Ранняя Пасха. Часть V

- Сережа, скажи-ка мне, мы вчера с тобой много спирта выпили? – подполковник медицинской службы Леонид Захарович Левинзон многого и всякого повидал за свою тридцатилетнюю врачебную практику. Он сшивал и лепил разорванных и разломанных людей, словно кудесник по не писанным и неземным законам, и в Африке, и в Афганистане, и в Спитаке, и вот, сейчас – в окружном военном госпитале на Северном Кавказе.
Всякое бывало, но чтобы вот так…

- Вы что, так шутите с утра, товарищ подполковник! Совсем не пили! А что?

- Подойди-ка сюда…Ну, давай уже, поживей…Ну, что наблюдаем, доктор Филимонов? …Вчера вечером, не вы ли заключали, что этот пациент - не жилец?

Леонид Захарыч очень задумчиво и пристально смотрел на лежащего перед ними старшего лейтенанта, которого медсестры еще чуть свет приготовили для осмотра перед запланированной ампутацией.

- Ничего не понимаю, Леонид Захарыч…Может мы с вами уже того…От всей этой круговерти…Краснота спала почти полностью, - молодой доктор удивленно выпятил сжатые губы, недоуменно растопырив ладони. – Что же, получается…Гангрена за ночь прошла, что ли…сама? Чертовщина какая-то…

- Прогрессирующая гангрена сама прошла…за ночь…Что, может, так и в медицинской книжке запишем? Новый термин в мировой медицине? А?! Доктор Филимонов?

- Ну, так, а…видите же…ноги же другие совсем…это же другие совсем ноги, Леонид Захарыч…товарищ подполковник…Только по ступням остались небольшие разводы.

Леонид Захарович Левинзон все так же задумчиво, словно был где-то там, в себе, смотрел на ноги Дубровина.
Достал сигарету, помял ее, разломал и выбросил. Достал другую, помял…табак посыпался ему на халат…Серьезно, задумчиво насупившись, он приблизился к старшему лейтенанту, пригнулся к его лицу:

- Ты слышишь меня, сынок?

- …Слышу…

- О, Господи! Да он в сознании, товарищ подполковник! – как-то фальцетом получилось у Филимонова.

- У вас какая группа крови, Сергей Васильевич? – вдруг резко повернулся к нему Левинзон.

- А?!

- Группа крови, какая, говорю?

- Третья…А –э…

Леонид Захарович достал из кармана платок, пригнулся поближе к Дубровину и вытер ему пот со лба, у глаз, у кончиков губ:

- Откуда сам, Александр Андреевич?... Шурик…и моего так когда-то звали…в детстве…а сейчас он, как и ты, старший лейтенант…и тоже ВДВ, как и ты, хоть и Левинзон…Может, встречались?... В училище в Рязани, или здесь… 

- Может…раз здесь…значит, встречались…а я…из под Архангельска… с самого Белого моря, с Онеж…

- Ах, вот оно что…из поморов, значит…Ну, тогда это многое объясняет. Тогда, сынок, мы с тобой все перемолотим!...Сережа!! – он резко выпрямился, повернулся к молодому доктору из Самары. – Все! Готовим к операции сейчас же! Ампутация отменяется, Дубровин! Ноги целы, и руки целы будут, паря! Что там ночью у тебя было, потом расскажешь! А я запишу. Пора писать, пока все помнится. Вот с тебя и начну…Но операцию все равно делать надо! Давай, Сережа, девчат, Самсонова, и посылай за Рашидом, немедленно! Он сосудистый асс…сам ассистировать ему буду….Третья говоришь у тебя?...А что там на запястье у старшого выколото?...Давай, готовь все к переливанию крови…Будешь донором…Некогда, некогда, Сережа!

- Да, но…

Давай, давай, давай, милый, давай! Давай, дорогой!! Давай, готовь аппарат к переливанию! Давай, Сережа! Старшой выиграл свою войну!! Он этой ночью окончательно выиграл свою войну! Теперь наша очередь, Сережа, свою войну выигрывать…Иначе грош нам цена в базарный день!!...Ну, с Богом!...Господи, Бог мой, Бог Авраама и Иакова…помоги мне…помоги нам…помоги нам всем…

…Первая операция была очень сложная, шла почти шесть часов. Только на вторые сутки, ночью, он вышел из комы.
Сначала ему показалось, что он в гробу. Так тихо и темно было в реанимационной палате.

…Она сидела тихонько в самом углу, на стульчике. Руки - ладонь на ладонь – лежали на ее коленях, покрытых длинным темным платьем. Лицо ее было спокойно и как-то по особому нежно умиротворенно…Она слегка улыбалась…Чуть-чуть, краешками губ. На голове все тот же голубенький платочек. В темноте он это…не видел…чувствовал, понимал, ощущал…это – больше, чем видел.
Красивые, правильные черты лица. Выразительные глаза, прямой нос. Только глаза эти не горели сейчас. И нос не заострялся волевым беспощадным характером, когда она побеждала смерть…и его…
Она очень спокойно-спокойно, и грустно, с любовью, смотрела на него.
Он приподнялся на локтях. Или ему так показалось, что он приподнялся. Ему бы так хотелось – приподняться. Так хотелось посмотреть на нее.
А она сидела, чуть-чуть улыбалась, смотрела на него и молчала…молчала…как-то очень тихо, тихо, совсем тихо..молчала.
Потом немножко подалась вперед, будто вот-вот встанет, будто к нему…поправила косынку, и:

- Все…мне пора…мы будем ждать тебя…очень долго будем ждать. Долго-долго…мне пора…

- Как, а…подож…постой…как тебя зовут…как…тебя зовут…

- Марьям…Меня зовут Марьям…

- Марьям…Как красиво…моя Марьям…а меня…

- Я знаю…Я все знаю…Твоя мама мне все рассказала о тебе…Ты всегда был хорошим…

- Послушай, Марьям! А у нас в школе, в десятом классе, была одна девочка. Точь - точь…

Движением ладони она остановила его. И еще подалась вперед. Будто еще хотела что-то сказать ему. Что-то очень важное…подалась вперед…к нему, и:

- Мне пора…мой…


…Больше, он не увидит ее никогда…


…Проселочная дорога на русском севере. Как описать ее…Как описать даль? Саму даль, где на краю облака. Белые, белые, а небо – то синее, то серое. Оно живое, там – над проселочной дорогой на русском севере. И не щадят запахи душу…Запахи мокрого лиственного леса, перемешанного с хвоей, тысячелетним лежаком и скользкими листьями на грибах…И еще – запахи и звуки огромного, бесконечного, где-то еще так далеко, но уже так близко – белого, белого, чистого, чистого…холодного, и от того очень честного Белого русского моря.

Комиссованный по ранению, прихрамывая, опираясь на трость-костыль, демобилизованный «под чистую» из вооруженных сил, шел по проселочной дороге, шел домой седой как лунь, испещренный шестидесятилетними морщинами, бывший старший лейтенант воздушно-десантных войск Александр Андреевич Дубровин.
Он возвращался домой с войны, которая тоже, будто шла за ним, и была теперь всегда рядом с ним…и останавливалась сзади него, когда он останавливался, чтобы дрожащими губами поглубже затянуться едким сигаретным дымом. И потом продолжала вместе с ним путь…вместе с ним домой…Потому что кроме этой войны, у него теперь не было ничего и никого.

…Метрах в трехстах от дороги, сразу за крутым поворотом - живописный холм-гора. Самого села еще не видать. А этот холм-гора уже встречает тебя особой чистоты глубоким, прозрачным небом. А может это так кажется, от того, что на самой вершине стоит деревянная рубленая церковь.
Русская деревенская церковь, что встречаются на открытых северных просторах, срубленная из дерева, без единого гвоздя. Но дело не в этом, а только лишь в том, что именно там, в этом деревянном Храме живет Святой Дух. И Сам Распятый Христос…

…И золотые, золотые купола словно отражаются в небе…

К церкви, вверх, извилисто спешит дорога, ответвляясь от широкого и дальнего проселочного северного пути.

Он остановился. Закурил…Красота…какая красота! Солнце играет на куполах. И ширь…Вокруг ширь…И ощущение – что это и есть твое настоящее будущее…Где только мир, работа…и нет войны…

…Он подошел к воротам. Они были открыты. Служба уже закончилась. Но люди еще стояли у икон. Молились. Кто-то ставил свечу. Кто-то шепотом о чем-то спрашивал у батюшки…
Он перекрестился, немного постоял в раздумье, снова перекрестился, поклонился, и вошел в Храм.
Он вошел в Храм, и…оттуда, с правого угла, рядом с Распятием, в нарядном, серебряном обрамлении на него смотрели большие оливковые глаза…те самые, оливковые, грустные, любящие глаза…точь-в-точь такие, какие он видел там, тогда, в реанимационной палате…
И этот прямой, красивый нос…и губы…она чуть-чуть, будто бы улыбалась…те же губы! Вырисованные из звезд кавказского неба!...Вот где, оказывается, он видел ее лицо! Вот почему он сразу узнал ее! Там, в утреннем чеченском лесу!

С иконы, рядом с большим деревянным Распятием Христа, на него смотрела его Марьям! Она была как живая…Нет! Она была живая! Она была живая! И на руках держала Младенца…Который тоже был, словно живой….

…Воздуха не стало. Дыхание словно перерезало…Его шатнуло…Глаза Ее светились и улыбались ему…Ее глаза звали его, и радовались ему…

…И ручей слез, тот самый ручей слез, который умывал его когда-то от смрада и смерти, стал теперь большой, широкой северной рекой – рекой его слез…Они текли теперь из его глаз - скопившиеся за всю войну…Эти скопившиеся в нем слезы…невозвратных потерь, жгучей вины и выпавшей доли…и боли…

По полу Храма, на коленях, вытянув вперед, к Иконе Божьей Матери, руку, рыдая во весь голос, шел седой человек в военной, камуфляжной форме:

- Марьям! Марьям!!...Марьям!!!...Это же она! Она!! Вот же она!!! Марьям!! Марья-а-а-ам!! Живая моя!...Не могу, не могу, не могу без тебя!...Я не могу без тебя, Марьям!...Я не могу жить без тебя, Марьям! А…а…а…

Он шел, семенил на коленях с вытянутой к иконе рукой, захлебываясь слезами и криком. Немногочисленные прихожане крестились, испуганно жались к стенке.
«Свят, свят, свят, свят», - старушки словно орошали своими сухими руками воздух и пятились поближе к выходу…   


Рецензии
Дорогой Александр, перечитала несколько раз эту часть повествования. Слёзы текут по лицу... слёзы облегчения и очищения... Читала в тишине, иначе невозможно, можно пропустить... каждое слово несёт смысловую нагрузку...

Через страдания к пониманию красоты мира провели Вы своего героя, и к пониманию Высшей Правды и истины. Святой дух живущий в церкви, как и в храме твоей души - вот в чём истина...

Ни одного лишнего слова... Всё направлено на раскрытие духовного возрождения героя в мире войн и преобладания материальных ценностей. Прозрение, просветление...

Мир так прекрасен, ты сын Божий, оберегаемый Всевышними силами на земле, так что же тебе ещё нужно, мечущаяся беспокойная душа, наслаждайся, живи, радуйся, без войны живи, и работай, и радуйся красоте окружающего мира...

Спасибо Вам, Саша, за Ваш труд, за большое благородное сердце, за верность своим идеалам.

С теплом и благодарностью, Ирене.

Ирене Крекер   28.02.2014 18:35     Заявить о нарушении
На это произведение написано 5 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.