Дело боярина Шеина

Польско-литовское государство не оставляло попыток вернуть смоленские земли. В преддверии новой войны в 1596–1602 гг. в городе, ставшем щитом Москвы, возводится каменная крепость, мощное оборонительное сооружение. В 1608 г. Василий Шуйский назначает воеводой в Смоленск московского боярина М. Б. Шеина.
Сам факт такого назначения свидетельствовал о доверии царя к боярину Шеину: смутное время, являвшееся, по существу, гражданской войной, сопровождавшейся интервенцией, подорвало основы нравственности народа, и лишь надежная рука верного московскому престолу воеводы могла удержать в узде ропщущих и сомневающихся в критический, быть может, решающий для судеб государства, момент. В атмосфере страха и постоянных притеснений шел медленный, но неуклонный процесс перерождения характеров русских людей. Лишь немногие смогли устоять перед опасностями и искушениями, некоторые же, запуганные или обольщенные врагами, встали на бесславный путь предательства.
Очевидец событий, неизвестный автор "Новой повести о преславном Российском царстве" пишет: "Наш брат, православный христианин, видя свое осиротение и беззащитность, а их, врагов, полное одоление, не смеет иной раз и рта раскрыть, боясь убитым быть, даром от имущества своего отступается и только слезами обливается"... Власти же предержащие предали интересы отечества и русского народа, превратившись из "земледержцев" в "землесъедцев", из "правителей" в "кривителей". «Они ум свой на безумие променяли, и к ним, ко врагам, пристали, а перед иными, как перед своим подножием, ниц пали, и господское свое происхождение променяли на жалкое рабское служение».
Сама по себе Смоленская крепость, шесть верст которой выросли всего за шесть лет, была чудом оборонительного зодчества, надежнейшим заслоном на пути к Москве, и только измена могла открыть неприятелю ее ворота.
Василий Шуйский сделала правильный выбор: воевода Шеин вел себя безукоризненно на протяжении к всей двадцатимесячной изнурительной осады, предпринятой польским королем Сигизмундом III. И даже в критический момент, когда под стены Смоленска явилось Великое посольство, чтобы от имени Боярской думы звать на царство польского королевича Владислава, когда в Москву изменниками было впущено польское войско, Смоленск не дрогнул. Город стоял до последнего.
Смоляне хорошо знали, чем грозит им польское владычество. В 1606 году Гришка Отрепьев дал польскому магнату Мнишеку, отцу своей невесты Марины, грамоту на смоленское княжение, позволив "костелы ставить и монастыри римские".
Смоляне не желали признавать сына польского короля законным правителем Русской земли. За непокорность поляки собирались уничтожить Смоленск до основания. Они похвалялись, что "не останется камня на камне, с ним сделается то же, что с Иерусалимом". Условием, выдвигаемым Сигизмундом в переговорах с Великим посольством, прибывшим из Москвы, была непременная сдача Смоленска. Король получил из Польши конфиденциальное известие о намерении подданных лишить его короны в том случае, если он не добудет Смоленска, и потому Сигизмунд упорно отказывался отпустить сына в Москву до тех пор, пока поляки не войдут в крепость. Послы Сигизмунда и бояре московские, стоявшие за Владислава, то посулами, то угрозами пытались принудить смолян сдаться, но гарнизон и горожане, изнывавшие от голода и холода, умиравшие от вражеских снарядов и болезней, наотрез отказывались идти на какие-либо уступки, твердо решив "всем помереть, а королю и его панам отнюдь не поклониться".
Отказавшись подчиняться требованиям московского правительства, воевода Шеин оказался в политической изоляции и был вынужден действовать на свой страх и риск. Один из современных историков пишет: "Оборонявшийся Смоленск веригами повис на польской армии, и кто знает, как повернулась бы история, имей Сигизмунд возможность двинуться в тот момент на Москву». Окруженные кольцом врагов и изменников, смоляне не теряли веры в то, что не перевелись еще на Руси верные сыны Отечества. К ним «господам братьям всего Московского государства», осажденные обратились с посланием, призывая их сплотить свои ряды и встать на борьбу с иноземцами.
Молва о несгибаемой стойкости и героизме смолян облетела все русские земли, всколыхнула многие души. Восхищенный подвигом защитников Смоленской крепости, безымянный патриот писал, что Смоленск "воистину великий град по своему действу противу тех супостатов наших и врагов, паче же рещи, противу самого того лютого супостата нашего, злого короля, хотящего погубить святую и непорочную веру, крепко вооружился и укрепился, и не покорился, и не сдался, да и ныне стоит и крепится... Аще бы таких крепкостоятельных и поборительных по вере градов в Российском государстве хотя и немного было, не токмо что все, никако же бы тем нашим врагом и злым волком было в нашу землю вход, но отнюдь, просто рещи, и повадно".
 Чтобы поддержать воинскую дисциплину в тяжелейших условиях осажденной крепости, когда трудно было рассчитывать на какую бы то ни было помощь извне, воевода Шеин прибегал к суровым мерам. Пожалуй, именно он впервые в истории русской армии ввел практику наказания смертной казнью, в частности, за неявку на караульное дежурство (дворяне вместо себя норовили подчас послать на крепостную стену своих слуг).
 Польский офицер С. Маскевич, участник осады Смоленска 1609-1611 годов писал: "Смоленские стены выведены опытным инженером так искусно, что при них под землей находятся тайные ходы, где все слышно, куда ни проводили подкопы. Пользуясь ими, москвитяне подрывались из крепости под основание стен и либо встречались с нашими, либо подводили мины под наши подкопы и, взорвав оные порохом, работы истребляли, а людей захватывали и душили землей".
К 1611 году из-за мора и боевых потерь в крепости оставалось менее четырехсот мужчин, способных держать в руках оружие. На их долю выпало охранять всю крепостную стену, протяженностью шесть с половиной километров! Силы защитников истощались с каждым днем, запасы продовольствия и боеприпасов быстро таяли. Участь "крепкостоятельного" града была предрешена.
 В самом начале июня поляки предприняли решающий штурм, ударив одновременно с нескольких сторон. Неприятель ворвался на улицы города, где завязалась ожесточенная схватка. Эти последние героические часы защитников Смоленска с патетикой описал Н. М. Карамзин в "Истории государства Российского": "Бились долго в развалинах, на стенах, на улицах города при звуке всех колоколов и святом пении в церквах, где жены и старцы молились. Ляхи, везде одолевая, стремились к главному храму Божьей Матери, построенному Мономахом, где заперлись многие из горожан и купцов с их семействами, богатством и пороховою казною. Уже не было спасения. Русские зажгли порох и взлетели на воздух вместе с детьми, имением и славою... От страшного взрыва, грома и треска неприятель оцепенел, забыв на время свою победу и с ужасом видя весь город в огне, в который жители бросали все, что имели драгоценного, и сами бросались, чтобы оставить неприятелю только пепел, а любезному отечеству пример добродетели. На улицах и площадях лежали груды сожженных тел... Не Польша, но Россия могла торжествовать сей день, великий в ее летописях".
 Современные историки сходятся на том, что ряд эпизодов в этом описании носит легендарный характер, что, конечно, нисколько не умаляет подвиг смолян. Собор, возведенный Владимиром Мономахом в 1101 году, действительно был разрушен в результате взрыва погребов с порохом и селитрой, расположенных в толще холма. Большинство защитников города и жителей, оказавшихся в осадном сидении, действительно не сдались на милость врага.
Воевода Шеин долгое время продолжал упорно отбиваться от неприятеля, засев с горсткой пушкарей и стрельцов в Коломенской башне крепости. Вместе с ним, как утверждает легенда, находилась его семья – жена, сын и дочь. Стойкость смоленского воеводы вызвала восхищение даже у неприятеля, польский хронограф назвал Шеина "русским Гектором", уподобив тем самым Смоленск древней Трое. И лишь после того, как стала очевидна безвыходность положения, Шеин, поддавшись на уговоры жены и малолетнего сына, прекратил сопротивление.
 Боярин Шеин был жестоко пытан врагами, - от него хотели получить сведения о богатой смоленской казне, слухи о которой ходили в польском стане. Ничего не добившись, они заковали воеводу в "железы" и вместе с семьей отправили в польский тыл. Туда же, по Днепру, прямо из-под стен Смоленска был доставлен и глава московского Великого посольства, полгода впустую простоявшего вблизи города, митрополит Филарет, в миру Федор Никитич Романов насильно постриженный в монахи еще Борисом Годуновым.
После захвата Смоленска в город начали прибывать униаты и католики. Большие права при польских властях получили орден базилиан-униатов, а также иезуиты и доминиканцы. Они учредили в Смоленске свои службы, открыли кляшторы в бывших православных монастырях и церквах. Так, например, Авраамиевский монастырь был преобразован в доминиканский кляштор, святые же мощи преподобного Авраамия были уничтожены. Иконы и церковную утварь увозили в Польшу и Литву. Польский военачальник Януш Радзивилл вывез из Смоленска, а затем продал в Кенигсбергскую библиотеку великолепную иллюстрированную красочными миниатюрами летопись. История порой бывает несправедлива – этот памятник древнерусской письменности известен теперь в науке как Радзивилловская летопись по имени человека, укравшего ее и прославившегося на Смоленщине совей жестокостью, память о которой долго сохранялась в народе: в смоленских деревнях его именем стращали непослушных детей («Ужо радзивилл тебя заберет!»).
Михаил Шеин провел в плену около восьми лет. Он жил с женой и дочерью в Слонимском повете, вотчине польского канцлера Льва Сапеги. Его сына держали в Варшаве. Филарет попал в виленский дом Сапеги, который стал его "личным приставом". Горькая участь пленников сблизила бывшего смоленского воеводу и будущего русского патриарха. В 1613 году на московский престол был избран шестнадцатилетний сын Федора Никитича, Михаил Романов. А в 1618 году Москва добилась освобождения отца молодого царя, а с ним и других русских пленников, в числе которых оказался боярин Шеин. Однако разменной монетой в торге сторон стал Смоленск. По Деулинскому соглашению Москва уступила Речи Посполитой Смоленскую землю. Вернувшись в Москву, Филарет фактически возглавил правительство. Патриарх ждал только случая, чтобы осуществить свой замысел - вернуть в состав Московского государства Смоленск, который дважды сыграл в его жизни роковую роль. И когда в 1632 году умер король Сигизмунд и в Польше воцарилась смута, Филарет решил, что час пробил.
К Смоленску спешно снарядили тридцатитысячную рать, во главе которой, по совету отца, царь Михаил Федорович поставил боярина Шеина, памятуя о его былых заслугах и учитывая его хорошее знание местности, да и самой Смоленской крепости. На этот раз боярину предстояло брать ее штурмом.
Вместе с Шеиным командовать войском был назначен окольничий Артемий Измайлов. По дороге к Смоленску москвичи тайно сносились с русскими людьми, напоминая жителям о долге хранить верность православной вере и государеву крестному целованию. Примечательно, что московское войско в значительной степени состояло из иноземных наемников. Михаил Федорович, обнаружив явную несостоятельность русской армии в ходе военных столкновений со шведами и поляками, задолго до Петра предпринял попытку проведения военной реформы. Русских солдат обучали иноземному строю, на царскую службу в массовом порядке приглашали иноземцев. Но эти меры, как мы увидим в дальнейшем, не оправдали себя.
За год до Смоленской войны, в январе 1631 года, полковник Александр Лесли, выходец из Шотландии, был послан в Европу для вербовки наемников в русское войско. Он успешно справился с этой задачей, доставив в Москву пять тысяч добровольцев, - в основном из Швеции, Дании и Голландии. Заметим, что московское правительство охотно брало на военную службу православных (греков, сербов, волохов, молдаван), мусульман и протестантов, но решительно отказывалось от услуг католиков, рассматривая их как злейших врагов православной веры.
Начало похода было успешным. В октябре 1632 года были заняты Серпейск и Дорогобуж, а в начале декабря Смоленск взяли в кольцо. С запада от города расположились отряды князя Прозоровского, иноземцев-полковников Кити, Дамия и Губерта. К югу расположился неустрашимый полковник Лесли, с севера за Днепром был разбит лагерь полковника Матиссона, занимавшего всю Покровскую гору, с которой хорошо просматривалась крепость. Базовый лагерь обоих воевод - Шеина и Измайлова - был устроен с восточной стороны. Эта местность до сих пор носит название Шейновка, здесь до наших дней сохранились остатки земляных укреплений.
Московское войско поставило в предместьях остроги с теплыми избами, рогатки, частоколы, были насыпаны высокие валы, вырыты частоколы, вырыло шанцы.
Осада продолжалась долгих десять месяцев. Сначала ничто не предвещало катастрофу. С марта 1633 года, когда, наконец, подошли "наряды" - тяжелые осадные орудия, начались штурмы Смоленской крепости. Особенно яростные бои разгорались на участке между Никольскими и Молоховскими воротами, где, как свидетельствовали очевидцы, осадные пушки палили по шестьсот раз на дню. В результате подкопов и обстрелов было разрушено несколько башен, воины Шеина делали отчаянные приступы к проломам в стене, но поляки умело держали оборону. В дневнике польского хронографа, очевидца тех драматических событий, читаем:
"17 апреля, в день св. Марка, русские в час ночи ходили на приступ к пролому в стене и сожгли крышу малой башни; у них кроме того было пять плотов со смоляными бочками, лучиной и четыре петарды, чтобы разрушить мост; делали они приступ и к валу...
30 мая. В другие дни этого месяца русские брали крепость приступом и с каждым днем более и более укрепляли свои остроги.
6 июня. В 12 часов по полуночи русские сделали сильный приступ к двум проломам и к трем разбитым башням. Приступ этот продолжался до следующей полуночи, но по милости Божией без успеха. Убит пехотный ротмистр Рам. Русские овладели было двумя башнями, но наши одних из них вытеснили холодным оружием, а других огнестрельным.
20 июня. В первом часу после полудня русские взорвали миной круглую башню, первую от Молоховских ворот, ту, которая на крае стены и выступает из ее окружности". (Сейчас на этом месте возвышается живописный вал, который смоляне до сих пор называют Шейновым бастионом.)
У осажденных кончались продовольствие, порох, ядра. От перебежчиков Шеин знал, что крепость вот-вот должна сдаться. Но к лету 1633 года политическая ситуация в Польше вновь стабилизировалась, сын Сигизмунда Владислав занял польский престол и сразу же снарядил двадцатитрехтысячное войско на выручку осажденному гарнизону Смоленска. В августе, когда армия короля Владислава появилась у стен Смоленска, ситуация резко изменилась в пользу поляков.
Первым пал лагерь Матиссона, прикрывавший переправу через Днепр. Разгром был полным. В польском дневнике читаем: "Остались на месте только Шеин и другой главный вождь, охранитель и начальник над всеми орудиями, Лесли... Их наемные воины - французы, итальянцы, немцы, татары, турки и других народностей пришлецы, то эти последние добровольно покорились нашему светлейшему королю и переписали свои имена".
Опасаясь, что его войско будет разбито по частям, Шеин снял блокаду и сосредоточил все силы в базовом лагере в восточном предместье города (нынешней Шейновке). Сюда свезли орудия. Не желая смиряться с поражением, в середине сентября Шеин предпринял наступление на главный лагерь Владислава. Оно оказалось крайне неудачным из-за повального дезертирства наемников. В польском дневнике читаем: "Многие голландцы, французы, немцы, шотландцы и другие переходили к нам в большом количестве; несколько знамен неприятеля были вручены королю".
Противник запер Шеина с остатками московского войска в базовом лагере, превратив русских воинов из осаждающих в осажденных. Началась тяжелая, голодная, изнурительная оборона: в осенне-зимнюю пору, под открытым небом, при больших нехватках продовольствия и боеприпасов.
В чем же был просчет опытного воеводы? Дело в том, что его тактика, предполагавшая затяжную осаду польского гарнизона, была рассчитана на двужильного русского мужика, но никак не на наемника, не желавшего терпеть лишения длительной военной кампании. Когда фортуна улыбнулась Владиславу, иноземцы начали толпами переходить на его сторону.
Кстати, в польском войске тоже было немало наемников. Один из них, протестант, историограф на службе короля-католика, выдающийся немецкий поэт Мартин Опиц, в стихотворении «На чужбине» изливал горечь выпавших на его долю бесконечных скитаний вдали от любимой:
День словно ночь, мне зябко в летний зной,
Я сам не свой, я поглощен тобой.
Весь мир вокруг меня опустошен разлукой,
И вот остался я наедине,
Охваченный тоской, испепеленный мукой,
С землею чуждой и немилой мне.
Возможно, эти строки были написаны на Смоленской земле…
Из стана Шеина к королю переметнулись лишь восемь уроженцев коренных областей России, из них - шестеро донских казаков. Покинули московское войско и многие малороссы. Причиной их бегства было вполне понятное желание защитить свои вотчины и семьи: по наущению польского короля крымские татары "многие города на Украине повоевали и пожгли; а дворяне и дети боярские украинских городов, видя татарскую войну, слыша, что у многих поместья и вотчины повоеваны, матери, жены и дети в полон взяты, из-под Смоленска разъехались, и остались под Смоленском немногие люди".
Справедливость требует сказать, что не все наемники оказались малодушными и корыстными людьми. Так, шотландец Александр Лесли, прочно связал свою судьбу с русской землей. Во время Смоленской войны он был отважен и неукротим. Уличив англичанина Сандерсона в измене, шотландец застрелил его на глазах Шеина. Позже полковник Лесли вместе с семьей принял православие и стал родоначальником славного смоленского дворянского рода. В войну с Наполеоном его потомки братья Лесли еще до подписания Александром I известного манифеста, призвавшего создавать отряды самообороны и народного ополчения для борьбы с французами, сформировали первый партизанский отряд. Возглавив его, они сражались с захватчиками на Смоленщине и Витебщине...
Оказавшись в безвыходном положении, Шеин не сразу согласился на капитуляцию. Он заявлял, что лучше встанет на пушку и взорвет себя, чем примет такой позор. Но вот настал февраль – четвертый месяц обороны под открытым небом. В русском лагере от холода и голода усилились болезни и возросла смертность. Иностранные командиры через голову Шеина сговаривались с поляками. Принужденный обстоятельствами и своими приближенными, Шеин послал гонца к королю Владиславу с вестью о готовности сдаться.
19 февраля 1634 года состоялась капитуляция. Остатки московского войска в количестве восьми тысяч человек вышли из лагеря. Претерпев унижения от польского короля, они были отпущены в Москву, но по дороге многие умерли или остались в Вязьме и Можайске. Вот как об этом пишет историк С. М. Соловьев: "Русские выступили из острога со свернутыми знаменами, с погашенными фитилями, тихо, без барабанного боя и музыки; поравнявшись с тем местом, где сидел король на лошади, окруженный сенаторами и людьми ратными, русские люди должны были положить все знамена на землю, знаменосцы отступить на три шага назад и ждать, пока гетман, именем королевским, не велел им поднять знамена; тогда, поднявши знамена, запаливши фитили и ударивши в барабаны, русское войско немедленно двинулось по Московской дороге, взявши с собою только 12 полковых пушек, по особенному позволению короля; сам Шеин и все другие воеводы и начальные люди, поравнявшись с королем, сошли с лошадей и низко поклонились Владиславу, после чего, по приказанию гетмана, сели на лошадей и продолжали путь".
В Москве воеводу ждала суровая встреча. Шеин был обвинен во многих допущенных ошибках (в частности, в преступной медлительности) и даже в измене и казнен по приговору Боярской Думы.
Русские историки, начиная с С. М. Соловьева, одной из главных причин, повлекших за собой гибель смоленского воеводы, считали злонамеренную клевету на него завистников-бояр, якобы даже составивших заговор против человека, обласканного патриархом Филаретом, который умер в октябре 1633 года и уже не мог прийти на помощь своему любимцу. Действительно, Михаил Борисович Шеин был человеком заносчивым и, пользуясь высоким покровительством патриарха, за словом в карман не лез. Накануне Смоленской войны на приеме у царя («на отпуске руки», как тогда выражались) Шеин во всеуслышание заявил о своих сугубых заслугах перед Отечеством, укорив собратьев бояр в том, что пока-де он служил, «многие за печью сидели и сыскать их было неможно».
Думается все же, что причина гибели воеводы была куда сложней. Перепалка между боярами – дело обычное, однако инстинкт самосохранения вряд ли позволил бы им намеренно погубить московское войско, умышленно вставляя палки в колеса воеводам Шеину и Измайлову во время похода  под Смоленск и тем самым раскачивая лодку, в которой они сами сидели. Хрупкое равновесие, обретенное государством после изгнания поляков и избрания на престол Михаила Романова, было легко нарушить. В памяти еще не истерлись воспоминания об ужасах Смутного времени, которые никто не хотел пережить снова, сознавая, что это будет концом русского государства. Поражение в Смоленской войне грозило взорвать изнутри и без того сложную политическую ситуацию.
Слово "измена", брошенное в адрес в адрес Шеина и Измайлова, родилось не в верхах. Первыми его произносили ратные люди еще под Смоленском, пытаясь найти объяснение постоянным неудачам, преследовавшим их в злосчастном походе. Затем это слово подхватил на Москве недовольный бедствующий люд. Надо учесть, что царь в сознании народа был вовсе не политической фигурой в современном понимании, а существом сакральным, помазанником Божиим, от которого мистическим образом зависело благополучие всего государства. Все глобальные неурядицы и бедствия в стране могли в конечном счете бросить тень на царя, возбудить в народной среде сомнения в его истинной природе, навести на мысль, что на троне вновь, как во времена Смутного времени, сидит не природный царь, а самозваный, лишенный Божьей благодати. А это могло повлечь за собой новую смуту.
По словам иностранного посла Адама Олеария, в стране "грозило вспыхнуть всеобщее восстание" из-за недовольства поражением московского войска под Смоленском, и лишь казнь боярина Шеина могла предотвратить назревавший мятеж, дав народу "удовлетворение".
Михаил Борисович Шеин стал в каком-то смысле козлом отпущения, на которого свалили все грехи, хотя и на нем самом, как на военачальнике, без сомнения, лежала часть вины за позорно проигранную войну. По свидетельству того же Олеария, воевода знал, что стал жертвой политического расчета. Причем, будто бы ему втайне было обещано помилование, лишь бы он "без вреда другим" согласился на мнимую казнь. От осужденного требовалось лишь положить голову на плаху. Но боярина якобы ловко провели, казнь оказалась не мнимой, а самой что ни на есть настоящей. Топор палача отсек Шеину голову…
Смоленск, за который сложил голову боярин Шеин, навсегда был возвращен России в 1654 году, что было закреплено в 1667 году в положениях Андрусовского перемирия и подтверждено условиями "Вечного мира", заключенного Россией с Польшей в 1686 году.
Среди причин гибели воеводы, возможно, существовала и еще одна - мистическая, скрывающаяся в таинственной области легенд и преданий, которыми окутана древняя Смоленская крепость…
;


Рецензии
Спасибо большое за неравнодушное повествование. Горькая смерть, но не бессмысленная. Хотя думать об этом больно...

Ирма Егорова-Крекнина   15.01.2018 20:42     Заявить о нарушении