 тыс. защитников Севастополя, 23 тыс. которых были ранены?
То есть, тогда Ф.Октябрьский находился или в полной прострации или с годами что-то «запамятовал»?
Не скрою, у меня появилось больше уважения к командующему Приморской Армией генералу Петрову, когда я прочитал главу о его последних часах на Херсонесе из книги Карпова «Полководец».
В частности Карпов пишет: «Отдав последний приказ, Петров ушел в свой отсек. Он находился там один довольно долго. Член Военного совета Иван Филиппович Чухнов стал беспокоиться и, подойдя к двери, приоткрыл ее и заглянул. И вовремя! Если бы не чуткость этого человека, мы лишились бы Петрова. В тот момент, когда Чухнов приоткрывал дверь, Петров, лежа на кровати лицом к стене, расстегивал кобуру. Чухнов быстро вошел в комнату и положил руку на плечо Петрова.
Некоторое время оба молчали. Потом Чухнов спросил:
— Фашистам решили помочь? Они вас не убили, так вы им помогаете? Не дело вы задумали, Иван Ефимович. Нехорошо. Насовсем, значит, из Севастополя хотели уйти? А кто же его освобождать будет? Не подумали об этом? Вы, и никто другой, должны вернуться сюда и освободить наш Севастополь.
Петров сел. Глаза его блуждали. Он поискал пенсне, чтобы лучше видеть Чухнова, но не нашел, порывисто встал, одернул гимнастерку, поправил ремни и застегнул кобуру.
В 2 часа ночи 1 июля Петров с членами Военного совета Чухновым и Кузнецовым, начальником штаба Крыловым, своим заместителем Моргуновым и другими работниками управления армии пошел на подводную лодку»
Начальник отдела укомплектования Приморской армии подполковник Семечкин рассказывал: «Мы шли на посадку на подводную лодку. Я шел впереди Петрова. В это время кто-то из толпы стал ругательски кричать: „Вы такие-разэдакие, нас бросаете, а сами бежите“. И тут дал очередь из автомата по командующему генералу Петрову. Но так как я находился впереди него, то вся очередь попала в меня. Я упал…».
Р. Октябрьская по эпизоду убытия командующего на Кавказ продолжает: «На Херсонесском аэродроме, выйдя из машины, они оказались в тесной толпе. У трапа самолета, уже загруженного ранеными, произошла заминка. В темноте, в озарении вспышек, отец чувствовал тяжелое дыхание людей, слышал гул их голосов, крики вперемежку со звуками взрывов и автоматными очередями. Секунда. Другая. Он понимал: промедление опасно, его ждут.
Но, привычную в нем решительность подавила жалость к остающимся людям, которым он бессилен был сейчас чем-либо помочь, к беспомощным раненым и к этим рослым и сильным матросам, двойной цепью окружившим самолет, готовым драться до последнего вздоха, было бы чем, чтобы заслонить собой от пуль его, командующего, члена Военного совета и других руководителей обороны.
При всполохах взрывов становились видны проворачивающиеся винты готового к взлету самолета. Еще мгновение, и он побежит по полю, оторвется от земли. Других самолетов па летном поле нет: стало быть, за исключением тех, кто внутри самолета, все остальные — раненые, солдаты, матросы — останутся здесь, на этом клочке земли.
И тут над ухом прозвучал голос Ермолаева:
— Надо взлетать, товарищ командующий. Я отвечаю за вашу безопасность.
Н. М. Кулаков, поднимавшийся по трапу, снова оказался внизу. Филипп Сергеевич почувствовал, как сильные руки друга обхватили его, подсадили в самолет. Взревели моторы. Короткая пробежка, взлет. Сквозь гул моторов из темноты по взлетающему самолету ударили автоматные очереди…»
Имели ли они моральное право оставить своих подчиненных в такой критический момент? Вряд ли! Их бегство вызвало негодование и возмущение скопившихся на плацдарме бойцов и командиров.
А с другой стороны, при пожаре стремятся спасти все ценное, а ценное в войсках было командование. Для подготовки командира дивизии необходимо затратить до 30 лет, а рядового бойца до полугода. Большой эмоциональной нагрузкой на эвакуировавшихся было чувство оставления боевых товарищей, земли, которую защищал до последней возможности. Ставка ВГК повинна в трагедии эвакуации не дав приказ на эвакуацию ценных кадров, а дав разрешение.
Здесь я хочу упомянуть одно имя, без которого рассказ будет неполным.
Имя этого человека является символом благородства и мужества. Речь идет о Борисе Евгеньевиче Михайлове, комиссаре 3-й Особой авиагруппы, базировавшейся в дни обороны в Севастополе. Комиссару Михайлову обязаны своим спасением все, кто улетал последним «Дугласом».
Еще раз мысленно перенесемся в ту ночь, на летное поле Херсонесского аэродрома.
Измученные боями, голодом и жаждой, усталые люди в отчаянной надежде на спасение плотной массой подались к самолету. Еще миг, они перегрузят его, и тогда...
В этот самый критический момент в проеме двери самолета возникла фигура полковника Б.Е. Михайлова над толпой, перекрывая ее гул и выкрики, раздался его голос:
— Товарищи! Я остаюсь для приемки самолетов...
Соскочив на землю, Б.Михайлов направился к группе бойцов.
Толпа подалась назад, люди остановились, вслушались и, подвластные голосу и воле комиссара, окружили его, снова становясь организованной, сплоченной силой.
Здесь, на аэродроме, Б. Е. Михайлов занимался организацией посадки и отправки этого един¬ственного самолета. Б. Е. Михайлов буквально впихнул в самолет Дзюбу, крикнул нам: «Счастливого пути, я буду обеспечивать!» и остался...»
Свидетель эвакуации Ф.Октябрьского лейтенант В.Воронов писал в воспоминаниях, что командующий флотом прибыл к самолету, переодевшись в какие-то гражданские обноски, «в потертом пиджаке и неказистой кепке». Подобного рода зрелище произвело на присутствующих очень плохое впечатление.
В критической обстановке два высших военачальника предали своих бойцов. Этот поступок надо рассматривать как бегство с театра военных действий. С петровских времен в Морском (а затем и в Корабельном) уставе записано: «Командир покидает корабль последним». В русской военной истории трудно найти примеры, когда командиры первыми покидали свой корабль (или войска). В период первой обороны Севастополя в 1854 — 1855 гг. ни один из адмиралов и генералов не оставил свои войска.
На этом закончилось оперативно-тактическое понятие «организованная оборона района»: централизованное управляемое войсками, единый штаб обороны и эвакуации, центральный узел связи и другие военные понятия, связанные со словом - организация.
Все, что происходит позже можно назвать, одним словом - трагедия.
Но благодаря личному мужеству бойцов и командиров, массовому героизму и самоотверженности защитников - трагедия стала героическая!
Что же произошло фактически в последние дни обороны, почему произошла трагедия ? Об этом написано много.
Мне представляется, в первую очередь произошла потеря управления – это те страшные слова для полководца, за которыми однозначно следует плен или смерть.
Что означает для полководца потеря связи – это потеря управления войсками, а связь с войсками была потеряна 30 июня 1942 года.
Что касается Боевого приказа 30/VI-42 г. Штаба Приморской армии. 21.30. и конкретно слов «дальнейшая организованная оборона исключена», то здесь, как раз признается факт потери управляемости войсками. Вместе с тем остатки армии в виде секторов обороны частично сохра¬нились и продолжали сражаться, несмотря на то, что все командиры и комиссары соединений и частей, старшего комсостава штабов были отозваны на 35 ББ для эвакуации.
А дальше началась кровавая мясорубка: сначала физическое уничтожение обезоруженных, изможденных защитников Севастополя, затем плен выживших, искалеченные судьбы десятков тысяч защитников крепости.
Долгое время последние дни и часы обороны Севастополя оставались, да, впрочем, и поныне остаются тяжелым воспоминанием для ее участников
 Вечером 30 июня на аэродроме Херсонес стали приземляться транспортные ПС-84 («Дугласы»). На аэродроме к тому моменту находилась масса неорганизованных солдат и командиров с оружием и без него. Самолеты брали штурмом, часто оттесняя тех, для кого они предназначались. Всего 30 июня вылетели 13 ПС-84, которые вывезли 232 человека и 349 кг важного груза. На 14-м самолете вылетел адмирал Ф.С.Октябрьский.
Посадка на подводные лодки Л-23 и Щ-209 командования Приморской армии, штабов СОРа и армии проходила более организованно, но также не обошлась без эксцессов. Из толпы прозвучали не только ругательства в адрес командования, но и автоматная очередь, попавшая в шедшего перед И.Е.Петровым начальника отдела укомплектования Приморской армии. Не выдержав взгляда сотен людей, начальник штаба береговой обороны И.Ф.Кобалюк вернулся назад и передал, что никуда не пойдет и погибнет вместе с батареей.
К вечеру 01.07.1942 на Херсонесском полуострове, когда окончились авианалеты противника, внезапно и очень заметно усилился артобстрел Херсонесского полуострова, что командир 109-й стрелковой дивизии воспринял как подготовку к еще одной, решающей атаке, которая, с учетом тяжелейшего положения обороняющихся и реальной потери управления на уровне частей и соединений, последней. Как указывают исследователи, генералу Новикову нужно было выиграть время и получить передышку хотя бы на несколько часов, чтобы навести порядок в рядах защитников, скопившихся на территории полуострова.
Решение о контратаке пришло мгновенно.
По воспоминаниям младшего сержанта Г.Вдовиченко из 229-го саперного батальона 109-й стрелковой дивизии (который 01.07.1942 был в районе 35-й береговой башенной батареи), в конце дня на батарее началась мобилизация всех здоровых бойцов и командиров для контратаки. На выходе из батареи каждому, кто не имел оружие, давали винтовку, патроны и одну гранату на двоих. Каждый тридцатый, независимо от воинского звания, назначался старшим группы — командиром взвода. Мы залегли у батареи в районе левого КДП. На башенку этого КДП поднялись три человека: моряк в форме капитана 3-го ранга и два армейских командира. Флотский командир обратился к бойцам и командирам, находящимся вокруг, и сказал, что по приказу Ставки Севастополь разрешено оставить. Всю исправную технику нужно уничтожить. Что ночью придут корабли и чтобы противник не помешал эвакуации, нужно его отогнать от района батареи как можно дальше. Атаку поддерживал счетверенный пулемет на автомашине, ведя огонь через головы атакующих. Противник не ожидал такой яростной атаки и откатился на несколько километров. Часть бойцов осталась на достигнутых позициях и закрепилась, а часть отошла к батарее
Как отмечают исследователи, эта памятная атака началась около 18:00 – неохватная глазом толпа атакующих, серая, выгоревшая, почти поголовно белеющая бинтами, что-то ревущая масса производила такое жуткое впечатление, что изрядно выдохшиеся за день немецкие роты обратились в бегство, лишив возможности германских корректировщиков передать на свои батареи данные о переносе огня. Именно поэтому остановить атаку артогнем не получилось. Атака прекратилась сама, когда бойцы продвинулись на полтора километра, уничтожив много солдат противника и захватив до 20 пулеметов, пять орудий, танк Pz.Kpfw.II Pz.Kpfw.38(t) из состава III танкового батальона 204-го ТП 22-й ТД.
Генерал Новиков, снова раненный в боях 01.07.1942, приказал обо всём произошедшем доложить командованию, а из захваченных орудий и танков вести огонь вплоть до полного расхода боекомплекта, после чего трофеи уничтожить, войскам же вернуться на исходные позиции. Ожидаемой новой атаки германских войск на данном направлении в этот вечер так и не последовало…
Вот так в тяжелейших условиях снова блестяще был реализован опыт одесских боев.
На своем пути к мысу Фиолент противник встретил в районе ветряка ЦАГИ — Георгиевский монастырь упорную оборону 456-го погранполка 109-й дивизии. В ходе разгоревшегося боя в первой половине дня 1 июля полк пограничников стал испытывать острую нехватку боезапаса. Руководивший боем командир полка Рубцов приказал помощнику начальника штаба полка И. М. Федосову любыми средствами доставить боезапас. Как написал в своих воспоминаниях Федосов:
«Пришлось пробираться через шквальный огонь противника. Дошел до армейского обоза в районе 35-й береговой батареи, на площадке у которого находилось много свезенного и брошенного автотранспорта. Обслуживающего персонала на месте не оказалось. Все ушли к берегу в ожидании посадки и эвакуации. Начал поиск и нашел среди многих машин исправную, грузовую, груженную боезапасом — патронами к автоматам и, сам сев за руль, на большой скорости прорвался к Рубцову. Он обнял меня и сказал, что представит к правительственной награде»
Н. Головко отмечает, что днем 1 июля к нему на радиостанцию пришли медики из Георгиевского монастыря с просьбой связаться с командованием на 35-й батарее и запросить, как быть с эвакуацией раненых и откуда она будет. В то время в Георгиевском монастыре согласно сообщению бывшего начальника медико-санитарной службы СОРа военврача 1-го ранга А. Н. Власова находились два походных полевых госпиталя ППГ-356 и ППГ-76 Приморской армии.
Раненых по оценке К. Головко в монастыре и возле него было более 500 человек. Отсутствие медсредств, нехватка медперсонала и жара способствовали большой смертности среди них. Как рассказал Н. Головко, понимая тяжелую обстановку с ранеными и продолжающимся в тот момент ожесточенного боя полка с наседавшим противником, чтобы не отвлекать командование полка от управления боем, самостоятельно запросил штаб дивизии по вопросу эвакуации раненых. Ответ был примерно таким: «Ждите, эвакуация будет морским транспортом».
К 20 часам остатки полка отошли к мысу Фиолент — Георгиевский монастырь, где заняли круговую оборону, так как противник уже вышел на побережье моря между мысом Фиолент и 35-й батареей. В монастыре был госпиталь, рядом - 16 ложная батарея, окопы, ДОТы.
В полку осталось до 150 человек. Из вооружения один 57 мм миномет с ящиком мин, станковый пулемет. Патроны и гранаты те, что были на руках у бойцов и командиров. Свой последний командный пункт Рубцов расположил под обрывом берега на небольшом его сбросе до 20 метров глубиной и шириной до 30–40 метров у скалы мыса Фиолент справа от него в сторону Херсонесского маяка. По указанию Рубцова бойцы проверили возможность пройти вдоль берега по урезу воды в сторону 35-й батареи. Вернувшиеся бойцы доложили, что такой возможности из-за большой крутизны берега в некоторых местах нет. Связались вечером по радио со штабом дивизии. Потом Рубцов сказал так, как запомнил Н. Головко:
«Товарищи, мы сейчас окружены. Жить или умереть. Но нам во что бы то ни стало надо прорваться к 35-й батарее и занять там оборону. Так нам приказано. Наступление на прорыв будем осуществлять с наступлением полной темноты».
После этого уничтожили радиостанцию. Были собраны все командиры и бойцы полка, в том числе бойцы и командиры из других частей и подразделений, оказавшихся в районе мыса Фиолент 1 июля 1942 года. Из всех них был организован сборный полк, куда вошли и раненые с оружием и без него. С наступлением темноты по команде Рубцова и комиссара полка батальонного комиссара А. П. Смирнова сборный полк, в котором было более 200 человек, начал тихо продвигаться по кромке высокого берега моря в сторону 35-й береговой батареи. Когда прошли 1–1,5 км и начали молча ползти к вражеским позициям, неожиданно, как отчетливо помнит Головко, вдруг со стороны 35-й батареи были услышаны крики «Ура». Вероятно, какая-то наша группа от 35-й батареи предпринимала попытку прорыва в горы, к партизанам. Услышав эти возгласы «Ура», командир полка подполковник Рубцов поднялся в рост и скомандовал: «Вперед, братцы, за родной Севастополь, ура!» Бойцы и командиры бросились в атаку. Ночью трудно было что-либо понять, но при зареве огня и света фар от танков было видно, что противник имеет большое превосходство во всем. Завязался неравный ожесточенный ночной бой.
Понеся большие потери, остаткам полка пришлось отступить. Еще один случай героизма был в этот день на мысе Фиолент. Четыре стрелка и политрук были прижаты к морю противником. Они приняли бой. Противник, пытаясь захватить их в плен, атаковал взводом. Наши бойцы подпустили противника на близкое расстояние и в мгновение срезали их из автоматов. Тогда противник предпринял атаку тремя танками и 25 автоматчиками. Два танка были подбиты, много было убито и ранено немецких солдат, но когда иссякли боеприпасы бойцы и политрук с криком: «Да здравствует Родина! За Сталина!» бросились с обрыва в море.
Остатки пограничного полка отступили назад к мысу Фиолент и Георгиевскому монастырю. Разбившись на мелкие группы, бойцы и командиры стали спускаться под более чем стометровые по высоте отвесные берега у мыса Фиолент и Георгиевского монастыря с тем, чтобы потом попытаться прорваться в горы. Находясь уже под крутым берегом среди скал мыса Фиолент, тяжелораненый командир 456-го пограничного полна подполковник Г. А. Рубцов, чтобы не попасть в руки врага, застрелился. В книге Михаила Лезинского «Хроника полка войск НКВД, или Живи, Севастополь!» есть воспоминания попавшего в плен Н. Соколова: «Фашисты повели к прибрежным пещерам. Из-под груды расстрелянных наших пограничников кровь лилась настоящим ручьём. Нас заставили выносить трупы. Выносили и складывали в воронки от бомб. Акбергенов - запомнил его фамилию - перевернул одного офицера и как крикнет: «Это ж наш командир полка!». Лицо его было изуродовано, обезображено, глаза выбиты. Точно знаю, что издевались над мёртвым, Рубцов в плен не попал - застрелился».
Оставшиеся бойцы и пограничники спустились под обрывы берега. В течение последующих дней разными группами они пытались прорваться в горы к партизанам, но большинство из них изможденных от обезвоживания и голода попадали в плен вражеским постам, стороживших берег. Последние группы пограничников, как рассказал старшина В. Осокин, укрывались под берегом до 20 дней. Немцы кричали сверху в мегафон:
«Вас комиссары, политруки предали, оставили, а сами ушли!» Но мы говорили в ответ: «Врешь, гад, не сдадимся!»
Так погиб один из самых стойких в Приморской армии героический полк пограничников.
К утру 2 июля 1942 года на берегах Херсонесского полуострова, Камышовой и Казачьей бухт и в других местах оказались оставленными на произвол судьбы десятки тысяч героических защитников Севастополя, в том числе раненых, без боеприпасов, без продовольствия и пресной воды. По данным А. И. Лощенко 3 июля на правом фланге обороны у 35-й батареи немцы их прижали к берегу. Пришлось спуститься под обрыв берега. Переодевшись в гражданский костюм, который дала ему жена, он, выйдя из-под берега, был взят в плен. При этом он видел варварство фашистов, которые заставляли наших командиров садиться на корточки и расстреливали их в голову сзади. Один из наших командиров быстро схватил камень и кинулся на немца с возгласом: «Умрем за Родину, за Сталина!», сшиб фашиста с ног и впился зубами в его горло. Фашисты бросились на помощь. Фашист был мертв, а тело нашего командира — кровавое месиво. По рассказу В. Мищенко он с краснофлотцем И. П. Москаликом были взяты в плен утром 5 июля под берегом Херсонесской бухты. Свою флотскую форму прикрывали зелеными плащ-накидками, так как немцы расстреливали моряков в черной морской форме. У Москалика под накидкой был немецкий автомат с двумя рожками, из которого он неожиданно открыл в упор огонь по фашистам, когда они проходили между двух их шеренг, уничтожив много фашистов слева и справа от себя
Наступило утро 4-го июля 1942 года. Немцы с воздуха разбросали листовки с призывом сдаваться в плен, что они это делали каждый день. Реакции не последовало. Тогда вновь началась огневая обработка всего участка обороны на Херсонесском полуострове небывалой по мощности. На этот раз немцы решили нас стереть с лица земли, вспоминает Г. Воловик. Такой бомбардировки, артиллерийской и минометной, еще не было. Боеприпасы у нас кончились. Вражеские самолеты бомбят с воздуха, истребители на бреющем полете ведут пулеметный обстрел. Все, кто держал оборону в окопах, вжимались в землю. Особенно много людей погибало, в том числе и гражданских, находившихся на узкой прибрежной полосе берега под скалами. Немецкие истребители заходили с моря и подлетая к берегу на бреющем полете в упор расстреливали скопления беззащитных людей. Прибрежная вода была полна трупов. Общее, положение наших бойцов и командиров, в котором они оказались под обрывами южного берега Херсонесского полуострова и от 35-й батареи до мыса Фиолент, очень точно выразил авиамеханик 2-й авиаэскадрильи 3-го истребительного полка ВВС ЧФ В. Н. Фокусов, находившегося в эти дни там.
«Мы, четыре человека с комиссаром эскадрильи, надеялись, что придут наши корабли и вывезут нас на Большую землю. Все жили этой надеждой. Под берегом скопилось много защитников Севастополя, оставшихся без оружия и боеприпасов. Ночью мы подавали световые сигналы в море. Но наши надежды не оправдались. Мы несколько раз пытались пройти, переплыв под скалами, незаметно выбраться на берег и уйти к партизанам, но немцы не давали никакой возможности подняться на берег. Они бросали вниз под скалы гранаты, стреляли, кричали, чтобы мы вышли наверх, но мы не сдавались. Надеялись на помощь своего родного флота. Но флот так и не помог нам»
Подводная лодка Щ-209 приняла на борт Военный совет Приморской армии со всем ее штабом, всего 63 человека, и в 2 ч. 59 мин. 1 июля вышла на Новороссийск, куда и прибыла после сложного похода 4 июля около 8 часов утра.
И.А. Заруба. Воспоминания: «Отправив своих людей на грузовой машине, сам с комиссаром отдела в сумерках 30 июня выехал в направлении Камышовой бухты. В районе станции шла перестрелка. Выехав за город, попали в поток машин, медленно двигавшихся в том же направлении. По пути мы заехали в Стрелецкую бухту, но там тоже не было никого, по всему было видно, что уходили поспешно. Вернулись и снова пристроились к колонне машин. Выйдя из машины, я пошел вперед – может быть, кого увижу. Мне повезло. Увидел машину, в которой сидел капитан 1-го ранга Васильев и комиссар штаба (фамилию не помню). Я обратился к т. Васильеву с вопросом: «Куда мне направляться, задание выполнил, свой КП “оставил”». Он ответил: «Отправляйтесь в Камышовую бухту и ждите моих распоряжений». Я возвратился к машине, вывел ее из колонны, поставил в овраге и вместе с комиссаром отдела пошли в Камышовую бухту.
То, что я там увидел, меня поразило. Толпы людей, солдаты, матросы с оружием и без оружия, все чего-то ждут. К пристани не подойти, тысячи людей, шум, крик. Обойдя всю бухту, мы решили пойти на 35-ю батарею (я знал, что там запасной ФКП). Это было 1 ч. 35 мин. Придя на 35-ю батарею, к ее главному входу, увидел еще худшее. Весь дворик и коридоры навеса были переполнены командным составом Приморской армии. Двери все на запорах. Здесь я узнал, что 29 июня было дано распоряжение по армии – всему старшему офицерскому составу оставить свои части и явиться на 35-ю батарею для эвакуации. Фактически же почти весь офицерский состав оставил свои части. Части остались без управления. Все было похоже на панику в полном смысле этого слова. Отовсюду к Херсонесу стекались толпы солдат.
Не имея возможности пойти вниз, я позвонил и попросил кого-нибудь из флотских. К телефону подошел капитан 3-го ранга т. Ильичев и сказал: «Наши все (он имел в виду штаб и тыл флота) ушли и улетели на “Большую землю”. Вечером придут корабли и нас тоже заберут».
Уже рассветало. Мы выбрались из толпы и пошли к пристани посмотреть, что там делается. На полпути нас застала бомбежка и пулеметный обстрел авиацией противника. Весь день непрерывно авиация висела над батареей, бомбили и обстреливали скопления людей.
Примерно в 11 часов дня мы все нашли прикрытие под обрывом у пристани. Около 2-х часов дня одна бомба рядом разорвалась. Нас завалило землей, я сидел неглубоко под обрывом, меня быстро освободили, но я был контужен, трудно было разогнуться, болела поясница. К 7 часам утра немецкие части подошли к 35-й батарее, наши части заняли оборону по оврагу. Велась редкая перестрелка, к этому времени я, уже освоив обстановку, убедился в том, что наши части держались на последнем дыхании. В обороне были редкие цепи защитников, все было видно как на ладони, а в укрытиях под обрывами и щелях сидело очень много солдат и офицеров. Разговаривал с одним командиром пограничной части, он сказал, что сейчас нет возможности организовать хорошую оборону, это уже не войсковые части, а толпа.»
Из Новороссийска Октябрьский направил донесение в Ставку с копией Буденному: «Исходя из сложившейся обстановки на 24.00 30.06.42 г. и состояния войск, считаю, что остатки войск СОР могут продержаться на ограниченном рубеже один, максимум два дня <…>. Одновременно докладываю: вместе со мной в ночь на 1 июля на всех имеющихся средствах из Севастополя вывезено около 600 человек руководящего состава армии, флота и гражданских организаций…».
На самом деле всеми правдами и неправдами Севастополь ухитрились покинуть 1228 военных и партийных чинов. В ночь на 1 июля из штаба флота в Севастополь передали, что Буденный распорядился направить все имеющиеся плавсредства для эвакуации, как было сказано, «раненых бойцов и начсостава». В Севастополе это поняли по-своему. Вот последняя телеграмма, отправленная генералом Новиковым Буденному: «20.45. Начсостава 2000 человек в готовности транспортировки…».
Стемнело, но обещанные Буденным корабли так и не появились. Тогда Новиков использовал для «самоутечки» (!) находившийся в распоряжении его штаба небольшой катер №112. Вместе с ним туда погрузились 70 начальников, в основном штабные, интенданты и политработники.
Воспоминания Зарубы: «В сумерках я пошел обратно на 35-ю батарею. По пути был обстрелян, но добрался до главного входа. Когда я спустился во дворик, меня поразило то опустошение, которое я увидел. Лежали десятки офицеров, и там же несколько десятков двигалось живых. Я позвонил, и мне сказали, если хотите к нам, идите к дальномерному посту. Мы вдвоем пошли, уже было темно, хлопали отдельные выстрелы, да изредка вспыхивали ракеты.
Опустившись вниз через дальномерный пост, в первом же длинном коридоре увидел очень много людей, и все офицерский состав. Протискиваясь, я попал в сравнительно большое помещение. Организовывались какие-то группы, устанавливалась очередность посадки. Матросы, видимо батарейцы, протискивались к выходу с боезапасом в ящиках.
Кто-то угостил меня консервами, и я прилег отдохнуть в дизельном помещении. Разбудил меня какой-то армейский офицер и говорит: «Товарищ моряк, идемте со мной, нужно вывести раненого генерала наверх, скоро взорвут батарею». Мы вышли, он открыл почти напротив дверь, там была группа офицеров и среди них небольшого роста человек с лампасами на брюках. Все прошли в боевое отделение и стали вылезать через амбразуру башни. Я тоже пошел за ними. Время было что-то около часа ночи. Подходя к пристани, остановились. Пристань и дорога, ведущая к ней, были забиты людьми, на пристани почти все лежали. Раздавались крики – погрузка в первую очередь раненых. Тот же офицер, что ко мне подходил, стал говорить: «Пропустите раненого генерала». Группа тихо двинулась, прошли пристань, по мосткам перешли на отдельный большой камень. Точно не помню, но кажется в 1 ч. 15 м. ночи 2 июля взорвали первую башню, за ней, кажется, последовало еще два взрыва. Уже в Симферопольской тюрьме мне сказали, что о взрыве не предупреждали, поэтому погибло и обгорело много офицеров.
Около 2-х часов ночи 2 июля подошли катера. Была зыбь. Людьми катера наполнялись мгновенно, многие падали за борт. Я наблюдал за посадкой на два катера. Третий подошел к камню и принял на борт всю группу, около 70 человек. Я тоже сел на этот катер. Катер отвалил и пошел полным ходом. В 3 часа ночи наш катер обнаружили шесть торпедных катеров противника. Начался неравный бой. На рассвете катера противника сблизились с нашим катером и начали расстреливать почти в упор. Моторы вышли из строя, вся прислуга пулеметов и пушек перебита, на мостике, в помещениях и на палубе лежали мертвые и раненые. Я тоже был ранен в ногу и обе руки, весь окровавлен. Катер болтался на воде. Получив много пробоин, начал тонуть. Около 6 часов утра появился «Ю-88» и, летая над катером бреющим полетом, из пулемета расстреливал оставшихся в живых. За это время несколько человек вылезли из кубрика и бросились за борт. Около 7 часов самолет улетел, к тонущему катеру подошел немецкий торпедный катер и снял раненых, которые могли сами двигаться. Оказалось 16 человек, из них только один солдат без ранения. Катер затонул. Всех нас накрыли брезентом. Среди нас была одна женщина, раненная в лицо. Через некоторое время катер подошел к пристани Ялта. Нас перегрузили в грузовую машину и привезли в немецкий госпиталь. Сделав операции, всех отвели в маленький домик при госпитале. На другой день меня одели и перенесли к легковой машине, где уже сидел генерал-майор т. Новиков, раненный в руку.»
(Генерал-майор П.Г. Новиков, командир 109-й СД ПА, комендант 1-го сектора обороны Севастопольского оборонительного района, и.о. командующего СОР с 30.06 по 2.07.1942 г.)
Допрашивавший Новикова Манштейн обратил внимание на то, что плененный советский генерал одет в форму рядового (!) и немедленно приказал переодеть его в соответствующее обмундирование.
После бегства и пленения Новикова ни о каком управлении оставшимися войсками не могло быть и речи. Предоставленные сами себе, брошенные на произвол судьбы защитники Севастополя продолжали разрозненное и хаотичное сопротивление в нескольких разрозненных районах. Согласно отчету, представленному в Генштаб Октябрьским и Кулаковым 9 июля 1942 г., общая численность СОРа на 1 июня составляла 130125 чел.; безвозвратные потери — 31 068 чел.; 17 894 раненых до 28 июня были эвакуированы; 1207 скончались в полевых госпиталях. Отсюда можно подсчитать количество оставшихся в Севастополе бойцов — 79 956 человек. Почти 80 тысяч героически оборонявших город солдат и матросов были обречены на смерть и плен.
Под берегом Фиолента, собралось 1600–1800 человек. На совете командиров было решено ночью на 5 (6) июля прорываться в горы, а кто умеет плавать — плыть морем на подручных средствах в район берега между мысом Айя и Балаклавой. Пловцов набралось около 200 человек, в основном моряков. С наступлением сумерек (видимо, все же 5 июля) часть пловцов, не дожидаясь начала общей атаки, начала плыть вдоль берега. В море услышал взрывы гранат на берегу, мин, автоматные очереди. Рассвет застал середину плывущих на траверзе Балаклавы, откуда вышли два немецких катера, перетопили почти всех, взяв на борт человек 12.
Тут начался крестный путь последних защитников города-героя. Их гнали до Бахчисарая. Конвоировать пленных немцы поручили татарским отрядам самообороны, сформированным в первые же дни оккупации. Расправа началась, когда колонны проходили у севастопольского мыса Фиолент. Конвоиры разбивали головы обессиленных пленных специально припасенными дубинами. Кровь буквально залила дорогу рядом с фиолентовским Свято-Георгиевским монастырем. На счастье, рядом находилась итальянская часть. Итальянцы не выдержали ужаса средневекового избиения, и пообещали расстрелять татар, если те не прекратят массовую казнь.
На территории Севастополя с первых дней оккупации было создано более 20 лагерей военнопленных. На горе Матюшенко (территория современного ОАО «Севастопольгаз»), Камышовой бухте, в здании бывшей тюрь¬мы на пл. Восставших, на территории школы № 16, Лазаревских казарм, в р-не ГРЭС, на Северной стороне и др.  В июле 1942 года в Инкерманском лагере было уничтожено 450 военнопленных. В августе 1942 года массовые расстрелы были произведены во всех лагерях.
За скупыми, "рубленными" фразами воспоминаний узника лагеря Толле, бахчисарайца Кузьмы Михайловича Андреева, сердцем ощущаешь его мучительную боль о пережитом в плену.
"...Взяв в плен, отправили в лагерь построенный на курганах у реки Качи. Проволока. Сторожевые вышки, собаки. Для тяжелобольных и раненых был натянут тент — палатка. Все остальные под открытым небом. Кормили: отруби, смоченные сырой водой из проточной канавы. Дизентерия. Жажда, жара, за попытку пройти к канаве немцы расстреливали. Лагерь пропустил около 25 тысяч человек. Умиравших хоронили на горке.
Боец Красной армии Лазарев Павел Гаврилович попал в плен в июле 1942 г. под Севастополем. Немцы пригнали его в бахчисарайский лагерь.
Этот лагерь был расположен на крутом склоне горы. Воду пленным не давали, а кормили ржавой соленой хамсой. Вода была по ту сторону колючей проволоки, ограждавшей лагерь, в поливной канаве. Тех, кто пытался прорваться к воде, часовые убивали.
В южной части лагеря колючей проволокой был отделен небольшой угол, который военнопленные называли "мышеловкой". В эту "мышеловку" загонялись командиры, коммунисты, комсомольцы, евреи и другие "особо важные" пленные. Там их раздевали, избивали до полусмерти, а вечером расстреливали. Только с 5 по 15 июля в этой "мышеловке" погибло 5500 чел. Вторая "мышеловка" в лагере носила вывеску "Красного Креста". В ней массами погибали раненые военнопленные, привезенные из госпиталей Севастополя.
16 июля многих военнопленных погнали в Симферополь. По дороге гитлеровцы застрелили около 400 чел...
Тела погибших от полученных ран военнопленных, замученных пытками и издевательствами узников лагеря, в том числе и расстрелянных часовыми, по воспоминаниям свидетеля тех событий А. Д. Сандулова, хоронили за лагерем, у одного из его углов, как можно предположить в верховьях неглубокой ложбины у северо-западной границы лагерного ограждения.
Согласно акта комиссии по расследованию зверств и злодеяний немецко-фашистских оккупантов по Бахчисарайскому району от 25 ноября 1944 года, немецкими оккупантами было замучено 1500 человек военнопленных, что "было установлено подсчетом могил в районе водохранилища Эгиз-оба", то есть непосредственно около лагеря Толе.

Командующему войсками оперативного тылового района группы армий «Юг»
Начальник полиции безопасности и СД крепости Севастополь
Крепость Севастополь, 14 сентября 1942 г.
Оперативная обстановка в крепости Севастополь и прилегающих районах в течение четырнадцати суток сентября (включая 14 сентября) характеризуется следующими основными факторами:
• – полным порядком в крепости. Для доказательства можно сослаться на напечатанный
в газетах доклад имперского министра по делам оккупированных территорий Альфреда
Розенберга, который среди «городов-жемчужин Черноморского побережья», где «наши
солдаты чувствуют себя спокойнее, чем дома», назвал не только город Ялту, но и крепость Севастополь;
• – успешными наступательными действиями войск группы армий «Юг», форсировавших на Кавказе реку Терек, а на Волге, вышедших на улицы Сталинграда;
• – продолжающей иметь место засоренностью освобожденной территории Крыма бандообразованиями русских, именующих себя партизанами, скрывающимися в горах и деревнях;
• – остаточной засоренностью освобожденной крепости агентурой большевиков и их пособников;
• – достоверно установленным фактом отсутствия организованного подполья, оставлен
ного русскими при отступлении (меры к организации подполья местными гауляйтерами
большевиков предпринимались еще в ноябре 1941-го года. Причины распада русского
подполья в Севастополе до конца не установлены);
• – решительным подавлением со стороны служб СД любой попытки самопроизвольного
возникновения подполья, как в среде военнопленных, так и среди гражданского населения. Сегодня можно с уверенностью сказать: подполья в крепости нет и уже не будет. Доказательство – дисциплина и порядок в крепости, отсутствие сколько-нибудь значительных диверсионных актов. (Что не исключает мелких проявлений враждебности.)
Наиболее характерные враждебные проявления за данный период (с 1 по 14 сентября включительно):
• – на территории крепости преимущественно в ночное время убито и пропало без вести
8 военнослужащих;
• – 9 сентября убит полицейский;
• – 14 сентября взяты три русских врача, укрывавших, под видом больных, комиссаров и
командиров.
Всего с 1 по 14 сентября включительно ликвидировано 18 одиночных бандитов. При этом реквизированы два автомата, 6 винтовок, три нагана, гранаты. Стабилизирующие меры:
• – в целях решительного подавления саботажа на морской верфи начато широкое выявление лиц, работавших на ней прежде и уклоняющихся от работ на ремонте судов, выдающих себя на бирже труда за хлебопеков, грузчиков, дворников, водопроводчиков, сантехников;
• – каждому выявленному вручена квитанция-расписка: «Скрепляю подписью, что я получил сообщение об обязательной явке на работу на свое прежнее рабочее место. Мне известно, что за невыполнение приказа я буду рассматриваться как партизан и буду соответственно тому наказан. Если я и после этого не явлюсь на работу, то буду арестован я и все мои родные в качестве пособников саботажнику»;
• – 2 сентября 87 выявленных, отказавшихся подписать квитанцию-расписку, оформлены;
• – 8 сентября 87 выявленных оформлены;
• – 7 сентября 42 выявленных и 97 родственников оформлены;
• – 9 сентября соответственно 18 и 20;
• – 10 сентября 8 выявленных и подписавших квитанции-расписки, но впоследствии пытавшихся скрыться, оформлены;
• – 11, 12, 13, 14 сентября все выявленные подписали квитанции-расписки.
Наши действия: в соответствии с вышеизложенным Служба безопасности вошла в крепость Севастополь вооруженная опытом работы в русских колониях, действовала целеустремленно, эффективно. Наша деятельность здесь, без сомнения, надежное подкрепление исторической победы наших войск.
Служба полиции безопасности и СД полна нетерпения быть достойной истории, гения фюрера и шагать в ногу с победно шагающими солдатами вермахта.
Обврштурмбанфюрер СД Фрик.

Немцы в Севастополе ввели практику закапывания военнопленных. С ноября 1942 года они ежедневно выгоняли по 20—30 чел. из лагеря военнопленных в Лазаревских ка¬зармах и заживо закапывали их в воронках от авиабомб. После освобождения Севастополя было обнаружено 190 таких воронок, в которых было 2020 трупов. В первых числах декабря 1943 года из Керчи в Севастополь прибыли три эшелона с военнопленными (около 2,5 тыс. чел.). 8 декабря 1943 года  их погрузили на баржи и в открытом море баржи подожгли.
На другой день на баржу погружено около 2 тыс. военнопленных, баржа также ушла в море, откуда больше не вернулась. В начале января 1944 года на одну из барж было погружено 240 раненых военнопленных, баржа вышла в море, где ее подожгли. Пытавшихся спастись вплавь расстреливали из пулеметов.
Чуть позже в Севастополь прибыл эшелон с военнопленными, вагоны были под пломбами. Когда вагоны вскрыли, то все военнопленные оказались мертвы.
Всего в Севастополе было уничтожено более 15 тыс. военнопленных. За годы оккупации немецко-фашистские захватчики повесили, расстреляли, сожгли в топках и на баржах, утопили в море более 27 тыс. и угнали в фашистскую неволю свыше 45 тыс. севастопольцев и военнопленных.
Воспоминания Зарубы: «Высадили нас в Симферопольской тюрьме. Нас отдельно положили в небольшой комнате маленького домика во дворе тюрьмы. В том же домике было много офицеров Приморской армии. Там был, кажется, начальник оперативного отдела штаба армии полковник Васильев, начальник артиллерии полковник, не помню фамилии, они часто разговаривали с нами. С нами в этой же комнате был комбриг, фамилия, кажется, Дворкин и почему-то с чемоданом, правда, он был недолго, и еще один молодой лейтенант, который при штабе работал переводчиком. В Симферопольской тюрьме рядом на койках с т. Новиковым я лежал около месяца, через месяц его увезли, а я еще лечился до 30 августа и уже мог ходить. Т[ов]. Новикова возили в Севастополь к Манштейну. На мой вопрос: «Зачем Вас туда возили?» он рассказал мне, что с ним разговаривал фельдмаршал Манштейн, интересовался, как я себя чувствую, не обижают ли, почему не в форме, приказал одеть форму, расхваливал доблесть и геройство наших солдат. Предлагал работать на них. Я ему сказал только несколько слов: «Я солдат и останусь верен присяге до конца, а за похвалу спасибо». Да, он остался солдатом, верным своей Родине до конца своей жизни, в этом я убедился, когда вновь увидел его в 1943 г. в лагере Флоссенбург, где он погиб от побоев и рабского труда. Как же такого человека считать врагом своей Родины? Нет, это было бы кощунством над человеком, погибшим за свою Родину.
Мы много говорили об обороне Севастополя. Он говорил: «Посудите сами – как защищали, ведь каждый клочок земли немцы брали с огромными потерями, наши солдаты дрались, как ни один солдат в мире, презирая смерть, били врага в любых условиях, а вот сдали Севастополь позорно. Оставить Севастополь?! А кто ушел? Люди, которые его столько защищали, были брошены на произвол судьбы». Он приводил пример, как англичане сдавали остров Кипр. Они не жалели никаких кораблей, пока не сняли весь гарнизон. Можно было еще держаться, отходить постепенно, а в это время организовать эвакуацию. Что значит отозвать командиров частей? Это развалить их, посеять панику, что и произошло, а немец, крадучись, шел за нами до самой 35-й батареи.
1 сентября 1942 г. в составе большой группы офицеров из Севастополя (350) отправили по этапу: Днепропетровск, Владимир-Волынск, Ченстохов, Нюрнберг и рабочий лагерь Регенсбург. Это большой лагерь (1500–2000) при авиационном заводе. 12 человек старшего командного состава офицеров через переводчика заявили коменданту лагеря свой отказ работать на военном заводе. Комендант пообещал нас не посылать в цеха, а использовать в самом лагере в качестве старших бараков, хотел сделать нас полицаями. От этого мы отказались. Тогда нас выгоняли прикладами в строй и в цех. Поставили учениками слесарей. Мы открыто ничего не делали в цеху. Тогда нас частями в разных группах отправили по другим лагерям.
Я вместе с майором т. Чаплыгиным попал в небольшой лагерь (100 ч[еловек]) в г. Кобург, мастерские по изготовлению частей для станковых пулеметов. Перед первым выходом на работу в цех я сказал переводчику, что работать не буду на военном заводе. Комендант лагеря вызвал меня и переводчика к себе, там было еще два солдата. Выслушав переводчика, не задавая мне вопросов, приказал солдатам побивать меня. Били всем, прикладами, штыками, ногами. Я потерял сознание. Пришел в себя в умывальнике, где лежал на полу в воде. Через несколько дней я начал работать в лагере как уборщик. Через два месяца, подготовив побег, мы бежали в ночь с 3-го на 4 июня 1943 г. На вторую ночь при проходе через маленькую деревню меня поймали два вооруженных немца, я шел впереди метров 20, а они, видимо, были в засаде. Зная, что все равно меня расстреляют, когда приведут в лагерь, я прыжком свалил одного немца и хотел вырвать у него винтовку. Он крепко ее держал, мы кувыркались, тогда я вцепился зубами в его руку и прокусил выше кисти. Он вскрикнул, второй немец бил меня прикладом по голове, я вскочил и побежал. Через несколько секунд раздался выстрел, потом второй, оба мимо, я убежал, но голова моя была разбита. Я ушел, как ни странно, нашел своего товарища, он ждал и, когда услышал мой крик и бег по лесу, подошел ко мне. На 11-й день я потерял т. Чаплыгина, ночью он сорвался с обрыва и разбился.
Дальше шел один, потому что четыре человека при побеге вышли первыми, я задержался, так как т. Чаплыгин не мог пролезть через дыру в решетке, а когда мы вышли, их уже и след простыл.
В побеге один я еще был 50 дней, часто встречались полицаи, шел только ночью. Последняя и роковая [встреча] была в Судетской области. Днем я спал в лесу. Разбужен ударом приклада. Два немца, вооруженные автоматами, были передо мной. Связав руки сзади, меня повели в комендатуру. Опять тюрьмы, допросы, побои, и в сентябре 1943 г. меня привезли в лагерь обратно, откуда бежал. Почему не расстреляли сразу, не знаю. В тот же день меня отвезли в городскую тюрьму. Посадили в одиночную камеру. На третий день дали 200 гр. хлеба и кружку воды. Сидел 10 дней, и еще два раза давали по 200 гр. хлеба и воды. Через 10 дней привезли обратно в лагерь. Был я очень слаб, а меня заставили вытаскивать и грузить на машину бочки с калом из уборной. Я не мог вытаскивать и тем более подымать. Меня опять сильно побили. Один солдат хотел заколоть, но другой почему-то отстранил его винтовку, ударил меня сапогом по голове, и ушли. В лагере я был недолго. В 4 часа утра 19 октября 1943 г. подняли весь лагерь, построили, вызвали меня и майора т. Чаплыгина (он долго лежал в больнице) в нижнем белье, и комендант объявил, что по приказу гестапо за побег меня и майора т. Чаплыгина расстрелять. Вывели, посадили в тюремный фургон и повезли. Привезли в тюрьму, где мы сидели до 10 ноября 1943 г. Кроме нас в этой тюрьме сидел еще 31 чел[овек] советских военнопленных офицеров. Допросов не было, кормили сносно, тюрьма чистая, культурная.
10 ноября 1943 г. в два часа ночи переодели и вывели. Сразу нас 33 чел[овека] окружили 20 чел[овек] эсэсовцев с собаками. Проводили к поезду, посадили и привезли в лагерь Флоссенбург. Этот лагерь организован в 1933 г., и он являлся отделением лагеря Бухенвальд. Капо лагеря, нас встречая, сказал: «Отсюда живыми еще никто не выходил, самые здоровые из вас выживут не более шести месяцев». Он был прав. Много моих товарищей погибло на каменоломне, многих просто убивали, если заболел, выбрасывали в умывальник, так погибли и т. Чаплыгин, и т. Новиков, и много, много других.
В 1944 г. я был очень слаб, хотя и не болел, но потерял голос, еле слышал и потерял совершенно память. Трудно описать все, что было в концлагере, да и нет надобности все вспоминать, ведь все лагеря похожи друг на друга как две капли воды.
Попав в плен, я все делал, чтобы в фашистском плену оставаться честным советским офицером, человеком.
Плен – позор. Я это знаю, но моя совесть чиста.
К сожалению, я не могу вспомнить фамилии многих офицеров Приморской армии, с которыми встречался в плену и в Севастополе.»

Источники:

1. Маношин И. С. Героическая трагедия: О последних днях обороны Севастополя (29 июня — 12 июля 1942 г.). — Симферополь: Таврида, 2001.
2. П. Ф. Горпишенко. Отчет. Отд. ЦВМА. ф. 10. д. 9120.
3. Р. И. Володченков. Воспом. Госархив Крыма, ф. 849. оп. 3. д. 32.
4. С. В. Козленков. Рукопись. Пограничники в обороне Севастополя 1941-42гт  Фонд музея КЧФ.
5. Д. И. Пискунов. Стенограмма. Воен-истор. конфер. 1961 г. Севморбиблиотека. т. 3.
6. Севастополь. Историческая повесть.1941-1945. Севастополь. 2005г.406с.
7. Лукашевич К.В. Оборона Севастополя и его славные защитники. Москва. 1996г. 253с. ил.
8. Крым в период Великой Отечественной войны 1941-1945 гг. Сборник документов и материалов. Таврия. Симферополь. 1973.
9. Моргунов П. А.,"Героический Севастополь", с. 365-367.
10. И.А. Заруба. Воспоминания. Госархив Крыма. Ф. 849. Оп. 3. Д. 282.

 


Рецензии
На это произведение написано 6 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.