Черновик

"Поначалу дети любят своих родителей, со временем, однако, они начинают их судить и редко, очень редко прощают".
Оскар Уайльд


Из 8 месяцев:

Дорогая мамочка!

Зачем ты увозишь меня от моей родины, от себя? Ведь я никогда больше не познаю ни того ни другого и буду вечно стремиться обратно. Сибирь навсегда останется в моей голове дремучим темным лесом, землей, населенной людьми с собачьими головами, пьющими огненную воду.

Ты везешь меня на самолете из Сибири в Крым и еще не знаешь, что я  никогда не вернусь назад. Никогда не увижу дедушку и бабушку, отца и сводных братьев. Никогда не смогу прочувствовать корней. И всегда буду стоять на земле «лишь одной ногой»! Сколько денег я потрачу на психологов мама, подумай об этом. Можно было бы купить все билеты на этот рейс. Не делай мою память скиталицей в вечных поисках дома. Давай останемся, мама!

Даже город, в котором я родилась, пусть в этом слове есть какой-то звук  таракана раздавленного тапком, но я там родилась! В октябре, в снежной мгле и твоих трехдневных муках. Я до сих пор чувствую свою вину за то, что принесла тебе столько боли. Мне даже кажется, что если мое рождение было таким тяжелым, то вся моя жизнь не может быть простой и легкой.
Но пусть  так  - не увози меня. Я хочу видеть ту реку, слышать лай тех собак, чувствовать пыль степи и запах кедра.  Это же клетки моей генетической памяти, не разрушай их мама.  Все это станет миражом моей несуществующей малой родины. И я, сибирячка в третьем поколении буду человеком без памяти, оторванным от земли космополитом, циничным путником, капсулой несущей в себе одиночество. Только в 30 лет в странном путеводителе «По Омской области» выпущенного компанией Le Petite Fute, я найду полстраницы про город в котором я родилась и у меня сожмется сердце.

Вы останетесь для меня землей неведомой: моя Сибирь и моя мама. Моя смешная 22х-летняя студентка-мама, таскающая тяжелый аккордеон и так мучавшаяся потом при родах. Я рвалась жить, а тебе тогда хотелось умереть. Мне так трудно быть твоей жертвой, мама!

Не увози меня от моего непутевого, веселого папы, пусть он пьющий лентяй, балбес и красавец «как-Боярский-только-без-усов», но он мне нужен мама! И не только мне. Подумай сколько десятков мужчин пострадает от того, что  он не будет целовать меня колючей щетиной в живот,  не будет подбрасывать под потолок с радостными визгами. Не будет носить на плечах и тихо целовать в затылок, катая на велосипеде. Что я не буду засыпать в его машине по дороге на рыбалку, не буду чувствовать себя единственной дочерью, любимой девочкой, его гордостью. Сломанные судьбы, разбитые сердца, жестокость, слезы и любовная холодность как результат ждут меня впереди. Мой мозг погубит меня. Я буду хотеть быть ближе мужчинам и буду бояться этого всю свою жизнь.
Не увози меня, мама!






Из  6 лет.

В апреле умерла бабушка. Ты говорила, что я была «ее последней любовью на земле». Но тогда я очень испугалась за тебя, мама.

Ты всегда была такая веселая и бодрая. До самого конца мы «бегали на пробежки» к ней в больницу, пекли для нее печенье, во что-то верили. Наверное, она любила больше твоего младшего брата, но вся горечь утраты и организация похорон легли именно на твои плечи. Я никогда не видела тебя такой, мама. Ты думаешь я не помню, потому что меня отвели ночевать к соседям. Но в день похорон  я видела как тебя всю в черном, опухшую от слез,  вели под руки и ты даже не могла сама идти. Мне было так страшно, мама!

И потом на кладбище меня подтолкнули в спину и сказали, что надо поцеловать бабушку в последний раз. Я подошла, но увидев ее мраморный лоб и холодное неживое лицо испугалась еще больше и убежала с кладбища.  Много лет спустя я туда вернулась и долго бродила под дождем вдоль рядов прежде чем нашла ее могилу. Меня поразило, как я похожа на нее внешне, больше чем на тебя, мама. Мне казалось, что я вижу свою фотографию на памятнике.  Я долго сидела там и  молча разговаривала с ней. Объясняла как сильно мне ее не хватает и что я чувствую ее каждый день. А потом я положила  свой крестик под основание памятника и ушла. Спустя столько лет я смогла попрощаться  с ней.

Осенью меня отдали в спецшколу. Я так благодарна тебе мамочка! Это были лучшие три года за всю мою школьную жизнь. Я влюбилась сразу в этот город на море, которое незримо ощущалось повсюду. Мне нравился особняк школы с мраморными лестницами, золотыми перилами и огромными зеркалами в рамах. У меня появилась лучшая подруга и первая любовь по имени Филипп. Я начала писать стихи и играть Баха. Нас водили в театр и к стоматологу, нам читали сказки на ночь.  Все это было так увлекательно, что я забыла тебя мама. И наши игры и наши пробежки, твою коллекцию открыток и диафильмов.

У меня был новый дивный мир в котором не было места для тебя. Ты приезжала раз в месяц с полными сумками фруктов из Крыма, а я жестокий семилетний ребенок говорила капризно:  - «Зачем ты приехала сегодня, нас же ведут в цирк?»

Ты переехала потом в этот город и устроилась на работу в садик, чтобы быть поближе ко мне. Но наверное тогда уже было поздно. Мир фантазий и сказок которые нам читали на ночь захватил меня целиком. Наша с тобой реальная жизнь не была такой интересной. Ты по-прежнему гордилась мной, но просила не петь и не танцевать на остановкой и не приставать к мужчинам на улице чтобы «они стали нашим папой».

Иногда мы смеялись и ходили в театр вместе, но я была уже  одна в своем собственном воображаемом мире.

В школе на 8 марта нас заставляли писать сочинения про маму, с приклеенной фотографией на первой странице, с казеными стихами и фальшивыми комплиментами. Я не чувствовала этого. Тогда я начала много-много читать. И книги стали моей окончательной и единственной реальностью.  Хрупким и шатающимся фундаментом,  на котором строилось мое будущее.






Из 18 лет

Я сказала тебе, что уже взрослая и сама буду выбирать как и где мне жить. Мне не хотелось больше быть куклой, которую таскают по всей стране без ее ведома. Я уехала и поступила в Москву, мама. Эту мекку разбитых надежд,  безразмерный резервуар для слез в которые никто не верит, ложную родину всех пассионарных провинциалок. Ты уже не могла меня остановить. Укрепившееся между нами замкнутость, привычка не делиться ничем, не могли ничего изменить. Мое пренебрежение к своей необразованной, ничего не добившейся в жизни, провинциальной маме, только возросло.  И многочисленные переезды и твои неудачные связи только укрепили все это. Ты не была для меня ни авторитетом, ни примером для подражания.

Если бы мы были близки и я могла делиться с тобой всем. Сколько  ошибок можно было бы избежать! Я бы не запутала и не затянула петлей свою жизнь и нам не понадобился бы психолог в обществе помощи онкологическим больным где в 25 лет мы впервые начали учиться слышать друг друга. Если бы только я могла говорить с тобой обо всем.
Если бы ты не укрепилась  тогда в своем негативном видении мира и не проецировала его на меня. Не критиковала так часто. Тебе не нравился ни один мой молодой человек, ты перестала меня хвалить. Я была то слишком худой, то непомерно толстой. Если бы я только могла раскрыться и делиться с тобой всем. Мне просто нужно было твое одобрение и  присутствие в трудные минуты, мама.

Но ты всегда была далеко. Сначала на Украине откуда ты передавала с проводницами банки с абрикосовым вареньем в чехлах из под аккордеона. Потом в Приморье. Откуда ты прислала мне посылку с кедровыми шишками и самой краткой надписью на бланке  в мире: «Ау!»

Твое материнство проснулось поздно, когда я заболела потом и ты как сумасшедшая начала меня спасать.Твоя гиперопека во взрослом возрасте  меня пугала. Я уже привыкла к маме на расстоянии. Я не знала как жить с тобой сильной и несчастной со твоим огромным  стремлением помочь. 

Я хотела, чтобы ты была счастлива с собой. И ты нашла себя в детях, которых ты воспитывала, в твоем замечательном муже, в твоем уютном деревенском доме, где тебе хорошо. И я счастлива за тебя мама. А теперь, когда у тебя есть моя дочь, маленькая я, ты снова можешь начать в своей жизни все заново.  С чистовика...



(написано по заданию кинетпсихолога Люции)
 


Рецензии