Бабки

Алексей Анатольевич Карелин
пьеса
БАБКИ

(трагикомедия в 3-х действиях)

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Кораблёва Дуся. Девочка, 10 лет.
Кораблёва Евдокия. Девушка, 20 лет.
Кораблёва Евдокия. Женщина, 45 лет.
Кораблёва Евдокия Степановна, пенсионерка, 88 лет, мать четверых детей, бабушка 9 внуков.
Громова Мария Яковлевна, пенсионерка, 75 лет. Вдова генерал-майора. Бездетная. Говорит с мягким польским акцентом.
Ларионова Зоя Александровна, 85 лет, пенсионерка. Последние годы работала учителем в школе. Бывшая репрессированная. Дочь белого офицера. Имеет дочь Анну.
Векшин Вадим Вадимович, 40 лет. Зять Ларионовой.
Алексей, 25 лет. Заключённый, бывший студент.
Кулаковский Кирилл Васильевич, 35 лет. Местный участковый
Кирпичников Олег Романович, 34 года. Следователь городской прокуратуры.
Понятые, солдаты ОМОН.
Надзиратель. Тощий высокий сутулый, с хриплым прокуренным голосом.
Тюремный врач.
Санитары.


Действие происходит в апреле 1992 года на постсоветском пространстве, в панельном пятиэтажном доме под снос.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Квартира Кораблёвой. Комната с пожелтевшими от времени, когда-то белыми, обоями. В углу стоит маленький пузатый телевизор, рядом с ним – древний сундук. Рядом с сундуком – железная кровать на пружинах. Кровать застелена цветастым покрывалом. На кровати – семь стоящих пирамидой кружевных подушек. Посередине комнаты –круглый деревянный стол, накрытый белой скатертью. За столом пьют чай Евдокия Степановна, Мария Яковлевна и Зоя Александровна. Десять часов утра. Женщины поют.

Евдокия Степановна (запевает):
- Чёрный ворон! Чёрный ворон! Ты куда…
Мария Яковлевна и Зоя Александровна (подхватывают):
- Ты куда летишь, не зная…
Неожиданно громко врубается музыка. Из динамиков орёт:
«Глазки у неё – два брильянта три карата!» Женщины вздрагивают. Прекращают петь. Ларионова вскакивает и убегает за сцену. Музыка прекращается. Ларионова возвращается с магнитофоном.

Евдокия Степановна:
- Ты когда-нибудь, Александровна, нас с этой твоей бестией в гроб сведёшь! (вздрагивает и трясёт головой)
- - Я-то хороша, подарила тебе этот магнитофон, думала, ты наши песни заводить будешь, а ты?
Зоя Александровна (ставит магнитофон на пол и обнимает Громову): - Ну, прости, прости, Дуся! Не виновата я! Протирала утром пыль, видно на какую-то кнопку случайно нажала, вот он и взбесился! Давай я тебе лучше еще чайку налью.
Мария Яковлевна (прислушивается):
- Нет... Показалось, как будто кто-то кричал...

Пауза. Все прислушиваются.

Евдокия Степановна:
- Всё, Маруся, своего… (делает паузу, вспоминая слово) …респондента ждёшь? Так он к нам и придёт! Третий месяц как мы живём на птичьих правах! Сколько бумаги измарала? И чего добилась? Посмотри на себя! Худющая стала! Вся иссохла!
Мария Яковлевна:
- А я вам, девочки говорю, что обязательно он приедет! Не может не приехать! Мой покойный муж, Василий Громов боевой генерал был! Великую Отечественную начал рядовым. Царство ему небесное! И кому как не «Красной Звезде» разобраться во всём этом безобразии!
Зоя Александровна:
- А, да брось ты, Маруся! Да какое им всем теперь дело до нас, бабок! Да кому мы нужны, кроме самих себя? Думала ли я, что доживу до того времени, чтобы каждому углу кланяться? Мне – ветерану войны! Двенадцать лет лагерей, двадцать лет в школе учительницей немецкого!
Евдокия Степановна (подтрунивая):
- Учительницей-то, Зоя, похлеще иного будет.
Мария Яковлевна (печально):
- Вот я вчера перехожу дорогу, и поскользнулась. Упала, да так больно! Сумка у меня в одну сторону, я в другую. Глядь, бежит ко мне мальчик. Ну, думаю, – тимуровец. Уже хотела было рот раскрыть, чтобы поблагодарить, а он, паршивец, схватил сумку, да наутёк! Три килограмма картошки как не бывало! Это еще хорошо, что я кошелёк всегда в нагрудном кармане ношу!
Евдокия Степановна (жалостливо):
- Наверно, беспризорник. Вон их сколько сейчас опять появилось!
Зоя Александровна (надменно):
- Беспризорник? Бандит!
Мария Яковлевна (беззлобно):
- Встала я кое-как. Отряхнулась. Коленка болит, голова кружится, и обидно так стало, что я заплакала. Иду так, плачу, поворачиваю за угол, а там моя рассыпанная картошка валяется. И сумка тут же…

За сценой слышатся возня, крики, звук сбегающих по ступенькам ног.

Евдокия Степановна:
- Что у них сегодня там? С самого утра! Каждый день ходят, ходят! Чего ходят? Зачем ходят? Эх, девки, зря мы всё-таки не послушались! Надо было съезжать как все, пока нас отсюда под белы рученьки не вывели!
Зоя Александровна:
- Куда, Дуся, к чёрту на кулички? Уволь! Мы же ездили на эту окраину, видели какой там недострой! Ладно, соседи – у них силы есть, а нам кто перегородки в квартире выстроит? Пусть сначала достроят, а потом мы уже и съедем! Да и оплачено у нас за полгода вперёд. (берёт чайник и уходит со сцены, что-то бормоча себе под нос)
Мария Яковлевна (поворачиваясь и провожая Ларионову взглядом):
- Вот Зоя молодец! Мне бы её оптимизм! Сказали бы мне, что она столько лет провела в сталинских лагерях, не поверила бы! И смотри, дочь такую красавицу родила, в сорок пять. Не побоялась! Ведь ты же Дуся тоже в сорок пять рожала? (внимательно смотрит на Кораблёву. Та начинает креститься и читать в полголоса молитву) Ну, прости, прости, дуру! Напомнила!
Евдокия Степановна:
- На всё, Маруся, воля Божья. (встаёт, подходит к сундуку, открывает его и начинает перебирать вещи)
Мария Яковлевна:
- Что там у тебя, клад?
Евдокия Степановна (не поворачиваясь):
- Вот, девки, умру, так гроб покупать не надо. Я маленькая. Нечего на меня деньги тратить. Сундук на доски разбейте, вот и готов гроб.
Мария Яковлевна:
- Дуся, о чём ты? Неужели же мы на гроб-то себе не заработали? (плачет)

Пауза. Звонок в дверь сначала робкий, затем настойчивый.

Мария Яковлевна:
- Я открою (встает, идет к двери) Кто?
Алексей:
- Я!

Мария Яковлевна (удивлённо):
- Кто я?
Алексей:
- Открывайте и сами всё увидите.
Мария Яковлевна (открывает дверь, но не спускает цепочку):
- Вы к кому?
Алексей:
- Я к вам!
Мария Яковлевна (еще удивлённее):
- К Евдокии Степановне?
Алексей:
- И к ней тоже.
Мария Яковлевна (радостно):
- Не может быть! Неужели вы корреспондент из «Красной Звезды?»
Алексей (обрадованно):
- Ну, конечно же, я корреспондент…
Мария Яковлевна (подхватывает):
- Майор Кручилин! (снимает цепочку) Конечно, конечно, товарищ майор! Заходите! Мы вас так ждали!
Входит Алексей. Он весь усыпан штукатуркой. Лицо, руки, испачканы в побелке)
Алексей:
- Извините за мой внешний вид, но у вас в подъезде такое! Я оступился, упал и… (критично осматривает себя) Как видите!
Мария Яковлевна:
- Боже мой! Простите нас! Товарищ майор! Пойдемте, я вам помогу почиститься… (проходит с ним через всю сцену мимо Кораблёвой) Радость-то какая, Дуся! Вот ты не верила, а к нам корреспондент из «Красной Звезды» Майор Кручилин! А это Евдокия Степановна, я про неё вам в газету тоже писала!
Алексей:
- Здравствуйте! (спотыкается об оставленный на полу магнитофон и растягивается на полу. К нему подбегают Кораблёва и Громова) Ничего-ничего! Простите.
Евдокия Степановна:
- Ох уж эта Зоя Александровна! Вечно ничего на своё место не ставит. (Обращается к Громовой) Маруся, там полотенце в ванной жёлтенькое и одёжная щётка в тумбочке!
Мария Яковлевна: Знаю, Дуся, знаю… (обращается к Алексею) Товарищ майор, пойдёмте… пойдёмте. (уходят)


За сценой опять слышатся возня, крики, звук сбегающих по ступенькам ног. В дверь настойчиво, начала звонят, потом уже стучат.


Евдокия Степановна (подходит к двери):
- Кто там?
Кулаковский:
- Это я Евдокия Степановна, ваш участковый.
Евдокия Степановна. (открывает дверь. Участковый буквально врывается и подозрительно осматривается по сторонам):
- Что это Вы, Кирилл Васильевич?
Кулаковский:
- Евдокия Степановна! Только что у вас в доме из-под стражи сбежал преступник.
Евдокия Степановна:
- Бог с Вами! Откуда? (беспокойно начинает вместе с Кулаковским осматриваться по сторонам)
Кулаковский:
- Помните, в прошлом году у Федоренко без ведома хозяев продали квартиру?
Евдокия Степановна:
- Нет. Я такими делами не интересуюсь…
Кулаковский:
- Что Вы! Они квартиру сдали двум студентам и уехали на дачу, а те, пока их не было, её и продали.
Евдокия Степановна:
- Нет, не слышала.
Кулаковский:
- Так вот, одного из этих аферистов поймали. А сегодня как раз был назначен следственный эксперимент. Сами знаете, дом ваш под снос, ветхий. А этот малый не промах! Попросился в туалет. Закрылся. Оторвал унитаз и в образовавшуюся дыру ушёл на этаж ниже. Теперь вот уже как полчаса с ног сбились – ищем! (опять осматривается) Так к вам никто не приходил?
Евдокия Степановна (оживлённо):
- Как не приходил? Ещё как приходил! (подпирает бока кулаками) И я Вас сейчас с ним познакомлю!
Кулаковский (испуганно) Кто у вас еще тут?
Евдокия Степановна:
- Респондент из «Красной Звезды» приехал. Майор Кручилин.
Кулаковский (озадаченно снимает фуражку и чешет затылок):
- Всё-таки приехал! Да, пробивные вы старушки… Только зачем вам всё это? Не легче бы для всех было уехать вам на новые квартиры?

Слышатся причитания Громовой.


Мария Яковлевна:
- Господи, это отчистить невозможно! Подождите, подождите! Сейчас я вам принесу мундир моего покойного мужа, должен вам подойти.

Те же и Громова. Громова выходит. Лоб и руки в мыльной пене.

Мария Яковлевна:
- А, товарищ участковый… Вы-то мне и нужны! (берет его под локоть и пытается тащить за собой в глубину комнаты) Пойдемте! Я вас сейчас с корреспондентом познакомлю! Ему у вас есть что спросить.
Кулаковский (вырываясь):
- А я-то тут причём? Мне приказали – я выполняю! И вообще, мне некогда. За вас я спокоен, у вас майор. Но если что… (Опять настороженно смотрит по сторонам) …то я рядом.

Те же и Ларионова. Ларионова выходит с электрическим самоваром и ставит на стол.

Зоя Александровна:
- Какие люди! Не желаете ли чайку?
Кулаковский:
- Нет, спасибо. Мне пора идти!
Зоя Александровна:
- Что так? Чай очень даже вам полезен! Витамины!
Кулаковский:
- Я предпочитаю химию (роется у себя в полевой сумке) Вот. Серотонин. Возьмите, почитайте аннотацию. (уходит)
Зоя Александровна (раскрывает аннотацию, читает):
- «Серотонин – запатентованное средство, гормон хорошего настроения, выработанный из крови молодых самцов африканской гориллы, является отличной стимуляцией, как умственной, так и физической деятельности…»
Мария Яковлевна (скорчив физиономию):
- Какая гадость! (уходит)
Зоя Александровна (обращаясь к Кораблёвой):
- Молодец Маруся, всё-таки вытащила к нам корреспондента! А что, участковый-то приходил?
Евдокия Степановна (опять возвращаясь к сундуку):
- Да у них какой-то там аферист из-под стражи убёг.

Звонок в дверь. Ларионова смотрит в глазок.

Зоя Александровна:
- Надо же, зять! (открывает дверь)

Те же и Векшин. Векшин входит с двумя пакетами, доверху наполненными продуктами. Подмышками у него дипломат и зонт. В зубах ключи от машины.

Векшин (передаёт сумки Ларионовой. Та принимает их и волоком оттаскивает в середину комнаты. Говорит со стиснутыми зубами):
- Сейчас на лестнице встретился с Раисой Васильевной, она сказала, что Вы у бабы Дуси. Так у Вас гости?
Зоя Александровна (саркастически):
- Да, гости. Сейчас только приведут себя в порядок, и нас интервьюировать будут!
Векшин (вытаскивает ключи из зубов. Укоризненно):
- Мама, чего Вы добиваетесь? Ведь есть же хорошая квартира! Переезжайте туда! Ну и что, что там мелкие недоделки… Мы вам поможем.
Зоя Александровна:
- Я сказала, нет! Нечего мне в недодел переезжать!
Векшин (вздыхает):
- Я Вам, мама, свежий номер «Огонька» принёс.
Зоя Александровна:
- Да уж вижу. Чего такой расстроенный? Проходи, чайку выпей. (проходят и садятся за стол). Как твои дела?

Комнату торопливо проходит Громова. В руках у неё спрятанный в чехол костюм. Она на пике блаженства.
Векшин (следя за тем, что несет Громова):
- Да ничего хорошего. Я не знаю, что со мной. Вчера до девяти вечера на работе задержался, ночь плохо спал, с женой из-за этого поссорился, жизнь не движется! Старею, наверно. Устал…
Зоя Александровна:
- Да… моя дочка любого достанет! А знаешь что? Я тебе помогу. (уходит, но очень быстро возвращается) – Держи. (протягивает завернутые в пакетик пилюли) Это Серотонин. Вот к нему аннотация. Пропей. Сразу полегчает, а сейчас ты уже меня извини. Нам сейчас будет некогда.
Векшин:
- Да я и сам уже собирался уходить. Мама, Вы всё-таки подумайте. (уходит, внимательно читая аннотацию).
Евдокия Степановна:
- Что ты ему дала-то?
Зоя Александровна:
- Да мне участковый оставил аннотацию Серотонина, так я вместе с ней зятьку свои таблетки от климакса подсунула. Хуже уже всё равно не будет!

В комнату заходят Громова и Алексей. Алексей в парадном генеральском костюме с орденами и медалями.
Мария Яковлевна (умилённо):
- Девочки, вы только посмотрите, как товарищ майор в этом мундире на моего покойного супруга похож!
Алексей (удивлённо осматривая себя. Он в мундире с мокрой головой и аккуратно причёсанными волосами):
- Так о чём же мы с вами будем говорить?
Зоя Александровна:
- Это вы нас спрашиваете? Давайте задавайте по-быстрому ваши вопросы и по домам, а то мне еще борщ варить надо!
Алексей (встревоженно):
- Нет-нет! Вопросы у меня имеются, только, знаете, на это должно уйти как минимум часа три, пока все менты не уйдут… то есть, пока мы все моменты не оговорим. Нашей газете необходимо знать все подробности. (задумывается)
Зоя Александровна:
- Неужели? С каких это пор?
Мария Яковлевна (раздражённо):
- Зоя! Что ты такое говоришь? Не слушайте вы её, товарищ майор. Начинайте интервьюировать прямо с меня.
Зоя Александровна (скороговоркой, загибая пальцы):
- Интервьюировали, интервьюировали, интервьюировали, да не выинтервьюировали…
Алексей (примирительно):
- А давайте так. Я с каждой из вас побеседую с глазу на глаз. Начнём, действительно, с Вас (обращается к Громовой) – Для меня будет лучше, если мы всё- таки пройдем на кухню. Там пожарная лестница, там мне будет удобнее…
Зоя Александровна (удивленно):
- Что там?
Алексей:
- Я говорю, там, пожалуй, лучше мне будет говорить.

Евдокия Степановна (в руках держит потрёпанную тетрадь):
- Надо же, такой молодой, а уже майор. Маруся, а зачем ему про нашу-то жизнь узнавать, как это поможет?
Мария Яковлевна (уходя, через плечо):
- – Дуся! Ничего ты не понимаешь! Это же не просто журналист, а корреспондент из «Красной Звезды»!
В это время Алексей настойчиво тащит Громову под руку на кухню. Алексей и Громова уходят за кулисы.
Зоя Александровна:
- Чудеса, да и только. До сих пор не верится, что мы оказались кому-нибудь на этой свалке истории нужны. Давай, Дуся, я тебе лучше «Уголёк» почитаю. (Садится за стол, разворачивает журнал)

За сценой слышатся лай собаки. Возня, крики, звук сбегающих по ступенькам ног. Затем настойчивый стук в дверь.
Евдокия Степановна (испуганно):
- Кто?
Голос омоновца:
- Открывай, бабуля, и лучше по-хорошему, пока дверь не выломали.
Кораблёва дрожащими руками снимает цепочку, открывает дверь. В комнату врываются омоновцы в масках с автоматами. У одного из омоновцев собака. Следом за омоновцами забегает следователь Кирпичников, следом за ним двое понятых.
Зоя Александровна (гневно, в её руке скрученный в трубочку журнал «Уголёк»):
- На каком основании вы устроили тут маскарад? У вас есть разрешение на обыск и вообще, где ваши удостоверения?
Кирпичников (предъявляет оттеснённым в глубь комнаты Кораблёвой и Ларионовой удостоверение):
- Где он?
Кораблёва (недоуменно):
- Кто?
Кирпичников:
- Заключённый! Собака взяла его след. Он у вас! Где он?
Евдокия Степановна (преграждая дорогу):
- На кухню никак нельзя! Там респондент с «Красной звезды».
Кирпичников грубо отодвигает Кораблёву. Та падает на пол и уже не поднимается. К ней подбегает Ларионова.
Кирпичников:
- Вот мы на него сейчас и посмотрим! На корреспондента вашего. Ребята! Вперёд!

Кирпичников и два омоновца убегают в кухню. Из кухни доносятся звуки бьющейся посуды, разбитого окна.
Кирпичников возвращается в комнату. Лицо его оцарапано. Ларионова с трудом поднимает Кораблёву и усаживает её на стул. Наливает ей стакан воды.
Кирпичников (с досадой):
- Ушел, гад! (вытирает лоб, смотрит с удивлением на испачканную в крови ладонь) – Опять ушёл!
Кораблева (чуть ли не стонет):
- Да кто? Кто ушёл-то? Родимый, ничего не могу понять! Кто ушёл-то, Зоя?
В комнату заходит Громова. Её причёска растрёпана. В руке поварёшка.

Мария Яковлевна:
- Наш корреспондент сиганул в окно. Только его и видели!
Зоя Александровна:
- Маруся, что это у тебя?
Мария Яковлевна:
- Не поверишь! Это дал мне он. Сказал, чтобы я отбивалась! (Бросает поварёшку на пол. Садится на стул. Плачет) – Господи! Все нас обманывают! Все!

В комнату заводят с заломанными руками Алексея. Под глазом свежий кровоподтёк. Он весь порезан осколками стекла. Рукав кителя оторван.

Кирпичников (злорадно):
- А! Вот он, голубчик! Попался, сукин ты сын! (оборачиваясь к солдатам) Значит так! Этого вот! И его сообщников в кутузку! Завтра будем разбираться как это они всё замутили!

Зоя Александровна (подбегает к Кирпичникову и даёт ему пощёчину):
- Негодяй! Да как ты смеешь так говорить со старухами! Это тебе не тридцать седьмой!
Кирпичников (брезгливо отстраняя Ларионову):
- Сержант! Я сказал всех в наручники и в камеру!

З а н а в е с

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
Камера предварительного заключения. В камере Кораблёва, Ларионова, Громова и Алексей. Кораблёвой плохо. Она лежит на топчане. Около её изголовья сидит Ларионова и нервно листает «Уголёк». Громова держит в руке порванный китель её покойного мужа. Плачет. Алексей сидит на полу в генеральских галифе, обхватив голову руками.

Зоя Александровна (в раздумье, продолжая листать журнал):
- Да, Дуся, попали мы на старости лет за решётку! Я же в Гулаге двенадцать лет. Двенадцать, Дуся! Думала ли, что доведётся опять на нары? (кладёт ладонь на лоб Кораблёвой) – Эх, Дуся, Дуся! Всё из-за моего упрямства! Зачем я вас с панталыка сбила, уговорила остаться! Не остались бы, как сейчас бы в этом недострое чаи гоняли! (закрывая журнал, обращается к Алексею) – А ты, детинушка! Куда же к нам-то, к бабкам, полез? Подумать только – корреспондент! Тьфу! (обращается к Громовой) – А твои глаза генеральские куда смотрели? Журналист, журналист! Тоже мне ревизор нашёлся! Что делать с Дусей теперь будем? Врача ей нужно! Врача!

Алексей вскакивает и начинает стучать в дверь. Дверь находится в глубине сцены.

Сначала стучит кулаками, потом поворачивается к двери спиной и стучит по ней ногами. Алексей.
- Эй вы! Фашисты! Врача! Бабушке совсем плохо! Открывайте! Открывайте!

Дверь открывается и в комнату входит надзиратель.

Надзиратель:
- Чего орёшь? Врача уже вызвали. Должен через час быть! (уходит)
Алексей начинает читать стихотворение. Мария Яковлевна достает иголку с ниткой, начинает пришивать оторванный рукав кителя. Зоя Алексеевна достаёт носовой платок, смачивает его в стакане с водой, и прикладывает на лоб Евдокии Степановне.
Бумажный, как кораблик, точно так,
Иду я в памяти ко дну воспоминаний.
Итак, сквозь временной прозренья мрак
Себя я вижу. Вижу это зданье.
Хрущёвка. Мой кричащий летом двор.
И паруса белья. И запах полдня.
Вот бабушка. Её морщин узор.
Во снах его я вижу и сегодня.
Меня ведёт за ручку в гастроном.
Живая рыба в вёдрах у торговок.
Калека на дощечке за углом.
Как жалок он, пугающе неловок.
Культяпки две – осталось что от ног,
Два утюга в руках – его толкалки.
Бабуля шепчет мне: «Поди, сынок,
Монеточку подай, ведь жалко».
И я иду, зажав пятак в руке.
Звон в кружке до стального дребезжанья.
Несчастный крестится, и взгляд его в тоске…
Так было моё первое свиданье
С неведомою болью. Вот тогда
Впервые я познал боль состраданья.
Прекрасная, великая страна,
Как тот убогий у дороги,
И страх в моём лице, и мысль одна:
Мы маленькие дети все в итоге…
Мария Яковлевна (молитвенно прижимает руки к груди, пытается встать и подойти к Алексею):
- Алеша, это вы написали?
Зоя Александровна (резко удерживает Марию Яковлевну, выставив, как шлагбаум, руку ):
- Ты лучше расскажи нам, орёл ясный, за какие такие подвиги ты на нары попал?
Алексей:
- Вот уж, действительно, как говорится, от тюрьмы и от сумы не зарекайся. Я же в Москву приехал из Свердловска. Мечтал в МГУ на журфак поступать. Но на творческом конкурсе провалился. Делать нечего. Собрался уезжать, а мой приятель, с которым мы экзамены вместе сдавали, предложил на некоторое время, пока его родители в отпуске, остановиться у него. Такой добрый, великодушный парень. Бабник, конечно. Но такой клёвый. Обещал устроить меня на незабываемую работу. (мрачнеет) Короче, вот и устроил. (оглядывает камеру) Я и знать не знал, что он, подлец, решил продать эту квартиру…
Зоя Александровна:
- Тебе надо было на актёра учиться, мерзавец ты наш! Очень хорошо это у тебя получается, как Раю развёл!
Алексей:
- Да не разводил я никого. Я расстроился очень. Как представил, что сидеть за аферу придётся…. И никакой я не мерзавец!
Зоя Александровна:
- Ещё какой! Я ученикам своим это частенько рассказывала. Знаешь, во времена Ивана Грозного была такая казнь, когда преступника в морозный день привязывали к бревну и обливали водой, пока тот не околевал. Тот, кто подливал воду, звался «подлец», а тот, кого заливали – «мерзавец».
Мария Яковлевна:
- Тише! Кажется, приходит в себя.
Евдокия Степановна: (стонет. Открывает глаза.)
- Маруся! Маруся! А где моя тетрадь?
Мария Яковлевна:
- Да вот она, подле тебя, не волнуйся.
Евдокия Степановна:
- Плохо мне. Не ругайте паренька. На всё воля Божья!
Зоя Александровна: (в задумчивости) Да, паренёк. Наломал ты дров. Вместо того, чтобы по бабкам бегать, да на удочки аферистов попадаться, ты бы лучше в армии ума-разума набрался. Глядишь, и в институт бы без проблем поступил. Сейчас для срочников большие льготы через рабфак.
Алексей:
- Так я и отслужил.
Мария Яковлевна: (искренне удивляется)
- Отслужил?
Алексей:
- Да, отслужил.
Зоя Александровна: (подтрунивая)
- Ну, наверно где-нибудь в НКВД, коль ума не набрался.
Мария Яковлевна: (возбуждённо перебивает)
- Подожди, Зоя. Во-первых, не НКВД, а КГБ. А во-вторых, я лучше тебя знаю, у кого и как в нашей армии научиться можно. (обращаясь к Алексею) - Так вы после армии? И не поступили? Почему?
Алексей: (недоумевая)
- Да тема мне попалась странная.
Мария Яковлевна:
- И какая же тема, если не секрет?
Алексей:
- «Готов ли ты к подвигу?». Вот я и провалился.
Мария Яковлевна:
- Так это же проще некуда!
Зоя Александровна: (смягчаясь к Алексею, дружелюбно говорит)
- И что же ты там написал, что тебя не приняли?
Алексей: (взрывается)
- Да вообще нет никакого подвига! Это всё бабушкины сказки.
Зоя Александровна: (с поддёвкой)
- Ну-ну!
Алексей: (не замечая этого)
- Понимаете, я им искренне, что думаю, то, что внутри меня, и что я знаю не понаслышке, (ухмыляется) а они….
Мария Яковлевна: (берёт Алексея за руку, гладит по тыльной стороне ладони)
- Алёша, если вам тяжело, то можете не рассказывать.
Алексей: (вырывает руку, удивлённо)
- Мне? Мне и тяжело? Просто грустно от всего этого. (задумывается) После окончания школы я загорелся стать журналистом, и не просто, а военным. Единственное на всю страну училище знаете где? Во Львове. Но поездка оказалась напрасной. Я не набрал должное количество баллов, и тогда, между прочем, Зоя Александровна, (оглядывается на Ларионову) я и понял, что дорога к высшему образованию для меня только через рабфак. В военкомат пришел сам с заявлением служить в Афганистане. Удивленный военком поинтересовался по каким причинам, на что я просто ответил, что так будет легче затем поступать в институт. Я тогда свято верил, что служба для меня будет чем-то вроде загородной прогулки. Так что в Афганистан я попал из-за банального расчёта. И семьсот двадцать дней просидел на мизерном плато, защищая перевал с тридцатью такими же бедолагами.
(на мгновение замирает, смотрит сквозь зал, вспоминая что-то, начинает читать стихи)
Когда война пришла, то в двери
Она к нам не стучалась, нет.
Не в Сталинграде - в новой эре
На землю падал красный снег…
А мы смотрели – Люди-звери,
Друг друга жаждая убить…
И не в Дахау – в новой эре
Утеряна надежды нить…
И не в Нюрнберге час расплаты
Для каждого из нас пришёл.
И вместо сердца – автоматы,
Как наркотический укол.
Освенцим – без нацизма ломка,
Одни лишь каски без лица…
И где она – надежды кромка?
Там, где оставили сердца.

Мария Яковлевна: (восхищённо)
- Алёша! Так вы служили в Афганистане?
Алексей (кивает)
Зоя Александровна: (заинтересованно)
- Что, всю службу так штаны и протирал?
Алексей: (ухмыляясь)
- Да не совсем. Был у нас случай. Заступил я в ночной караул. Стою на посту, и тут мне так приспичило, что оставил пост и присел за ближайшим камнем. Не прошло и минуты, как мимо меня девять силуэтов крадутся. Пригляделся – духи. Что делать? Пришлось, простите, с голой задницей передёргивать затвор и очередью… Шум поднялся! Подмога подоспела. Одного в этот раз даже живым сумели взять. Худющий такой, а жилистый, как паук, короче, не съешь я просроченные шпроты, так бы и вырезали всех наших, и пикнуть бы никто не успел. Я ротному сразу же во всём признался, а он мне так и говорит: «Если ты, засранец, кому-нибудь еще об этом скажешь… Молчи! А то как я в документах о представлении напишу? Пошёл до ветра и спас батальон?» (Алексей тяжело вздыхает и добавляет с усмешкой) - Так что, Мария Яковлевна, какой я герой? Так, погулять вышел.

Мария Яковлевна: (восхищённо и удивлённо)
- Алексей, вы действительно не считаете свой поступок чем-то из ряда вон выходящим?
Алексей: (подходит к Марии Яковлевне, немного обнимает её за плечи и начинает читать)
С расстрелом потемнело небо,
И осень сыростью кричала,
За что их так? И так нелепо?
Кончина их – там, где начало?
Один убитый златокудрый,
Глаза его застекленели,
Не знавший запах женской пудры,
Костюмов; в серой пал шинели.
Другой, его товарищ, кореш,
Тот, с кем в разведку уходили,
На год постарше он всего лишь,
Оттуда из Приморья, мили,
Где выбирают километрам,
И где вверяют парус ветрам,
И, знают цену дружбы силе.
В тельняшке пал он рядом с другом,
И бескозырка пала подле.
На мёртвых палачи с испугом
Взирали. А в осенний полдень
Старуха, видевшая бойню
Пришла к расстрелу, чтоб оплакать,
На них спустили всю обойму,
Когда бойцы упали в слякоть.
Припала старая, рыдала.
У ней самой, вдовы до срока,
От зла фашистского металла
Сынов погибло трое. Око
За око. Боль и жажда мести
Ничто её не омрачало,
И только скорбь, и злые вести…
Сломило. И ждала причала,
Когда смотрела смерть ей косо,
Когда почудились ей стоны
Того безусого матроса
Расстрелянного. Так законы
Попрал он смерти в час расстрела,
И выжил, весь изрешечённый,
И жажда жизни не сгорела.
Он, матерью заговорённый,
Лежал, распластанный на поле,
И православный крестик смятый
Хранил его по Божьей воле -
Любви его стальные латы.
Не испустил пока сын духа,
И бредил страхом мальчугана,
Что эта вот в грязи старуха
Его Архангельская мама.
Евдокия Степановна: (поднимая голову)
- Внучок, дай я тебя поцелую.
Зоя Александровна: (назидательно)
- Я всегда считала, что героизм и воровство две вещи несовместимые. Запутался ты парень, вижу. Но украсть не смог. Честь не позволила бы. Мой прадед был декабристом, дед дослужился до полковника, отец пажеский корпус закончил. Голубая кровь, знаете ли, это как уродство – на всю жизнь. (у Марии Яковлевны вытягивается лицо. Для неё это неожиданная новость)
Мария Яковлевна: (удивлённо в замешательстве)
- Зоя, милая, ты никогда об этом не говорила. Так, значит, ты дочь контрреволюционера? Тебя за это репрессировали?
Зоя Александровна: (встает и начинает ощупывать стены камеры)
- Больше двадцати лет прошло, но всё как во сне. Факты, факты, факты. Они сыплются мне на голову. Мой кровавый дождь. Всё помню. Ничего не забыла. А что забыла, то вот эти кирпичи напомнят. Самым главным контрреволюционером был Ленин, начиная с его опломбированного вагона. А посадили меня на двенадцать лет за мой длинный язык. И если бы не высокопоставленный любовник – расстреляли бы. А так, считай, отделалась лёгким испугом. Что такое двенадцать лет лагерей, когда за меньшее на Колыму ссылали! Вон, у Дуси, мужа за мешок украденной капусты из его обоза, на десять лет упекли. Сейчас перестройка, гласность, а говорить-то и не хочется. А тогда рвало меня этими откровениями. Кроваво рвало. Не могла смолчать. Отравили они всю мою душу. До шизофрении доходило, когда по радио и в газетах одно, а в моих стенограммах допросов – другое. Поэтому, Маруся, у кого и чему в нашей армии научиться можно, ты прости меня, милая, я знаю не понаслышке. (делает паузу, набирает воздуха и выдыхает, как перед прыжком в ледяную воду) – И ещё. Ты всё своего майора из «Красной Звезды» ждёшь. Но не верю я им. Всем. НЕ ВЕ-РЮ! Растащили Великую Россию по красным норам. Опозорили. Я же пять иностранных языков знаю. Вот меня всю жизнь и выносило из таких передряг, что мама не горюй! Я же дочь белого офицера. Враг народа априори. А работала всю жизнь на НКВД. Такие дела стенографировала! Через такое прошла… Но не об этом сейчас речь. А о том, за что вот этот мальчишка на эти нары угодил. (тяжело вздыхает) – Если б вы только знали, что мне в победном сорок пятом в Берлине пришлось пережить… Стыд! Позор за омерзительное поведение советских генералов в оккупированной Германии. Годы прошли, а протоколы допросов у меня как перед глазами. Слава Богу, теперь об этом хотя бы пишут. Вот зять мне последний номер «Огонька» принёс, (берет со стола журнал «Уголёк») а там журналист Правдюк про такое пишет! Например, про то, (начинает читать) как генерал-лейтенант Виктор Крюков награбил два вагона трофейного имущества и переправил его на Родину. Среди этого имущества было бесчисленное количество шкурок каракуля и соболя, кольца, огромное количество гобеленов, ковров и других ценных предметов. Зачем-то генерал прихватил и сорок четыре велосипедных насоса. Он, вместе со своей женой, известной певицей, вашей с Дусей любимой – Лидией Руслановой, захватил в личное пользование множество картин из Киевского народного музея, разграбленного в своё время гитлеровцами. Среди этих полотен были картины Нестерова и Серова, Репина и Врубеля, Кустодиева и многих, многих известных русских художников. (отводя взгляд от журнала, начинает петь)

Валенки, да, валенки,
Ой, да неподшиты, стаpеньки!
Нельзя валенки носить,
Не в чем к милому ходить.
Валенки, да валенки,
Эх, не подшиты, стареньки…
(встаёт, выходит на середину и начинает танцевать чечетку)
Суди, люди, суди, бог,
Как же я любила –
По морозу босиком
К милому ходила…
(прерывает песню, и, продолжая выбивать чечетку, читает речитативом)
- Эх! И наваляли же они тогда этих валенок! Другой высокопоставленный собиратель, генерал майор Сиднев из НКВД на вопрос следователя: «Вы украли 600 серебряных ложек, вилок и других столовых предметов?» Ответил: «Да, украл!» (садится изнеможённо на стул, говорит исподлобья, тихим голосом) – Пример мародёрам подавал маршал Жуков. Его две подмосковные дачи в посёлке Рублёво были буквально забиты трофейным имуществом и были похожи на антикварные склады. Жуков сумел накопить более четырёх километров тканей, 123 меховых шкурки, 55 ценных картин классического изображения, место которым в музеях. (Зоя Александровна хватается за голову и сильно сдавливает её руками) Цифры, цифры! Они кружатся надо мной чёрными галками и сводят с ума! На маршальских дачах не было ни одной книги на русском языке. Но зато ломились шкафы с немецкими книгами в кожаных переплётах и в золотых обрезах. Маршал не знал немецкого языка, но брал шкафы вместе с книгами. Богато они выглядели!
Мария Яковлевна: (с ужасом)
- Замолчи! (закрывает ладонями уши) – Зоя! Зачем ты всё это передёргиваешь? Думаешь, Сталин не знал об этом? Да знал он! Как про такое и не знать? И докладывали ему и намекали, на что Иосиф Виссарионович лишь отшучивался, мол, ничего страшного, в каждой войне должны быть трофеи. Пусть вывозят. А потом, сам же, сам, за это тех, кого для него неугоден, под монастырь подвёл. Зоя, и не делай вид, что ты этого не знала!
Евдокия Степановна: (снимает платок со лба, поворачивается на бок, подпирает голову рукой. Видно, что статья задела её за живое)
- Ой, девки, вот что я вам скажу. Семён Петрович, наш сосед, такое нам рассказывал. В сорок пятом привёз он из Германии велосипед, да не просто так, а со справкой, так мы всем домом ходили смотреть на энту справку. Бумажка как бумажка, серенькая, невзрачная, а на ней чёрным по белому сказано, что, мол, рядовой Семён Ситников награждён трофейной веломашиной, и просьба соответствующим органам его за эту трофею не трогать. Вот тебе и бумажка, ничего примечательного, а жизнь человеку спасла. Без нее нашим солдатам строго-настрого запрещалось что-либо брать у этой немчуры. А что вы думаете, говорит нам Семен Петрович, знаете, как у нас с мародерами поступали? Вот уже домой возвращаться, так перед эшелоном выстраивают роту. Полковник СМЕРШа самолично заставляет всё содержимое высыпать из вещмешков. И вот у одного служивого обнаруживается детская игрушка, лошадка. Так бедолагу прилюдно к стенке и на расстрел. (Евдокия Степановна пытается присесть, но ей это не удаётся) – Надо же, как голова кружится. Не могу сидеть. Так о чём это я? (задумывается) – Много чего Семён Петрович тогда нам понарассказывал…
Зоя Александровна:
- Дуся! Это всё фольклор! Мало ли что тебе пришедший с фронта сосед наговорил!
Евдокия Степанова:
- Только я, Зоя, солдатику этому больше верю, чем всем твоим «Огонькам» с Говнюками.
Мария Яковлевна:
- Дуся! Ты опять всё перепутала! Как намедни с нудистами, те произносятся через «НУ», а не через «МУ», а тут через «ПЭ». Правдюк он, Дуся, Прав-дюк!
Зоя Александровна:
- Да, Маруся! Правдюк! Помнишь «Тёркина» это же гениальное произведение! Какие там болью кричащие строки и какая правда о солдате-окопнике:
Переправа, переправа!
Берег левый, берег правый,
Снег шершавый, кромка льда.,
Кому память, кому слава,
Кому темная вода

- А вы знаете, что есть ещё и рабочие тетради Твардовского? (оборачивается на Марию Яковлевну) – Маруся! Да присядь ты! Нечего перед глазами маячить! Всё равно доктор раньше чем через час не придёт. Вот, послушай, что поэт пишет весной сорок пятого. (слюнявит палец, листает «Уголёк», находит нужную страницу, начинает читать) - «Можно, конечно, страдать от того, что происходит множество безобразий, ненужной, и даже вредной жестокости. Теперь только понятно, как вели себя немцы у нас, когда мы видим, как мы себя ведём, хотя мы не немцы. Нельзя не возмущаться тем, что шофёр мимоходом говорит тебе: «Вот здесь вчера я задавил немку насмерть». Насмерть! Говорит тебе таким тоном, как будто ты хотел его оскорбить, предположив, что не насмерть. Но, как нельзя на всякого немца и немку возложить ответственность за то, что делали немцы в Польше и России, так приходится признать, что всё зло, сопутствующее оккупации, почти неизбежно. Также нельзя наивно думать, что наша оккупация – оправданная, к тому же, что она потом, после – в отмщение, что она могла бы проходить иначе…»
Мария Яковлевна:
- Зоя, это же война и как же без таких призывов, когда бьются насмерть?! Тут либо ты их, либо они тебя.
Зоя Александровна:
- Нет, Маруся. Нет! Может, ты забыла, когда после разгрома немцев в Сталинграде их многотысячную армию пленных провели по московским улицам? Сколько тогда женщин – вдов и матерей – делились с этими самыми немцами краюхой хлеба! Отдавали врагу, быть может, убившему их мужа, или брата, или отца? Милосердие – вот что исконно культивировалось в русских, а когда Бога нет, когда на сердце опустошение… И на уши давит и давит заезженной пластинкой: «Убей немца! Убей немца! Убей!» Ты, Дуся, Правдюку не веришь, тогда, может, поверишь капитану Красной Армии Борису Ольшанскому? Вот как он пишет. (она снова берет «Уголёк», пролистывает несколько страниц и читает)
«В Лазберге, в одной квартире офицеры из сапёрной бригады застали впавшего в безумие кавалериста. Схватив за волосы обнажённую немецкую женщину, он свободной рукой рубил её шашкой в куски, выкрикивая: «Это тебе за брата! Это за мать! Это за хату!» И когда офицеры попытались вступиться, он бросился на них: «А вы что лезете? Сами тому научили!» И всё это он – Сталин! Сука!
Мария Яковлевна: (с ужасом)
- Зоя, Зоя! Опомнись! Что же ты такое говоришь? Причём тут несчастный Эренбург? Ну и что, что он написал в сорок первом такую статью «Убей!». Так времена такие были! Причём, Эренбург с первых дней на передовой был и видел все эти зверства нацистов. Мой Вася в нагрудном кармане через всю войну пронёс вырезку этой статьи. Я сама эту статью до дыр зачитала, кровью она написана! (яростно цитирует статью наизусть)
- «Рабовладельцы, они хотят превратить наш народ в рабов. Они вывозят русских к себе, издеваются, доводят их голодом до безумия, до того, что, умирая, люди едят траву и червей, а поганый немец с тухлой сигарой в зубах философствует: «Разве это люди?» Мы знаем всё. Мы помним всё. Мы поняли: немцы не люди. Отныне слово «немец» для нас самое страшное проклятье. Отныне слово «немец» разряжает ружье. Не будем говорить. Не будем возмущаться. Будем убивать. Если ты не убил за день хотя бы одного немца, твой день пропал. Если ты думаешь, что за тебя немца убьет твой сосед, ты не понял угрозы. Если ты не убьешь немца, немец убьет тебя. Он возьмет твоих близких и будет мучить их в своей окаянной Германии. Если ты не можешь убить немца пулей, убей немца штыком. Если на твоем участке затишье, если ты ждешь боя, убей немца до боя. Если ты оставишь немца жить, немец повесит русского человека и опозорит русскую женщину. Если ты убил одного немца, убей другого — нет для нас ничего веселее немецких трупов…»
Алексей: (взволнованно)
- Я знаю об этой статье «Убей». Адольф Гитлер лично распорядился поймать и повесить Эренбурга. Нацистская пропаганда дала Эренбургу прозвище «Домашний еврей Сталина». Нам ещё военрук рассказывал, что в апреле сорок пятого в ответ на эту кричащую болью статью появилась ответная статья заведующего Управлением пропаганды Александрова «Товарищ Эренбург упрощает». Хотя все понимали, что это именно Сталин написал. А Жуков? Георгий Константинович Жуков! Зоя Александровна, он же Маршал Победы! Он же столько сделал для нашей Родины!
Зоя Александровна: (понизив голос почти до шёпота, постепенно переходя в крик, гневно)
- А ты куда лезешь, желторотый? Какая же это победа, когда выстилается она телами солдат, женщин и детей!
Мария Яковлевна: (с надрывом)
- Замолчи, Зоя! Ты разрываешь мне сердце! Суворов и Жуков жили в разные эпохи, и сравнивать их нечего!
Зоя Александровна:
- Нечего? Да у меня все ходы записаны! Вот, посмотри… посмотри сама, Маруся – здесь же чёрным по белому написано!
Мария Яковлевна: (задирая рукав платья)
- Нет уж, Зоя, лопнуло моё ангельское терпение! Теперь ты посмотри сюда! Знаешь, что это? Мой лагерный номер. И записан он не на бумаге, а на теле двадцатилетней девочки! И я не Мария, Зоя, а Марыся. Марыся Зингер, и у моего отца в Вильно имелся ювелирный магазин. И мне лучше знать, что выстилалось телами женщин и детей. Газовые камеры, Зоя. (Мария Яковлевна стоит на против Зои Александровны и смотрит ей в глаза) - Освенцим всегда был тихим уютным польским городком в 60 километрах от Кракова. Аушвиц – так назовут его немцы в сороковом. Пунктуальная фабрика смерти почти для полутора миллиона человек. Меня схватили в конце сорок четвёртого. Людей привозили туда со всей Европы и уже там сортировали с завидной педантичностью. Молодые и здоровые должны были работать, пока будут силы, а стариков, больных и детей отправляли в газовые камеры. После тела убитых сжигали в крематориях. Самое страшное было то, что из труб бил не только чёрный дым, но пламя с запахом жжёного мяса и так на протяжении всего этого ада. Газовые камеры находились под землёй в подвалах крематориев. Запертые в них люди умирали мучительной смертью от удушья, тщетно пытаясь выбраться наружу. Когда заключённые из зондор-команды входили туда, чтобы эти трупы перенести к печам на верхний этаж, (Мария Яковлевна показывает рукой как рубит ступеньки) то в самом низу под телами лежали грудные младенцы, потом дети, потом женщины, потом мужчины и самые сильные были наверху в этих пирамидах. Под действием газа каждый пытался выбраться куда-то повыше. А в сорок пятом нацисты, заметая следы преступления, взорвали газовые камеры, где людей травили лишь за то, что они другой веры и национальности. Таких как я, свидетелей всего этого, должны были сжечь. Единственное, что я помню, это невероятно сильная рука вырывает меня за волосы из огня. Я прихожу в себя, а на меня смотрят его глаза. Это был мой Вася Громов. Его рота первой ворвалась в лагерь.
Алексей:
Какими были молодыми,
Когда любовь в сердцах жила,
Когда растаяли мы в дыме,
Когда сожрала нас война.
Врачи, Поэты, Агрономы,
Не стали ими – полегли.
Не ордена, а скорбь и стоны,
И наша кровь за боль земли.
Мы – миф. Мы – вечность,
Только дата.
Но там, в двухтысячных, в дали…
Не оскверняйте вы солдата
За смерть его. За жизнь земли.
И правнуки, придя с тусовки,
Пожалуйста, в который раз,
Не говорите, сдвинув бровки:
Мол, для чего нас прадед спас…

Мария Яковлевна: (с благодарностью)
- Спасибо, внучок. Знаешь, как на польском будет глагол «забыть»? «Запомни»! Я многое тебе могла бы рассказать и о том, как моя многострадальная Польша вынесла и от Гитлера и от Сталина, и о том, как мой родной город был оторван от родины… но не хочу. И не буду. Эта страшная вона истребила столько миллионов душ, столько их искалечила, что сохранить в этом пекле нужно было главное – любовь. А если без любви, то и жить-то зачем вообще?
Зоя Александровна: (неожиданно начинает петь)
Я другой такой страны не знаю,
где так вольно дышит человек.
(обращаясь к Алексею) – Что-то тут дурно стало тут пахнуть у нас! А, Алёша?

Алексей. (начинает читать, обнимает за плечи Зою Александровну и Марию Яковлевну)

Той,
я кому
вдруг улыбнусь в метро,
Я буду пахнуть
призрачной надеждой.
Шампанским,
ландышем,
колодою таро,
Еще изысканной,
с иголочки одеждой.
Той,
кто желает
страстно так меня,
Я пахну яростью,
комком адреналина,
Желанием пронзить,
рывком коня,
Когда пожар,
горящая долина.
Той,
для кого
согрею я постель,
Я буду пахнуть
нежностью и болью,
Как ударяет
первой пробы хмель,
Когда вдруг сон
приходит к изголовью.
Я для любимой
Буду в горле ком
И молоком
Её грудным
младенца,
Ещё –
хорошей выдержки вином,
И свежестью
из ванны полотенца.
……………………
Я для врагов
пах яростью.
И боль
Моя зловонно пахла
гнойным мясом,
И вдохновеньем пахла
моя роль,
Когда,
прожекторами
опоясан,
Я для полка
читал свои стихи,
Солдат, тех,
Что, как я,
долг отдавали…
Я пах раскаяньем,
когда мои грехи
Священник отпускал.
Тогда едва ли
Осознавал,
чем пахла кровь Христа,
Когда его распяли
на Голгофе.
И пахли
вожделением уста
Когда свободу
Пробовал, как кофе.
Я гуталином пах,
Когда домой
Вошёл солдатом
в отпуск,
на побывку,
Когда я маму обнял,
то строфой
Не передать,
чем пах,
лишь так,
обрывки:
Конвертами,
ванилью,
и еще
её валокордином,
пирогами,
Она,
уткнувшись,
плакала в плечо.
И пах я для неё
тогда богами.
И не забыть мне
Этот тяжкий груз,
Когда крыл духов
Трёхэтажным матом.
Тогда я пах,
как пахнет только трус,
Который
поливает автоматом.
Я пах ещё
Расплавленным свинцом,
Когда меня
Обнял
наш ротный крепко.
он был для нас
примером
и отцом.
Так пахнут командиры
очень редко.
И пахла спиртом
Красная звезда,
Когда мой орден
В кружке обмывали,
Я пах вагоном
Так, как поезда –
Советские,
А прочие – едва ли.
Свободой,
Воблой,
Пивом «Жигули»
И прошлогодней ватой,
Что я вынул,
Когда сорвал окно.
И слёзы жгли
От тоста
за «Груз 200»
стоя.
И скул
Тогда моих играли желваки…
И пах, как Брут,
Когда бил морду гаду,
Когда в купе
«блатные чуваки»
Подсели,
оскорбив мою награду.
О, запахи,
О, их полутона,
Я помню каждый,
В бесконечной гамме,
И жизнь моя
Из них вся сплетена,
Я в запахах,
В их колдовстве,
На грани…
И поцелуй ли
Или боли шок…
Дай, Бог, мне запах,
А не запашок.

Евдокия Степановна: (пытается поднять голову. Ларионова подбегает к ней, нагибается, вслушивается. Кораблёва говорит тихо, отрывисто)
- Подойди ближе, защитник. Светлая у тебя душа. Нечего тебе этим респондентом быть, респондентов пруд пруди. А вот поэтов… Ты же Человек Божий. Зоя! Вы с Марусей не ссорьтесь. Не могу я уже это слышать. Обещай!
Зоя Александровна:
- Конечно, Дуся, что ты. Мы и не ссорились. Так, накипело.
Евдокия Степановна:
- Храни вас всех Господи. (слабой рукой крестит) Зоя, я там приготовила себе чистый халат и новые носочки и тапочки. Помру, так сундук мой разломайте, я говорила уже Марусе.
Мария Яковлевна: (испуганно)
- Что ты, Дуся!
Евдокия Степановна:
- Запах. Запах… Самый замечательный запах был у парного молока, а я его разлила… (умирает. Её рука падает и свисает с кровати)
Зоя Александровна. (начинает читать «Отче наш»)
Мария Яковлевна подбегает, падает в ноги к Кораблёвой. Плачет.
Алексей медленно подходит к телу Кораблёвой, затем срывается и начинает что есть силы молча колотить в дверь.

В камеру входит тюремный врач и два санитара с носилками.

Тюремный врач: (ругается с надзирателем)
- Безобразие! Восьмидесятилетних старух упрятать за решётку! Я их всех перевожу в лазарет!
Алексей:
- Поздно…
Тюремный врач: (Подходит к телу Кораблёвой, щупает пульс, подносит зеркальце)
- Эх, старушки вы мои, божьи одуванчики, чем могу. Давайте-ка до утра в лазарет….

Тело Кораблёвой кладут на носилки. Все уходят, кроме Алексея. Тот падает на нары и издаёт вопль отчаяния. Затем нащупывает тетрадь, которую держала в руках Кораблёва.

Постепенно сцена погружается во мрак. Луч прожектера выхватывает читающего на нарах Алексея.
Алексей: (удивлённо)
- Это еще что? (листает) Дневник? (начинает читать) – Дорогой мой дневник! Давеча у меня с моей маменькой был скандал…
Другой луч выхватывает стоящую на сцене Дусю Кораблёву десяти лет.
Дуся Кораблёва. 10 лет: (начинает говорить одновременно с Алексеем. Постепенно голос Алексея полностью смолкает. Она одета в белый балахон)
- Дорогой мой дневник! Давеча у меня с моей маменькой был скандал. Я шла с полным кувшином молока и встретила у дороги соседского мальчика. Ему папа из города привёз малиновую рубаху и настоящие хромовые сапожки. Какой он стал хорошенький! Я побежала за ним, споткнулась и разлила молоко… Маменька за это меня так ругала, так ругала!..
…Дорогой мой дневник! У нас тиф. Вымерла половина деревни. Маменька лежит и не разрешает нам с тятей подходить к ней…
…Дорогой мой дневник! Третьего дня умерла моя маменька. Приехавшие из города солдаты заставили нас выкопать общую яму, облили всех умерших керосином и подожгли. Я видела, как горела моя маменька!..
…Дорогой мой дневник! Мой тятя заново отстроил дом и привел в дом женщину. У неё умер её муж и все младшие, осталась только старшая девочка. Мачеха меня очень невзлюбила…
…Дорогой мой дневник! Говорят, что в Питере революция! Был царь, чтоб ему ни дна, ни покрышки!..
…Дорогой мой дневник! К нам в деревню пришли колчаковцы. Они забрали единственную лошадь. На чём же мы будем пахать? Отец ушёл вслед за обозом, чтобы вернуть нашу кормилицу…
…Дорогой мой дневник! Вчера вернулся мой отец! Он совсем плох. Лошадь пала еще три месяца назад и он всё это время возвращался пешком. Здоровье его подорвано. Он очень хворает!..
…Дорогой мой дневник! Вчера хоронили тятеньку. Мачеха так и сказала, чтобы я убиралась из дому. Кормить меня не будет. Подружка зовет меня батрачить к кулакам. Работы много, зато хоть с голоду не подохну…
…Дорогой мой дневник! В нашу деревню вошли красноармейцы. Мы с подружкой решили убежать в город…

Евдокия Кораблёва. 20 лет: (прожектор переводит луч на двадцатилетнюю девушку. Она одета в белый балахон)
…Дорогой мой дневник! Первый раз была в городской бане. Срам-то какой! Все девки и бабы голые! И их так много! У нас в деревне была банька. Но только для своих, а тут!..
…Дорогой мой дневник! Устроилась посудомойкой при железнодорожном училище. Мне выделили отдельную комнату. Какие это хоромы!..
…Дорогой мой дневник! Я познакомилась с красивым молодым мужичком, совсем случайно, на улице. Мы с моей подругой гуляли вдоль набережной, а он подкрался сзади и как закричит! Я со страху выронила корзину и рассыпала яблоки…
…Дорогой мой дневник! Я вышла замуж. Муж перебрался ко мне. Кажется, я скоро стану мамой…
…Дорогой мой дневник! Я родила девочку! Кареглазая, так похожа на мужа! Молока у меня хоть отбавляй!..
…Дорогой мой дневник! Меня бросил муж. Даже не сказал ничего. Просто однажды взял и не пришёл домой. Я сначала кинулась его искать, а потом посмотрела, вещей-то его нет, да еще и моей красной кофточки и денег…
…Дорогой мой дневник! Отдала дочку Машу в ясли и вышла на работу. Молоко приходиться сцеживать. Работы много, так что часто оно прокисает. Грудь тянет и она болит. Обидно до слёз…
…Дорогой мой дневник! Уже месяц как идёт Финская война. На моего блудного мужа пришла похоронка, ведь мы так и не развелись. Теперь, по его смерти, буду получать пенсионные по утере кормильца. Чудно как-то! Надо же ему было погибнуть, чтобы он начал помогать своей семье!..
…Дорогой мой дневник! Я во второй раз вышла замуж. Какой хороший человек! Добрый и не пьёт! Мою Машеньку он полюбил как родную. Железнодорожник. Машинист тепловоза. Почти как лётчик и форма такая красивая-красивая! Мы с ним познакомились случайно. Я вышла после своей смены вместо заболевшей официантки, и пролила на него суп… Подумать только! Завтра мы ведем нашу Машеньку в первый класс. Мы с дочкой взяли фамилию мужа. Господи! Неужели жизнь налаживается!..
…Дорогой мой дневник! Молотов объявил, что началась война. Страшно–то как! За два дня после этого из магазинов исчезли все продукты, а у нас дома шаром покати! Мешок картошки, и всё. Мой Сеня ушёл добровольцем на фронт! Господи! Ведь я же беременна!..
…Дорогой мой дневник! Я вчера проспала! Выскочила на улицу почти голая. Одевалась по дороге. По дороге от меня шарахались люди. Бежать с животом почти пять остановок! Очень боялась, что будет выкидыш. Бог дал, успела, да еще на минуту раньше. Надо будет купить новый будильник. Посадят, как же я буду там!
…Дорогой мой дневник! На днях пришла помощь от союзников. Больше всего впечатлил сахар. Он чёрно-серый, и очень рыхлый. Мне досталось платье, вроде бы шёлковое. Оно было испачкано капелькой жира. Я решила прокипятить и оно село, да так, что только-только на Машеньку!
…Дорогой мой дневник! Пришла похоронка на Сеню… Вот и опять я вдова…
…Дорогой мой дневник! Я родила мальчика. Назвала в честь его отца Семеном. Роды прошли удачно, но молока нет. Что делать не знаю! Хотя, может это и к лучшему. Вижу детей крайне редко. Работаю в две смены. Сеню придётся сдать в ясли на семидневку…
…Дорогой мой дневник! Сегодня устроили банный день. На барахолке на буханку хлеба я обменяла приличный кусок хозяйственного мыла. Стала стирать, а там, в серёдке деревянная болванка для веса…
…Дорогой мой дневник! В городе развернули огромный госпиталь. К нам в коммуналку подселили эвакуированных. Маша не может выговорить это слово и называет их «выковырянными». Она целыми днями проводит с ними время. Постоянно подбегает и просит: «Тётя еврейка! Тётя еврейка! Почитайте мне сказку! Ну почитайте мне сказку!».
…Дорогой мой дневник! Ходили всем коллективом на суд. Судили мою подружку за то, что она пыталась вынести столовские объедки. Приговорили к десяти годам. Это настоящая беда! У неё же пять детей сиротами останутся….
…Дорогой мой дневник! Меня наградили медалью «За добросовестный труд»! Меня, обыкновенную посудомойку! Жалко только, что некуда надеть. Сене уже три с половиной и он так похож на своего отца…
…Дорогой мой дневник! Война окончена! Радость-то какая! Наверно, очень скоро отменят карточки!..
Евдокия Кораблёва. 45 лет: (прожектор переводит луч на сорокапятилетнюю женщину)
…Дорогой мой дневник! Карточки отменили! Ходим с детьми в магазины, как на выставку! На прилавках есть всё, только деньги подавай, а их-то у нас и нет, даже пенсионные не спасают. Но жаловаться грех: самое страшное позади, а голодать мы уже привыкли…
…Дорогой мой дневник! Познакомилась с мужчиной. Отдавала сапоги в набойку и разговорилась. Он всё время подкашливает, а в глазах какая-то неразделенная тоска и глубина, и такой весь худющий-худющий…
…Дорогой мой дневник! Степан сделал мне предложение. А ведь мне уже почти сорок пять. Да еще двое детей. И что он во мне нашел? Ни кола, ни двора, да еще вон сколько незамужних молоденьких девчат! Конечно же, я согласилась, тянуть одной двоих детей очень тяжело. И вот еще что, он оказывается только что с Колымы после десятилетнего срока. Посадили, как он сказал, за халатность. У него из продовольственного обоза украли мешок капусты.
…Дорогой мой дневник! Решили строиться. За Степаном чудом остался дом его покойной матери, почти что в центре города. Кроме нас там ещё живет две семьи, но мы решили пристроить флигелёк. Маша, которой уже тринадцатый год и семилетний Семён вовсю помогают отчиму в этом. Я же опять беременна и уже скоро должна родить. Работаю там же, в столовой при железнодорожном училище.
…Дорогой мой дневник! Я родила еще одну девочку. Назвали её Светой. Всё бы хорошо, но Степан очень болен чахоткой. Туберкулёз прогрессирует, и муж перебрался жить во флигель. Целыми днями на заказ делает столы и стулья, безотказная душа, помогает всем кто ни спросит. Руки, конечно, у него золотые.
…Дорогой мой дневник! Я опять беременна. Чувствую, что это мой последний ребёнок. Ходить на работу очень тяжело. Получается, что между родами не будет и года…
…Дорогой мой дневник! Теперь у меня две девочки и два мальчика. Маша со Светой, и Сеня с Сашей. Так получилось, что у них, почти у всех, разные отцы. Но это ничего. Самое главное, что у них одна мать, которая их очень любит и никому никогда не даст их в обиду.
…Дорогой мой дневник! Умер Сталин. Мы все плачем. И муж, и я, и дети, даже двухлетний Саша и тот говорит, что у него в животе сердце колет.
…Дорогой мой дневник! Прости, давно не писала. Дети уже почти взрослые. Старшей Марии уже девятнадцать, и она учится на стоматолога; Семену четырнадцать, и он поступил в наш же железнодорожный техникум, хочет идти по стопам своего отца. Младшим, погодкам Свете и Шурику по шесть и пять. Скоро опять надо будет собираться с ними в школу. На днях они у меня учудили такое! Решили покататься на городском автобусе. Водитель их не заметил, и они уехали в посёлок Китово. Что тут было! И где их только мы не искали. Наконец, под вечер, они бегут живые и здоровенькие к нам к дому и кричат: «Папа! Мама! Мы в Китае были! Представляете! Мы были в Китае!». Отец бросил ремень расхохотался до слёз, раскашлялся и только отмахнулся.
…Дорогой мой дневник! Вчера меня покинул Степан. Тихо так. Я поднялась к нему, а он уже холодный. И стало мне несказанно грустно и нестерпимо больно. Вот и времечко-то моё бабье закончилось! Жила всю жизнь за мужьями, а что такое женское счастье, так и не раскусила! Видать, бывает и такое…
…Дорогой мой дневник! Старшая Мария вышла замуж, и уже беременна. Подумать только, скоро я стану бабушкой! Младшему Шурику уже двенадцать и они постоянно сорятся с братом из-за их отцов. Старший Сеня постоянно твердит ему, что мой, мол, отец погиб за Родину, а твой на Колыме отсиживался. Что делать с ними, ума не приложу! Быстрее бы старшего в армию забрали, а то эта отсрочка до добра не доведёт…
…Дорогой мой дневник! Мне дали четырёхкомнатную квартиру. Хоромы! Дети счастливы! Семён вот-вот должен отслужить, так что встречать его будем здесь…

Евдокия Степановна Кораблёва. 88 лет: (прожектор переводит луч на теперешнюю Кораблёву. Она одета в белый балахон)
…Дорогой мой дневник! Сколько же это лет прошло? Мои детки все уже давно выросли, все женаты и замужем, у каждого уже тоже свои дети и свои проблемы… Нашу четырехкомнатную квартиру я давно разменяла. Мне досталась ветхая однокомнатная в хрущёвке под снос. Кто-то скажет, что после восьмидесяти жить одной нельзя – сложно, но я не жалуюсь. Чтобы не было так грустно, постоянно пускаю к себе квартирантов. Девчата молодые, да и прибавка к пенсии. Одно жаль – живем в одном городе, а вижу детей с каждым годом всё реже и реже. Мне говорят добрые люди, что сама виновата. Жила бы с кем-нибудь из детей, а внуков к себе бы пустила. Но я так не хочу. У каждого должен быть свой угол, зачем я им, старая…
…Дорогой мой дневник! Ты не поверишь, месяц назад я стала прабабушкой, правда об этом я узнала только сегодня. Знаешь сам, молодым всё некогда, у них дела. Правнучку назвали Акулина. Надо же, как всё изменилось! Опять стали называть прежними, церковными именами. Не знаю, к лучшему ли это? Лучше бы они Бога боялись…
…Дорогой мой дневник! Я стала брюзгой. Всем недовольна. Ничего меня не устраивает. Сама себе не рада. Невыносимая усталость и слабость. Неужели же, прожив такую длинную жизнь, я оказалась сама, по собственной воле в полном одиночестве. Нет, я не жалуюсь. Я сама захотела этого, но иногда так хочется быть слабой…
…Дорогой мой дневник! Вчера опять видела этот сон. Моя мама во всём белом улыбается мне и зовёт к себе. Я пытаюсь, но не могу подойти к ней, что-то удерживает меня. Я смотрю себе на ноги и вижу, что на моих ногах чугунные ботинки. Я развязываю их, пытаюсь освободиться. Но мне это никак не удается. Тогда моя мамочка говорит: «А ты, деточка, подумай о хорошем, сними камень с сердца!» И я лихорадочно начинаю вспоминать всё то хорошее, что у меня было.
«Господи, помоги!» – думаю я. Перед глазами проносятся годы, события, люди, и я понимаю, что хорошего-то в моей жизни почти и не было. Наконец, я пытаюсь сосредоточиться на моих детях, вспоминаю самые сокровенные мои минуточки счастья. Мамочка моя успокаивает меня, гладит меня по голове, и я вспоминаю, как я пролила молоко, и как она меня очень ругала за это. На мои глаза наворачиваются слёзы, и мне становится так хорошо, так легко, я несказанно хочу к маме. Путы мои спадают сами по себе, и я беру её за руку, и вот я тоже, как и она, в белых одеждах, и мы летим над облаками, и как мне хорошо вместе с ней!..»

Четыре прожектора выхватывают из темноты четыре силуэта. Они поворачиваются спиной к залу. Делают три шага. Оборачиваются через плечо и уходят в темноту.

З а н а в е с


ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ
Сентябрь. Ворота городской тюрьмы. Под ногами опавшие жёлтые листья клёна. У ворот стоят Громова, Ларионова, Векшин.


Векшин:
- Не понимаю Вас, мама! Зачем вам этот проходимец? Можно сказать, что из-за него Евдокия Степановна умерла! Так бы жила еще и жила!
Зоя Александровна:
- Не всё, Вадик, так лежит на поверхности. Вот возьми мою дочь, жену твою. Мы же с ней десять лет не общались, пока я новую квартиру не получила. Да, да, сама виновата, видно, так воспитала, хотя, как мне хотелось девочку, как я ждала её… Лет-то сколько мне уже было… Вот и родила от первого встречного, прости меня, Господи. Нельзя в этом мире без любви. Никак нельзя!
Векшин:
- Ну а этот-то! Этот-то Вам, мама, зачем? Аферист проклятый! Околдовал он вас всех, что ли? Полгода ему передачи в тюрьму носили! Полгода я вас отвожу к нему из недели в неделю, как на работу! Зачем? Для чего?
Зоя Александровна:
- Тебе, этого, зятёк, не понять. Ты мне лучше скажи (хитро смотрит на Векшина) – как серотонин подействовал?
Векшин:
- Серотонин? (задумывается) А, серотонин, эликсир бодрости от молодых горилл… Да, подействовал, и причём такой ошеломительный эффект был! Я даже испугался.
Зоя Александровна:
- Так вот, зятёк. Я тебе тогда вместо серотонина пилюли от климакса подсунула. (смеётся) Несамостоятельный ты мужик, Вадик! Знаешь, как говорят китайцы? Идёшь к женщине, возьми плётку! А ты?
Обиженный Векшин уходит в глубину сцены.
-
Зоя Александровна:
- Ну что, подруга, значит решили. Ты уверена, что правильно?
Мария Яковлевна:
- Уверена! Дусе бы понравилось. (задумывается) Всё-таки зря мы этого следователя простили. Какой хам!
Зоя Александровна:
- Успокойся. Зато нашего корреспондента досрочно за примерное поведение освободили!

Открываются ворота. Выходит Алексей. Он брит наголо. Щурится на солнце. Улыбается. К нему подбегают Громова и Ларионова. Обнимают его. Векшин недовольно отворачивается.

Зоя Александровна:
- Ну, наконец-то!
Мария Яковлевна:
- Худющий-то какой стал!
Алексей:
- Спасибо вам! Я многое там передумал…

(читает, обращаясь в зал)

Я помню этот день, когда,
Как все, был принят в октябрята,
Мне звёздочку на грудь – а я-то,
Так чувствовал, что жжёт звезда.
Я помню день, когда отверг,
Я красный галстук. «Недостоин!»
Всем заявил. И был я воин,
Пусть после дождика в четверг…
Я помню, на себя был зол,
Когда пред шавками заплакал,
Тогда, не принят в комсомол…
Я будто был посажен на кол.
Афган. Погиб наш замполит,
Он не прикрылся партбилетом.
И до сих пор душа болит,
За тех, кто пал тем душным летом.
Я выжил. Знаю - неспроста,
Хоть ангелы уже мне пели.
И в день, когда обрёл Христа,
Я помню вкус воды в купели.
Я помню день, когда Союз,
Был предан в Беловежской Пуще.
И всю страну заполнил Гнус,
И с каждым днём наглей и пуще.
Я помню чёрным Белый Дом.
Чем сила силу пересилит
Не знал. В тот день я был ведом,
И снова предан в грудь навылет.
Что будет дальше – не берусь,
Но в чём Страны моей потреба?
Моя ты боль. Моя ты Русь!
Тебе не зрелищ бы и хлеба,
И не свободы через край -
Любви! И той, былой культуры.
Для варваров ты сущий рай,
Где правят дураки и дуры.
Где ****и блещут красотой,
И где у спрута связи крепки,
Где вор в законе - он святой,
Где миллиарды даже в кепке.
Где к старикам пришла беда
После кровавого заката,
Но ждёт растлителей расплата,
И Вифлеемская звезда
Укажет путь. И мудрецы
Предъявят вновь Иисуса.
Весть полетит во все концы!
От русского до белоруса
Узнают все, что Он средь нас,
Что Он спасёт нас от Химеры,
И что врата открыты веры
Для всех, в себе Христа кто спас.

Векшин: (презрительно)
- Тоже мне философ нашёлся!
Алексей:
- Я так хочу попасть на могилку к Евдокии Степановне!
Мария Яковлевна:
- Сходим, завтра обязательно сходим!
Алексей:
- Нет, сегодня. До завтра слишком долго. Виноват я перед ней. Виноват… (Закусывает губу, сжимает кулаки)
Зоя Александровна: (гладит Алексея по спине)
- Мы все перед Дусей виноваты… А у нас для тебя новость, Алексей. (Переглядываются с Ларионовой) – Мы решили наши две квартиры, те, в недострое, продать и купить одну общую, двухкомнатную. В одной комнате будем мы с Алей, а во второй ты творить!
Векшин: (срывается с места. Подбегает к Ларионовой.) Мама! Это правда? А мы? Вы с ума что ли все спятили на старости лет!
Зоя Александровна:
- Рано меня хоронить собрались! У вас есть квартира, вот и живите в ней. Лучше бы мне внуков рожали! Пятнадцать лет жду, а вы всё телитесь!
Векшин:
- Ну, мама… Это мы еще посмотрим, как вы эту квартиру будете продавать! А сейчас, знаете ли, некогда мне. Поехал я! (гордо, вразвалочку уходит. Слышится звук мотора включенного автомобиля. Уезжает)
Алексей:
- Зачем всё это?
Зоя Александровна:
- Молчи. Молчи. Слушайся нас! Мы тебе плохого не посоветуем. А зять мой хорош! Безвольный он мужик. Подкаблучник!
Мария Яковлевна:
- Пойдём, внучок, мы тебя в люди-то выведем! Ты у нас как у Христа за пазухой будешь.
Алексей:
Вы посмотрите, какой сегодня солнечный день! Листья под ногами шуршат… (нагибается, подбирает несколько кленовых листков. Нюхает) …пахнут сыростью. Вы посмотрите! Тысячи красно-желтых листков распластали свои ладошки перед тюремными серыми стенами. И каждый листок – чья-то загубленная жизнь. И где-то среди этих жизней и наша Евдокия Степановна. Боже мой, а мне-то, мне как жить хочется! И вся жизнь моя еще впереди!


(Звучит песня «ЛЕТЯТ ПЕРЕЛЕТНЫЕ ПТИЦЫ слова и музыка – 1948
Слова М. Исаковского. Музыка М. Блантера» ПОЮТ ВСЕ АКТЁРЫ)

Мария Яковлевна:

Летят перелетные птицы
В осенней дали голубой,
Летят они в жаркие страны,
А я остаюся с тобой.
А я остаюся с тобою,
Родная навеки страна;
Не нужен мне берег турецкий,
И Африка мне не нужна.

Зоя Александровна:

Немало я стран перевидел,
Шагая с винтовкой в руке,
И не было горше печали,
Чем быть от тебя вдалеке.
Немало я дум передумал
С друзьями в далеком краю,
И не было большего долга,
Чем выполнить волю твою.

Евдокия Степановна:

Пускай утопал я в болотах,
Пускай замерзал я на льду,
Но, если ты скажешь мне слово,
Я снова все это пройду.
Желанья свои и надежды
Связал я навеки с тобой -
С твоею суровой и ясной,
С твоею завидной судьбой.

Алексей:

Летят перелетные птицы
Ушедшее лето искать,
Летят они в жаркие страны,
А я не хочу улетать,
А я остаюся с тобою,
Родная моя сторона;
Не нужно мне солнце чужое,
Чужая земля не нужна.



З а н а в е с.











Рецензии