Клин-Клином

                «Клин-Клином»


Новокузнецк!
Кострома....
Алушта!

Ага, думаю! Потом Алупка, Анапа.... После Анапы логическим продолжением должен следовать Агдам, но я не знаю — город ли это... 

Сын, которому восьмой год «валит» меня в игре «в города» и буквы «н», «а» и «к» исчерпали себя. Вернее исчерпали себя у меня! У него находятся Нижнекамск или Актюбинск! Нижневартовск! Краснофлотск, маленький и подлый городишко, вообще начинается и заканчивается кошмаром!

Утробные звуки подземки заставляют повышать голос, до нашей станции ещё далеко, а юный знаток географии ехидно спрашивает: помочь?

Помогай, - отвечаю обречённо!

Костомукша, - добивает меня. И не спасает Акапулько, потому что из детской памяти всплывает Орск. К своему стыду я даже не знаю, где он находится, Орск этот.
Сегодня ночью я на неделю уезжаю в Москву и поэтому субботняя прогулка с ребёнком выглядит вполне правильно... Очередное «до свидания» любимому городу! Говорить «до свидания» необходимо, иначе когда-нибудь несказанное «до свидания» обернётся необратимым «прощай» - так думаю я и внимательно выполняю должное.

Пытка городами заканчивается, мы выходим из немноголюдного субботним утром вагона. Поднимаемся по эскалатору и попадаем в немноголюдный субботним утром Невский. Чистый, выметенный многими узкоглазыми дворниками, Невский неожиданно пуст и холодно-солнечен.
Есть такие дни в октябре, когда природа, поворачиваясь в зиму уже, мешает вдруг остатки солнечного нетёплого света с по-зимнему сухой прохладой. Дней таких в моём городе едва ли наберётся с десяток. Эти дни прозрачны, безоблачны, по-своему очень важны дни эти — дни перехода на зимнее время, когда с тоскою переводишь внутренние часы на долгое несвидание с полноценным, греющим солнцем. Блестящее и бесполезное, как пивная пробка, оно может ещё долго висеть возле горизонта зимой, но дождаться от него хоть бы каплю тепла не представляется возможным.

Москва, капризная дама, ждёт (ой-ли, капризные дамы редко кого-то ждут и чаще сами опаздывают на свидание) меня уже завтра и, по обыкновению Москва будет напоминать мне эту капризную даму... Вокруг капризной дамы вечно вьются нужные и не нужные люди, стол её завален заколками, дорогой косметикой, бумажными брызгами мгновенных эмоций — обрывками стихов на тетрадных листах, початая пачка тонкогубых сигарет венчает безобразие, хотя и притаилась где-то с краю. Хаос же структурирован однако, пусть только и по законам капризной дамы. Церкви и новостройки, МКАД и Сокольники, где однажды осенью мне хотелось собирать грибы... Наглые нищие и хамоватые водители автобусов. Вереница пробочных, красноватых габаритных впереди, покуда достигает взгляд, располагает к долгим дорожным раздумьям.

Смахнёт тебя лайковой перчаткой с лацкана пиджака и не заметит... Москва.

И не будет в Москве ни одной пустынной, пусть даже и не главной улицы. Терпи!

 Что ж, мы сделаем прощание долгим и нервным — таким я его хочу видеть сегодня...  Долгий и нервный, Невский протекает среди домов до самой Невы и мы, выйдя из метро в его середине, будем читать его до конца. Хорошо знакомую книгу — с любого места...

 Когда-то здесь, в этой части Невского, было место моей работы, я знал каждую вывеску на фасаде, знал каждый дом и тем неожиданнее становится мне то, что Время, подновив фасады, сменило вывески. Все. До единой! Время поступило по законам жанра — Невский — галерея города, лицо его и отражение...

Зря, думаю мимоходом, приехал сегодня именно сюда: возвращаться, кажется, плохая примета, а Москва начнется для меня здесь. «Площадь Восстания». Вокзал Московский, естественно! Делюсь опасениями с сыном, но тот, белозубая беззаботность:

Пап, это ведь будет уже завтра!

Права она, белоголовая бесшабашность. Дай Бог, чтобы подольше была права... И Невский пусть не будет нервным ещё лет десять.

Холодное солнце с Востока вышибает слезу и слеза набухает бисериной в углу глаза, срывается, оставляя на скуле мокрую скупую дорожку. «Плачут мужчины, плачут», думаю и знаю я, но сегодня не тот случай!

Закуриваю, сбиваю сентиментальность и крепкие, оформившиеся на морозце клубы дыма и пара вырываются с выдохом, растворяются в не колючем, пока, ветре. Шарящем, жалящем, жалостном ветре, точнее в его непостоянных обрывках, в бесцельной его суматохе.

Я курю, зная, что вот эта-то точно будет до фильтра, следующую я возьму после кофе в кофейне у площади Александра Невского. Что это за кофейня, знает сын. Адреса кофеен на Невском он выучил раньше самого названия проспекта... Ему пока положено любить пироги и блины больше чем пустоголовые, ничего не значащие названия.

Невский не вызывает положенных эмоций, вызывая положительные. Сегодня проспекту не хватает нервности, неровности, северности — слишком равномерным выглядит спокойное солнце. Соответствующие солнцу разговоры с сыном, из его ответов я не слышу и половины — он то убегает вперёд, то останавливается где-то сзади по важным своим детским делам. В дутой болониевой куртке он кажется взрослее.

Я читаю, перечитываю проспект, поделенный Временем на куски, отрезки, промежутки... Проспект — моя записная книжка... Радужные и радостные дома перечеркиваются домами беспощадными и я завидую сыну — ему ещё предстоит написать свой Невский со своими героями. Пусть он не совершает моих ошибок! А моя перегруженная память опять начинает заваливать меня подробностями и адресами.

Адреса прочно засели в голове ненужными, казалось бы, репьями, зацепились там и запутались, словно в собачьей шерсти. Пока Времени не вычесать эти репья... Получится ли?
Дома, появляющиеся в поле зрения не хотят соблюдать хронологии событий и беспорядочно подсовывают то одно, то другое воспоминание...

На ту, бессолнечную сторону проспекта, перекресток, под арку, этаж последний в одинокий год я ходил к платным девицам за платной любовью. Выяснил, что не все проститутки — суки. Ещё выяснил, что некоторые из них получают удовольствие от выполнения работы. И то и другое было откровением. Гладкокожая, блондинистая лисичка Настя искренне удивилась моему удивлению: «А что тут такого? Особенно после шампанского?». Ходил я потом только к ней, если она была свободна и всегда покупал «Советское полусладкое». Была ещё высоченная хохлушка Ника, когда Настя была занята. Ещё три-четыре девочки по прошествии лет сделались безымянными... От них остались частички воспоминаний... Лица, груди, смех одной из них, хорошенькой: «ты кончил, а у меня ногу свело». Запахи остались тоже — беспокойные, щекочущие нос запахи. Встреченные мною на улицах,  запахи эти вызывают улыбку. Но разве радостен и радужен этот дом, когда год-то был одинокий... И разве радостный и радужный человек нуждается в такой форме отношений? В последнем слове вместо «от» надо поставить честное «с», да как-то рука не поднимается. Боюсь обидеть... Только кого? Себя? Девчонок?

С Настей мы и вовсе подружились. «К тебе» - говорила вежливая дама-администратор. Настя улыбалась... «Привет!». «Привет», отвечаю, «лисица».

Немного дальше к концу, уже по эту сторону Невского, я когда-то работал. В подвальном помещении с выходом прямиком на проспект я год или полтора зарабатывал прожиточный минимум, оберегая чужие товары от мелких воришек. Проще говоря — был охранником в магазине одежды. Мелкие воришки были неактивны и я всё больше читал, сидя в уголке на низком и неудобном стуле. Читал до тех пор, пока не пришла Анна. У Анны были потрясающие ноги и желание делать любовь в подсобке. Этого было достаточно, чтобы она мне понравилась. Кроме того, у неё были мозги и этого с лихвой хватило, чтобы в неё влюбиться. Май и июнь работа мне казалась мёдом и сахаром. Впрочем, мёдом и сахаром мне казалась Анна, а работы я просто не замечал. Потом, худенькая, Анна увезла свои ноги и внушительную грудь в отпуск в Самару. Желание делать любовь она тоже прихватила с собой. Как выяснилось позже — делала там. Потом я пытался что-то склеить из всего этого и поняв, что этого мне не удастся, вышел в окно с третьего этажа её дома. Из четырёх конечностей сломал три. Два месяца ел левой рукой и мочился в поставленную рядом с кроватью бутылку из-под «Петровского» пива с дыркой в боку.

«Радостен ли мне этот дом»?, думаю я, глядя на то, как ребёнок ладонями перебирает прутья ограды некогда дорогого, а сейчас явно уцененного ресторана?
Я бы мог вспомнить что-то и про ресторан, но снова переметнувшийся на бессолнечную сторону взгляд, протыкая занавесивший дом новодел из коричневых, безликих блоков, знает ещё один важный дом!

В этом доме с окнами, выходящими на Тележную улицу, ребёнком ещё, обитала моя жена. Фотографии, сделанные в многокомнатной коммуналке я могу воспроизвести по памяти и сейчас. Скобка белых волос, цвет достался сыну без изменений, растерянный взгляд...  Я мог бы пожалеть её, черно-белую фотографическую кроху, но жена говорит, что в том доме она была счастлива... Радостен ли мне этот дом? Вот этот, да, пожалуй!
Сын, пересчитав прутья решётки и испачкав при этом рукава, поправляет сползшую на глаза шапку. Как и ожидалось, кофейни на Невском он знает лучше меня. Сам хозяин площади — князь Александр, смотрит на нас поверх участившихся автомобилей. Смотрит на то, как мы спускаемся в подвальчик кофейни, в которой пока тоже пусто. Я чувствую лёгкое покалывание в лице, в тепле лицо расцветает...

«При заказе кофе Американо 150 мл. - шарлотка в подарок»... Я, конечно, беру «Американо» - сын любит шарлотку. Оказалось, что сын любит ещё и блин с вишнёвым вареньем. И чай в маленьком чайнике. И снять тяжёлую куртку в помещении. В отличии от меня, сын любит нормальные вещи! Да и в мире вещей обитать куда комфортнее, чем в мире воспоминаний об этих вещах, в мире СЛОВ об этих вещах. Хотя он, кажется, начинает что-то понимать...

Я цежу принесённый «Американо», а подарочная шарлотка, запиваемая чаем, уничтожается в руке наследника с обстоятельной неторопливостью. Мой кофе выпит и вожделенная сигарета радует пальцы своей плотной округлостью. Подожжена она будет на улице, пока же терпко и приятно пахнет сырой, нетлеющий табак.

Сын одевается, а я всё думаю о том, что именно он примирил меня с реальностью. Он засовывает руку в рукав, а я всё думаю, чтобы было, когда б его не было... И не хочу, не желаю об этом думать.  Стоило пройти эту дорожку — от красной, ненасытной, живой куклы в роддоме до шарлотки в подарок...

Пойдём? - оборачивается на меня из-под капюшона...

Пошли, - отвечаю.

Подымаемся на воздух, пересекаем площадь и Александро-Невская Лавра — цель путешествия, встречает нас вогнутым полукругом ограды. Арка, дальше по левую и правую — некрополи, река Монастырка... Стоп... Стоп. Под ногами звенят начинающие стекленеть листья и воздух наполнен их пронзительным запахом. Листья скрежещут натыкаясь друг на друга и худой, ещё один узкоглазый и узколицый дворник скребёт метлой по подмерзшему асфальту, сгребая листья в цветные, красно-жёлтые кучи. Ещё одна, за Монастыркой, арка, пропускающая посетителей на территорию храма, похожа на вход в метрополитен. Главное отличие — вышедшие женщины с облегчением стягивают с волос лёгкие платки... Мужчины закуривают, глядят вниз, на спокойную воду Монастырки. В ней тоже, прибившись к берегам, плавают мёртвые листья и никакой дворник не в силах прибрать это безобразие.

У входа в храм — колокола. Прежде чем вознести новые колокола на причитающиеся им места, колокола демонстрируют прихожанам. На деревянной стойке их много, шесть или восемь, и мне вдруг приходит в голову мысль — Пётр-то из колоколов пушки лил! Богоугодное ли это дело и интересно было бы поэтизировать процесс обращения колоколов. «Ни двора, ни кола — только купола и колокола», - пришедшие на ум строчки приятно дразнят язык своей скороговорчатостью.

Сын уже отыскал какую-то палку, добавил пыли на рукава с ограды Монастыркиного моста, испачкал в ней щеку. Шапка снова съехала на глаза. Ему уютно в мире, где нет слов о вещах, слов, которые важнее самих вещей... «Ни двора, ни кола — только купола и колокола»!

Справа от нас — могилы героев 2-ой Мировой соседствуют с захоронениями членов ВкпБ — слева — собор... Обычное и неудивительное в нашей стране сочетание. Я бы, наверное, посетил собор, но засыпанное кленовым листом кладбище покоряет своей гармоничностью и я выбираю кладбище. Я выбираю кладбище и слышу вдруг в спину:

- Серёжа? - удивлённый полувопрос. Я узнал этот низковатый голос, до холода в позвоночнике я его узнал. Узнал и обернулся.

Она держала за руку дочку. Так и должно было случиться. Как в паршивом, вышибающем дешёвую слезу киноромане. Он, она, необщие дети. Слеза. Занавес. Только он — это я. Она —
 Светлана.

Здравствуй, Света! - обречённо вздохнул я. Сын выбросил палку, заинтересованно подошёл ближе.

Рада тебя видеть, Авилов, в полном здравии! - с насмешкой, намёком на пьянство, стрельнув глазами в сторону сына, проговорила она на выдохе.

Да и ты неплохо выглядишь! - отдарил я, увы, так не считая. Светлана потускнела, Время отобрало у неё былой блеск.

С волосами её настоящего, природного цвета я видел Светлану впервые. Они прядями выбивались из-под платка. В период нашего общения она попеременно красилась в черный, рыжий, блондинистый... Некоторое время ходила вообще без волос и, что удивительно, ей это шло. Ей было всё к лицу, потому что в моих глазах подлецом она была препорядочным. Я в её, соответственно. Натуральные, волнистые волосы ей тоже шли — не шло ей всё остальное. Невероятная длинная юбка в цветочек, синенький старый платочек... Замазанный кремом прыщик над тонкой губой... Я, кажется, выучил все предназначения, по которым можно было употреблять её губы. 

А мы в храм пришли. Это Нюша, - девочка в её руке беспокойно заерзала своей ручонкой. Девочке было лет пять.

Здравствуй, Нюша! - отдежурил я, поглядывая на непонимающего сына.

Это тётя Света, - говорю: Знакомая по институту.

Знакомая по институту загадочно-закадычно повела уголками губ кверху, приподнеся сыну обаятельную, намеренно-растерянную вязкую улыбку.

Вежливый, доверчивый сын протелеграфировал бодрое «здравствуйте»!

Незаметно для себя мы, двигаясь попарно, стали удалятся вглубь кленовых захоронений.
Ну, как живешь, Серёжа... - улыбка-усмешка вываливается из вопроса, как книги из расстегнутого портфеля школьника.

Хорошо, - отвечаю так же. Ей не интересно, как я живу, ей важен подтекст. Крупный кленовый лист сорвался с безветренного здесь дерева, упал под ноги.

- Хо-ро-шо, - повторяю я задумчиво. И мне кажется некорректным спросить, как поживает она. Некорректным потому, что яркие внешние данные сыграли с ней ядовитую шутку. Уже после нашего с ней расставания она так и не сумела среди многочисленных поклонников выбрать единственного, обреченно вышла замуж за угрюмого человека с двумя детьми, так же естественно развелась с этим человеком через, кажется, год... Хотя вот, есть дочка, а дети оправдывают любые браки. Её историю я знал от общих друзей. От друзей, которые были свидетелями нашей с ней истории. 

В Университете мы были самой красивой парой — так говорили сокурсники, но мне было всё равно. Если бы мы были самой уродливой парой, мы бы что, расстались? Мы были самой ветреной парой, ночевали где попало, делали неудобную любовь на лестницах... Нас любили в компаниях. Никогда не отказывали в заёме денег, Светлане невозможно было отказать. Взятые в долг, деньги не отдавались, но кредиторам неудобно было напоминать Светлане об этом и через какое-то время они снова попадались на необъяснимую удочку Светланиного обаяния. Своих денег у нас не было никогда! Мы ссорились, дрались даже. Потом мирились — мне казалось, что для того, чтобы помириться, достаточно уложить женщину в постель. Со Светланой оказывалось, что бывает и наоборот.   

Ну что, получил своё? - она курила, мешочки грудей с любопытством таращились в разные стороны.

Ты тоже получила! - нехотя отвечал я.

Сволочь!

Так заканчивалось, и нередко. Но я готов был отдать что угодно, когда она целовала меня подростковыми, вечно искусанными губами, когда говорила:

Авилов, мне с тобой так хорошо! - слова «люблю» не было в её арсенале. Любить можно песни группы «Кино». Или холодное пиво с вяленой рыбой. И то и другое она, да, любила.

 За несколько лет мы срослись руками, ногами, животами... Губами, песнями и родинками. Срослись так, что вдруг начали друг-другу изменять. Первой это сделала она, в моём арсенале слово «люблю» всё таки было. Я узнал почти сразу — как можно было этого не узнать, когда мы срослись руками, ногами, животами... Погрустил, переспал с ней... и наутро получил:

Авилов, мне с тобой так хорошо!

Допускаю, что так оно и было, с поправкой на то, что хорошо ей уже было не только со мной. Мой нравственный уровень месяцем позже тоже пал под натиском большегрудых блондинок и вина с названием «Осеннее». Я очень старался, чтобы Светлана об этом не знала, но вино было креплёное, а блондинки болтливые. Поговорка про шило в мешке...
Мы были квиты, но каждый из нас чувствовал лишь чужую вину. Это, увы, возбуждало. К тому же возбуждало то, что Светлана перестала носить нижнее бельё и стала красить губной помадой... соски. Слово «сволочь» я слышал всё чаще, более того, я стал подозревать, что Светлана права. Встречаясь, мы по привычке сцеплялись друг с другом. После нам не о чем было говорить.

Температура отношений падала. Каждый нашёл себе что-то ещё.

Я — девочку Аню, третий этаж дома которой стал причиной моей хромоты.
Мне сняли последний гипс из тех трёх. Дело было в ноябре. Передвигаться я мог с трудом. Я позвонил Светлане, попросил приехать. Мы не виделись больше полугода. На то, чтобы спуститься за бутылкой Шампанского нашлись силы и костыли.

Она явилась свежеокрашенной блондинкой. Искренне жалела меня. Сходила за второй бутылкой. Естественно, мы очутились в постели, где она проявила невиданные доселе чудеса изобретательности. Почти художественной гимнастики. Лежа потом, с хрусталем в одной, сигаретой в другой руке, говорит:

Авилов, тебе не кажется, что это уже даже не секс, а какое-то взаимное трение половых органов.

Ну ты же получила своё, - короткий приступ дежа вю с моей стороны.

Сволочь! - она добавила ещё один бычок в пепельницу, очень придвинулась.

Поставь бокал, расплещешь...

Она уехала утром. Проснулась, долго пила чай на кухне, чистила зубы моей зубной щеткой,
неаккуратно красилась. Я впервые почувствовал благодарность к Светлане. Благодарность и... пустоту. Как если бы запустил руку в чужой кошелёк, где вдруг не оказалось денег. Благодарность за пустоту. За непреступление. За то, что никто, никому, ничего.
Нас надолго закружили собственные, несвязанные друг с другом жизни.  Губы и родинки разъединились. И музыканты написали новые песни. Мы слушали их порознь, с другими мужчинами и женщинами.

Прошло много лет, мы слышали друг о друге от знакомых, я старательно поздравлял её с Днём Рождения по телефону каждый год. Узнал, что она вышла замуж за самого терпеливого из явного перебора поклонников. Я запомнил его фальшиво-трагическое лицо по Университету. Ещё цепкая память хранит случай несостоявшегося убийства меня меховой шапкой, когда ещё мы со Светланой были вместе... Меховая и тяжёлая, шапка пролетела в сантиметрах от моей смеющейся физиономии и упала в снег. Какие-то полубезумные объяснения в любви с отбытием в Медвежьегорск!!!??? прямо сейчас. Рогожин без размаха... Фразу : «ты для неё ветренен», в которой пафоса было больше, чем смысла. Чтобы жениться на Светлане он бросил жену с двумя детьми... Где она, граница между подвигом и подлостью, а? Я тоже разведён... Хотя в моём случае тому виной вино «Осеннее»... Опять же, блондинки. Вернее любые модуляции «Осеннего» вплоть до тормозной жидкости, и особей женского пола, вплоть до.... Не будем об этом.  Хотя очень хочется верить, что это вроде бы в прошлом.   

Бросив жену с двумя детьми, Дима женился на Светлане, чтобы через год их совместной жизни объявить ей, что таким образом он ей отомстил. Отомстил и ни в чем не повинной девочке Нюше. Отомстил и... женился в третий раз. Где она, граница между лихостью и подлостью.

Мстил он, как я догадался позже, не Светлане! Мстил он себе! За то, что не мог разобраться в чувствах к женщинам и детям, и если с первыми я могу его понять, то с детьми...

А Светлана ушла в религию. Причастилась, исповедовалась, нашла себе духовника и если раньше, в редкие минуты гармонии с собой за знакомой всем Светланой проявлялась другая, неизвестная, смиренная Светлана, то сейчас, как мне говорила одна наша знакомая, всё повернулось ровно наоборот. 

Так ли это, взвешивал я, задумчиво закуривая, глядя на то, как сын ворошит ногами листья.

Девочка вывернула, наконец, ручонку из материнской руки, рассеяно подняла лист, неуклюже, насколько позволял тёплый комбинезон, побежала вперед. Светлана сочла нужным вмешаться:

Нюша, иди поиграй с Серёжей... - Серёжа — так звать моего сына. Продублировав таким образом себя, мне очень хотелось, чтобы это имя прошло с сыном более достойную дорогу.
Иди, - подбодрила Светлана, я ей был благодарен.

Нюша, держа в варежке ярко-жёлтый лист, повернулась к сыну.

Ты, я слышала, писателем стал, а, Авилов?  - улыбка открыла ровные зубы, которые в свою очередь покусали нижнюю губу.   

Нет, только собираюсь, - зачем-то ответил я.

А я читала, - задумчиво, для меня задумчиво, протянула она.

Вот как?

Ирина-то, это я, а?

В напечатанном рассказе я вывел Светлану под другим, вымышленным именем.

Ну а кто же ещё, - я рассмеялся.

Ты всё правильно написал, мы такие дураки были... - она поправила сумку после того, как передёрнула плечами.

Да, - улыбаюсь и вдруг действительно так думаю. И это примирительное «дураки» вдруг заставляет почувствовать к Светлане забытую нежность. Ловко поставленное на свои места, оправданное «дураками» прошлое уже не кажется мне отвратительным.

Подружившиеся дети убежали далеко вперёд. Я слышу, как её дочь зовёт моего сына по имени. Светлана стаскивает с головы платок и натуральные её крупные кудри густо сыпятся на воротник плаща.

Светка, ты дура, у тебя такие волосы... - она знает, что я хочу ей сказать.

Были, - смеётся...: Все краской пережгла...

И я позволяю себе потрепать её по кудрям, зная, что этот жест не для всех, слишком близкий этот жест, но ожидаемого протеста как-то не последовало.

На скамейке, видимо смастеренной родственниками усопшего, могила усопшего по непонятным причинам смотрела на запад, вели оживленную беседу две полные старухи в одинаково бесформенных бежевых пальто. Белесые, выцветшие глаза и картофельные ноздреватые носы украшали блины лиц — продуктовый набор был укутан шерстяными платками. Проходя мимо них, я услышал следующее:

… бесы только и ждут.... - середина фразы выскочила из тишины, как трусливая собачонка из будки. Выскочила, скрылась, проглоченная тишиной.

Светлана, тоже услышавшая этот осколок, скосила на меня глаза:

Вот-вот, Авилов. Бесы только и ждут, - и я не понял, относилось ли это к моим прикосновениям или нет.

Я узнал её волосы. Пусть они были другого цвета, фактуры, в наши дни Светлана выпрямляла волосы плойкой. Знакомые, волосы позволили моей ладони немного воспоминаний.

- Бесы? - переспросил я, занятый воспоминаниями.

Я же забыла, Авилов, ты же в Бога не веришь. Значит и в Бесов не веришь... А они есть!
Да уж конечно...

Мы когда в Оптиной пустыни были, там я видела бесноватых. Один из них заставлял людей связывать его на ночь, ночью его трясло... У него прямо эпилепсия начиналась. Трясется, пена изо рта... Знаешь, как страшно, - заключила она.

Знаю. Меня с такой бесноватостью в больницу забрали. Только Бесы тут ни при чём — до этого я пил две недели, - я говорю это почти серьёзно, но она улавливает насмешку.
Да ну тебя...

О чём мы, кажется мне вдруг. Не виделись шесть или семь лет, а говорим не пойми что. Хотя не виделись бы десять, вообще только поздоровались бы... Разговоры всегда полны у тех, кто расстался только вчера.

Оптину пустынь я конечно оценил.

С кладбища мы вышли, наконец, на дорожку, ведущую вдоль монастырских корпусов. Ни присутствия Бога, ни тем более Беса, я не ощущал.

Что с личным, - неожиданно даже для себя, спрашиваю я вдруг. Мне хочется разрушить этот бессмысленный разговор, хотя я боюсь быть одёрнутым, какое я имею право? Но простодушная Светлана отвечает низким вздохом.

О-о... Не спрашивай, - и хотя я готов последовать её просьбе, рассказывает:
Ходил мальчик... - вздыхает: На шесть лет младше... Ночевать у меня оставался, его Нюша почти как папу полюбила... Я долго молчала, Сережа, а потом и спрашиваю: замуж возьмешь? Мнётся. Я с духовником своим посоветовалась... Даже поплакала. Духовник ничего особенного говорить не стал, я сама всё поняла. Сказала Мише, не звони даже. Он месяц и не звонит. Даже полтора уже...

Ну а чувства? - опять не удержался я.

Какие чувства, Серёжа... Дети очень меняют нас, Авилов.

Не согласиться с этим я не имел права.

Светлана поведала всё это так беспечально, что я поймал себя на том, что чёрные космосы и косматые бури её былых влюблённостей даже не вяжутся с её нынешним обликом. Хотя снятый с головы платок, выпустивший волосы, позволил мне увидеть в Светлане те, прошлые, казалось, черты. Из-под чёлки заиграли огоньками, сделавшиеся глазками, глаза.
Вы в храме-то были уже, - говорю...

Авилов, да мы уже утреннюю службу отстояли, - возмутилась она так, как должна была возмутиться, когда я задавал более неудобный вопрос.

Может быть в парке погуляем? - предложил я, указывая рукой за монастырские стены.

Пойдём.... Нюша... Нюша, - дочка нагребла горсть песка в рукавичку, вызывая недовольство
Светланы. Светлана, по-женски отставив в стороны мешающие при беге руки, заторопилась к девочке. Там, впереди, сев на корточки, принялась вытряхивать песок, повторяя:

Нюта, куда ты залезла, опять бабушке всё стирать.

Мамой Светлана вызывала во мне умиление.    

Я шёл, пиная потерявшие вдруг очарование листья. Светлана постепенно перетянула его на себя. Платок, как и другие христианские символы, отбирают у мужчин женскую красоту. Без платка, кудри по ветру, Светлана казалась куда привлекательнее.

- Кудри-бесенята, - произнёс я, очевидно заигрывая с мифическими персонажами...

Между тем дорожка, аккуратно делающая круг вокруг кладбища, вывела нас к арке-выходу. Слева, между стеной и Монастыркой — тропинка в парк. Гуськом, я позади, движемся мы в этом направлении и я ловлю себя на том, как мы выглядим со Светланой со стороны. Муж, жена, двое хорошеньких ребятишек. Воцерковленные, если я правильно употребляю это слово.

Не тут то было, господа! 

Впитавшую тепло волос ладонь я бессознательно сунул в карман куртки, желая сберечь его подольше.

Мы вышли на простор парка, не христианский, но безбожный, свободный от догм, простор. Такие же клёны, но свободные от под- и над- земелья, просто клёны, показались мне настоящими и приветливыми, хотя и октябрь, осень хотя... Дети уже согласно двигались впереди, между ними образовалось подобие дружбы... Коротковременной, подумал я с сожалением... 

Светлана шла молча... Возможно, она думала о том же, о чём и я?
На открытом пространстве, лишённом стен, гулял ветер. Воткнутые тут и там кленовые деревья лишь немного разрезали этот ветер на порции, он, холодный, забирался в рукава куртки, пытался сорвать с моей шеи шарф. Детям же ветер был нипочём, заботливо укутанные, они оккупировали детскую площадку, во главе которой, похожая на красную улитку, изгибала спину горка.

А помнишь, Авилов, как ты ко мне в больницу приходил... Ха-аа... - Светлана растянула смех, как растягивают меха баяна неумелые руки. Ладонь уточкой протянулась в сторону Боткинской больницы, находящейся за парком.

Помню, - ответил я: Очень даже хорошо помню...

И гитару помнишь? И стихотворение...

Ещё бы...

У Светланы обнаружили мененгит, пока температура не подскочила до сорока, Светлана думала, что у неё грипп. Она попала в Боткина... Лежала в реанимации. К ней никого не пускали. Для неё всё могло кончиться каждую минуту. Вопреки всему, пошла на поправку. Через некоторое количество времени стала выходить на прогулку. Мне разрешили её посетить. Её мама сказала, что Светлана просила принести гитару.

А Авилушка... - она, белей бумаги, растерянная, вышла в больничный холл. Мы сели на диван.  Я протянул ей яблоки в прозрачном целлофане.

Спасибо. У меня этого добра знаешь сколько! - поблагодарила она: Подожди меня здесь, я оденусь...

И пошла в палату, шурша целлофаном. В первый и, пожалуй, последний раз мне было её жалко.

Мы вышли в больничный двор. Поверх халата, был сентябрь, Светлана накинула куртку. Сменила тапочки с отклеивающимися подошвами на старенькие, потёртые туфли. Слабенькая, взяла меня под руку. Гитара, которую она просила, болталась у меня на плече.
Я тогда прочёл ей стихотворение, написанное мною накануне в трамвае. Я писал стихи — они, в отличии от прозы не требовали усидчивости. Тетради для лекций, случайные листочки, пустая пачка из-под сигарет и немного времени.  На это стихотворение мне потребовалась синяя обложка тетради и четыре остановки — путь от Университета через Большеохтинский мост. Накануне, в будке трамвайного парка меня удивила надпись - «Осторожно, листопад». И в тот день сентября опавший лист сентября заставил меня сделаться осторожным. Я ощущал в этой надписи связь с болезнью Светланы. «Будь осторожен, когда будет осень» - робко напоминали чёрные, на белом фоне, скучноватые буквы. Ненавязчивое, необычное предупреждение. Я смог носить в себе эту тревогу только сутки. На следующий день я целенаправленно сел в трамвай с тем же номером и зная, что снова увижу надпись, принялся о ней писать. И эти стихи я прочёл Светлане в то посещение — мы сидели на лавочке без спинки, гитара стояла в ногах, синяя обложка тетради была извлечена из кармана гитарного чехла.

Красивые стихи, - сдержанно похвалила Светлана. Глаза её были полны задумчивости а зубы цедили остатки сока из полусухой травинки — ей категорически запретили курить. Когда она отзывалась о стихах таким образом, можно было быть уверенным — стихи ей нравились. Надо отдать ей должное — над моими стихами она никогда не смеялась.

Ты молодец... - продолжая задумчивость в позе, она продолжила её в интонациях.

Сыграешь? - перевёл я тему — я не любил оставлять Светлану в таких задумчивостях.

Ну попробую...

Она пристрастно повертела колки, хотя инструмент я настраивал по тюнеру — подарку одного
знакомого француза, уместила тонкие холодные пальцы на грифе... Прокашлялась и запела глубоким, нервным каким-то голосом. Её голос как бы выдвинулся на первый план, отвлекая от других больничных голосов. На нас стали оглядываться. Потом кто-то подошел, ещё кто-то...

Весёлый парень с перевязанной головой приподнял ладонь в знак приветствия, перебивать  Светлану никто не хотел... Весёлый парень улыбался и тощая его фигура удлинялась халатом. Он стащил с головы своего приятеля — приятель, видимо, пришёл его навещать, вязанную шапочку, завернул её края и с усмешкой поставил перед нами. Он хотел пошутить, но в шапочке вдруг зазвенела брошенная мелочь, ещё... полетела купюра, несомненная и существенная, как опавшие листья вокруг. 

Светлана исполнила песен пять — не больше, две или три сыграл я. Шляпа, которую мы, отряхнув, отдали владельцу, ощутимо потяжелела. Я ссыпал мелочь в карман, смял купюры, попытался засунуть их в карман халата Светланы.

Авилов, ты с ума сошёл? Что я с ними тут делать буду. Забери! - замахала руками так, будто деньги таили в себе скрытую угрозу.

Тут же есть ларёк, - удивился я: Купишь что-нибудь...

Вот ещё, - отмахнулась она снова...: Пива вон выпей... И вообще, мне пора!

И она, подойдя к парню с перевязанной головой, оказавшемся её знакомым, взяла его под руку. Пройдя с ним пару шагов, обернулась, продемонстрировав язык.

Дура... - ответил я языку: Пока! - бросил ей вслед и она помахала мне свободной от парня рукой. Светлана не могла позволить себе не покривляться. Я привык настолько, что действительно пошёл выпить пива. Тогда ещё с алкоголем у меня проблем не было. Без него, правда, тоже. 

 Давай посидим... - предложила Светлана, увидев, что дети оккупировали улитко-горочную спину. Я услышал, что сын называет Нюшу по имени. Мне сделалось приятно.
Мы уселись рядом, в неопасной близости друг от друга. Светлана положила сумку на сдвинутые колени. Я достал сигареты.

Ну не кури, Авилов, потом волосы будут пахнуть, - Светлана бросила курить, хотя дымила и после злосчастного мененгита.

Начинается, - пробормотал я и она махнула рукой:

Ладно.

 А почему ты меня про личное спросил? - вдруг оживилась она. Даже приподняла брови.
Просто так...

У тебя, Авилов, всё просто так. А ничего просто так не бывает!

Сильная мысль...- заметил я, усмехаясь.

Дурак! - и «дурак» смысловой нагрузкой своей напомнил мне приснопамятную «сволочь». 

Я знаю, ты себя всё время сравниваешь, Авилов! Красивее ты, лучше в постели, ты не понял что ли, что в постели хорошо с тем, кого любишь, а ты меня никогда не любил...

Почему? - удивился я: Ты была хороша в постели...

Светлана коснулась языком верхней губы, стряхивая с него налипшую «сволочь». Вместо неё вдруг наружу выпало заинтересованное:

       -  Да?

Ага... - излишне незаинтересованно прокомментировал я, хотя спрятаться в равнодушие у меня не получилось. Слишком выжидательной была ленивая поза — давай, мол, продолжай.

Ха, - издала Светлана боевой клич: Ну спасибо...

Мне неожиданно захотелось потрогать её лицо. Как по запотевшей бутылке коньяка, задумчиво провести по нему пальцем от виска до губы, взять лицо в ладонь, рассмотреть лицо. Добавить к этому немного скулы, шею под затылком, там, где у Светланы, моя ладонь помнила это, растут коротенькие, нежные волосы. Приблизить лицо к глазам, где, удивленные, расправятся распушенные нитки бровей, поцеловать сероватые горькие губы. Почувствовать остренький мокрый язык. Дело не в том, что у меня давно не было женщины — мне стало важно знать, была ли у меня эта женщина... Так ли я помню её — Светлану?
Я долго и внимательно цедил её взглядом, а она, ждавшая очередной колкости, встревожилась вдруг:

Ты чего это, а?

Я наклонился до её лица, которое секунды назад хотел рассматривать, и поцеловал в уголок рта, в место слияния губ. Там было холодно.

Авилов! - отстранилась она: Дети...

Дети заняты собой, - отрезал я: У них, к счастью, пока другие игрушки.

Да Серёжа, мы такие же дети... Только игрушки другие... Взрослых интересуют чужие игрушки...

Будь это сказано другим тоном, я бы рассмеялся.

- Погрей мне руки, - протянула она мне желтоватые, чуть сморщенные кисти рук ладонями вверх, на ногтях как и десять лет назад, отшелушивались частички бледного лака. Отдала руки.

Я взял её ладони в свои. Повернул левую вверх. На Светланином запястье, так и не исчезнувший за годы, красовался криво затянувшийся, бугристый шрам... Она попыталась вернуть руку в первоначальное положение...

Ну Серёжа...

Не выпуская ладоней, я, поведя предплечьем, обнажил свое левое запястье. Точно такой же, некрасивый шрам пересекал и мою кожу. Хотя история его появления относится уже к постсветланиному периоду. Золингеновский нож очень хотел познакомиться с моей веной... Конечно, мы баловались, но у взрослых другие игрушки.

- Ага, Авилов. Со мной у тебя его не было...

С тобой у меня много чего не было... Хромоты и морщинок...

И зубы были на месте, - расхохоталась Светлана. Очевидно, что широкая улыбка открыла Светлане секрет посещения мною зубного врача.

Да, и зубы тоже, - согласился я.

Указательный палец Светланы, как будто бы сам собой, отдельно от его хозяйки, скрёб меня в мякоть ладони, гладил мякоть ладони, как бы прося у ладони частичку тепла для себя, для чужого указательного. Я отдавал и для этого пальца мне сейчас не жалко было тепла... Как можно жалеть того, чего сейчас было очень много.
Дети были далеко, мы со Светланой были уверены, они не обратят внимания на наши руки.
Я тоже погладил Светлану, провёл ладонью по её, съёжившимся, спрятанным.

Хорошо, Серёжа, а? - в глазах её блестело влажное, благодарное тепло.

Да, - второй раз за день согласился я с ней. Случай, десять лет назад показавшийся из ряда вон...

Помолчали...

Надо идти...

Да. Надо! - пришлось согласиться и в третий.

- Нюша... Серёжа, - я дернулся, через мгновение осознав, что Светлана обращается к моему сыну. Он же, воспитанный, тотчас повернул голову. Девочка внимательно застыла в полудвижении, тоже обернулась.

Домой... - изменившимся, звонким голосом позвала Светлана.

Сын сорвался с места, побежал нам навстречу, деловитая, Нюша нехотя потянулась за ним.
Серёга, обедать пора, - оправдался я, подымаясь со скамейки.

Пшли, - на фоне девочки он чувствовал себя взрослым и с отцом стоило разговаривать нехотя, пренебрежительно проглатывая «о».

Пшли, - передразнил я его. Он ухмыльнулся.

Нюшенька, - почему-то ударяя на «а», ворковала Светлана: Нас дедушка ждёт...

- Дедушка? - доверчиво переспросил ребёнок.

Светлана одернула девочке комбинезон, поправила шапочку. Лёгким движением подтолкнула её к тропинке. А потом, когда дети снова воссоединились в своей игре, взяла меня за руку. И мне впервые не захотелось шутить по этому поводу.

Я молчал, придавленный неуместной, неожиданно пришедшей нежностью, граничащей, возможно с какой-то братской любовью и казалось мне, что эта нежность — нежность не к Светлане, а к прошлому. Я боялся сжать Светланину руку в благодарности, боялся, что благодарность будет истолкована неправильно, неверно будет истолкована. Октябрь, все же... Хотя при чём тут октябрь? А при том, что мы с ней плыли сейчас в том отрезке жизни, который уже не назовешь летом, как бы нам с ней этого не хотелось!  Нездоровый образ жизни, скорее даже образ мысли, проведя нас через короткое, чересчур жаркое лето, бросил, растерянных и одиноких, в грозящую затянуться, горькую, непарную осень... Нас было двое, но мы были не вдвоем и одиночество, отраженное, удвоенное одиночество, чувствуется гораздо острее.
Я бы пожалел Светлану, пожелал ей счастья, но удобно желать счастья тому, на чьё тело и душу уже нет никаких претензий.

Выйдя из парка, мы свернули в сторону метрополитена. Мы вынужденны были позвать детей и руки наши расцепились. У самого входа в метро мы распрощались, до дома мы с сыном доедем наземным транспортом:

- Серёжи, до свидания... - сверкнула зубами Светлана. По её глазам я не смог прочитать, что думает она на самом деле.

Пока, Нюша... И тебе, Света, - дурацкие, невысказанные слова топтались на месте, пышно разодетые немые гости.

Оставь телефон.

Пиши...

Когда две фигуры скрылись в вестибюле, сын произнес:

Папа, эта вот тетенька — твоя знакомая по институту?

«Тётенька» рассмешила.

Да, - отвечаю.

Хорошая тетенька.

Нюша тебе понравилась? - спрашиваю.

Ага, - беззаботно сказал он: Только она ещё в сад ходит, - добавил он, оправдываясь.

Мы сели в почти пустой, субботний автобус. Из окна мы снова могли наблюдать не вызывающий во мне никаких эмоций сейчас, холодный Невский. Прощание с городом получилось нервным, но холодный Невский был не при чём. Обстоятельства приоткрыли мне иную нервность, содрали корочку с почти высохшей ранки и ранка, не причиняя боли, всё же саднила...

Невский прокручивался в обратную сторону, отрезок времени до посадки в поезд укорачивался, становясь отрезком бездействия, отрезком, который надо просто переждать. Голова равнодушно генерировала равнодушные дела... Доехать, довести ребенка до квартиры, передать его матери... Отправится к себе домой, ещё раз мысленно перебрать всё необходимое, может быть добавить что-то мелкое и забытое в дорожную сумку... Непременно покурить на балконе... 

Автобус притормозил на Дворцовом мосту... Собор Петропавловки был укутан в леса...
Мы с сыном пересекли внутренний двор дома, я поднял глаза на бывший когда-то своим балкон седьмого этажа. Там, уменьшенная расстоянием, стояла бывшая жена. Махала рукой — сыну или нам обоим? Мне показалось, что она улыбается, хотя даже её лицо на такой высоте было чуть больше точки.

Поднявшись на этаж, я позвонил. Она открыла. И, чудо, она улыбалась!
Передав таким образом ребёнка — вернулся к себе. Ощущение неоконченного дела не покидало меня.

Я, да, перебирал необходимые мне в Москве вещи, предметы, положил в боковой карман сумки зубную щетку... Покоробившийся от нажатий тюбик зубной пасты. Хотел, было, найти целофан для этих необходимых вещей, потом махнул рукой. Чувство нерешённой задачи укреплялось во мне и отставляло в сторону другие, мелкие и, как казалось, глупые дела. Москва стала вдруг отрезком времени ожидания чего-то, нарисовалась лишней, обозначилась неделей, конец которой ждешь с нетерпением. Я боялся себе признаться, боялся даже произнести это, я знал, что первое, что я сделаю по приезду — позвоню Светлане. Не признаваясь себе даже в необходимости звонка, я уже строил планы...

Ближе к ночи пошёл дождь. Невидимые в темноте, тучи вытеснили с неба ясную погоду, пошёл мелкий, затяжной дождь. Фонари выхватывали из темноты лужи и только по лужам и фонарям можно было определить осадки.

Стащив с вешалки брезентовый, тяжелый поводок, я позвал собаку. Цокая когтями,  прогибаясь и зевая при этом, сонный пес вышел из комнаты. «Странное время для прогулки» - недоумевали его оливковые глаза. Лениво помахал хвостом, дрессировано сел, ожидая, когда я пристегну карабин поводка к ошейнику. Снова зевнул, обнажая розовую пасть. Зафиксировав в сознании щелчок карабина, заюлил, заторопился... Для того, чтобы поднять лапу под первым кустом, даже не влезая в мокрые вечерние сумерки, долго стоять, с отсутствующим видом прислушиваясь к журчанию, брезгливо отряхнуться от капель и вернуться к подъезду... Городские псы не любят плохой погоды. Прогулка с собакой в плохую погоду — способ отвлечься от ненужных мыслей.

Потом я курил на балконе. Курил о прошедшем дне. Внизу, разбрызгивая лужи, изъятый фонарем из темноты, проносился в темноту опять, то один, то другой автомобиль, а я курил о прошедшем... теперь я уже не был уверен, о «прошедшем дне» или о «прошедшем» просто...
Потом я ехал в метро, думая о том, что я один из немногих, кто в такой поздний час едет не «оттуда», а «туда»... Это ощущение прошло, когда на Площади Восстания на вокзал высыпало суетливое человечество обвешанное сумками, обременённое телегами на колёсах, сонное и торопливое...  Но мне сейчас не хотелось перемены мест — мне хотелось найти «место перемены».

Место Перемены, почти шептал я! Четыре уже года я сплю в слишком широкой для одного двухспальной койке, пытаюсь не пить всякую дрянь из гранённого стакана, что получается с переменным успехом, а вернее с переменным успехом не получается. Когда-то мне нравилось, что просыпаясь в выходной, я слышал доносившийся из кухни запах кофе... Я поворачивался на бок, вдыхая соседнюю, покинутую уже, подушку с запахом волос той, что беззаботно, босиком, ходила по кухне в моем халате... За эти четыре года я превратился в уценённый товар — не берут почти даром, а доплатить мне нечем...

Вагон ещё тёмен. Опять нижняя боковуха, рельефные тени от тусклых огней перрона на откидном столике. Тоненькая стопка белья... Я ставлю на пол надоевшую, утомившую плечо сумку. Сажусь на сиденье и вагон знакомо подставляет мне все свои выдающиеся фрагменты — впивается в спину каким-то крючком, в ребра — углом того же столика.

В поезде зажигают свет, вагон начинает заполняться пассажирами. Мои соседи напротив — две молодые пары или же просто четыре разных человека — мне не понять, утыкаются в компьютеры величиной в две мои ладони. Молча что-то там ищут, потом показывают друг-другу и взрываются хохотом. Снова ищут... Раньше поезд ассоциировался с тремя «б» - бутылка, байки, бессонница...

Поезд бесшумно трогается и я понимаю, что даже безобидная бессонница не для этих ребят. Умываются, создавая очередь в туалете, ещё немножко ищут и начинают укладываться. В районе Колпино пропадает свет, уступая место вялому дежурному возле того же туалета, а ноги в носках уже таращаться на мою боковушку, выглядывая из-под синеньких одеялец...
«Спать пора, уснул бычок»... А мне жаль того, что второе сидячее место моей боковухи пустует, мне так хочется собеседника — мне необходима «вагонотерапия»...
Левее, через проход, ещё одна молодая пара — это я уже могу сказать с точностью — занавесила нижнюю полку простыней, скрылась за ней, за простыней и хихикая, пытается... Я не знаю, что она там пытается, но две пары ног, вернее только ступни и краешки брюк, принимают замысловатые местоположения. То один мужской носок накроет собой два женских, розовых сверху, то, наоборот, просунет свой нос между ними...
Я выхожу курить, отвернув голову от носковых игрищ — видали и не такое... Выхожу и чувствую — настроение вконец испортилось...

Светлана не идёт из головы, и более того — не Светлана даже, а какая либо Женщина. Спутник. Та, подушка которой будет пахнуть запахом волос Женщины...

Если выехал в Москву в полночь или около того, ориентироваться в пространстве прекращаешь часам к трём. Монофоническое клацанье колёс — монотонный аналог полной тишины. За стеклами лес. Раздражителей никаких, рёбра и спина уже привыкли к острым углам... Я начинаю строить планы! Неделя в Москве — это не много. За эту неделю я наберусь храбрости, чтобы позвонить Светлане, и слов, чтобы сказать ей то, что должен сказать...  Я люблю детей, отчего это я не могу не понравиться девочке? Я люблю детей, соответственно они должны любить меня, так? Страсть, исчезнувшая между мной и Светланой со временем? Это неплохо, думаю я! Отношения, строящиеся на страсти — недолговечны... Я смогу полюбить её, как спутника — кажется мне.

С новой сигаретой приходит ощущение покоя. Всё вдруг образовывается. И не кажется таким уж безумным. Я не стану пить, накуплю Светлане красивых, цветных шмоток... Выкину её юбки в цветочек... У меня есть жильё и встречаются какие-то деньги...  Я, в конце-концов, смогу заработать больше, если Нюше будут нужны новые игрушки... Я приеду к Светлане с цветами, скажу ей: Свет, а давай попробуем снова, а?

Я опустил откидной столик, стараясь не шуметь, постелил шуршащее бельё, снял сапоги... Носки, конечно тоже снял... Завернулся в одеяло и затих. Колеса выполняли почти бесшумную, однообразную работу. Где-то в конце вагона появился вдруг проводник. Долго смотрел на спящих и снова исчез у себя в кабинке.

Когда я проснулся, четыре человека были уже одеты. Занавесившаяся пара распалась, мужские носки ушли ночевать на верхнюю полку. За окнами светало...

Болела голова — это я понял сразу. Также болел бок и затекла нога — это узкая и короткая койка не справилась с задачей уместить мои метр девяносто с лишним... Кряхтя, я сел на постели...  Состояние показалось странным — таким, будто накануне я крепко выпил чего-то этилового...

Глянув в окно, я увидел, как Подмосковье залеплено рыхлым, как снег, туманом. Звукоизолирующий туман — механически подумалось мне. Москвоизолирующий — ухмыльнулся я, въезжая в туман.

 Я посмотрел на часы — восьмой час утра... 

Отчего-то мне было стыдно. Как будто ночью я наговорил своему попутчику лишнего, лишнего же хлебнув...  Но ведь не было ни того, ни другого! Вчерашние радужные бабочки мыслей сегодня превратились в плотоядных гусениц, поселившихся в больной голове...

Поезд замедлял ход. Стукнулся будто-бы обо что-то. Притих. «Клин» - продемонстрировала себя короткая, как капля из-под крана, надпись на перроне. Клин! Клин?

Я хватаюсь за телефон, ищу в его записной книжке телефон сына. Набираю, вслушиваясь в длинное множество гудков. Сегодня воскресенье и сын, конечно, ещё спит.

Аллё, - длинноватое и сонное. Зевок.

Серёга, Клин, - почти кричу я...

Какой клин, - не понимает он.

Ну Клин... Орск — Клин... - пассажиры начинают оглядываться на меня.

А-а... - то ли опять зевок, то ли он понял наконец... Что ты звонишь так рано, я ещё сплю...

Дальше — секундная пауза, в которой я слышу шуршание заплутавшей здесь связи, и лаконичное: Норильск. Всё, пока.

Пока я переваривал случившееся, телефон зазвонил у меня. На крошечном экране высветилось давно не высвечиваемое: «жена».

У тебя всё в порядке? - услышал я. По голосу было слышно — жена улыбалась!



                23.11.12.
 


Рецензии
Мелкие воришки были неактивны - здорово! Читаю Вашу книгу "Живое и Мёртвое", только начал. Интересно. Одна знакомая дала, Надежда. Я вот только с этого года пробую прозу писать всерьёз. А стихи - практически всю свою сознательную жизнь, изредка правда. Там у Вас в одном месте слишком часто слово "отрезок" встречается. А заметно это потому, что эти места как раз и акцентированы! Но это не мешает общему захватывающему впечатлению. Удачи в жизни и творчестве!

Дмитрий Волчек   07.09.2014 11:50     Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.