Мир на каждый день

Мир
на каждый день

С-Петербург
2019 г.


Оглавление

«Теория кубизма».
Авторы.
Авторская работа.
Ботанический сад.
Время.
Город.
Деревня .
Жизнь начерно.
Кажущиеся явления.
Кино.
Книга разговоров.
Книжная полка.
Литературная реальность.
Мелочи понимания.
Место в человеке.
Мир на фоне музыки.
Ненаписанное.
Окна на последнем этаже.
Политические разговоры.
Происхождение вещей.
Профессии.
Свидание с женщиной.
Словарь.
Словесность.
Смерть бабочки.
Сны о любви.
Собаки и несколько кошек.
Старость.
Теория детства.
Философские вздохи.
Чужая жизнь.




 

 

«Теория кубизма».

*
«Мир». Или: «Мир на каждый день». Все равно «Мир…» Ни много, ни мало. Описание мира. Созерцательное описание мира. Не то обыкновенное рисование как бы с натуры, а созерцательное описание.
Смотришь уже не в мир, а в то созерцательное отражение мира в тебе. Выбор объектов наблюдения-созерцания отдан подсознанию. Работа с уже отображенным.

*
«Мир…» Ощущение простора, вневременности, почти восторженного понимания…

*
После нескольких часов погруженности в работу, уже оторвавшись от неё,   ещё какое-то время проживаешь со счастливым ощущением авторского ненасыщаемого всесилия. Весь встречный мир кажется понятней, в нём очевидна художественная логика. Он переводим в какие-то формы словесной определенности. Вот тогда-то и замечается всё. И всему придается значение. И всё обретает значение. Всё будто бы случайное, внешнее, чему становишься свидетелем. Взгляды, оброненные слова, улыбки, разнообразие лиц… говорящие о чужой проходящей сию минуту жизни.

*
Пройтись по улицам, позамечать...

*
Жизнь нельзя рассказать. Можно многозаходно, через серию попыток, повторяясь, испытывая, опробывая те или иные слова, интонации, краски… что-то уловить в жизни, какие-то отдельные черточки, особенности…
Так грибники ходят по лесу.

*
«Мир...» как попытка в максимально обширном виде охватить пониманием наличную жизнь – повседневную и «умственную».
Попытка вставить свои три копейки в общее, коллективное понимание этого мира.

*
«Хорошо, что я знаю, что нельзя ожесточаться»,  -  будто делаешь открытие.
Может быть, это впечатление от музыки Р. Штрауса. «Домашняя симфония». В.Фуртвенглер.
Музыкальное ощущение от этой затеи. То, что не объяснить логикой, притчами, историями, - музыка может объяснять.
Хочется попробовать нечто подобное.
Ощущения от проходящего времени, от лиц и слов прохожих, от мелочей жизни… Может ли всё это звучать? Музыкой.
Это увлекает необозримостью.
И тем, что уходишь от традиционных писаний, которые не всегда приносят облегчение.

*
И это не всегда будет приносить облегчение, но с помощью того, что должно получиться в результате, можно будет перекрыть ещё какой-то участок в душевном опустошении, которым страдает человек время от времени.
Иллюзия? Которая закончится вместе с музыкой? Может быть.
Иллюзия возможности сближения слова и музыки. Подмены. Неразличимой.

*
«Задача: «собрать этот мир». Вспоминается иногда. Понимается. Как задача. Как некая необходимость. Нешуточная. Но выглядящая, может быть, смешно, так как всё это, и другое, и всякое - всегда происходит на фоне Льва Николаевича. Положим.
Миссийность. Мобилизованность. И «призванность». Некому больше - думаешь. И защитить. И предостеречь. И свидетельствовать. И пытаться что-то внушить.
Удержать, по крайности. Схватить за рукав. Отвлечь внимание хоть на минуту. Перед чем-то непоправимо опасным. Собрать заново этот мир.
Он собирается на какие-то мгновения, а потом опять разваливается. Как его собирать всякий раз? - неизвестно. Но надо «пойти» и попробовать. Пока ещё можно. Пока ещё остался этот мир. Это громоздкое, но, к сожалению, обязательное, не разъемное, как продуктовый набор, приложение к музыке». /«Авт./

*
«Собирание» мира. Несмотря на безнадежность этой затеи. Такое, на выспавшуюся голову, смешное, безумное, чувствительное отношение к миру. Кажется, что если его прочувствовать поэтически, литературно, философски… то он будет не так страшен. И будто это может кому-то помочь...» /«Авт./

*
Собрать на время этот мир в рамках литературного текста. Протянуть нити связей от одних вещей к другим. Связать, соединить их. И в результате соединения что-то может вдруг открыться.  Воображаешь.
Как-то исхитриться. Ставя задачи нелитературного предназначения и происхождения.

*
«Мир...» В самом деле, что-то точечное, отдельными  мазками почти не смешиваемых выдумкой красок. И между собой всё это связано только единством интонации, единым подходом к реальности, к миру.
Напряженная, почти никогда не ослабляемая интонация.

*
Расставить слова и фразы в неком, мыслительном, пространстве. Кажущаяся непосильной задача соединения, увязывания в сознании этих отдельных фраз и слов. Формально, словесно, письменно, даже мысленно - как угодно - их нельзя соединить друг с другом. Они соединяются уже потом. Как-то. Монтируются. Похоже на кино, но не совсем. В кино по-другому не скажешь, не покажешь. Логические цепочки. Здесь же логика ни при чем.
Или, может быть, она есть, но её не отслеживаешь. Здесь не надо бежать за фабулой. Все должно оставаться на месте. Разбитая проза. Осколочная проза. «Фрагментарная проза», - подсказывают.

*
Надо оправдаться. Изобрести «теорию кубизма».
Эту теорию придумывают для объяснения чего-то возникшего случайно, стихийно, незаконно, по прихоти, по неконтролируемому творческому импульсу.
Или, на худой конец, пристроиться к какой-нибудь чужой «теории». «Кубизма» или еще какого «-изма», высосанного из литературоведческого пальца.
И тогда только начинать серьёзные разговоры. О том, к примеру, что, «может быть, писания романов не идут на пользу словесности», что это «насилие над творческой мыслью», которую надо вывихивать только потому, что она должна украсить собой какое-то романное действие. И обязательно вспомнить Иванова, живописная новизна которого - в его набросках, зарисовках, эскизах к «Полотну». Они-то, мол, только и интересны в качестве живописи. И ещё много чего...

*
Опять и опять думаешь о том, чем и как оправдаться?
Вейдле говорил об «оправдании» романа. Проблема «оправдания» стоит  перед любыми текстами.

*
Первое, что приходит в голову: надо продолжать попытки объясниться с миром, с Г.Б., с самим собой...

*
Свидетельства. Человеческие свидетельства. Нюансы... То, что поддергивает этот мир, заставляет его проявляться, показывать себя.
Как-то увлекаешься. Не останавливает даже то, что все это попадет в отвалы. Некому будет во всем этом разбираться.

*
Осколки, отражающие мир.
Эти отрывки, эти осколки. Они должны точить камень, падать куда надо. Что-то не совсем случайное, что-то имеющее предназначение.

*
Эскизы к полотну, до которого никак не дотянуться. «Иванов! “Тоже мне понимаешь!”»

*
Раньше и сейчас  «Мир...» был неким духовным прибежищем, лабораторией понимания...
«Мир...» задумывался как нечто на полпути от рабочих тетрадей к «полотнам».
На первых порах он больше походил на «склад запчастей». Склад материалов, деталей, заготовок, болванок и прочего сырья для литературного производства.
Ну, еще предполагалось использовать в качестве утилизатора отходов этого самого производства.
В те времена у автора  было больше иллюзий в отношении литературного будущего.
Но полноценное производство по разным причинам  так и не состоялось. Материалы достали, цеха построили, станки завезли... Но потом что-то с производством «полотен» пошло не так.  Не хватило организаторских и прочих способностей, административной воли, еще чего-то... Для большого литературного бизнеса.
Вот и решили открыть кустарную мастерскую по выпуску маленьких, удобных для потребления текстиков. Вместо «полотен».

*
Тот случай, когда что-то из рабочих тетрадей  равно годятся  и в «Полотно» и «Мир...».
Наверное не надо бояться таких как бы «повторов» - когда в «Мир...» попадает то, что потом вдруг потребуется для очередного «полотна». Не обращать на этот самозаимствование внимания! Исходя из того, что пока еще «Полотно» увидит свет, а «текстики» для «Мира...» могут появляться на свет тут же. «Каждый день» - если точнее.
И появляются. Не ждут, пока их употреблят в чем-то «грандиозном». Тем более, что они могут и не дождаться – как многое и многое из рабочих тетрадей.
В том, что некоторые записи годятся и туда и сюда, и даже одновременно, наверное не должно вызывать удивление.
Может быть, это лишнее подтверждение того, что автор пишет всю жизнь одну длинную книгу. Что бы ни писал.

*
Почему что-то относишь в «Мир…»?
«Вместо всего – улыбка. Во всех ролях. Магическая улыбка. Она заменяла ей всё. Никто так и не узнал, была ли она талантлива, было ли за этой улыбкой что-то. И роли её не мешали улыбке, они подбирались к улыбке. Она ею закрывалась от всего в жизни. Оберегающая такая у нее улыбка».
Это что-то случайно понятое. Если определить его в «Полотно», то придется доказывать сказанное фабульным действием. Но часто этого-то делать и не хочется. Доказывать, развивать, объяснять… Когда можно вот так – в две строки. И ничего уже не напутаешь, не наврёшь.

*
«Она еще не успела потратить молодость».
Пожалуй такое в «полотне» будет выглядеть несколько претенциозно. Самое место - «Мир...»
Хотя это почти по-платоновски – что называется, зрить в корень.
У Платонова такое на каждом шагу. Но то у Платонова!

*
И еще. Выбор между «Миром…» и «Полотном».
«Приснилось, что Варвара  звонила. – Чего бы ей звонить? – Забыла. И не успела удивиться».
Помещаешь в «Мир…» Тут сохранится подлинность, реальность происхождения  диалога. Не выдумка, а реальные старушки из Предтеченского садика. А в «Полотне» это будет казаться просто эксцентричной выдумкой.

*
«Мир...» и «полотна». Хоть какие. Разного рода тексты подходят к ним. В полотнах не может быть никаких красивостей, сверхпафоса, красноречия, афоризмов...
Вещи, не годящиеся для полотен - что-то сверхбытовое, надбытовое, не обыденное...
А в «Мире...» все это как-то приживается.
Вот это, к примеру, никак не представить в беллетристике:
«Если те «оккультные» невероятности – правда, то что же тогда музыка? Это было бы гарантией неисчезновения музыки. Этого было бы достаточно. Это было бы огромное облегчение в этой жизни. Пусть даже ничего другого и не будет. Только бы музыка. Вмещающая музыка. При всеобщем бессилии».
Разве что поручить озвучить это очень странному персонажу.

*
ОМ, «Шуба».
«…Шкловский, бывало, пойдет в этот лес и вернется с несметной добычей. Затрещит затопленный канцелярским валежником камин, а хозяин разбросает по глянцевитым ломберным елисеевским столам и на кровати, и на стульях, и чуть ли не на полу листочки с выписками из Розанова и начнет клеить свою удивительную теорию о том, что Розанов писал роман и основал новую литературную форму».

*
Может и это что-то романоподобное. Мозаика. Взорванный, рассыпанный роман...
Спросонья в этом усматриваешь что-то действительно имеющее какой-то  смысл.
Хотя тут скорее «несобранный» роман. Это правильней. Чтобы что-то взорвать или рассыпать, надо это иметь в целом виде.

*
А что-то вообще можно рассказать только в «Мире...» и только в виде мозаичных, рассыпанных, разбросанных текстов. Больше никак.
Будто кто-то обронил. Случайно.

*
То новое качество в сравнении с другими текстами, которое пытаешься осознать в «Мире...» Это не сокращенный по необходимости, не ужатый по какому-то количественному критерию большой рассказ. Здесь должно быть так же просторно как в любом другом жанре - хоть в рассказе, хоть в романе. Здесь ничто формальное, не по делу, не должно стеснять... В общем-то есть два варианта понимания. 1. Это текст с таким масштабом видения. Если приглядеться, приблизиться, то это роман, повесть, эпопея - что угодно. 2. Это фрагмент целого. Такой фрагмент, опять же, свободный, не стесняющий полета, которого достаточно, чтобы ощутить полноту предполагаемого целого. Умение в рамках небольшого текста давать ощущение какого-то большого предполагаемого целого.

*
Это еще и самая естественная для некоторых типов авторов книга. Естественная для авторов, которым некогда писать, некогда составлять многоходовые, многоплановые, эпопейные  романные композиции.
Ну и мозгов не хватает. Все вместе.
Самое ненасильственное авторское изделие. Только то, что далось. Пониманию.

*
Перетаскивание текстов. Некоторых из них. Они равно годятся для «полотен» и для «Мира…»
Не обращать на «Мир…» внимания? Черпать? Пока еще «полотно» увидит свет, а «текстики» появятся на свет вот-вот.
Казалось.
Появились. Не все и не сразу, но появились.
В том, что они годятся  и туда и сюда, и даже одновременно, есть что-то удивительное. Может быть, это  еще одно подтверждение того мнения, что пишут всегда одну длинную книгу. Что бы ни писали.

*
Повседневная ситуация. Жалеешь что-то для «Мира…» Чаще пишешь не для «Мира…», не специально для него. А иногда текст будто особым образом заканчиваешь как бы специально для «Мира…»
Эта особенность некоторых текстов - их законченность, когда текст подготовлен в «Мир…» Тогда-то и кажется, что всё это, помимо «Мира…», ни для чего не может пригодиться.

*
В «Мире…» есть «актерство». «Законченные» тексты иногда исходят от  «лирического героя», иногда это авторский текст, а иногда будто представляют каких-то набранных со стороны персонажей. Притворяешься за всех.

*
Ну и еще одно обобщенное представление о «Мире…»: это как сборник новелл. То есть между текстами самый минимум связи. Связь есть – это сборник все-таки, но она почти неуловима.
Природа законченности текстов «Мира…» - «малопрозовская».
Вспоминаешь «фрагментарную прозу» из статьи Горалик.
«Стилистически фрагментарная проза отличается в первую очередь концентрированной образностью. Само понятие “фрагментарности” подразумевает: текст вырван из целого — и это целое постоянно в тексте присутствует, настолько сильно, что читатель как бы прозревает его сквозь осколки ситуаций, имен, описаний, мест, сюжетов. Лаконичность фрагмента — иногда почти афористическая — напоминает о традиционной малой прозе Японии и Китая, с её исключительной ставкой на образность и всеохватность в рамках одного, очень короткого, очень частного текста».
А на очереди и Розанов с его «Коробами». С ним надо тоже раскланяться…

*
А Цветаева! А Катаев! Шкловский, Козинцев, Олеша... Как без них!
Отдельный поклон, конечно, Козинцеву и его «рабочим тетрадям».
Надо раскланяться. Хотя бы находу.

*
И как особо не вспомнить грустного Юрия Карловича! Ведь он и раньше был на примете – еще до того, как к «малопрозовским» текстам появилось сознательное отношение.
«Прощание с миром». Перелицованная Б.Ямпольским старая книга «Ни дня без строчки».

«Современные прозаические вещи могут иметь соответствующую современной психике ценность только тогда, когда они написаны в один присест. Размышление или воспоминание в двадцать или тридцать строк - максимально, скажем, в сто строк - это и есть современный роман.

Эпопея не представляется мне не только нужной, но вообще возможной.

Книги читаются сейчас в перерывах - в метро, даже на его эскалаторах, - для чего ж тогда книге быть большой? Я не могу себе представить долгого читателя - на весь вечер. Во-первых - миллионы телевизоров, во-вторых - в колхозах - надо прочесть газеты. И так далее».

Довольно бесспорные вещи, и в то же время, по-всякому бывает.
И вот его книга - «собранные» за него в что-то целое тексты.
Олешу втиснула в это жизнь. Заставила в этом проявиться. Раз уж другое ему не подходило никак.

«Она смеялась, потому что я был мальчик, а она девочка, и между нами появился стыд.
Стыд был другом, а не врагом. Со стыдом было приятно быть вдвоем. Он многое рассказывал, многое делал такое, что, пожалуй, он был наиболее милым другом в те годы».

Там же, где и Катаев.
В Одессе.
Одесса, Олеша, Катаев...

«Пусть я пишу отрывки, не заканчиваю - но я все же нишу! Все же это какая-то литература - возможно, и единственная в своем смысле: может быть, такой психологический тип, как я, и в такое историческое время, как сейчас, иначе и не может писать - и если пишет, и до известной степени умеет писать, то пусть пишет хоть бы и так».

«Мир...» на этом построен. Это давно принято как аксиома.
Именно что «такой психологический тип»! Не отвертишься. И надо ли?

*
Будто пытаешься словесно вмешиваться в жизнь. Своими настойчивыми попытками понимания.
Одно простое – схоластическое - понимание распадается на множество.
Словесная работа будто усложняет мир. На самом деле это мир открывается в больших подробностях, в усложняющихся взаимосвязях. У простого кухонно-схоластического понимания оказывается -  будто бы даже бесконечная - глубина.

*
Только схоластические мысли… Предпочтительно. Они только и  поддаются фиксации в записях. Не научные, не аналитические, не синтезирующие… Только что-то случайное. Залетевшее в сознание. И пойманное. Иваном-дураком. За схоластический хвост.

*
Только лирическая схоластика. По преимуществу. Это наиболее точное определение сути этой работы. Для остального нужны другие мозги.

*
Схоластические впечатления. Иногда это чувствуется как все перечеркивающий недостаток. Неисправимый недостаток. Можно только все порвать, сжечь, выбросить... Как что-то бесполезное, замусоривающее реальность, «пудрящее мозги».

*
К вопросу о других названиях для «Мира...»: «Схоластические заметки».

*
Смысл – за словами, вместе со словами. Иногда поспевает за словами, иногда нет. Подбираются слова, и в них уже угадывается смысл.
Словесная алхимия.

*
Словесный подход к реальности. С помощью слов – проникновение в суть. Вроде – а как же иначе! Но и что-то еще. Пока ключик словесный не подберется, замочек смысла не открывается. Может быть, нюанса этого смысла, какого-то поворота, ракурса этого смысла...

*
Бесчисленные попытки словесной интерпретации. Мысли о реальности – сквозь, через  словесную завесу, нагромождения, завалы... Пока не найден словесный эквивалент предмета мысли, ничего и нет. Нет самой мысли. А не так как принято считать: «мысль изреченная есть ложь». Нет никакой мысли. Нечему превращаться в ложь. Уже обретши словесную плоть, мысль, то есть ее словесный эквивалент, может, конечно, быть чем угодно, хоть и ложью. Но до этого еще дожить надо. К мысли еще надо протолкаться через слова!
*
О мире ничего нельзя сказать сразу, одним махом, в лоб… Его можно только выедать, протравливать текстами, чтобы он под их влиянием проявлял себя сам.

*
Попытки «обдумывания» формы. Вернее, обдумывания того ожидаемого нового качества содержания, порождаемого этой именно формой. Упрямо тянешь эту форму. Упрямо, напряженно, почти уверенно. Будто, в самом деле, ждешь какого-то света в конце туннеля. Должно же это привести куда-то.

*
«Мир россыпью». Это можно посчитать за  еще одно – запасное – название.
Калейдоскоп чужих жизней, проходящих мимо. Со своими мыслями, словами, отношениями, понятиями...
Какие-то переклички между текстами из разных мест «Мира...» можно при желании отыскать, но все равно мир, если, конечно, снисходительно согласиться, это он и есть, в самом деле, представлен как будто в рассыпанном, разобранном на части виде.
И его отдельные элементы лежат на полочках как на складе. Уж не сказать так сразу чего.

*
Склад литературных запчастей для какого-нибудь романного детища? Изначально и было складом. Может быть, таковым и останется.

*
И все-таки что предпочтительней: «Мир…» - то есть нечто из осколков рассыпанной, разобранной на части реальности - или то - привычное, сотканное, собранное по случаю, большое, населенное, фабулизированное, теплое, длинное - притворившееся -  сладчайше - реальностью?
Наверное выбор всегда есть.
Как у Иван-царевича на распутье.

*
«Фрагментарная» или «фабульная» проза? А если так: «фрагментарно-фабульная»?

*
Душу ласкают воспоминания о простых, в общем-то, вещах. О простых и глубоких. Хочется назвать несколько имен, но не разрешаешь себе. Ни к чему это сейчас.
Может быть, это есть главное «оправдание».
Воспоминания о неперебиваемых впечатлениях. С этим живёшь жизнь. Это всегда остается последним утешением. Будто это принадлежит тебе. Будто это каким-то образом стало частью тебя.
Будто это возможно - стать по нашему желанию частью того мира, который начинается справа или слева от серого «распутного» камня.

*
С этим – чужим, но уже укорененным в душе, принятым с благодарностью как свое – живешь.
Как отрываться от этого для  собственного, бездорожного, на удачу, движения, куда глаза глядят! Страшно!
Как променять это укрепляющее и утепляющее существование в  мире несомненного на «Мир…»! С его прерывистостью, неизвестностью, сомнениями, отчаянием…
И все-таки идешь в «Мир…»  Куда ж еще?
Что-то толкает. Из теплого, гостеприимного, но чужого дома на улицу. В  неизвестность. 

*
Возможности «Мира...» Это же практически ничем не ограниченное пространство! Вместилище! Что-то нон-фикшн может соседствовать здесь с чем-то любой степени художественности. Все можно! И никто не указ! И все к месту!

*
Не остановиться. В этом нанизывании коротких историй. Не наступает насыщение, будто собираешься переписать весь крещёный и некрещёный мир. Истории быстротечны и скоротечны. Они моделируют ощущение от скоротечности жизни. Не помнишь все слова, мысли, чувства. Только что-то. Этого хватает на короткий текст.

*
Может быть, главное достоинство этих историй в их краткости. Отрываешься от краткости, и теряется главное. Смысл, ощущение, идея, интонация... тонут в словесной массе.

*
«Мир...» Коротко? Да, коротко. «А вдруг не дослушают! - не оставляют опасения. - Вдруг у них не хватит терпения!»

*
Еще одно название вместо «Мира…» Если таковое понадобится. Если никакого «Мира» не «соберётся».
Название: «Ненаписанные рассказы». Или совсем проще: «Ненаписанное».

*
Темы для ненаписанных рассказов. Или кратко записанных рассказов. Выпаренных рассказов.
«Сухие», как бывает сухим молоко. Можно развести водой. Но почему-то не хочется. Может быть, это придет когда-нибудь. Такая потребность - разводить на воде. Во всяком случае, этого бывает достаточно, чтобы начать что-то более обширное и традиционное. Да так иногда и случается.

*
А ещё лучше - конспекты рассказов, которые не стал бы писать. И именно потому, что в этом нет смысла. Они «самодостаточны». Для чего же им быть большими, чем есть? - «Для внелитературных целей»?

*
Конспекты рассказов. Не написанные, а только кратко, конспективно схваченные в виде неких «заявок», рассказы. Потому как писать много и подробно никогда не было охоты. После того, как уже втиснул все самое важное, существенное в текст. Все необходимые подробности. Теперь всё, вроде как, и так понятно. Без лишних слов.

*
«Обо всем переговорено, - как сказал один киноперсонаж. - Все, в общем-то, известно. Устаешь от слов».

*
«Сокращая рассказ ещё более, приходим к повествовательному эпизоду - конспекту рассказика, прямому подобию дневниковой записи, каковые очень часто встречались у прозаиков прежних времен. Однако чаще всего такие фрагменты вполне самодостаточны, они вовсе не предполагают развёртывания не только в «Анну Каренину», но даже в рассказик Нилина. Например, как это происходит в потерявших заглавие миниатюрах С.К.: «Белобрысый мальчик...»

*
И при этом предполагаешь «Мир…» как нечто цельное. И его надо писать, его надо разрабатывать… «Петь этот мир». Пропевать. Как акын. На это нужен, может быть, ещё больший подъем духа.

*
Это не описание. Это воссоздание мира. Приемлемого. Не вызывающего рвотного чувства. Мира, в котором хочется жить.
Условность. Воображенного мира.
Воображаешь все-таки не какой-то особый мир, воображаешь в себе самом некого «автора» некого «приемлемого» мира.
Мира на каждый день.
Он, этот автор, пишет о том, о сём… О прохожих, о домах, о своих ощущениях, мыслях, о случаях… Ну как обычно. И всё на своих местах. И ни в каком не розовом свете, а в обычном, природном.
Не экзотика. Не сказка. С «мостом от Ванькина крыльца до царского дворца».
Этот мир не воображаешь, не фантазируешь его, закрыв глаза. Забывшись. Что-то другое.
Нахождение в том, что есть, в этой, что ни на есть, нашей, без изъятий, в нервной и злой, в несправедливой и неправедной, в бестолковой, абсурдной жизни некой бытийной сердцевины.
Нахождение опор и для писаний, и просто для жизни каждый день. В этом мире. В мире на каждый день.

*
Углубление в разработку  «теории кубизма».
Это те желтые носки с подвязками накрест.
Воображение работает. Из пустяков, вскользь брошенных однажды, выращивается «теория».

*
Понимание вещей. Пытаешься определить для себя, в чем смысл этих «заметок», этих «выхватываний»?
В понимании. «Зрелища красоты и уродства». Уродства и все же - красоты.

*
И это надо понять. И это. Многое. Но и это.

*
Понимание, полупонимание, угадывание.

*
Соблазн «Мира...» Что-то схватить! Не вдаваясь в подробности – почти на интуиции. Именно, что «схватить»! И выдать за подлинность.

*
Продолжение. «Мира…» ли, ещё чего-то… Продолжение этих мыслей, этих попыток куда-то прорваться, в что-то въехать.

*
Успеть что-то понять… Раньше в этом намерении мало что смущало. Что такого!
Прошелестит. Легким, плохо осознаваемым словесным ветерком. Будто бы понимание.
Теперь этой легкости не доверяешь. Все это, может быть, только самообман, иллюзия... Иллюзия понимания. А заодно иллюзия деятельности, имеющей ценность и цель.
Мысль пытается обмануть природу, обстоятельства, наклонности, способности, возраст, даже время суток. Обмануть и пролезть туда, куда ее никто не звал, где ее не ждут.

*
Впечатления не от «слововыражений», а от какого-то нового, добавочного понимания, которое посетило. Вдруг. Понимание – как реакция на информацию, на события, на проявления этого мира… Удалось это новое подумать.
А потом уже следует – «удалось так подумать!» В общем, вовсе не для красного словца все это.

*
Попытки понимать кажущуюся простоту повседневного мира.

*
Часто вместо полновесного, похожего на озарение понимания – его накапливание – словесное, построчное… Это и становится неким результатом. Внутренним.

*
Понимание должно как бы происходить в процессе писаний. Ничего заочно понять нельзя.  Как нельзя рассказать некоторые вещи в двух словах.

*
Никогда нет ничего в запасе. Только пришедшая непонятно как, принятая со временем за опыт - терпеливая готовность дожидаться прихода таких состояний. Как это? и что это? – чувствуешь, только когда это уже произошло.

*
Эта наивная торжественность: понять! Скорее всего, так на полумысли-полуслове все и останется. Это не закажешь. К этому не подготовишься.
Подгоняешь себя тем, что будто бы другим – уверенным, захлебывающимся текстами,  потоками слов - это дано. Со стороны так иногда кажется. Они будто знают, и им не хватает только времени, чтобы все расставить по своим местам.

*
Реальность. Её надо воспроизводить в подробностях. Понимая.
А если нет этого понимания?
Понимать или делать вид, что понимаешь?
Или убедить себя, что понимаешь?
Просыпаться и дрожать от ужаса непонимания.

*
Вкрапление реальности. Описание какого-то подробного факта. Когда встречаешь это в своем тексте, становится весело приятно. Радость фотографа, который «схватил» момент. Украл его у сплошных, как стена или как бетонный забор, будней. Щеколдин в прозе. Это тоже годится - в «теорию кубизма».

*
Кажется, можешь уловить какие-то нюансы в повседневности.
В повседневности  - в этой главной человеческой жизни.
И эти «нюансы» и есть самое важное. Они выражают суть, которая вот-вот, тут, там… И не поймать!

*
Обретение смысла. Писать о самом важном. О мимолетном.

*
О Картье-Брессоне: «Формальных приемов никогда не найти в его работах. Но какая-то тайна жизни, стилистическая её красота и загадка, они присутствуют...» Не формулируемые вещи. Обходятся такими общими словами. И с этим ничего не поделать. Если бы можно было «научно» рассказать, то не нужно было бы фотографировать, писать романы, живописать…
«Тайна жизни». Немного выспренне. Но ближе можно ли подойти в формулировании? Выискивание по крохам сведений о подобных вещах. 

*
Фотографическое отношение. Ко всем одинаковое. Объекты. Равноинтересны. И молодые и старые, красивые и не очень, «добрые и, должно быть, злые». Художественное отношение. Отношение творца к своим чадам.

*
Напряженная мысль. Да. Но и расслабление. Расслабленные размышления. Улавливание, видение, интерпретирование, нахождение этому места в том зазеркалье, почти навязывание миру своего видения. Да, почти фотография в «Мире…» и буквально, физически фотография в «Blow up». Но при всей кажущейся объективности процессов фотографирования и писания с натуры - это интерпретация, выхватывание, преувеличение, навязывание…

*
Продолжение тех же мыслей. Вдруг понимаешь, что думаешь о том же. Хоть и предмет мыслей другой и обстоятельства другие… «Вновь я посетил...» Поэтическая мысль. Необходимость понимать реальность. Хоть как-то. Но понимать. Фантастика, чернуха, лирика... Это разные способы видеть и понимать реальность. К этому ещё добавляются условности ремесла. Навык существования в разных реальностях. Как переключение ТВ-каналов. На выбор. Актерство своего рода. И есть, конечно, как амплуа, пристрастия к тому или иному способу понимания реальности.

*
Размышления над «Миром…», вспоминание его поминутно… То, что в нем, все же не увидеть на снимке, на кинопленке. Это просто можно не уловить, не зафиксировать. Даже если попытаться, наверняка что-то пропадет при переводе реальности в фото- или кино- образ. Техника бессильна. «Это» можно дорисовать словами. Вот зачем нужны слова. Лучше один раз хорошо и правильно рассказать, чем в сотый раз ничего не увидеть.

*
Сон. Экранизация метафоры. «Жизнь в черном свете». В самом деле, все видится как через тонированное стекло. Но не просто видишь, но и чувствуешь, до отчаяния, мрачную беспросветность жизни. Утешает шум прибоя, море, накатывающее волны на пустой берег. Идешь и понимаешь, что не в силах превозмочь такое восприятие мира.

*
Единство настроения. Не должно быть легко, легкоэлегично. Мир «наползает», давит, его преодолеваешь, ему противостоишь, его превозмогаешь, с ним, в бессилии, миришься. Он неизбежен.

*
И нельзя говорить, что все плохо. Такой уговор. Все плохо и хорошо одновременно. «Тревожно и радостно».
У Тарковского про это же: «...жизнь тревожна и светла...»

*
Отбор реальности. Некоторые вещи будто и не существуют для N.
Ах, да, N. - это такой лирический герой. На букву N.

*
Становящееся литературой. Из жизни. Литература вдруг «допускает» что-то. Увидеть литературу там, где её вроде бы не было прежде…

*
Увидеть что-то. Первому. Увидеть и сказать как Творец:  «и это хорошо».

*
Куда-то идешь дорогой «Мира…»?

*
У Акутагавы есть новелла, где автор говорит, что хотел бы написать «роман из тридцати с лишним новелл». И не написал. Из-за зубчатых колес в правом глазу. Проговоренный замысел чаще всего остается не реализованным. Появляется какое-то необъяснимое препятствие в самом себе…
Но что же тогда «Жизнь идиота», как не «роман из тридцати с лишним новелл»! То же можно сказать в отношении  «Из слов пигмея».
Нечто, что спряталось в не осознаваемой памяти и потом вышло как ни в чем не бывало в пору «Мира...»
Акутагаву, кажется, никто не упоминал в перечне  главных «малопрозаиков» прошлого. Но для автора «Мира...» он появился задолго до первых подступов к «Миру...» Вот, кто зацепил и сориентировал. Уж раньше Розанова. И теперь понятно, что Розанов вообще ни при чем. У него совершенно другое.

*
И Сэй-Сёнагон за 900 лет до него. Фрагментарная проза. Роман из тысячи осколков. Точнее ровно из  306 осколков.
Может быть, еще не хватало раскованности фантазии для обычного романа?
Фабульные осколки. Разбросанные без всякой системы. Не научились еще авторы беллетристическим хитростям, не пытаются еще имитировать реальности, выдумывая события, разговоры, мысли… Все еще только начинается. Эскизами к полотну.
Отдельные понимания и никакой общей пригодной для романа теории.

*
Это и есть «Мир…» И похоже, другое не дастся. Никакого беллетризма.

*
Тексты. Окончательные. Доведенные до литературных первокирпичиков. Что-то уловленное, схваченное словом. Попалось. Как муравей в янтарной капле. Может быть, даже только оттенки смыслов или интонаций. И этого достаточно. Устаешь, раздражаешься от чего-то многословного, случайного, нахального, механического...

*
Стараешься не размещать текст без определенной «лирической» законченности. Послания.

*
Усвоение А.Р. «Клинок под лохмотьями». Достаточно острая, прошивающая всё насквозь мысль или пронизывающее весь текст ощущение… Спрятанные – без этого уж никак нельзя – в словесный мусор. То, что есть у А.Р. в каждой вещи. Стержень. Не всегда очевидный. И уж сразу не бросающийся в глаза. Он вдруг показывается, выхватывается. Без этого ничего нет.

*
Достраивание «идеи» «Мира…».

*
Даже не в форме дело. А в чем-то более существенном… В принципе передачи ощущений…

*
Жизнь доведет до этого, до таких ощущений, мыслей, состояний… И тогда только может начаться что-то, к чему отнесешься с доверием и уважением. А раньше – ни-ни. Пробка! Плавает себе на поверхности и не тонет.

*
Некоторое уже как бы и не «фиксируешь». Понимаешь, что это безнадежное занятие. Очень «тонкое», мимолетное… То, что не поймать в слова...

*
И вдруг покажется, что многое возможно. Это похоже на обновление мира. Этот обновленный мир. И вот этому миру уже потребовались все те накопленные запасы фраз, мыслей, разговоров...

*
Кропотливая разработка, ощупывание в созерцательном экстазе. И будто находишь точку безболезненного проникновения в понимание. Понимание находится под некой оболочкой. У понимания есть граница, отделяющая понимание от непонимания.

*
Отношение. Выработка отношения. Поэтического. Литературного. Это работа кажется чуть ли не единственно важной, единственно достойной траты времени. Мало отпущеного.

*
Воображать всё это стихами... Нахально. Сравнивать поэтический эффект…
«Может быть, это ещё и поэзия!»

*
Все-таки эти тексты сочиняются как стихи. Не с таким трудом, не с такими техническими трудностями. Но все же. В них законченность стиховая. Ведь у поэтов не спрашивают, почему у них стихи в одну-две строфы. А то и на строчки счет идет. И этого более чем достаточно. Стиховая техника заставляет больше сидеть - работать - над текстом. Это такая полезная для литературы особенность стихов. Может быть, ни для чего другого это не нужно. Для чеканности, для сверхпродуманности и законченности.
А короткие прозаические тексты? Это лучше или хуже? Это не так изящно. Это более уязвимо. Но и более естественно. И более честно в некоторых случаях.

*
Мир открывается. Чудо открытия чужой жизни.

*
Рильке. «Картины». Этого же. Поэтически этого же. К этому всегда пытаешься приблизиться. Удачно или не очень. Это то, что дает надежду. Увидеть мир таким. Написать его таким. Литературе всегда не хватало именно этой глубины. Она вынуждена была скользить по поверхности фабульного понимания мира.
И вот Р.М.Р. Всегда ищешь такое - что-то сходное по ощущению глубины. Ох, как это трудно автору! Эта отрешенность от всех обычных пустяков словесности и быта. Это ощущение чуда, украденной у Г.Б. тайны. К этому надо идти и идти. К ощущению несомненности. Не просто «навеянное» - природой, временем суток, сезоном... -  а что-то едкое, проникающее в суть вещей.

*
Услышанное у Рильке. Что-то важное. «Серьёзная ирония». Проникновение. В мир, в котором остановилось время. Игра всерьёз. Но внешне это никак не проявляется. Книги скромно стоят на отведенной им полке. Неприметная в суете мира жизнь. Будто ходишь по городу со своими мыслями.

*
Фигурки «героев» «Мира…». Фарфоровые статуэтки. О некоторых уже давно написано, но их чуть ни каждый день встречаешь опять. Странное к ним чувство. Они не знают о своем авторе. Неискаженное присутствие. Не подозревающие ни о чем мирные граждане. Главное правило – не брать интервью. Не возмущать «зеркальные воды реальности». Неискажающее присутствие автора в мире.

*
Часы за работой. Все-таки странные занятия. Улавливание. Вспоминание. Объяснение. Ещё много другого. Что ждешь от себя или от Г.Б? И лучше не бывает, когда что-то угадывается, понимается, объясняется... И хуже не бывает, когда ничего не дается. Стыдно. Чувствовать свое бессилие. Недопущенность.

*
Какой уж тут «холод творения»! При таком разнообразии творческих настроений.

*
Тень Сальери. Это когда кажется, что из однообразия приземленных плоских мыслей не выбраться. И сам не можешь выбраться и в себя не пускаешь что-то другое.

*
Ощущение катастрофы. Время ушло. И ничего не сделано. Не распрямилось что-то. Накрученное, заваленное бытовой жизнью. Надо всегда «дописаться» до ощущения почти счастливого облегчения. Откуда что берется, трудно понять. Загоняешь душу в это. Как овцу в загон. Словами, поворотами, зигзагами мысли, сменами настроений… Часто «защищаешься» как и чем придется. В том числе и любыми текстами.

*
Мир открыт всем. И всюду. Вот он. Перед глазами. Его не спрячешь. Он большой. Он во всей красе.

*
Чт; же этот кусочек мира? Ответа добиваешься. Вопрос не снимается. Идешь на приступ каждый день.

*
Мир, увиденный глазами N.
Мы помещаем себя в осиленный нашими мозгами, умопостигнутый нами мир. Мы живем в этом нашем мире. Мир через наше личное понимание. Никогда - реальный мир. Всегда мир - это коробочка нашего миропонимания. Стенки коробочки подвижны, у каждого размеры - свои. Коробочка, чемодан, шкаф, комната... вселенная. Трехмерные МХАТ-овские конструкции. Но можно уйти сквозь стену в какую-то сторону. Так многие делают.

*
Это, конечно, не воспроизведение реальности, это воссоздание приемлемого мира.
Мира такого вот понимания.

*
«Праздник, который всегда с тобой». Какой это только праздник?
Не то чтобы праздник, но некий подъем духа. Вне зависимости от обстоятельств внешней жизни. Там, где живет этот праздник, всегда хорошая погода. Как на морском дне... Обман? Обманчивое состояние? Как и все остальное. Не больше и не меньше.

*
А чего же ещё другого? Разгадывание реальности. Не анализ, а именно разгадывание. Угадывание. И по угаданному - воспроизведение.
Вдумывание, вчувствывание в реальность. Верно или неверно угаданная реальность...
Вот и Ф.М. в «Дневнике писателя» 1873 года: «Я люблю, бродя по улицам, присматриваться к иным, совсем незнакомым прохожим, изучать их лица и угадывать, кто они, как живут, чем занимаются и что особенно их в эту минуту интересует…»

*
То бежишь взглядом по строчкам, то пробираешься, напрягая внимание, все душевные способности, чтобы не пропустить некий всегда ожидаемый момент. Что-то будто как обломится. Смыслом, ощущением... Вспышкой, лёгким уколом, холодком. Понимания. Ждешь. Не знаешь заранее, что это будет, к чему все эти первоначальные слова, предшествующие тем, что еще только возможно придут вслед за ними.
Или не придут. Пока не разбираешь слов, пока все равно, какие слова.
Улавливание. Всего подряд. И конечно, глупо ждать сразу чего-то цельного.

*
Для начала все можно проборматывать. Начать с бормотания. Но, конечно, это не должна быть ровнотекучая нерасчлененная масса. Не заклинания, не вязкое месиво. Как у некоторых нелюбимых авторов.

*
«Высказывания». «Обо всем». Разнородные тексты. Одни из них, действительно, - «ненаписанные» рассказы, но другие – скорее «высказывания» по поводу и без повода. Можно сказать (говорить, высказываться…) обо всем, даже если никто не интересуется твоим мнением. Разматывание мнения. Голос маленького человека.
«Почему вы высказываетесь, вы же не член худсовета?» - можно спросить.

*
И ещё один вариант писания. Почти случайный набор. С абзацами. И надо будет мучительно искать связь одного с другим. «Мир вперемешку». Брезжащее целое. Целое из случайного. Хочется, чтобы был не склад вещей, а что-то единое, связанное изнутри, увязанное.
И ах, какое удовольствие никому ничего не объяснять! Как музыку не объясняют. Никакого ведущего-автора! Закадрового объяснятеля. От одной мысли о такой глупости в дрожь бросает. Никакого рассказывания! Кухонного вещания перед публикой. Никакого охватывающего автора! Куда-то ведущего. Начинающего, ведущего и приводящего к концу.
Законченность вещи. Она ещё только началась, а уже думаешь о том, что она скоро кончится. В ушах голоса этих неторопливых рассказчиков-ведущих. Окончательно знающих. В чём-то убеждающих. Втягивающих в своё.
И ещё. Другое. Никакой самоупоённой мемуаристики. Когда начинают собирать по крохам собственную жизнь. Скрупулёзно. Мемориально. Будто в этом есть смысл.

*
Эта самая цельность. Мыслимая. Предполагаемая. В неё можно только верить. Её не ухватить. Текучесть музыки. Может быть, ритм. Объединение ритмом. «Темпоритм восприятия мира», - так по-научному. Ритм. Напряжение ритма. Музыка. Нарастание. Спад. Музыкальные формы. Темы и вариации. Разработка темы. Тематический материал. Вариации на тему. Развитие темы. Тема рока. Тема судьбы… И так далее.

*
Это навязчивая идея. Попытаться сделать что-то непрерывное. Текучее. Перетекающее из одного отрывка в другой. Думая о текучести, забываешь о том, что представляет собой уже написанное. Думаешь уже о другом. О другом материале.

*
Выстраивание «Мира…». Вариации. Опять хочется чего-то музыкального. Утоляющего жажду. Хочется уже месить эту массу. Толкать ее, скатывать. Чего-то от неё  добиваться, а не просто готовиться к ней.

*
Одна большая, развернутая в бесконечность мысль...

*
В конце концов, начинает-таки казаться, что в «Мире…» есть что-то цельное. И все истории как одна семья. Может быть пчелиная семья. И отдавать их в какой-то другой текст – значит отдавать будто бы лишних детей в чужие семьи. Не будет им там хорошо. Они из этой пчелиной семьи. Каждый сам по себе, но все же из одного дома.

*
Может быть, с самого начала надо было тщательней, глубже работать над «Миром…». Все-таки больше оказалось «попутных заметок», чем чего-то литературного... «Мир…» не «решен». Должно это быть просто «объяснением» или чем-то большим?
Большее - это вот что: «Брак»:
«На другой день после свадьбы он выговаривал жене: «Не следовало делать бесполезных расходов!» Но выговор исходил не столько от него, сколько от тетушки, которая велела: «Скажи ей!» Жена извинилась не только перед ним - это само собой, - но и перед тетушкой. Извинилась возле купленного для него вазона с бледно-желтыми нарциссами...» (А.Р.)
А спроси, почему это? - не ответить.

*
Это может напоминать коллажи и аппликации Ковалова-старшего. Что-то изначально несвязанное - связывать. Нанизывать на одну нить то, что по своей природе, по происхождению разное.

*
Иногда будто не рассказывание, а запутывание. Но проще не скажешь. О многом даже и так – запутанно - не рассказать. Нужны сильные средства. Может быть даже, поэтические средства. Поэзия, как известно, появилась специально для этого - для невыразимого другими средствами.

*
Иногда что-то давно понятное становится вдруг особенно понятным.

*
Жизнь перебивается снами. В том числе и «творческими». Без снов в жизни остается мало утешительного.

*
Добавлены названия. «Для дополнительной  интриги», - так сам себе формулируешь.
О заголовки будешь спотыкаться. Четыре-пять строк и опять новый заголовок. Кому это понравится! А с другой стороны, заголовок - это как паспорт. Он узаконивает текст. Заголовок требует законченности. Его можно написать и забыть о нем. Он будет жить сам по себе. Можно пробовать и так и не так.

*
С удовольствием понимаешь что-то спасительное для этого мира.
А если наоборот, то… То считаешь, что просто не выспался, что была трудная неделя, «что болен и устал»… Что не хватает мозгов, мудрости, доброты, терпения, мужества, изобретательности… Считаешь, что опять ничего не понимаешь в этой жизни.
Относишь все плохое, безнадежное на счет собственного несовершенства. Временного или природного.
Неколебимая, почти маниакально, уверенность в Богоданной чудесности этого мира.

*
И других тянешь в это же. Проповеднические мысли. Уберечь, предостеречь, рассказать, что все если и не правильно, то преодолимо, оборимо, проживаемо…
Какое они к этому имеют отношение? Такое вот. Они есть. Их нельзя не учитывать. Неучитывание «их» так же относишь к своему временному или патологическому несовершенству. Или всё вместе, или никак. Конечно, и в мыслях нет -  набиваться в спасатели…
Всего этого - такого вот отношения к жизни - тонкий слой. Чуть возьмешь глубже, и ничего уже не найдешь. Знаешь это. Опытным путем. Знаешь, что нужно вовремя остановиться.

*
Их надо не то что спасти, а как-то перетрясти. И себя с ними вместе. Чтобы почувствовать взаимосвязи всего со всем, чтобы понять хоть на миг, что это один мир. Услышать его нестройный голос.
«Ощутить то, куда зовет этот мир неумолимый рок».

*
«У меня не выяснены счеты...» со счастьем, с глупостью,  любовью,  верой,  красотой,  воспитанием, старостью...
Темы для «Мира...» Весь набор.
Выясняются счеты.

*
«Мир…» – как набор контейнеров для размещения разнородных отходов. Для каждого вида – свой.
Вот и «Политические разговоры»... Туда сбрасываешь самое обезнадеживающее, неперевариваемое, давящее, беспокоящее… Можно было бы даже и без названий – навалом, подряд. Лишь бы «разместить» этот вид отходов жизнедеятельности и на время забыть о нем.

*
Объясняешь, как надо писать «Город».
Не предвзято, не из утомленного и раздраженного сознания…  Впрочем - как получится. Автор, конечно, должен как бы парить над этим, не быть замешанным в эту жизнь, но...
Ничего нельзя писать просто так - без особого чувства. Иначе наврешь.
И ничего не менять в увиденном мире? Так не бывает.
Меняешь!  Хоть на одно только неуловимое чувство.

*
«Книга разговоров». Тут неожиданно находишь сочувствие, понимание и даже помощь в теоретическом обосновании ценности начинания. Которое, оказывается, и не начинание, а давно уже известная вещь.
Р.М. Фрумкина. «Психолингвистика»:
«Нередко, однако, изучая  речь, мы записываем ее в естественных условиях. (…) В результате на пленку записываются тексты, составляющие материал для изучения разговорной речи (вы увидите, что самые обычные разговоры представляют собой захватывающее чтение…»).
(Ревекка Марковна Фрумкина — московский лингвист, психолог, эссеист, автор более двухсот научных трудов).

*
Разговоры. Разнообразные. В том числе полусумасшедшие. Когда кажется, некому все это говорить.
Как-то слишком многое сносит в эту – разговорную – сторону.
«Книга разговоров», «Политические разговоры», «Детские разговоры», «Беседы с Ангелом»...
Диалоги. В традициях древнеримских греков.
Без этой формы выражения, бывает, ничего не сказать. Не объяснить.
И не понять.
Именно диалоги. Театральные. С определенными, разными - по ситуации - персонажами.
Или с зеркалом. То есть  «avec soi-m;me», но с каким-то раздвоенным. Не тождественным себе.

*
Улица: «Вообще, золото старинное, с противовоспалительным действием...»
Сказка о потерянных словах. Им не жалко слов. Они тратят их, не задумываясь, на разговоры. А тут неприметный гражданин с блокнотиком ходит за ними или мимо них, подбирает слова, фразы, диалоги, запоминает неповторимые интонации и записывает, записывает...
Совсем как те персонажи из детской сказки о потерянном времени.

*
«Старость». Отстраненный взгляд.
Это то, во что никак не можешь вдуматься.
Может быть, таким приемом - многоразовыми, с разных сторон, быстрыми, покадровыми, эпизодными взглядываниями - можно достичь какого-то подобия понимания.
Мысли опять приходят к фотографии.

*
И не только это. Почти ничего нельзя понять с одного раза. Можно собрать какое-то понимание по частям. Многозаходно. Известное, в общем-то, дело. По слабости мыслительного аппарата. Не могут схватить все сразу, не могут с уверенностью оценить многие вещи. Вот и пользуются таким инвалидным способом понимания.

*
И реальность как будто подгоняется под особенности человеческого аналитического мышления. Понять что-то  и потом продолжать стойко держаться этого понимания - человеку проще частями.
Реальность разбирается на умопостигаемые элементы.
Может быть даже, человек способен что-то понимать в этом мире  только в результате серии упрощенных приближений в тому, что и как происходит в реальности.

*
Совершенно отчетливая мысль, разрешающая все сомнения: пишешь «pour soi-m;me». Этот довольно нелепый девиз помогал всегда сохранять интерес к работе и, значит, поддерживал способность к этой работе.

*
Не отступать от принципа: «для самого себя»! Поэтому «Окна…»
Поэтому и «Имена» должны быть в «Мире…». «Для самого себя». Может быть, ни для кого больше. Для возможности мгновенно восстанавливать в памяти впечатления от авторов.

*
Поражающая «чужая жизнь». Когда она вдруг проглянет сквозь обычную непроницаемость обычного бытия. В случайных словах, в лицах... Когда понимаешь вдруг в общем-то очевидное - то, что они переживают свою жизнь, свою, не похожую ни на какую другую жизнь.

*
«Чужая жизнь», «литературная реальность» – фразы из Битова.

*
Утренние лица. Успеть еще и еще рассказать о них. Выдуманными историями. Больше, может быть, некому. Уловить их случайные жизни в какое-то понимание.

*
Зачем эти чужие истории? Не потому, что надеешься развлечь публику... А потому, что там есть что-то не сводимое только к фабуле рассказа. Что-то инвариантное вообще всем историям.
Что-то такое увидеть в жизни. Ощутить многомерность мира через ощущение другого – «не-Я».
Полнота мира. Мир из кого-то ещё, из многих. Мир твой и чужой одновременно.

*
Неузнанные... Это похоже на перебирание чужих фотографий, купленных в антикварной лавке.
Или подобранных на помойке.
«Чужая жизнь». В не чужой жизни так и такое не увидишь. Свидетельства их незаметной, никому, кроме них не интересной жизни исчезают на Южной свалке. По соседству с ними. Они сами -  на Южном, а то, что ещё на какое-то время остается после них - на Южной. Рядышком. Это так издевательски откровенно и очевидно! В Северной Пальмире.

*
У Бунина («Арсеньев») этот мотив:
«Случалось бывало, в каком-нибудь чужом доме взять в руки старый фотографический альбом…» «… повышенная острота ощущения их самих и их времени. Что это за существа, эти лица? Это все люди когда-то и где-то жившие, каждый по-своему, разными судьбами и разными эпохами…» «Сказка, легенда все эти лица, их жизни и эпохи!»

*
«Бунинские» мотивы. Или «розановские»... А что возразить!
Розанов. «Уединенное». На первой же странице:
«Шумит ветер в полночь и несёт листы… Так и жизнь в быстротечном времени срывает с души нашей восклицания, вздохи, полумысли, получувства…»
Все уже было. В том числе и «философские вздохи».

*
Не всегда удаётся добираться до понимания. До более-менее глубокого понимания.
Состояние понимания. Можно в это состояние входить, но потом тебя, как гостя, выпроваживают. Нельзя понимать постоянно.

*
Смысл писаний. Зацепиться с помощью слов за понимание. Всего, что угодно. Даже любой мелочи.
Понимаешь чаще всего именно мелочи. И всё же… Мысль вдруг как прошьет насквозь какой-то пустяк, увиденный на улице. Зачем это пустячное понимание? Кто знает! Может быть, это утешает? Обретением смысла.
Оказывается, в конце концов, что на этом кончается вся литература. Никакого библиотечного, публичного смысла она не предполагает. Только это пронизывающее, короткое, озаряющее яркое понимание. Пустяка.
И за то спасибо, Г.Б!

*
«Что Г.Б. дает, что Г.Б. позволяет открыть...» Так важно звучит. А на самом деле, что такого Г.Б. позволяет, что дает? Какие-такие тайны мироздания? Что можно было бы доверить человеку? Так... ерунда - лирические семечки.

*
А вдруг слишком близко подошел к тайнам мироздания!

*
«Сотворение мира» - балет Дариуса Мийо. Почти «лёгкий жанр», с саксофоном, с невнятными, почти джазовыми мелодиями.
Так и «Мир… на каждый день».
Пустяки под названием «Сотворение мира».

*
«Мелочи понимания». Мир надо понимать не только в целом, но и по частям, в мелочах.
Недоступное пониманию. Или «недоступные понимания».
Как недоступны дорогие предметы в элитном магазине. Нет денег. Не подступиться.
Понимаешь что-то по мелочам. Одалживаешь понимание. Разживаешься пониманием.

*
«Мелочи понимания». Так можно переобозвать весь «Мир…»
«Мир на каждый день, или мелочи понимания».
Здесь все – мелочи понимания. Понимание по мелочи. Пустяки понимания. Понимаешь сущие пустяки. Понимаешь какие-то бытовые ситуации. Через них будто бы понимаешь чужую жизнь. Не берёшься за понимание каких-то навороченных теорий, ничего тяжёлого, муторного… Только пустячки. Легковесность. Поверхностность.

*
Так с этой мелочью понимания можно и остаться. Эта мелочь не разменивается на какие-то крупные купюры.
Количество не переходит в качество.

*
Работа над «Миром...» Чего тут только нет! Все подряд. Даже кусочки мыслей. Малейшие движения мысли. Которые не лень записывать.
Наверное так и должно было быть. Вынужденно. Всё - под не самый выдающийся  интеллектуальный аппарат.

*
«Переиздаешь» дополненный и, одновременно,  сокращенный вариант «Мира…» Готовишься к этому. Ревниво. И, конечно, не можешь не убеждаться, что «все уже было».
«Сам Розанов прекрасно отдавал себе отчет в жанровой новизне своих «Опавших листьев». В этой изобретенной им форме он видел приговор традиционному роману, тот жанр, который должен сместить и заменить роман, всю предшествующую литературу: «Иногда кажется, что я преодолеваю всю литературу. И не оттого, что силен. Но “Господь со мной”. Это так. Так. Так» . Розанов не раз возвращался к мысли о конце прежней литературы, о том, что именно в его сочинениях и положен ей предел: «…иногда кажется, что во мне происходит разложение литературы, самого существа ее. И, может быть, это есть мое мировое “emploi” [призвание]… Явно во мне есть какое-то завершение литературы, литературности, её существа, — как потребности отразить и выразить. Больше что же ещё выражать? Паутины, вздохи, последнее  уловимое».
(А.Разумова . «Вопросы литературы» 2004, №3).

*
В самом деле, Розанов. И задачи розановские, и форма, и «стратегия текста».
«Зачем нам эта книга, и вообще - книги Розанова, его "Уединенное", "Опавшие листья" и вот теперь "Сахарна", в которых "я" автора исследует окружающий мир? И не глобально исследует, а вот так, рядом, чтобы "руку протянуть и прикоснуться" к тому, что ближе всего: семья, дом, чтение газет, писание писем, заботы о пропитании детей, болезни близких, разговоры друзей, статьи, расчеты после получения трудно заработанных гонораров. Чепуха, мелочь...»  (T. Ирмияева).
Предисловие в «Сахарне». Почти буквально совпадает с тем, как это понимается «Миром…»: «Мелочи понимания».
Раскланиваешься. Приподнимаешь шляпу. Будто в трамвае наступил кому-то на ногу.

*
И при этом в писаниях Розанова чувствуешь что-то неспокойное, изъязвленное, отчаявшееся. Будто в горе он.
И еще то, что он понимал свое значение и писал об этом, и это на фоне изъязвленности и отчаяния! 
Эти его: «за нумизматикой», «на обороте транспаранта», «на Троицком мосту», «в постели ночью», «въехав на Зеленину», «идя из клиники»… И опять «за нумизматикой». Будто так уж это важно.
Это все, чем он прикрывает свое отчаяние. Смахивающее на суету. Предкатастрофную. Просто уже не знает что и как.
Может быть, это и нельзя называть словом «суета» - это поиски выхода. Как поиски выхода из горящего здания. Не скажешь же, что это суета, суетность.

*
Розанов всегда обозначал себя. Вот он, вот его литераторские мысли – все без обману. Это он в этом мире. Это именно «заметки по ходу жизни».
 «Уединенное». Это литератор Розанов в этом мире – дома, на улице, «за нумизматикой»… Это он уединяется, чтобы что-то записать.
«Мир...» - что-то другое. Автор где-то тут, но не видим, не узнаваем, не распознаваем… Невидимый, безвестный автор предлагает читающей публике как бы художественную ткань.

*
Розанов более ядовитый. И поддевает реальность. Вспахивает ее. Переворачивает пласты.
А если считаешь бессмысленным это выворачивание жизни корнями вверх!

*
Таки впутался в выяснение отношений.

*
Вспоминается и Бунин, и Куприн, и Чехов, и бесчисленные другие… Беллетристы Тригорины. У них было время писать свои рассказы.  Было время прохаживаться с тросточкой, удить рыбу, соблазнять молодых девушек… Пока жизнь медленно, тягуче, сонно тянулась мимо них.  Что же с тех пор поменялось?

*
Розанов рассказывает уже последнее о своём мире. Подбирает последние крохи. Пока он этим занимается, мир преспокойно катится к 17-му году. И всё это никому не нужно стало в одночасье. Все его умные мысли.

*
И опять по поводу названия. У Василий Васильевича скромно: «Уединённое». Или там – «Короба». У других - «Осколки», «Фрагменты», «Заметки»… Все скромные названия уже  расхватаны.
Разве что -  «Простодушное». По созвучию с «Уединенным». Такого точно еще  не было.

*
А может - «Бормотальное»? Это было бы оригинально и где-то соответствовало сути.

*
Фиксирование головных, мыслеобразующих импульсов, которыми живет сознание. Импульсы! Мысли - это было бы громко сказано. Это у Блеза Паскаля «Мысли», а тут мыслительные импульсы - осколки,  полунамеки на мысли... И те - возникающие по непонятным причинам. Почти неуловимые. Их надо хватать скорее за хвост, пока они не нырнули обратно в что-то нерасчлененное, темное, непонятное...

*
«У других…» Сходные мысли, мотивы, предпочтения… Теперь это больше вроде как огорчает, чем радует. Всё это трактуешь теперь как банальномыслие, поверхностность, неоригинальность…
«Вторичность» – вот ещё подходящее слово. Что хорошего! Все уже давно придумано и передумано. Другими.

*
«Но ведь у каждого всё своё!» - выныриваешь опять, не давая себе утонуть.
Конечно, жто картина не мира в полной мере, а так что-то... То, что можно усмотреть из своего болотца, со своего шестка. Соглашаешься.
Испытываешь облегчение оттого, что что-то понял, и оттого, что «прозвучало» именно твоё, не подчинённое никому понимание... Будто это должно быть где-то учтено при «разборе дела» в «высшей инстанции». Дело человечества.

*
И всё же, всё же… Равнодушие к чужому. Совершенно понятное и простительное. И всегда нежно так думается про «свое». «И такое разумное дитё, такое прелестное…» Но у всех свои дети и всем некогда. Конечно, со стороны видней, со стороны внятней… Думая над этим, можно сломать голову и ничего не удумать. Надо всё это принять к сведению и «перестать уже переживать».

*
Все предыдущее. Оно лежит стопкой. Отговорившее и умолкнувшее. Разве оно может помочь? Или помешать? Его будто и нет. О нём забываешь. Всё заново. Ещё ничего нет. Всё надо понять самому. Мир другой. И уже другой, и просто у N. он другой. Ничего с этим не поделаешь. И делать ничего не надо.

*
И будто хочешь исправить чьи-то ошибки. Подправляешь всех подряд. Спрямляешь или, наоборот, скривляешь.

*
Не знаешь – плохо это или хорошо. Повинуешься авторским инстинктам.
Доверие к себе, как к автору.

*
«А вот зачем он такое написал? Такое и так».
«Это происходит всегда почти вслепую, без ясного понимания зачем? и как?
Может быть даже, это всеобщее.
Как-то писалось, как-то пишется. Зачем-то вступаешь на этот путь, и надо идти путем пишущего».

*
«Может быть, это будет очень странная книга».
Может быть даже, это хулиганство – выдавать всё это за литературу.
И может быть, ничего лучше уже не изобрести. Большей полноты не добиться.
При этой беспечности в обращении со временем.

*
«Жанр длинною в жизнь», - звучит как приговор. Длиной он в жизнь или нет, но когда пытаешься думать о текстах «Мира…», не можешь определить для себя, что это такое, как это назвать, куда с этим въехать…
Этому найдется определение. Если всё это пройдет «литературой», а не чудачеством и патологией.

*
Забываешь, подлинны ли были чувства. А оправдаться можно только подлинностью переживаний.
Мир, разорванный на фрагменты, вновь собирается. И не сказано ещё очень много. Не решаешься.
Олитературенная жизнь. Это основной принцип. Жизнь, повернутая к читателю авторски. Мало того, что мир показан глазами автора. Мир понят, мир освоен автором. Выстроено авторское отношение к миру. Всё, что не поддается такому авторскому преобразованию, не выходит из недр реальности.

*
Ещё две тысячи пятьсот нюансов и вопрос будет обсужден.
Как с перепиливанием  бревна.

*
Перечень важнейших глав. Всё-таки главы…  Не потянуть что-то более странное, ровнотекучее, требующее свежего напряжённого непрерывного внимания. Требующее творческой мощи другого калибра. Наверное, это должна быть другая книга. Не «Мир…» как он уже сейчас есть. Для этого не-«Мира» нужны особенные тексты. Почти на одну тему, одной интонации, одной напряженности.

*
И будто исчерпаны все возможные направления, все сферы. Мир укладывается в эту однажды принятую разбивку  разнородных текстов  и не требует еще дальнейшей детализации или дополнений. За столько лет количество глав не прибавилось. Что-то будто намечается, но не собирается до кучи. Недостает притяжения.
Что это? То ли психологически-авторский, то ли онтологический феномен. Странно, но факт.

*
Этот мир, изменчивый и странный. Зыбкость, странность, даже нелепость мира. Принять такое его состояние? Показать, что, может быть, это и не надо преодолевать? Мир таков. Меньше насилия над миром, над жизнью. Может быть, эти его нелепости - милые. Попытаться не злиться, не раздражаться от этого странного существа - мира.

*
«Изобретение объяснений  для литературы». Для чего она?
У скорее «свежеприхваченного», чем по-настоящему читанного Лосева-философа об этом: для того чтобы было что-то выше жизни, выше бытовой жизни.
Охват. Охватывающий взгляд. У Лосева охват знаниями, наукой. Главное слово все же - понимание. С помощью науки ли, с помощью литературы... Понимать происходящее. В том числе понимать то, что происходит с тобой. В этом и утешение. Подаренное пониманием спокойствие.

*
Надо опять научиться рассказывать простые истории. Не громоздить теории, которые, будто бы, должны оправдать все происходящее, а рассказывать простые маленькие утешительные и объяснительные историйки. Лечебно-профилактические. Утешать, объяснять. Что сумеешь.

*
Маленькие рассказики - в утешение. О них думаешь иногда находу. Вдруг погрузишься в них, не замечая дороги.
Такими они должны быть. Иметь глубину. Чтобы в них можно было уйти на какое-то время. Не забыться, а иметь возможность понимать что-то в  устройстве мира, будто бы изнутри него.
Оживляешь в себе ощущение понимания и доверия к миру.
Мир не подавляет. Он прочитывается.
Он позволяет к себе прикоснуться. Как огромный дикий зверь позволяет это делать с собой.

*
Может быть, надо открытым текстом: «утешения». Этим же никто не занимается! Сильные агитируют за силу, за бурю и натиск. Агитируют, пока у них хватает на это сил. Когда они делаются слабыми, им уже не до агитации за что бы то ни было.

*
С «утешительности», помнится, начиналось. Книги и должны утешать. Это твёрдое убеждение.
Но «утешение» должно достигаться не утешительными словами, а объяснением того или другого. Когда что-то начинаешь понимать, становится легче.
Таких целей никто не ставит. Может быть, это безумная цель! «Психиатрическая». Изнутри своего «психа» не понять – хорошо это или плохо.
Но самого себя уже пытаешься лечить этим!

*
Книга утешений?! Чем же можно  утешить?

*
Это еще и что-то схожее с «жалобной книгой». Есть куда пожаловаться.
Жилетка.
«Книга жалоб и предложений».
С жалобами – понятно, но какие это предложения? Что, собственно, предлагается?

*
Странный получается мир в «Мире…». Лирический. Лирический мирок. Ненаучный.
«Мир на каждый день». Как обувь. Или костюм. Надеваем его на себя с утра. И ходим в нем.

*
Есть, оказывается, и «Гарики на каждый день». Не только «Мир…» «Гарики и откровизмы»… на каждый день.

*
Неописанный мир. Непрерывный мир. Нестрашный мир. «Сей образ прекрасного мира…». Удивляющий мир. Мир на каждый день. Объяснение мира. Мир в коротких текстах. «Мир чувственных вещей в картинках». Лирический мир. Мир в лирических текстах. Привыкание к миру…

*
«Ну, назвали Васей, что теперь поделать! Не переименовывать же!»

*
Мир, изъязвленный пониманием.

*
Всякий мир иллюзорен, всякий мир, в конце концов, может обмануть. Поэтому, хотя свой мир надо защищать, но это надо делать до определенного предела и никогда - с пеной у рта.
Надо быть готовым усомниться в нем.
Надо быть готовым потерять его.

*
Для этого ещё придет время. Но пока  надо делать то, что делаешь. Чтобы тот, что-то значащий для автора и, может быть, для кого-то еще, мир как-то остался. Сохранился. Хоть как-то. Ведь никому до него нет дела.
Правда, этот мир сильно изменится в словесном виде. И дело не только в особенностях «переводческой» работы, но и в «переводчике». Которого его «видение» далеко иногда уводит.

*
Пишут не для какой-то там непременно «конечной правды» - куда там! - а чтобы за что хоть «зацепиться» в понимании. За какое-то хоть понимание.
А «конечная правда»... Это, может быть, просто глупость. От недопонимания.

*
Иногда только понимаешь. «Тогда ты начинаешь понимать...»

*
Удача - это когда находишься «в понимании». Знаешь, о чем говорить, чувствуешь это. Или тебе подсказано. Не мистика, а знание. Это знаешь. Почти несомненно.
Как в поэзии - ощущение понимания, мгновенного и ясного. Вспышкой молнии.

*
А что у нас с «полнотой картины»? Мира! Пробовать захватывать что-то ещё помимо того, что уже само как-то прибилось? Для этого необходим более «формальный» подход к писаниям. Бери больше, кидай дальше! Думаешь, что и такое возможно. Только вот зачем? Нет, претензий на всеохватность пока нет? И так размахнулся! На непосильное.

*
Пристраивание бедных деточек - беспризорных мыслей.

*
Все-таки незаметно переключился на что-то, не предусмотренное заранее. На какие-то изыскания.
Попытка «Мира…».
Как в научных трудах: скромно: «Попытка…», «Пролегомены», «Некоторые вопросы...», «Особенности...», «Заметки…». Вот и у Монтеня очень скромно и с достоинством: «Опыты».

*
Смущает это смешение: малопрозовские «миниатюры» - с одной стороны и общие рассуждения, попутные, поясняющие, дополняющие - с другой. Таких книг не бывает.

*
Текстики почти никогда не начинаются, если в них не предполагается некоего «поворота», некоего осложнения в сравнении с простой записью каких-то бытовых фактов. Многое не записывается только потому, что ещё не появилось это самое «осложнение».
 «Мир…», «Мир…», а «Мира»-то никакого и не окажется! Один ветер. Хоть название меняй. Название и все попутные, привязанные именно к «Миру…» мысли.
Это как, собираясь всю жизнь прожить в СССР, проснуться однажды в самостийной, незалежной.
Все сжалось почти в пустяки. Никакого такого величия, глобальности, спасительности, ожидавшихся от того воображенного, нафантазированного «Мира…» не остается.

*
Предисловия к 2-м, 3-м изданиям… Так торжественно открывались труды ученых авторов 19-го века. Как триумфальные арки на въезде в город.

*
Кажется, что энтузиазм по поводу «Мира…» почти иссяк. Потерялся.
Как объяснить, на что это похоже? Самому себе и объяснить.
Ощущение конца книги. Конца надежд. Конца привычной, наполненной, размеренной жизни…
«Но вот сейчас, сейчас Всё кончится, и автор снова будет Бесповоротно одинок...»
«Волшебная гора». Самый конец. «O; est madame Chocha?» И все остальное. Жизнь, болезнь, время. Время, в котором надо навсегда затеряться. Тебе показали этот театр. Пьеса закончилась. Актеры равнодушно разошлись по своим жизням. И это все. Сцена пуста. И будет пуста теперь всегда. И только в ушах ещё звучат голоса. И её голос…
Сходство ощущений.

*
Тексты.  Уже невероятно много. Незаметным образом. Неперевариваемо много! И что с этим делать?
Раньше не возникал такой вопрос.
Что делать с этим – по большей части – унылым пониманием?

*
И все же продолжаешь цепляться за «утешительные рассказы». Вспоминаешь то один, то другой. Вспоминаешь то спрятанное в них, невыдуманное, усмотренное, понятое. Вытянутое из реальности, украденное у неё с помощью слов. Наряженное в слова. Оно поразило тогда, когда ещё было неотделимо от реальности и теперь поражает при чтении. То, что пришло из реальности с помощью слов. Поражаешься тому, что это есть в мире, что мир таков. Мимо этого проходят, не замечая. А это вопиет, этим наполнен мир. Забываешь о литературе и об её конце. Может быть, в этом главное утешение. «Авторское», правда.

*
«Авторские утешения». Годятся ли они всем? Не-«авторских»  утешения не знаешь. Что поделать!

*
Через какое-то время кажется, что так и стараешься писать - непонятно и «скрытно». В действительности, пишешь просто экономно. Пишешь для себя. «Расписываешь» все - только до первых признаков понятности, какой-то хоть объяснимости и оправданности.
Бывает, что пульс «понятности» едва прослеживается. Чуть ли не пунктир. Это иногда подводит. Бывает, что не поймать эту ниточку, не ухватиться за смысл. Не вспомнить, о чем была речь.
Но бывают тексты, в которых избыток объяснительности. Ну, там уж какие-то другие задачи. Словесные, стилистические…

*
Откроешь «Мир…» и вдруг встретишь непонятные места. Пока они писались, в сознании была какая-то дополнительная информация. Из свежих фактических вещей. Теперь это выветрилось из головы. И текст непонятен. Это авторский дефект. Неумение писать так, чтобы в тексте оставалось все, что необходимо для читателя, который, кроме этого текста ничего другого для понимания не имеет.
А посему: выбрасывать или нет? Избавляться от непонятного? А вдруг автор стремительно поглупел?
Это как правка юношеских стихов через двадцать лет. Глупость? Откровения, которые перестали открываться взрослому и потертому?
Жалко как-то.
Впору комментарии делать к текстам. Вот это о чем?
Игры.
Может быть, их друг от друга прятала судьба. Или позволяла им самим прятаться. Чтобы это оставалось на уровне баловства или жалкого людского тщеславия. На уровне игр в славу, в заслуги, во вклад, в непреходящее значение, в судьбоносность, в прорыв в неведомое... Можно долго перечислять эти детские игрушки взрослых людей.
А ведь это о ЛН и ФМ. Отклик на то, что они не встречались в жизни. Прошли мимо. Судьба ли, они сами? Дали себе послабление. Со всеми остальными они могли быть раскованными, ошибаться, шалить, заноситься, играть, балагурить, балаганничать, фантазировать, мечтать, откровенничать… А в присутствии друг друга им было бы намного сложней. Никакой игры бы не было. Скучно. Перед вечностью.
Ну вот, слава Богу, что-то восстанавливается. Но вопрос остается: нужны ли дополнительные разъяснения к темным местам?

*
Многое уже и не помнится. Как это писалось, когда, при каких обстоятельствах? И где там реальность?
Старые тексты вдруг покажутся невнятными, слишком фрагментарными, банальными...
Ушло что-то из первоначального замысла. Читается как чужое.
И как чужое – будто не наполнено в достаточной степени скрытым, известным только автору содержанием.
А ведь, кажется, было! Ведь было! Но ушло, испарилось.
С этим не знаешь, что делать!

*
Долго все это тянется. Перечитывание каких-то мест. Изредка. Наугад. То тут, то там. Встреча со старыми, уже почти, или даже уже совсем, незнакомыми мыслями. Раззнакомились за столько-то лет.

*
Как странно, что «Мир…» вдруг «принимает» то, что ещё вчера казалось неприемлемым, вычурным, претенциозным…
«Мир…» в свете дня: нечто пустяковое, «бормотальное», с чем некогда разбираться. Ночное чтение – уже что-то  другое. Больше снисхождения.
Всё непрочно. Всё меняется.

*
Строишь «Мир…», а реальность его разваливает. Только-только что-то «возвел», глядишь – камня на камне не осталось.

*
Сомнения. Они никогда не заканчиваются.
Время от времени задаешься вопросом: что все это? - бессмысленные выдумки или что-то соответствующее действительности, правильному ее пониманию?
Может быть, своими текстами порождаешь новые – дополнительные -  недостоверности в этой жизни!
Навязываешь реальности что-то фальшивое, ошибочное, глупое...

*
Реальность изворачивается и не втискивается  в определенность. И в субъективную правоту. Она насмешничает.

*
Боишься сдвинуться с этого – уже написанного. Боишься, что эта сотканная чудесным образом ткань порвётся.
Думаешь о содержании. Но содержание уже подарено в том виде, в каком оно подарено. Всё уже есть. И кажется, что если сделать шаг в сторону, то всё пропадет.

*
Наверное это не последнее  предисловие. Воодушевление иссякает, как колодец, но потом в нём вода как-то опять начинает поблескивать.  И всё продолжается.

*
Что-то оставляешь как есть, несмотря на всякие не снимаемые  сомнения. Находится утешение: будет, возможно, еще очередное переиздание, и там можно будет что-то подправить. Выход должен быть всегда. Нельзя загонять себя в угол.
 
*
Предисловие к восьмому «изданию».
«И все же «Мир…» - как оказалось – нельзя писать всю жизнь. Можно что-то подправлять, что-то уточнять и немного добавлять, но целое уже есть, и его нельзя просто наращивать, растить, удваивать как ВВП, надувать как шар.
Мир не так велик, как это без проверки казалось. Раз, два и обчелся.
Мир может быть и бесконечен сам по себе, а то, что уже о нем собрано в «Мире…», - только его мыслимая скромным автором  модель, и она должна помещаться в человеке. Мир соответствует человеку.

*
Прожил годы в «Мире…» Читая, исправляя, дополняя «теорию кубизма». Столько передумано в связи с «Миром…»! Мало было просто сочинять текстики.
Разнообразные, многозаходные мысли по этому поводу.
Сколько вмещается в время! Мысли по поводу «Мира…» сбиты в кучу. На фоне бытовой пустоты эта скученность бросается в глаза.
Жизнь в «Миру».

*
Вдруг начинаешь понимать, на что это похоже. Это - объяснение. Тому, кто там наверху, как всё бывает у нас здесь внизу.
Обращение к Нему. Так, мол, и так, будьте снисходительны! Не всё так плохо с нами. Или, по крайней мере, с конкретным лирическим героем.
Это многое объясняет. И упорство, достойное, как говорится, лучшего применения, и будто бы внешнее спокойствие, с каким принимаешь всё случающееся или не случающееся.
И ещё. Человеку не всё можно объяснить. А Ему можно.
Можно, конечно, и не объяснять – и так всё знает.
Это как молитва - больше нужна самому человеку, чем Ему.

*
«Мир…» почти прекращается. Дописывается? Будто можно что-то в этой постановке задачи дописать. И тем не менее «Мир…» практически не идет дальше. Видимо так устроена человеческая способность к восприятию впечатлений, она кончается, у нее есть свой ресурс.
Конечность «мира»?

*
Одинаково-разнообразные тексты в «Мире...» Однообразие наблюдений.
Может быть, это специальный отбор – личностный. А может быть, так все в мире устроено.
И все зависит от сиюминутных впечатлений.

*
И сам мир, в конце концов, в известном смысле конечен. Его нельзя беспрестанно описывать.
Конечны - счетны - те мыслительные ходы, которыми мы владеем для понимания и объяснения повседневного мира. А вариантов интерпретации – всего ничего.
И все же «Мир…» продолжается.  Может быть, пока. Конечен-то он конечен, но до конца еще надо дойти.
А есть неисчерпаемые темы. Это то, что никогда не будет понято и объяснено до конца. Сколько ни обдумывай это, сколько ни пытайся объяснить. Тут даже можно не называть, что это, -  и так понятно.

*
Кажется, что этот «мир» вот-вот наполнится до отказа.  Соберутся все возможные и необходимые мысли, чувства, нюансы понимания... Текстовый «мир» обретет полноту соизмеримую с реальным миром.
Это «вот-вот» уже неоднократно  срывалось, и окончание откладывалось. Это чувствуется в последний момент и...

*
- И вообще… Все эти заметки… Всё это не задевает времени!
- А должно?
- Что-то же должно происходить. В результате.
- Что должно происходить?
- Какое-то искривление пространственно-временного континуума.
- Во как! Чего захотел!

*
Еще о заметках «по ходу жизни».
Камо-но Тёмэй, «Записки без названия».
«Под деревьями
Опадающих вишен ветер
Не холоден
Будто и не с небес
Упал снег».
Чем не заметки «по ходу жизни»! Та  же интонация.

*
Видишь всегда разные вещи. Видишь по-разному то, что видишь. Одно видишь, когда в голову и не приходит что-то об этом писать. Другое видишь, когда вдруг ощущаешь, что это должно попасть в записи. Реальность преобразуется на ходу. Видишь какие-то детали, которые связывают зрелище в нечто словесно оформленное – в его словесную интерпретацию. Выдергиваешь из сплошного информационного потока то, что нужно для той интерпретации реальности, которую ты захотел воспроизвести в записи. Придаешь реальности некую структуру, организуешь реальность, связываешь разрозненное, отбираешь главное, характерное.
Короче, автор «на охоте» за реальностью все видит совсем не так, как видит просто не пишущий и не помышляющий писать человек.
Известная вещь. Подготовленный зритель больше видит в живописи. И в других искусствах то же самое
Дело в готовности что-то увидеть в этом мире. Авторский подход к миру. Замечать что-то в непрерывном усилии, в движении к пониманию. У неавторского подхода нет этого напряженного усилия в поисках понимания. Замечания и понимания.
Видят то, чего в жизни, может быть, и нет. Подгоняют жизнь под свои схемы и оценки? И это тоже. Не без этого.

*
- «Мир на каждый день», говоришь? А тут в «Ашане» чего только нет «на каждый день»! Ватные диски, творог, сок, сметана, молоко…
- Смешно.

*
Иногда будто важно именно не «что», а «как». Не открываешь какие-то немыслимо мудрые мысли, а просто находишь более правильные, более подходящие  слова для уже известного, не раз «открытого».
Проскальзывание в старые смыслы. И будто заново их находишь.

*
Пятистрочный текстик, бывает, целый рабочий вечер.
На фоне набора разного рода беспокойств. От глобальных, до физиологических.
И тексты – как попытки воздействия на  аккупунктурные точки. Для снятия напряжения.
Такой хитрый, нетрадиционный способ. Воображается.
Раньше текстовая работа перекрывала большую часть беспокойств. Раньше. Теперь несколько иначе. Все как-то стало обозримей. Не так легко стало обманываться.

*
«Вбрасывание» в «Мир...» всякого. В мир через «Мир...» Прятать там под ворохом нейтральных писаний. Разное. То, что едва осмеливаешься впускать в сознание.

*
«Мир...» Здесь ощущаешь почти полную свободу. То самое – «никто не указа». Кому есть дело, кто добирается до всего, что там появляется!
Это отчасти нехорошо. Даже в смысле элементарного соблюдения правил грамматики.
Но при этом обнаруживаешь, что некая уже ставшая привычной раскованность и даже «разболтанность» текстов, которым «никто не указ», уже оприходована литературной практикой и даже в какой-то мере подверглась систематизации в разных умных теориях «текстопорождающей деятельности».
«И. Мартьянова, «Кинематограф русского текста».
Авторша здесь, правда, навешивает умностей сверх меры, но из этого все же можно извлечь кое-что ценнное. 
Эти приемы с абзацами, с разбитыми на предложения кусками как бы цельной фразы, многоточия и так далее. Это все, оказывается,  «ритмическо-графические» приемы, которые давно и вовсю используются другими авторами. И не только при написании сценариев, о чем пишет И. Мартьянова, но и в обычных прозаических текстах.
Например, изобрели термин «строфоид» для обозначения разбития куска связанного текста абзацами.
«Перенос в строфоиде, как и перенос с строфе, выражает взаимообусловленность интеграции/дезинтеграции текста, когда в разных строках оказываются композитивы – компоненты одного высказывания:
Мех бровями и опричниками –
царь Иван Васильевич...
Облик царя изменился.
Он осунулся, постарел.
И изменилась и речь царская.
Стала желчной,
язвительной».

*
Всегда, когда из импульса мысли не получается текст, вспоминается эпизод из «Андрея Рублева». Когда камнерезы рассуждают о испорченном, брошенном, «не получившемся» фрагменте каменного украшения храма. Вздыхают, конечно, с сожалением. Но не считают это катастрофой. «В следующий раз получится». Будут еще камни, будет еще работа.
Это нормально. Так и должно быть в любой подобно рода работе.
Знать за собой такое. Такое продолжение.

*
«Есть проблемы, которые можно решить только образно, словесно. Проблемы есть. Но решить их можно не рассуждением, не анализом, а целостно».

«Так играет внутренним светом красота в добром лице. Это совершенно реально. И не для красного словца. Эти вещи существуют на самом деле. После этого зрелища кажутся противоестественной глупостью обиды на плохое устройство внешней жизни. У человека отобрали некую способность души нормально, некатастрофично воспринимать жизнь. Кто отобрал? Мир, построенный самими людьми. Лицо светится надеждой, ожиданиями... Чаще всего такие лица до 17-18 лет. Думаешь, хорошо, что есть и такой опыт».

Что-то находишь. Важное. Оно где-то находилось все время. В текстах. Тексты пылились в своих файлах, файлы в папках, папки в других папках. На жестком диске.
Годами не добираешься до всего этого. Но вот находишь нечто подобное и понимаешь, что уже давным-давно нашел важное и нужное. Но порастерял и даже забыл где, и даже забыл, что это когда-то было.
Так всё устроено, и по-другому в мире словесности наверное не бывает.
Ежедневные попытки словесного открытия мира! И все это – вновь открытое, только что понятое – оседает в файлах, папках...
В чуланах, подвалах, чердаках...
А жизнь идет дальше.

*
После хорошего, «полезного» погружения на какое-то время в  работу думаешь о том, что хорошо, когда уже есть это - написанное, угаданное, замеченное, понятое, произнесенное, помысленное, уловленное…
Сознание, что  где-то в ощутимой в реальности присутствует  все это в виде каких-то текстов,  дает некое близкое к «окончательному» утешение. Большего, кажется, и желать нельзя!
Отвоеванное у вечности, у хаоса, у небытия, у сплошной неосознанности жизни…

*
Тексты. Накапливаются, складываются, громоздятся, теснятся, повторяются, наслаиваются, бывает, противоречат друг другу... Пребывают, полузабытые, невостребованные в толще растущей год от года  словесной массы...
Ни больших обобщений, ни морали, ни выхода на какой-то более высокий, значимый, чем просто попутные заметки, «заметки по ходу жизни»,  бытописание и пр., уровень.
«Плюшкин!» Такой взгляд на вещи. Допустимый.

*
Тексты для «Мира...» Они идут своим чередом. Без принуждения. Их совсем не нужно особо подгонять. Они иногда не идут, конечно, не приходят. Но потом вдруг обнаруживаются. Оглянешься, а они уже оказываются записанными. Удивляя своим появлением. Будто только тут – в уже записанном виде – и находишь их. Как детей в капусте.

*
Примерно 250 мыслей в месяц! Ну, 250 не вполне, конечно, мыслей. Всего вместе – мыслей, зарисовок, бытописательских констатаций...
Оказывается! Из года в год. Примерно с такой интенсивностью! Проверено.
И у каждой как бы мысли есть даже свой инвентарный номер!
Ну не смешно ли!
Тот, кто никогда не пытался такими подсчетами заниматься, даже представить такое не сможет.
Может быть, вообще никто  о таких вещах не задумывается.
Может быть, кое-кого надо сдать в поликлинику для опытов.
Заметки, будто бы имеющие смысл  для какой-то истории некого человека. Автора, в данном случае.
Кому эта история нужна, кроме этого отдельного человека! Это как с семейным архивом – фотографиями, дипломами, письмами, открытками к праздникам... Все это интересно и нужно до поры до времени».

*
Игра с нелюбопытным, равнодушным читателем. Добавления в «Мир...» И эти добавления не предсказуемы. То тут, то там. Каждый день. Кого угодно раздражит!
Но автор ничем не может помочь. Что самое забавное.
И есть способ вообще не раздражаться.

*
Мир был увиден в необходимых для «Мира...» деталях. Был очень активный период «мирособирательства». А потом активность поубавилась. Автором, живущим в конкретном месте, в конкретной жизни «мир» как бы «перебрался». Теперь чтобы найти что-то новое, нужно долго ходить, смотреть, добывать понимание. Золотые россыпи кончились. Все как-то оказалось описанным. Увиденным и описанным.
Мир очень мал. А интерес к нему в человеке очень ограничен. Кончается и мир и человек.
Человек кончается раньше.
Старики начинают  мыслить обо всем на свете как о конце мира.

*
«Мир...» Загадки, непроговоренности, вообще часто что-то понятное только отдельностоящему автору.
Кто ж это будет при случае в этом разбираться!
Это какой-то окололитературный планктон.
Такая форма авторской работы.
Чего только ни бывает!

*
Больше всего в «Мире...» упоминается понимание. И при этом автор сознает, что не понимает ни жизни, ни женщин, ни мира в целом. Свое какое-то домотканое, доморощенное понимание, конечно, есть, но оно почти религиозного толка. Это условное понимание, принятое на веру, употребляемое как такая личная вера.
Такой вот религиозный подход. Это когда принимают мир таким, как нужно по вере и, какой он на самом деле этот мир, уже не так важно.
И есть какие-то конкретные локальные понимания ситуаций, слов, событий, поступков... Те самые «мелоче понимания». И, к сожалению,  нет целостного понимания. Вернее оно не вполне совпадает с практической реальностью.
Но это  никак не мешает. Ничему.
Такое вот понимание.

*
Надо бы «Мир...» почистить от простодушия.
На слух – двусмысленно звучит. Не поймешь о каком мире идет речь.
Тот большой мир... Надо ли его чистить от простодушия? Может быть, простодушия ему и не хватает.
А вот «Мир...»... Эта сказочка... Утештельная, простодушная, бывает, что очень.

*
Оказывается, все это можно описать в каких-то неполных десять лет. С точки зрения литературы здесь уже ничего интересного нет.
Может быть, в самом деле, конец литературы? В этом, в этом смысле.
Безвыходность такого понимания жизни, такой интерпретации ее в русле русской реалистической литературы. Ну еще один нюанс подметишь, подберешь… Поиграешь иронией, грустным юмором, отдашь дань элегическим, лирическим, романтическим… зарисовкам… И все. Уже на втором, третьем повороте ключ застревает или прокручивается. Опять не тот ключ?
Неужели без «торсионных полей» или без чего-то подобного толстовскому религиозному сознанию не обойтись? Без выхода из литературы.
Подпитка литературы, добавка нелитературной, внелитературной  крови. Это практикуется. Это было всегда. Набегами из литературного рыцарского замка в окололитературные окрестности. Поживиться. Пограбить. Сколько унесешь. Сколько дадут.

*
«Мир…» После того, как пробежишься по нескольким страницам, отложишь «труд» и задумаешься о том, что же это такое: дурость или такая сверхсвоеобразная форма? И останавливаешься на ощущении, не формулируемом отчетливо, что так все и должно остаться. Ощущение формы. И ощущение правоты.
 
*
Который раз! О странности...  Если прикинуть... «Мир...» выложенный в «Пр.ру». По сути - сокровеннейшее! Сдержанное, конечно,  в части частно-личного – мало кому интересного -  но в остальном – вот оно! Это как в голову, в мысли открытый доступ. Это поражает странностью. Одно дело соцсети – там это почти маска, игра, условность, театр... К этому уже сместилось отношение. Все более и более неприкрытые реакции на события, на идеи... Другое дело тексты в «Пр.ру». То, что туда попадает, – это не общепринятое, маргинальное, почти стыдное – не по сути, конечно, - а по характеру, по способу взаимосвязи с внешним миром. И,  конечно, всегда – некая претензия на что-то большее, чем просто общение, которое имеется в соцсетях.

*
«Мир...» Эта «старательность», эта как бы «законченность», «нарочность», пригнанность под какой-то литературоприемлемый ответ могут и раздражать.
Спрятанные концы... Которые сохраняются только в некорректированных первоначальных записях. Они свободней, честнее, живее, острее, открытее... И ни на что еще не претендуют.
Не знаешь, как к этому относиться.
Может быть, с сожалением?

*
М.М. Пришвин.  Лирические главы в «Незабудках».
Это непривычный подход к такого рода писаниям. Лирические выборки на тему. Поглавные.
«Мир...»  с его алфавитом и несколько канцелярским перебором всей наличной повседневности  звучит, конечно, не так.

*
В «Мире...» будто разговариваешь с кем-то. Споришь, сомневаешься, чуть подсмеиваешься, но это разговор с кем-то кому можно что-то рассказать.

*
«Теория кубизма» - уже и есть как бы та самая «бормотальная проза», тот тип текстов, который устраивает, который прорисовывается в последних «полотнах», во всех началах «новой работы». Именно этим пытаешься, не осознавая этого, заниматься.
Но куда это ведет, куда это может завести – не имеешь пока представления.

*
Воображаешь «Мир...» в виде бумажной книги. Почему-то кажется, что в таком виде это должно быть более привлекательным.
Что-то там будет точно написанным автором, указанным на обложке, а что-то – как чужое.
Это, к примеру:
«Отношения, дополняемые физиологическими составляющими. Или физиология, дополняемая какими-то элементами отношений.
Непреодолимая зависимость от физиологии при почти полном отсутствии отношений.
Чехов – физиология почти без отношений.
ФМ – физиология, привязанная к отношениям почти безотрывно. Его каждая женщина. Физиология, переходящая в отношения».
Может быть, что-то пишется в каком-то ином состоянии сознания. Сознательно, но другим сознанием. И какое из этих сознаний главнее – обычное, с помнимым содержанием, или это, совсем не помнимое,  – не понять.

*
Новая подборка текстиков в «Мире...» - «Оборотная сторона». Это уже где-то  было. Что-то в этом роде.
«А на самом деле…» - так, кажется,  это должно было называться. Но не уследил за этой рубрикой.
Не хватает последовательного занудства. И скучно, и больно иногда, и страшно… Что-то фиксировать в этом смысле. К чему? Убеждать себя, затверживать наизусть… что все часто совсем не так, как преподносится?
«Все не так, ребята»? Ну, не так… Понятное дело. Что дальше?
С этим «на самом деле» в практической каждодневной жизни нечего делать.

*
Иногда как бы жалко, что брошено в «Мир...» столько… Чего? Слов? Мыслей? Чего-то.
Это осталось неоживленным.
Как в сказке. Полил мертвой водой – все срослось… И не хватило живой воды.
Ну, или наоборот. Живое, но не сросшееся. Роем, муравейником, колонией… Обрывки снов. Витают. Клубятся.

*
Еще раз о «Мире...» Он растет почти сам по себе. И при этом ветви - новые части - практически не добавляются.
Недавно отпочковалась разросшаяся «Авторская работа». И больше пока ничего не просится.
А так-то всё в том виде, как было задумано уже почти двадцать лет назад.
Накапливаются свежие впечатления, наблюдения, рассуждения... Распределяются по рубрикам.
Добавляются какие-то нюансы, оттенки смыслов, «мелочи понимания»... Это и всё!
Никаких особых прорывов к какому-то невероятному по глубине  пониманию. Рутина!
Перебрал, можно сказать, всю жизненную наличность.
Это заставляет как-то задуматься о том, что такое наша жизнь, наш мир...
К этому остается добавить только несколько слов  по поводу впечатлений от прочтения «Улисса».
Думаешь буквально следующее:
«Жалкая человеческая наличность. И чем больше перечисляется, чем подробней до мелочей перебирается, тем ничтожней кажется, тем очевидней эта жалкость».

*
- Может, это все-таки глупости?
- Все может быть.
- Догадываешься?
- Оставляешь такую возможность. Ее всегда надо оставлять. Тем более в случае с «Миром...».
- Почему?
- Так ведь это что-то не встречаемое. Ну, не бывает таких книг!
- А «Жизнь идиота»?
- Эка! Сравнил! Нет, там все-таки нечто бытовое и локальное. А тут необозримая обширность, с которой еле справляешься. Так что... Может, и глупости.

*
Обнаруживать, открывать, видеть, осознавать, оценивать весь массив текстов «Мира...». Существующий почти совершенно уже отдельно от автора. Воспринимаемый почти как что-то чужое, незнакомое. И только по формальным признакам признаваемое как собственноручно написанное.
Это никак не могло предполагаться прежде, еще, кажется, совсем недавно.
Не было впечатления неохватности. И вот – накопилось.
«Из этой своего рода почвы может вырастать что-то новое, старые мысли получат продолжение...» - думаешь.
А что будет дальше – неизвестно.
- Тоже мне бином Ньютона!


*
Наверняка от недостатка интеллектуальных способностей не можешь понять, что это такое наварилось за 20 лет в виде «Мира...»
Предполагаешь, конечно, воображаешь, что это некая форма, готова излиться каким-то непредставимым содержанием, но как и что это – не понять, не сформулировать.
А горшочек все варит!

*
Работа над написанием текстов для «Мира...» превратилась как бы в работу на мини-фабрике. Подготовительные цеха, цеха заготовок, склады запчастей и материалов... Склад готовой продукции! И такой есть.
Есть отдел «Теории кубизма», в котором обозревается это обширное изделие в целом.
Не прекращаются попытки понять, что же это такое.
А сам «продукт»... Неясно, как его называть в этой системе аналогий.
Корабль на стапеле? Но очень уж долго он строится. Долгострой. 1998-2019 – на сегодняшний день.
Когда же он отчалит? И куда поплывет?
Нет, больше похоже на Ноев ковчег, в котором каждой твари по паре.

*
Не раз уже вспоминаемый эпизод «Рублева». Каменотес, объясняющий, почему он бросил, не вправив в стену какой-то уже совсем готовый элемент украшения храма.
Такое ощущение от работы над «Миром...»
Получится – не получится... Нельзя предугадать. Надо быть готовому ко всякому.

«- А это кто резал?
- Да я.
- А чё в стену не вправил?
- Да как-то не сладилось чё-то.
- А чё! Хороша зверюга!
- А-а... Крошится всё. А я говорил князю, чтобы на камень не скупился. Небось щас жалеет, когда про Звенигород  узнал. Я б ему такое нарезал! Диво!»








а1
Авторы.



Автор в этом мире.
*
Автор в этом мире. Вернее,   только один из многочисленных типов авторов. В этом мире. Невидимый, незаметный. Мешковатый, отрешенный, неловкий… С блокнотом... Вон-вон, вышел из вагона метро, остановился, вспоминая, куда он попал, и пошел, пошел… Работа у него такая - ходить, смотреть, вглядываться, косить глазом, что-то улавливать, запоминать. Ну и что-то писать, конечно. Потом. О чем же? Он такой тип, такой тип автора, что не знает заранее. Все как-то случается. Или не случается. Непонятно, как и почему. Надо что-то увидеть, что-то почувствовать, что-то подумать. Успеть. Пока не забыл. Он этим занят. У него такая функция. Такая работа. Автор в этом мире.
*
Все вымерено. Филигранно. До автоматизма. Ночью разбуди – ничего не найдешь в нем. От другого – от автора. Нет ничего, и ручки вот. Удивляет сам себя. Двойственность? Шпионизм? Да, пора бы уже привыкнуть. За столько лет. Здесь кончается автор и начинается что-то совсем другое. И все это обернуто в человека. Как в тряпочку.
*
Может быть, тут нужно рассуждать на тему: а достаточно ли в авторе авторского – достаточно ли некой извращенности, противоестественности для авторского противостояния простой, можно сказать – простодушной,  земной жизни?
*
Автор. И какая разница, чем зарабатывать на хлеб!
Автор – это качество. Это подход к миру. Другая порода людей.
И здесь никто не указ. Никто не дает разрешения на такое «отношение» к миру..
Это или есть или нет.
*
Стихи, музыка, поэтическая, музыкальная работа... А ведь все это не спасает!
Будто с недоумением заново понимаешь эту элементарную мысль. Будто как-то могло быть иначе, по-другому.
И они... Одержимые своей поэтической миссией... Будто служат чему-то, кому-то, о ком простые смертные не имеют представления. Сжигают себя на поэтическом огне. Поглощены малопонятными, плохо объяснимыми вещами. А все остальное... Будто для дураков.
«... слава... луч ее случайный
Неуловим. Мирская честь
Бессмысленна, как сон...»






Объяснение.
«Это не писательство, это непрерывные, многозаходные попытки понимания разных вещей в этой жизни. Попытки понимания с элементами авторской, как бы художественной, интерпретации».


Бесследность.
*
Они не хотят бесследности. Этому противится всё их существо. Все их существа. Лихорадка. Они побывали в луче прожекторов. А теперь кругом темно или серо. И никак не придумать опять этот луч прожектора. Где он? Отчаянное положение. Не научились жить, не надеясь на что-то подобное. Эти непроницаемые будни простых смертных. Неужели это для них тоже? А как же тот мир, в котором они поучаствовали? На сцене, на кинопленке...
*
Отличие авторов от других граждан – в сохранении самого себя, своей жизни, своих мыслей, ощущений на бумаге. Ну или в виде текстовых записей на ПК. Едва ли ни весь свод мыслей, чувств, ощущений, других проявлений жизни сознания. Безотносительно к ценности того, что происходило с автором по жизни, или к ценности его мыслей и яркости впечатлений. Это все не исчезает бесследно, как обычно бывает с человеком, из памяти которого все пропадает довольно легко и быстро.
У автора в этом смысле совсем особое отношение к жизни, к событиям, к людям... Они по жизни – собиратели прошлогоднего снега.
У некоторых не-авторов тоже бывает тяга к фиксированию мелочей жизни, к собиранию свидетельств прошедшего – материальных по большей части.
Памятный эпизод из фильма «Чапаев», когда Василий Иванович просит Петьку сохранить белогвардейский сатирический плакат. «Пе-еть, ты это спрячь, сохрани…»
Интерес к коллекционированию в рамках этого случайного: «спрячь, сохрани».
Борются таким образом с бесследностью. С неумолимостью времени.
*
Ахмадулина и другие из постмодернистской и либеральной компании. Они все хотели зацепиться за вечность. Только с ней старались иметь дело. Жили отстранённо от всего как бы повседневного. На полупрезрении.
В этом суть постмодернизма. Когда знают, как надо поступать с литературой. Все культурологические науки превзошли. Знают заранее, что только искусство в жизни обладает относительной вечностью, а всё остальное – тлен.
В этой информированности и в попытках, следуя за этой информированностью, отгородиться от повседневного столько суетливого!
Не хватало им всегда простодушия. И никого они в отношении себя не обманули.
*
«Хорошие люди». Несколько странный рассказ Чехова.
«Как-то мы, пишущие, сидели в Татарском ресторане. Я рассказал, что недавно я был в Ваганьковском кладбище и видел могилу Владимира Семеныча. Могила была совершенно заброшена, сравнялась уже почти с землёй, крест повалился; необходимо было привести ее в порядок, собрать для этого несколько рублей...
Но меня выслушали равнодушно, не ответили ни слова, и я не собрал ни копейки. Уже никто не помнил Владимира Семёныча. Он был совершенно забыт».

Прямым текстом, прямолинейно... Про безвестного литератора.
Другой безвестный литератор оцифровывает по выходным старые тетради. И тоже считает, что это литературное занятие.
Но иногда как опомнится и проскочит мысль о бессмысленности этого занятия. Переписывать тетради тридцатилетней и большей давности! Зачем!
Равно как и накопление эскизов, заметок, наблюдений, фраз, словечек и пр. Будто впереди ещё сто лет литературного труда, и все это будто бы может пригодиться.
Все время при деле. Занят как бы литературным трудом. Это даёт какое-то удовлетворение от прожитого дня.
А жизнь как-то иначе устроена.
Годами, десятилетиями – просиживание за письменным столом!  Прозаик!
И выдумывание объяснений этому занятию.
*
И какое-то нереальное желание «сохраниться». У одних  – в чем-то материальном, у авторов – в писаниях.
У одних - страсть, заблуждение, иллюзия возможности как-то исхитриться и передать накопленное последующим поколениям. Мало того, что ничего не накопить, так ведь и не передать!
Другие это нутром чувствовали. В них не было этого суетливого желания сохранить что-то. Так и ушли.
Есть авторское утешение от А.Т.:
«И под сенью случайного крова
Разгореться посмертно как слово».
Но это утешение для А.Т.





 


Великие.
*
Как волны. Накрывают с головой. Стихия. Выплескиваются на  всех. Их Господь Бог сделал морями-окиянами. Вот они и плещутся. Что с ними поделаешь.
*
Они видны, кажутся доступными и очевидными, как горные вершины. Кажутся. Но это одна только видимость.
Попробуй доползи до них.
*
Может быть, их друг от друга прятала судьба. Или позволяла им самим прятаться. Чтобы это оставалось на уровне баловства или жалкого людского тщеславия. На уровне игры в славу, в заслуги, во вклад, в непреходящее значение, в судьбоносность, в прорыв в неведомое... Можно долго перечислять эти детские игрушки взрослых людей.
*
19 век.
«Война и мир». Все ново в этом мире. Потом еще Ф.М.
Любоваться композицией, удивляться оригинальности фабулы, оценивать «затронутые» автором проблемы… Что еще?
А тут Розанов – их современник – с его антироманными листьями и коробами!
Как все уместилось!
Продолжение литературы в авторах. В тех, с которыми пускаешься в дорогу.


Искаженность.
Искаженность авторского сознания... А может быть оно и должно быть каким-то образом - у каждого своим - искажено? Может быть без этого нельзя? Одно уродство порождает другое. Греховность, испорченность человеческой природы... Нет гармонии. Отродясь. Может быть, и вся литература – из ущербности. Компенсация ущербности. И одновременно протискивание, протаскивание, проталкивание ущербности в мир. Добавка к миру, созданному Господом. Добавка человеческого несовершенства.
Достраивание мира человеком. Его вклад.
И тут же - попытки преодолеть конечность человека, его слабости и недостатки, попытки закрыть «временн;ю» дыру, попытки вписаться в вечное…
Смешные попытки.  \фо


Голос.
От поэта голос. От остальных - ничего, а от поэта голос. У прозы нет своего голоса. А у поэзии есть голос автора. «Как будто вколачивал гвозди Некрасова здесь молоток...» Та самая «душа в заветной лире». Это именно об этом. Голоса переживают своих хозяев. Это же у актеров. Актер - это голос.


До донышка.
От некоторых авторов остается ощущение выскребленности до донышка. Как долги отдают или на бутылку собирают. Все карманы вывернут, все подкладки прощупают. Каждый годящийся в дело поворотик душевной жизни тащат на свет Божий. Может быть, оттого, что мало работают? Или Бог не дает? В наказание.


Мизантроп.
Мизантроп. Может быть, это результат выбора, может быть, неосознанного выбора. Альтернатива этой дикости и мизантропии - жизнь открытая, прилюдная... и полная конфликтов, в которые непременно впадает автор, чтобы защищать свое право на выдумку духовной творческой работы.


Подлинный опыт.
Подлинный опыт - вот, что нужно литературе. Не людям, не читателю, а именно литературе. Подлинный психологический, душевный опыт. Опыт из глубины души. Несомненный опыт. Чтобы была уверенность в том, что это настоящий опыт души, добытое душой знание, а не что-то с поверхности, «надутое» ветрами беллетристики.
«...Достигается потом и опытом /Безотчетного неба игра...»
Это как раз об этом.


Жизнеописания.
Теперь кажется, понимаешь, что все жизнеописания почти ничего не могут сказать о них.
«Что пьют очень красивые люди...» - реклама. То же, что и все остальные.
И с ними все то же, что и со всеми остальными. Листая ЖЗЛ… Те же проблемы, смерти, несчастья, глупости... В этом-то они такие же. Никакой связи с их писаниями. Никакой связи с тем, что есть их жизнь на самом деле.
Это как психическая болезнь. Никто не знает, на кого снизойдет, кто удостоится. По нынешним мозговедческим меркам и то, и другое - ничто иное, как болезнь. В разных формах.


Диалог.
Непрекращающийся диалог. Во времени. В круге все тех же понятий. Любовь, гармония, свобода, реальность... Ни с того, ни с сего. Реплики через века. Возражения, подтверждения или интерпретации.
Георгий Иванов:
- «Догадка, что искусство, творчество в общепринятом смысле, ничто иное, как охота за все новыми банальностями. Догадка, что гармония, к которой стремится оно, ничто иное, как верховная банальность».
- «Порой ещё гармонией упьюсь...»


Художник.
Художник должен быть изношенным, гибким и смятым, будто побитым. Как кусок мяса перед жаркой котлет. Чтобы ему было не жалко своего тела и души ни для чего. Быть на всё готовым. Как пьяница, как бомж. Чтобы отчаянность закипала в нём мгновенно.


Пишет.
Что-то пишет. Даже не замечая того, что пишет.
Как  выбираются из лесных зарослей. Не замечая ничего.
Пробираются сквозь словесный лес.


Беллетристы.
*
«Сверхспособности - ну, там феноменальная память, большая ученость, знание языков и т.п. - для беллетриста все равно, как что-то лишнее в экипировке охотника или туриста.
Был такой стишок детского автора. Там некто, собираясь то ли на охоту, то ли на рыбалку, что только ни прихватил с собой: утюг, подушку, мясорубку, грелку…»
*
Конечно, не хватает знаний. Беллетристу. Он потому и беллетрист, что ему не хватает образования, знаний, способностей для чего-то большего. Ни на что другое он не годен, кроме схоластической беллетристики.
*
Может быть, правильно с их стороны - не понимать? Так проще для их работы. Не надо «брать в расчет». Или меньше брать в расчет. Кто знает? Для борца, историка, эпопеиста и т.д. необходимо понимание. Должны быть объяснимые земные вещи. А для лирического беллетриста?
*
Беллетристы по жизни. Им кажется, что можно построить свою судьбу. Так же, как беллетристы строят свои романы. Занимательно, с затеями, выдумками, азартно…
*
У них не проходящая уверенность в ценности своих творений. А иначе как? Чтобы каждый день! Вставать по утряне, пить кофий и идти в кабинет. Творить!
Это ж как надо быть уверенным в собственной значимости, чтобы ничем другим не заниматься, кроме своей беллетристики!







Претензии.
Они принимали этот безнравственный, несовершенный мир. Таким, каков он есть. Почему-то это поражает. Будто может быть иначе. Им не отбиться от этих дурацких претензий...
«Остановитесь в «Славянском базаре»... Дайте мне тотчас же знать... Молчановка, дом  Грохольского...»


Очерки.
Очерки. Кому это интересно, когда это без крови? Когда это всё сыто, в холе, с ленцой и хитрецой? Состряпано. Кому он нужен этот продукт совписовского прозябания? При одной мысли скулу на сторону воротит. Нет, без крови никак нельзя!


Не автор.
*
Такой большой, сильный! И ни страницы за душой!
*
«Не автор». Не видит словесного выхода из ужасов и проблем.




Огород.
Он не мог сказать, что же он пишет?
Огород. Что раньше взойдет. Засеянное литературное поле.


Романы.
У них романы состоят из полезных психологических советов для практической жизни. Даже если это не будет литературой, в этом будет хоть какая-то польза.


Тихая заводь.
Литературный, художнический мир. Тихая заводь. Они живут в «своем» времени, в «своем» пространстве.


Талант.
*
- Талант - это непотопляемость.
- А если в море не выходить?
*
Талант? Способность и страстное желание. И ещё проще. Способность что-то страстно желать.
*
Всё это должно прийти в голову. В одну голову. Откуда-то. «Талант», – говорят. В его голову приходит…
*
- Все-таки талант дают за некую правильность. Наивную, хрупкую правильность.
- Или все это только и позволяет талантливости прорасти в человеке?
*
Талант - способность понимать любовь, добро, милосердие, красоту, осмысленность, Божественный порядок…
Активно понимать, испытывать неистребимую потребность именно так понимать этот мир.
Средства выражения этого понимания появляются сами собой, сыплются как из рога изобилия, как только автор чувствует свою духовную силу.
*
Может быть, это способность находиться в мире творчества, не страшась его, не оглядываясь в испуге по сторонам. Способность оставаться один на один с творческими задачами, ставить и решать их без чужой помощи.
И, может быть, еще способность не желать ничего другого в этой жизни, кроме своей работы...
Ну а вообще – это выдумка, малопригодная для понимания сути. Так часто в жизни со сложными явлениями – прикрываются словом.
*
Может быть, талант всё же реальная вещь, а не просто пустое изнутри слово, используемое просто для обозначения реакции восхищения?
Может быть, талант можно почувствовать  только  изнутри. Если его нет, то и не знаешь, что это такое.
Талант – это внутренняя уверенность в том, что ты что-то понимаешь, знаешь, как и что делать.
Может быть, талант – это составное понятие. Со сложным составом. Разбираемое на составляющие.
Уверенное понимание, наполненность каким-то полноценным знанием...







Мозаика.
Понимает, что лучше не получится. Мозаика на «Спортивной». Художник достигает «плакатного» мастерства и понимает, что лучше у него не получится. Надо кормиться с того, что есть.


Им некогда.
Это авторы, которым некогда писать. Они не знают самого элементарного в своем деле. Только и могут - писать, писать все, что приходит в их – бывает что талантливые – головы, если выдастся свободная минутка в их  основном занятии - жизни.


Монолог в защиту.
«Как вы не понимаете! Они заняты не престижем. Другое. Счастье понимания чего-либо. Через поэзию. Потому что это понимание через свет, через невинность души. Прикосновение через понимание. Стихи и прочее - вехи, отметки на пути понимания. Несомненное - в глубине понимания. Понимания поэтического. Не выраженного поэтически, стихотворно, а понятого поэтически. Весь, не то что бы интерес, нет, - весь смысл существования в этой словесной работе поэтического осмысления. Иногда этого бывает мало. Поэт как будто прерывает свой полет, становится пешеходом...»


Серьёзность.
- У них всё серьёзно. У них всё не просто так. Они знают этот литературный лес. У них всё серьёзно. От их уверенности в этом. Они знают такие вещи, они уверены, что знают такие вещи, которые им кажутся серьёзными. Они понимают что-то сию минуту. Этот восторг понимания, может быть, и есть то, что они принимают за серьёзное. Всегда бывает так, что кажется, что знаешь что-то до конца. Мгновения уверенности в знании, в понимании. Всё вместе…
- Ладно, дальше можешь не объяснять.


Оправдывание.
Оправдания. С детства: «Не оправдывайся!» Почему-то нельзя было оправдываться...
Бесконечные оправдания перед ними. Они мужественны, хладнокровны. Они пишут соответствующие вещи. А это? Это смешно...
Всё равно - оправдывания.  Проборматывание, как бесконечные разговоры у Феллини в «Джульетте и духах».


Две большие разницы.
Разница между ним и теми... Это его проблемы. Он должен из них выпутываться, искать пути. Не праздное литературное или киноведческое любопытство ведёт его, а жизненная необходимость. Чуть ли не физическая. А для них это рутинная служба, присутствие, просиживание, отрабатывание зарплаты, денег, «вложенных государством» в их образование.


Рок-звезда.
Они напоминают рок-звезду. Уже нечего им дать публике. Они ломают об колено гитару, бросают её в толпу, снимают футболку, она летит туда же... Чтобы отдавать, надо накопить. Но толпа требует, а творчески дать нечего, этот колодец не так просто наполняется. Но толпа просит...


Компания.
Всё не нравится. Вся эта компания. В том числе эти бабы с развороченным, как рассыпчатая картошка, сознанием, с их ядовитым опытом, суетой самоутверждения, бездушием всепонимания.
Профессиональные пониматели и жалетели. Как адвокаты в суде. Не от себя, а от своей функции.


«Способ существования».
*
Они не могут не быть многословными. Они считают, что все эти слова должны быть сказаны. Не пробиться сквозь плотную ткань словес. Жизнь в словесном избытке. Как рыбы могут существовать только в воде, так они могут жить только в словесной ванне, пруде, бассейне.
Слова. Чтобы мягче было. Так подкладывают под старые кости многочисленные подушечки...
*
Старается быть понятным, проговаривает все слова в фразе, в предложении. Законченные, словесно оформленные мысли. Это может быть и характером и, опять же, чем-то профессиональным. То есть тем, из чего, в конце концов, капают финансы...
*
Люди, которые «творят» только в творческой лаборатории. То есть живут где-то дома, а творят на работе. Живут вне творчества, а творить «приходят» только в творческую лабораторию. Только в строго отведенных местах...
Так кажется. По тексту. Творят толчками. Когда деться уже некуда. И жизнь позволяет. Запойные. Живут запойно и творят так же. Уж как выйдут из жизненного запоя, то так и пишут, так и пишут. И мозг работает как швейцарские часы. Включаются, раскочегариваются, жмут на всю катушку.




Жизнь в литературе.
Они не выходят за рамки литературоведения. Живут в кругу не просто литературных, а именно литературоведческих тем, событий, случаев. Жизнь в литературе. Не выходя в жизнь. Почти натуральное хозяйство. По большому счету их ничто другое не интересует.


Причины.
Пишут, пишут... Чтобы не оставаться один на один с действительностью. И по другой причине. Чтобы доказать себе, что у них всё в порядке.


Подкованность.
Они очень подкованные. Как это у них получается? Кухня? Заготовки? Специи? Приправы? Образованности на одну страницу, бывает что, больше, чем в трудах академиков. Ну, как-то они это умеют.


Тренировка.
То, что им не доставало в этом простеньком авторе, они  искали и находили у себя. Некий выверт, изгиб, почти кривлянье. Они загоняли себя, как джин в бутылку, в это своеобразное духовное или, лучше, психиатрическое состояние, понимаемое ими как творческое.
Тренировка. Гибкости.


Шумят.
Почему не «клеишься» на всё это, на весь этот тотальный мозговыверт? Бредёшь по окололитературному бездорожью, не «прельщаясь». Тогда как на дворе конец века. И какого века! Чего только ни было! И как это долго тянется! Пошумят и уходят. Потом другие шумят.


Они играют.
Они играют. Они любят играть. Чернухой и идиллией попеременно. Они показывают, что всё может быть и таким и этаким. Это всё крайности. Искусственные, наигранные, от мастерства, а не от реальности, которая, конечно, не чернушна и не идиллична. Но они играют, они демонстрируют мастерство, до которого читателю, зрителю нет дела. Они играют.


Тютькин.
Тютькин. Его книга в продаже. Он очень «мучительно пытается».
Этак надевают тесную одежду. Душит воротник, не разогнуться, не пошевелить руками, но вот же - надел. Кандидат в Золушки. Его жалко. Отбивная котлета текстов. Теперь это тоже литература. Сейчас всё можно. Сейчас всем можно.
«Каждому можно, но не каждый может», - есть такой каламбур.


Рыцарские прозвища.
Они пишут, будто в какой-то спешке и ожесточении. Захлебываются словами. Боятся, что их начнут перебивать, спорить с ними. Привычка с бою отстаивать своё.
Такими были монахи-воины. Под сутаной у них была надета кольчуга, мечи скрывались в складках одежды. Так и они только с виду и издалека - мирные литераторы, рассеянные пастушки, играющие на свирели.
Зубры! Волки! Вепри! Буйволы и Туры! Были такие рыцарские прозвища.


Они.
*
Давнее... Все думаешь, что, может быть, со временем поймешь это их притворство. Поймешь и будешь знать твердо, как они.
*
А эти как будто понимают, что происходит. Так они уверенны, убедительны, заразительны в своем понимании и знании.
*
Они помнят, что это было как бы в полудетском, первоначальном состоянии. Поэтому - стремление вернуться в это состояние. Хотя бы прикинуться, притвориться. Без этого, в самом деле, ничего нельзя.
*
Они думают, что это лежит перед глазами. Стоит только это всё перетасовать и слепить. А это пустая оболочка, видимость вещей.
*
Они непременно хотят из своей жизни сделать книгу. Один к одному. Простодушные.
*
Они всё-таки не могут не бороться с пустотой, с опустошенностью, с опустошаемостью. Как же это у них получается? Или не получается?
*
Неужели они это считают... чем-то?
*
Они разгребают литературную кучу, чтобы было удобней и уютней.
*
Они думают, что могут, если захотят, если постараются. Их просто должны к этому призвать. И они выдадут на-гора.
*
Чем больше от них отталкиваешься, отступаешь от них, тем понятней, что отступать некуда. Они везде.
*
Они очень уверены в своей значимости. У них книжки с эпиграфами, предисловиями и послесловиями. У них оригинальные названия и необычная композиция. Ну что с ними делать? Кладешь книгу на полку.
*
Они вовлекают в свой мир. Навязывают тот мир, который сформировался в их сознании. Они так всё понимают.
*
Интересно, как подключаются они к проблемам. Вот их ещё совсем нет, а вот они уже учат уму-разуму, устало рассуждают о взаимоотношениях школ, поколений, о вековечных проблемах бытия и литературы...
*
Безжалостно жесткие создатели. Ни капли мелодраматического расслабления не дали персонажам!
*
Эта манера напускать на себя важность, отбиваясь от публики!
И пробираться сквозь товарищей по искусству.
И задирать классиков и уже признанных мэтров.
*
Они уже успели перебрать все убогие человеческие мысли и теперь пользуются одними шедеврами.
*
«Какое беспокойство их свербит, что они  пишут такие книги?
Или они просто решили, что у них такая работа, и, хочешь - не хочешь, надо ее делать, как умеешь?»
*
Какие-то они себе ставят задачи. Помимо того, чтобы напомнить о себе, продемонстрировать творческую потенцию. Еще что-то должно быть. Укромное. Свои темы. Если этого нет... Ну, тогда это вообще бессмыслица с начала до конца!
*
Важные, ироничные, неприступные, бестрепетные... В виду друг друга. А в своих «творениях» они не такие твердокаменные. Им кажется, что они наедине с собой. Так кажется и сумасшедшим. И все их простодушие как на ладони. Легко читаемо. Если бы вне текстов они не были такими величественными, то можно было бы и обмануться на их счет.
От изощренности их «аналитических умов» страдает их беллетристика. Но сами они это не способны понять. Они мастера, в сущности, своего дела. Классные мастера. Ассы. Художники слова. Профессионалы. Только вот их мастерство часто ничего не вызывает, кроме отвращения.
Авторская прозаическая изощренность должна быть преодолена. Ее преодолел Катаев…
В беллетристике надо все объяснять, придумывать фабульные ходы... Надо все понимать. В этом понимании совершенно противопоказан цинизм. Преодоление знания. Не забывать то, что знаешь, а как-то суметь подняться над этим.
И все-таки самое важное – быть внутри и не хотеть наружу. Все пропускать через искреннюю заинтересованность.
*
Что-то заставляет их заниматься «литературным» бизнесом. Унижаться, выпрашивать подачки, добиваться каких-то кусков общественного пирога. И больше ничем заниматься в этой жизни не хотят. С голоду сдохнут. Порода такая?
*
В чем тут порок? Они ведь не нравятся. Этому должны быть и наверняка есть причины. Это серьезные причины. Существенные. Но им они неизвестны.
Они умны, талантливы, делают свое дело легко, с удовольствием…
Только вот скорее всего это никому не будет нужно. Кому нужны сытые, самодовольные авторы?
Артель «напрасный труд». Может быть, это уже сразу мертво? До конца не можешь понять.
*
Они легко воображают себя солью земли. В экстазе творческого упоения. Своем собственном или товарищей своих «в  искусстве дивном». Это так соблазнительно легко воображается! Мир на кончике пера! Или в музыкальной фразе!
*
Они как пассажиры плавсредства под названием «Литература».
Несет их куда-то. Поток. Они плывут. Мимо всех, мимо всего...
И почему-то с жалостью смотрят на тех, кто не попал на это не пойми что «без руля и без ветрил».
*
- Они все время должны что-то говорить, что-то писать! Чтобы не сидеть без денег. Вот в чем загвоздка! Это в какой-то мере обесценивает их труд. И концентрации литературных ценностей  не происходит. Не успевает накапливаться. Это удручает.
- А куда деваться!
- Куда, куда... Туда.
*
Может быть, им хочется жить в вечности, а не в ограниченности по времени земного существования простых смертных. Они воображают, как уже в этом бытовом мире живут в вечности. Отсюда эти их высокомерные суждения обо всем. Они выше этого людского муравейника. Перед их глазами примеры Данте, Баха, Достоевского...
Не понимают, что это только поза.
Или как балетная позиция.
Выстраивают себя на определённый манер. Чудаки!






Соблазн облегчения.
Пишет, не выходя из собственной жизни. И не хочет выходить. Просто, потому, что это будет «нечестно». Работа лишится подлинности, станет игрой…
Он будто из дурдома сбежал. Но не просто дурдома, а дурдома шестидесятых годов. Он так обстоятельно описывал свои фобии и «шизоиды»! Это напоминало стилистику «солнечного» шпаликовско-хуциевского кинематографа. Но выглядел он молодо. Странно было.
«Перестанешь доверять самому себе, - продолжал он рассказывать на ходу. - Хочешь “облегчения” и понимаешь, что «облегчение” - враг настоящей работы. Соблазн “облегчения”…»


Библиотека.
Это в публичной библиотеке их жизнь и слава приобретают такой потрепанный вид.


Примочки.
Недобитый «андерсизм». Раздражение. Будто всё время показывают сюсюкающие притворные мультфильмы. Сказочники, трубочисты, лудильщики, принцессы... Кукловоды. Вот и эта дурочкой прикидывается, слова неправильно ставит. Юродивая. Это больше женское. У мужского контингента свои «примочки». Хочется обругать их. «Литературная нечисть». Это один сорт. Другой - те, кто ещё не решился стать первым сортом. Они накапливают разочарование, безуспешно пытаясь «творить». Творчество - это умение быть невинным ребенком. Они и пытаются быть детьми. Притвориться. Они будто решают задачу с конца, заранее  зная ответ. Для строгой учительницы. Строгая учительница - это литература.
«Капризная старая ведьма. Вечно ей что-то не нравится».


Жестокая проза.
«Жестокая  проза». От молодости. Вроде как из мира можно лепить, что захочется. Мир застонал от такого сурового обращения, но стерпел. Куда денешься. От этих молодых авторов.


Женское письмо.
*
Они всегда пишут «оптимально». Текст оформлен наилучшим образом. Выверен, сбалансирован…
Не ленятся. Они на это очень способны.
Но при всей своей изощренности в этом деле они простодушны. Они ничего не оставляют про запас. Может быть, по причине той же оптимальности. Всё ведь уложено наилучшим образом – никаких излишков.
*
Отличницы. Скучно с ними иногда. Они всегда знают, как что называется. И у них нет сомнений в том, что это должно как-то называться. А ещё нет сомнений, что они это правильно называют. И нет сомнений, что из всего разнообразия слов они выбрали нужное. Их так научили. Это «купы» и ничто больше! «Купы розовато-голубоватых гортензий». Отличницы по литературе. У них всё на своем месте и при деле. Так образ Печорина расчихвостят, аж пух полетит. От «зубов отскакивает» вся эта литературная премудрость. «Буераки, реки, раки». «Кто ясно мыслит, тот ясно излагает». Для них есть незыблемые вещи. Они не усомнятся в них никогда.
*
Простая женская литературная доля. Толстая, Петрушевская, Улицкая… Без будущего. Без литературного будущего. Дорога в литературное «никуда». Останутся в гербарии какого-нибудь ТВ-шоу: «Женская доля», «Женские судьбы»...






Поэт.
Поэт. Жирные пальцы с длинными ногтями, чёрное демисезонное мешковатое пальто на мешковатой фигуре. Русые, длинные, немытые волосы. Он сидит в кафешке напротив жующего приятеля. Приятель не хочет его угощать. Поэт делает вид, что ему ничего не хочется. Его не угощают. А он поэт! Ему и выпить хочется. Он днем сидел в своей запущенной квартирке, доставшейся ему от матери и сочинял эротические стихи. Потом в разгар вдохновения вспомнил, что голоден. Дома ничего нет. И денег нет. Надо куда-нибудь, к кому-нибудь пойти, попудрить мозги. Может быть накормят.
Он барабанит жирными пальцами с длинными ногтями по застеленному клеёнкой столу, глядя на жующего приятеля.


Паузы.
Паузы. Занимаются разного рода исследованиями, учатся чему-нибудь, к примеру, кулинарии. В эти-то периоды в них и обнаруживаются те разнообразные таланты, о которых потом много говорят. Рисуют, печки кладут, охотятся и рыбачат, строят дома и мебель. Бывает, что этот отпуск в работе незаметно оборачивается литературной пенсией. Наступает момент, когда уже больше ни знать, ни понимать о мире они не могут. Всё. Тужься и выпрыгивай – не поможет. Пустая порода. Расточились. А подпитки извне у них нет…
А наверное были и есть те, кто получает наверное  из космоса ещё и ещё.
Но и они уже вкусили пустоты. Они знают, что она подстерегает их. Нельзя знать больше положенного. Пресекание излишней болтливости… А вот эти? У них что? Есть подозрение, что это обычное притворство и баловство.


Миссия.
Так психи воображают, как они осчастливят человечество своими гениальными выдумками. Строят планы, лелеют надежды. Они гордо «чернь раздвигают плечом». У них миссия. Они не напрасно коптили небо. Их вредное воздействие на атмосферу, нагрузка на почву, их греховность зачтутся им благодаря тому великому и непреходяще-ценному, что породил их мозг.


Автор.
Профиль автора на коммунальной кухне. Он зчадумчиво готовит обед, склонившись над плитой. Рассеянно улыбается шуткам соседок по кухне. Ему бы чуть остудить голову на кухне, отдышаться. А потом опять - на другую, на авторскую, кухню. Варить. Нечто. Из воспоминаний, из мыслей, попавшихся под руку, из случайных разговоров. В том числе из разговоров на коммунальной кухне.


Театр.
Взгляд за кулисы. На сцене - пафос, выспренность, выпрыгивание  из штанов. За сценой - холодный цинизм. Лицедейство кончилось.
Когда на сцене апофеоз, весь зал в полугипнотическом трансе, в экстазе, на глазах актеров и зрителей неподдельные слёзы, ещё мгновение и встанут, чтобы петь «Интернационал», в это время за кулисы со сцены выходит актер, ещё как бы потрясённый, ещё будто не стряхнувший с себя наваждения от общей игры, от всего этого пафосного действа… И мы по каким-то неуловимым искоркам во взгляде, по микроскопическим движениям лицевых мускулов, по походке и прочему видим, что всё это неправда, лицедейство. Неправды-то было с  маковое зёрнышко, ещё сам её носитель, как только что инфицированный больной, не знает, что он болен, но этого достаточно, чтобы ложь выжила, размножилась, передалась на всё  окружающее. Не холера, так чума, не чума, так СПИД. Нетленная ложь, неизбывный абсурд жизни.


Путеводители.
Состарившиеся поэты. И постаревшие люди. Зарытые в жизнь. Зарытые жизнью. Острословы. Неутомимые. И будто их жизненный маршрут уже внесён в путеводители. Путеводитель переиздается, дополняется и исправляется, но он всё тот же на протяжении многих лет. И к себе они относятся как к мемориальной ценности. И себя, как путеводитель, уже знают наизусть. Ведут экскурсии.


Успех.
Талант, работа, наглость - составляющие успеха. С годами добавляется ещё и здоровье.


Как поэт.
Пробует быть беспечным и беспомощным, как поэт. Но это страшно. Будто тебя подхватывает течением реки на глубине. Страшно не барахтаться, не пытаться плыть.
Поэт должен быть беззащитным, беспечным, беспомощным…


Хорошая проза.
Олег Борисов. Хорошая дневниковая проза. За автором с готовностью идёшь по закоулкам его жизни. С интересом следишь за всеми душевными движениями и мыслями, запечатлёнными на бумаге. Интересен мир, увиденный его глазами.
Не лень было подниматься с ним по старой грязной парадной дома по улице Правды на его четвертый этаж.
Хорошая проза. Не лень.
И в какие-то моменты: «страшащая близость». Мировоззренческая. И её-то - этой близости, вдруг пугаешься, её-то вдруг будто не хочешь.
По смешной причине. Во время чтения всё время думаешь о том, чем всё это кончается. Тем, чем кончилось у автора. И не кончилось даже, чему кончаться? – оборвалось! Как отрезало. Оторвалось. Шпок! - и нету. На полном ходу. В пылу рассуждений и самообъяснений.


Нельзя.
Нельзя быть холодным и ироничным. Это красиво, удобно, весело, безопасно... Но нельзя. Вредно для литературы.


Халтура.
Статья в журнале. Халтура. За нахватанностью «образованными» словами - пустота. Они похожи на студентов, прогулявших весь семестр, а потом за ночь «пробежавшихся» по материалу и идущих на экзамен. Та же пустота, чуть прикрытая дырявым забором слов. Они не жили этими проблемами достаточно долго. Просто нагличают, весело и нахально смотрят в глаза экзаменатору. Им нужно «спихнуть» предмет - написать статью.


Жизнь в космосе.
Автор так же чудоподобен, как жизнь в космосе. Существо прихотливое. Бессчётное количество условий. Да и при соблюдении всех условий это останется чудом, то есть чем-то рационально не объяснимым. 
Как зарождение и существование живого на куске прежде безжизненной материи. Никакие научные слова не могут заполнить эту пропасть.
Вот горячая как солнце материя охлаждается, охлаждается… Вот она уже достаточно охладилась и всё же не сделалась такой же холодной и мертвой, как всё кругом...
Мёртвое горячее солнце, мёртвая холодная луна. И где-то в промежутке – чудо.


Спец.
Другого способа преодолеть весь этот разлад не видишь...
Вспоминаешь А.А. Специалист по истории литературы. У специалистов в любом деле, есть, кажется, что-то несокрушимое в их психическом устройстве. Что им все эти катаклизмы, когда у них есть их дело! Они в нём как за крепостной стеной. Трудно вообразить того же А.А. мрачно размышляющего о «судьбах мира, сползающего в пропасть». Он только что весело, легко, изящно пробежался по истории «вопроса» от Гераклита до Сапгира и Франчески Бабашкиной из Донецка. После невразумительных, мучительно воспринимаемых выступлений других желающих высказаться А.А. слушаешь чуть ли не с восторгом, настолько у него всё продуманно, ясно, богато идеями, которые родились, отнюдь, не тут же, импровизационно, к случаю. Чувствуется, что он «у себя дома» в тех вещах, которые излагает. Он лёгок, всё у него в голове, на языке, он готов в любую минуту, и сколько угодно, и в любой последовательности, и с разной степенью подробности и углублённости... Отговорил, улыбнулся, слушая детский лепет «оппонентов» и тех, кто вообще не врубается, соскучился и вышел на воздух. Покурить, хлебнуть пивца. Достоинство мастера, спеца, тихое, неброское - только для тех, кто «понимат». А.А., которому неинтересны «общие вопросы миропорядка». А.А., у которого есть его дело. Дело, которое, бывает, нужно людям. Не всем и не очень часто, но нужно...
А вот «специалист по общим вопросам» Б.Б. Его заботит как раз то, как спасти мироздание. И, может быть, с помощью литературы. Потому что «другого способа» он не видит. Литература или что-то близкое, духовно-энергетическое, «посылающее сигнал» в то одно на всех, как говорят, духовное пространство. Не материальное, не чисто книжное, писчебумажное, воздействие, а какое-то только предполагаемое, едва осознаваемое, но ощущаемое, пафосное, порождаемое, может быть, только нашим горячим желанием. Как молитва. А литература при этом - это то, что получается само собой, из отходов основного духовного производства. И, кажется, что некогда становиться только узким специалистом, как А.А., некогда находить подтверждения своим мыслям в истории литературы. Тем более, что история ничему не учит. Можно знать, как А.А., что что-то уже на самом деле было, но от этого знания никому не легче.
И, в итоге, склоняешься к тому, что сейчас надо что-то делать.
Ощущение потребности пафосного воздействия.


Убожество.
«Убожество». Слово для его писаний. А для их писаний? Нет, конечно, не убожество. О них ничего подобного не скажешь. Они солидные, обстоятельные, уверенные в своем знании всего, что нужно,  про свой бизнес. У них всё при деле, всё на своем месте. Не к чему придраться. И их много. Их больше всех. И не знаешь, что с ними делать. Куда весь этот дородный глянец их обложек, размашистость и развесистость их писаний употребить.


Некому давать.
Некому давать Нобелевскую премию. В начале и примерно до середины века были. А теперь таких нет. Один Солженицын, да и тот уже получил её. А все прочие... Что-то случайное, необязательное, мелкое, дутое. Ушли великие. А их на хозяйстве оставили. Охранять Литфонд и дачи в Переделкино.


Барды.
Барды. Условный мир. Песенный. Они в нём живут. А иначе не бывает. А иначе как? Все так. Кто подмешивает к жизни литературу. Литература сжирает сознание, подменяет собой реальное ощущение мира.
А те, кто не «подмешивает»? У тех просто - «устное-народное-блатное-хороводное». Творчество.


Жалоба.
Он пишет жалобу. Пишет вдохновенно, ночь напролёт. Жалоба в «соответствующие инстанции» становится похожей на речь старорежимного адвоката. В ней изобилуют риторические обороты, цитируются литературные классики, известные психиатры, моралисты, мыслители. Он упивается написанием этого текста, формальная суть которого сводится к чему-то совсем элементарному. На бытовой почве. Он пишет жалобу, чтобы жена прочла её. Вместо дела у него - литературное тщеславие.


Авторы.
Не выдерживают тон Создателя. Смущаются, суетятся, прячут слезу или улыбку, впадают в пафосные, проповеднические настроения…


Из литературоведения.
Это похоже на то, как если научный профессор отправится школу и начнет там поражать всех своими познаниями и умениями. По прочтении классиков.   
Литература – это своего рода детство. А если в литературу приходят из литературоведения или из других университетских наук? Во всеоружии. Вот так, например: «…ничком опрокинулась лестница наверх», «за окном сумерки сочиняли вечер», «в город входил вечер. Вечер без заката. Закат не любил родиться в дождь». (Из сборника «Русский разъезд»).
Сочинение метафор. Они знают, как сделана литература. «Как сделана «Шинель». Есть такая работа В. Шкловского.
«Сделанность», прикинутость… Как ещё обозвать? Пообидней. Интеллигентские духовные рукоделия? Ну, Бог с ними.


Они ушли.
Они ушли. Им больше нечего сказать.  Их тени корчатся в сознании бесчисленных читателей. Историки и литературоведы перемывают их белые косточки. Они и там ничего не знают. Потому что ничего нельзя знать. То, что там, - это очередной обман. Или вообще ничто. Им нечего сказать. Их ирония, их гениальность, мудрость, спокойствие, всезнание – блеф или заблуждение. Сознание не достаточно инерционно, чтобы они не успели перескочить со своей мудрости и умиротворенности на ужас, отчаяние, беспомощность, чтобы они не успели понять хоть на краткий миг, что всё это – театр, пустая оболочка, зоопарк, террариум, Земляриум…  Глаза – долу. Закругление судеб. Смирение. Вздох бессильного облегчения. После оргий, дерзостей, страха, презрения к себе… Они делали вид, что ни о чем таком не подозревают. Как собака, полает – и лезет в конуру. Обиженная. Так и они – облаяли космос, звезды, холод пустоты…


Чеканка.
Самодеятельные художники. Жалко их. Беспомощных. Они ничего не поняли в том деле, которому отдали столько сил. Не жалко настоящих мастеров. Не так жалко. Им награда – то понимание, прикосновение к тайне, к чему-то высшему в их ремесле, в жизни. А этих наивных, полубессознательных чеканщиков, граверов, живописцев, скульпторов, авторов  – жалко. Они как обманутые дети.
Все взрослые – обманутые дети. Их обманула жизнь. Почти всех. Исключения - те, «кому было дано» и уж безнадежные деревяшки.
От бардов не хочется так просто отмахиваться. Что-то важное было в них. Они вместили в себя самым естественным и достойным образом то прекрасное, человечное, что помогало противостоять вездесущей казенщине, пытавшейся командовать всем на свете в 50-80-е годы.
И у бардов было их дело в основной, не-песенной,  жизни. Они ни на  что особенное не претендовали в этом своем бескорыстном самовыражении.
Такое впечатление, что бардов в 80-е потеснили рок-ансамбли. Но эти уже ничем другим, кроме своих песен, заниматься не хотели. И они стали много о себе понимать.


Парсифаль.
Невинный, наивный, неискушенный…
Приехал. В город П.
Но никто не вручает ему копье Грааля.
Наверное потому, что копье положено отбирать у злого волшебника. Как-бишь его?


Из пустоты.
Не из «сора» даже... Из пустоты. Из пустоты наполненной музыкой.
Периферийное сознание. Музыка уводящая. В безлюдье, в пустоту.
N., двумя пальчиками брезгливо перебирающий грязное белье жизни. А NN радикальнее  N: он и прикасаться не хочет.
Возможна ли хоть что-то при таком подходе?
NN не знает. Он живет так: ходит по ночному городу, среди человеческого жилья, мимо горящих окон... 


Авторский обман.
Авторский обман. Не нарочно. А просто по своей природе, по обстоятельствам. Он не думает, что обманывает. Может быть, он верит в то, что пишет. Обман – когда по произволу, по своим теориям. Головным. В нарушение всех законов физиологии, психологии и т.д. Раньше ещё одна была причина нарушений естества – идеология.


В поезде.
К.Р. в качестве автора. Весь вагон спит. Все, кроме него. Он и должен не спать. Вместе с пьяницами, бомжами, проститутками, милиционерами, проводниками…
По вагонам дольше всех ходят «бритые затылки». Им все что-то надо. Может быть, осуществляют то, ради чего все их мытарства по вокзалам, поездам, рынкам… Их ящики, коробки, мешки надежно хранятся. Впереди почти двое суток беззаботной жизни. Можно расслабляться. В ресторане можно небрежно доставать купюры, взаимоугощаться, без конца говорить «за жизнь»…
Не спят бритые затылки, проводники, милиционеры, авторы и пассажиры, ждущие прибытия в Могилев.


Медицинские ассоциации.
Плохо чувствует себя. Воображает, что в положении. Ждет новую книгу. Хорошо бы. Тогда можно и потерпеть. А что если это другая болезнь?


Малевич.
«На Малевича можно не ходить. Его самое эпохально произведение я знаю наизусть. Могу с закрытыми глазами описать. А то и сам нарисовать. Он, как никто другой, в искусстве дошел до самого конца. Просто до конца. Последняя остановка. Ну, просто дальше некуда. Трамвайное кольцо. И это уже навсегда. Большая, жирная, черная, квадратная точка. Знак. Вроде кирпича для автомобилистов: «Проезд запрещён». Поворачивай оглобли. Профессия отменяется».


Лирический дар.
Неглубоко. Эскизно. Лирически. Совсем не больно. Н.Н. по-другому не может. «Лирический дар». Придет другой автор, который, напротив, будет мучить себя и своих читателей своими писаниями, и будет говорить только об «этом» и так, будто ничего другого и по-другому не свете не бывает. Миры, будто не существующие друг для друга.


Реплика.
«Стихи. Они думают, что это «витиевато». Со времен Б. Ахмадулиной это не возбраняется. А на самом деле это косноязычно».


Мещанская среда.
Творчество и «мещанская среда» - условно говоря.
Авторы. Они вляпаны в разной степени в эту среду. Вляпаны, впаяны, живут в ней, как живут в воздухе. Живут, стараясь не замечать. Живут в своем идеальном мире. Живут по-шпионски, как в чужой стране, стараясь себя особенно не выдавать. Чтобы не обидеть аборигенов. Чтобы те не сняли их с довольствия, которое они, может быть, и отрабатывают, но ведь – шпионы, другая порода, раса, кто их знает, что удумают…
Редко кому удается встать на их точку зрения, взглянуть на мир их глазами. Они загадочные существа. Понимал ли их М.Зощенко, к примеру, или всё это сатирические домыслы?


В авторы.
С выдающимися способностями в беллетристические авторы не идут. Общее во всех авторах: всегда – какая-то недоделанность. В чем-то. Без неё  в авторы не идут. «Нормальные» ребята занимаются другим делом.


Умение.
Это не простое умение «рассказывать». Это умение видеть не одни только сплошные будни и обыкновенность. Умение видеть «несплошность» буден. В этом смысле только у авторов «нормальное» зрение. Остальные – дальтоники. Все у них сливается в одно сплошное беспросветное пятно.


Гении.
Они ускользают. Они не могут оставаться со всеми. Они неуловимы. Их никогда не поймать.
А остальные? Что-то находят и потом сидят в этом всю жизнь как в крепости. Обороняются. Защищаются. Вербуют с пафосом себе сторонников.


Галя.
Галя - дворник и поэт. Присела, прислонила к скамейке метлу. Задумчивая. Смотрит в пространство перед собой. Сигарета. Копошение стихотворных слов в голове...


Ника Турбина.
Как она все испортила! Может быть, первое, что надо внушать авторам ещё в самом начале, - не портить, постараться не испортить своей жизнью те прекрасные создания, которые явились в мир через них. Авторско-жизненная игра не должна повредить тому, что уже появилось на свет. Это их дети. Теперь уже нельзя жить как раньше, надо делать поправку на «детей», в каждой ситуации стараясь предугадать, как это отразится на них.
Сколько таких – не выдержавших испытание, увлекшихся своим, забывшим о своих чадах!


Три автора.
Лев Николаевич, Федор Михайлович, Николай Васильевич свернули под конец жизни к публицистике, часто воспринимавшейся современниками, не говоря уже о «продвинутых», резко поумневших потомках, как что-то реакционное, «охраняющее устои». Так оно и есть. И реакционное, и «охраняющее устои», и много ещё чего.
А ведь это всего лишь проявление в художнике и в просто нормальном человеке стремления к положительному, созидательному, пусть даже на основе того скудного материала, который давала действительность, объяснению этого мира. Конечно, это самообман, иллюзия. И всегда будет тем же. Но как понятно это нетерпение в человеке, особенно к концу жизни, дать во что бы то ни стало положительную теорию, найти твердую почву среди хаоса отрицания, ненависти, разрушения.
Годы и усталость. Это и у Л.Н.., и у Ф.М., и у Н.В., с их страстью, с их желанием обнять весь мир, всю землю, с их стремлением ворочать пластами истории, судьбами народов, с их объективностью создателей, а не просто наблюдателей, созерцателей. Беллетристов.


Молодняк.
Этот юношеский транс. Ничего не принимают в расчет, кроме своего озабоченного собой сознания - строящегося, вспучивающегося на дрожжах жизни. Они не держат этот мир на плечах. Как и положено молодым. Они только добавляют проблем старшим. Самоутверждаются. Но только в каком-то своем внутреннем мире. Потом только в них начинает просачиваться реальность.
То, что они пишут… В жизни все так изменчиво, что нельзя сказать, кто из них останется, а кто не перейдет эту черту от транса к пониманию, к боли, к непрекращающемуся беспокойству, к горечи, к сомнениям, к страху…


Проблемы.
Они бодры. У них есть время на все. На книги, на писания, на сон. В этом их состоянии у них совсем другие проблемы. Они живут этими проблемами. Эти проблемы не обременительны, стильны, легкобросаемы, легко заменяемы…
Это особая порода.
В теплых южных морях есть коралловые рифы. С их разнообразной, красивой, привязанной исключительно к прихотливым внешним условиям флоро-фауной. У них и проблемы «коралловые».
А есть ещё мутные, мрачные водоемы северных широт… И лужи.


Устройство мира.
Автор. Он пытается копнуть, а там под тонким слоем мягкого и живого – стальное железо, твердое и скользкое. И, может быть, в устройстве этого мира так и задумано:  невозможность проникновения под капот этого мира. А то ведь разберут, а собрать не смогут.
Только что-то плоское и неглубокое. Что мы и имеем. Несмотря на важничанье.


Иллюзии.
Бергман, Тарковский… Всегда дразнили. Всегда порождали иллюзии… Равно как и литературные авторы. Вели как на веревочке.


Облегчение.
Встречаются иногда книги, прочитав которые, думаешь  с облегчением, что сам-то ты, слава Богу, не писатель!
И будто избегнул некой опасности. Идешь себе по улице среди прохожих – среди таких же неповинных в грехе писательства людей - и радуешься.


Власть над этим миром.
Автор поднимает голову, видит окна домов, желтые обшарпанные стены, дымовые трубы, ещё выше -  серенькое небо. Ничего особенного. Но автору кажется, что у него власть над этим миром.


Афиши.
У них работа, им надо успеть, с них спросится… Беллетризм и прочие каторги. Смотрят с афишных плакатов. Им надо жестко стараться.


Приговор.
Его беллетристический «Сборник» вымазали недоумением. И он не знает продолжать или не продолжать его исправление? Вроде как ни к чему. И вообще всё это «сборниковое» творчество кажется чем-то устарелым. «Так писали…» - он даже не знает, кого оскорбить такими писаниями.
То, что в них есть, так сильно закопано. Кто ж будет выискивать? Роясь. Ведь ничто не стоит на месте. И жизнь спешит. И эти простые пешеходы из рассказов «Сборника». Им самим это было бы неинтересно. Куда уж с этим? Ничего нового не сказал. Ничего несомненного. Про старость, про потерянность, про неизвестность, про быстротечность, про проскальзывание во времени, про странные разновидности чувств… Такое ощущение, что Господу Богу больше не нужны такие жалкие людские самооправдания. И его доверие к словам уже утрачено. В этом главный приговор литературе. Дело не в том, что читатель не тот, автор захудалый, что время не подходящее… Не для кого писать. Бог устал от нашего трепа. Он еще раздумывает, что с нами делать, ходит по кабинету, заложив за спину руки, и думает. Как судья перед вынесением приговора. Слушания по делу уже закончены, прения сторон завершены, все свидетели выступили… Остался приговор.


Некоторые авторы.
Не ставили цель изменить этот мир. Не ставили таких примитивно нелепых в своей обобщенности целей в своем творчестве. Реагировали на мир. Правильно реагировали – так, как и должен реагировать умный порядочный художник. Правильная реакция. Своим искусством, своим поведением. И это всё.


Положительный пример.
«Восторженная интонация», - думаешь, что в нем не так в этом юбилейном поэте? До семидесяти - восторженная интонация, «положительность» жизненной позиции. Он как ветеран - просто обязан воспитывать подрастающее поколение на своем бодром примере, на своем положительном опыте, на своей неунываемости.
И все это, конечно, по большей части рифмоплетство.


Авторский подход.
Авторски смотришь на всё. Совсем другой жизненный интерес. Будто сопричастен Божьему замыслу. У Него не получается – автор тоже виноват. Это ведь он не может придумывать за людей выходы из жизненных ситуаций, не может объяснить, как устроить мир, чтобы в нем жилось более-менее сносно.


Процесс.
Пишет, отрываясь от себя…
Пишет, с трудом отрываясь от себя…
Пишет, далеко отрываясь от себя…
Пишет, с трудом далеко отрываясь от себя…


Поэты.
*
Жизнь будто привязчивая бродяжка поджидает его у каждой забегаловки, у каждого дома, куда его заносит нелегкая в течение дня. Жизнь поджидает его. Они идут, как приятели, дальше по улицам. Ни о чем не говорят. Он на нее не обращает внимания. Она и так всегда под рукой. Привыкла к своему униженному положению. Собачонки. Он поэт. А она кто? Просто жизнь.
*
У них все на свете заменяет эта  способность - писать стихи. Это очень удобно!
*
«А я любил изодранную в клочья, исхлестанную ветром темноту...»
Тайнопись поэзии.  Приблизительные – «поэтические» - смыслы и откровения. За которыми только угадывается реальность. Которую надо опять и опять угадывать.
Посвятили  жизнь переложению в стихи своих переживаний.
Вот занятие!
И это им дозволено! И они гордятся этим! Считают себя избранными! Особыми!
В данном конкретном случае не имеешь ничего против.





Записывание.
*
Приходит в голову что-то записать. Без этого ничего не бывает. Должна возникнуть мысль о том, что такое записывают. Или  вообще мысль о том, что можно вдруг ни с того ни с сего что-то взять и записать. Зачем-то.
*
Этот автор не знает, зачем пишет. Мир обходился и обойдется без воспроизведения на бумаге его неудивительных мыслей. Мир переживет его молчание. Как он переживает молчание миллионов других, которые и не подозревают, что можно что-то записывать.
У них всё в порядке. С головой, в том числе.
Это в голове, и в других органах. Как электроны в проводах. Бегают, дают команды различным механо-электрическим органам. Устройство работает. Зачем ему еще и рассказывать кому-то, как именно это происходит?
И деревья ничего не рассказывают. И трава. Дома, небо…
Мир живёт себе тихонько, никого не беспокоит. И только этот автор ходит по душным улицам, среди летящего тополиного пуха и что-то периодически царапает карандашом в блокнотике.
*
Один из способов о чем-то подумать – начать об этом писать. Иногда полезно просто фиксировать то, как происходит процесс обдумывания. Это само по себе уже интересно - следить, как все выстраивается в тексте, отливается в слова, фразы, предложения...
Логика языка, синтаксис, работа со словом делают невероятные вещи с первоначальным мыслительным импульсом. Нельзя заранее даже представить, куда может завести эта работа по отображению мысли на бумаге или на экране монитора.
И бывает, что результат такой словесной работы интереснее того, что в самом начале мелькнуло в сознании и подтолкнуло к формулированию и записыванию.
Остается, правда, невыясненным вопрос «а зачем?»
Может быть, таким вот словесно-текстовым способом  человек цепляется за ускользающее время?
Мысли приходят к человеку, и бывает жалко их бесследности? «Было - и в небыль»!
Книги, тексты -  как самые очевидные доказательства бытия мысли.
И находятся такие, которые будто не замечают ядовитого «а зачем?» Такие, которые  считают, что мысли, зависающие в пугающе необозримом пространстве сознания, ну или просто в воздухе прокуренной кухни, нужно пробовать приземлять на бумагу. «Просто так. Низачем!»
*
Потребность осознания себя, своего положения как разумного существа в этом мире, в котором человек появляется на какое-то время перед тем как исчезнуть навсегда.
Это главное у автора во взаимоотношениях с миром. Это отличает автора от не-автора.
А кроме того - потребность запечатлевать, закреплять в чем-то материальном – на «материальном носителе» - свои мысли, чувства, ощущения... 
Странная, конечно, потребность.
*
Проговаривание всего встречного. Или почти всего.
Укладывание в голове, в мыслях, в понимании, в понятиях...
Работа такая – авторско-шизофреническая.
А еще где-то графоманская.
*
«Пахнуло ванильной булкой из дверей кондитерской лавки».
Влияние чеховской интонации. Неделя чтения Чехова. Он сменил Джойса в метро-чтении.
У Чехова совсем другая интонация.
Мысли, вернее фразы, которыми описываешь на ходу всё встречное-поперечное, поменяли интонацию…
Зачем-то это делаешь – описываешь всё, что видишь. Авторская привычка.
«А как бы это получилось на бумаге, в тексте?» – будто все время задаешься этим вопросом. Уже на автомате.







Кляча.
Загнал свою литературную клячу. Надо бы бросить поводья и спешиться, но… Страшно отстать от «своих», оказаться в «пехоте».


Роман.
Треплют героев, как тряпичные куклы. Делают с ними, что хотят. Роман в два пальца толщиной, и на всем протяжении этой толщины с героями делают самые невероятные вещи. Ковыряются в них, бросают, волочат, сгибаю, скручивают, растягивают, сжимают в комок, полощут в воде, одевают и раздевают…
Как они только терпят!


Сомнения.
«Разоблачать этот мир? Добавлять в него своего яду?!»


Писательница.
Она, как всякая женщина, всегда знала о жизни много подробностей. Следование за этими подробностями в её книге – всё равно, что стоять, уткнувшись носом в картину какого-нибудь импрессиониста. Разноцветные мазки, красочные пласты – вот и всё.
Ей жалко все эти подробности. Она не может преодолеть в себе этой доскональности.
То, что она ощущает, то, что заставляет её писать, она может выразить только при помощи этого подробнейшего воспроизведение. Если выпадет хотя бы один винтик, открутится одна гаечка, вся конструкция разъедется в прах.
Эти её подробности не раз проговаривались в разговорах. Ну, как без них! Её не поймут без них…
Можно без конца так писать, писать, говорить, говорить… Ни о чём. Так цветы растут. Ни для чего. У них функция такая – расти. Они и растут. Пока живы – растут, тянутся, расправляют листики…
Ей предстоит долгая скучная жизнь писательницы. Она будет писать, писать… А под конец соберет всё в коробку и сожжёт на поляне перед загородным домом. И у неё после этого будет странная улыбка.


Вера.
*
Веришь в слова, в «сочетания слов», в поэтический – дополнительный - смысл, появляющийся в результате словесной работы, веришь в возможность понимания с помощью того или иного сочетания слов…
Веришь, как автор, в возможность и смысл такой работы. Это часть авторской веры.
*
Он автор другой литературной веры.






Литературный призыв.
Талантливые дети идут в авторы. Будто это физика. Талантливые молодые люди. Умные, энергичные, бойкие, образованные… Что-то схватывают. Но всё остальное дают годы. Тягучие, напрасные, бестолковые…
Молодых, талантливых призывают в литературу, ставят под литературное ружье.


Ау!
Они вряд ли умеют претерпевать пустоту. Надо еще знать, что ее надо претерпевать, пережидать, как пыльную бурю или грозу.
Они практикуют литературу. Как йогу. Дружно, подбадривая друг друга. «Чтоб не пропасть поодиночке». Они аукаются в лесу. Может быть, им известны грибные места? «Ау!»


Авторские миры.
*
Интерес к другим авторским мирам. Из любопытства. А как у них? Открывание книг, иногда, только для этого. Услышать голос, проследить за изгибом мысли, поразиться неожиданности мнения.
Новое качество чтения.
*
Внутренний мир автора. Они внутри такие, как их персонажи. Хотя бы в некоторой степени. Воспроизводят свой мир. Любят свой мир, как часть самих себя, какой бы он, это мир, ни был гадкий. Они не могут держать свой мир при себе. Им надо его демонстрировать.
*
Авторюга ее пугает. Он живет в выдуманном мире и затаскивает в него живых людей!
*
Иногда понимаешь, как литература, вообще искусство могут вызывать смертельно враждебные чувства между разными авторами. Эти литературные войны похожи на реальные войны, которые не прекращаются и  в обычной человеческой реальности. Есть за что воевать.
Борьба за источники доходов, за внимание государства, за награды и пр. – это что-то вторичное для литературы, о которой вообще стоит говорить.
В случае с литераторами спор идет между разыми миропониманиями, война творцов параллельных реальностей, в которых каждая из сторон живет. Не могут договориться о том, чей сотворенный мир более адекватен подлинному.
И при этом все эти литературные миры... До чего они, даже в лучших вариантах, убоги, примитивны, упрощены в сравнением подлинной реальностью!








Разговор с автором.
«На чем это авторское держится, за что цепляется в человеке?
Есть что-то, какие-то кусочки жизни, которые никак не «достать» текстами, словами. Их из подсознания и сознания не выцарапать, не выскрести. Но пробуешь.
Это что-то – волны чувств. Как волны запахов, например. Или ощущений прошлого… Будто там - на дне временного колодца - все еще по-прежнему продолжается, будто там все еще живо.
И что-то другое - разбросанное там и сям по жизни. За это тоже цепляешься. В этом интерес к словесности. У всех это по-разному.
Как же можно отменить словесность?! Если есть такое в человеке. Как родник под нагромождением камней. Живое чувство. Требующее какого-то проявления во вне».


Что-то еще.
Авторы. Они не знают, чем все это должно быть закончено. Как и в жизни. Будто бы не знают. Будто бы не знают, чем все это кончается.
Кончается всё известно чем и как. Если убран пафос. В хорошем, положительном, полезном смысле слова.
Без пафоса эта жизнь -  полуживотная. И конец такой же.
Проблема «окончаний» в литературных текстах.
Физически, материалистически все и так ясно. Но от текста ждут еще чего-то. Какого-то добавочного смысла. Морали. Пафоса. Особой интонации – на худой конец.


Сказочник.
Красивые истории сочиняет. Думает улучшить этим мир.
Газетчик. Тот же тон простачка, подделывающегося под массового читателя.
Это иногда вызывает бешенство.


Ощущение.
Время в напряжении гудит. Вот-вот у мира перегорят пробки.
А они пописывают в сторонке, пользуются своим маленьким уютным мирком.
Рассказывают о тонкой духовной организации человека. Его отдельных представителей.


Грустные мысли.
Не нажили они чего-то такого, что бы подняло их на настоящую высоту. Не умудрились.
Ступеньки. Они вели, вели, но так и не привели на вершины. И они всё стараются, стараются… Окучивают себя, свои полудостижения.
Про остальных и говорить нечего. Маститые, выдающиеся, популярные, известные…
И все это знают, все это видят!
Они не доходят. Никуда не дойти с ними. В этом все дело.


О «религиозном» подходе.
*
Никаких «секретов успеха» не существует. Никакого изменения в работе в стремлении поиметь «успех» не потерпишь. Что бы там ни было! Это уже нарушение внутренних установок, которые только и важны. Как бы там ни было «снаружи».
Это одно из проявлений общего отношения к миру. Как бы там ни было на самом деле с этим миром, надо продолжать понимать его так, а не иначе!
Почти манифест.
Это, в общем-то, «религиозное» отношение к миру. Для «религиозного» мировоззрения неважно, как там на самом деле. Для него важно его понимание, его отношение к миру. Вера в то, что мир такой, а не другой. И пусть хоть что! И слушать не станет.
Желание жить в том мире, который принимаешь, в котором желаешь жить. И в другом мире жить не желаешь!
Такое вот понимание и в авторских, внешнелитературных, делах. Желание иметь дело только с тем пониманием литературы, которое приемлемо. И пусть хоть что!
*
И еще на тему «религиозного» подхода. Он и в этом:
«Есть поэзия, есть морковка на обед... Ахматовский быт. Как-то они свыклись с ним. Гордо и неколебимо. Не вдаваясь в подробности».
Их не сбить с их веры – как бы она ни называлась.
Сколько таких вер у людей!
Живут со своей верой. Хотят видеть этот мир только таким, как им предписывает их вера, а там пусть мир будет каким угодно! И хоть что с ними делай – их уже не переубедить,  не перековать на что-то другое.
Оказывается это всюду и во всем! Такое человеческое свойство.
Вот и они. Ахматова, ОМ... Одноверцы. Не сбить их с их поэтической веры.
Если она, конечно, есть. Бывают же христопродавцы, растриги...
*
Они укрываются в своем мире – в мире, придуманном, организованном ими самими, подстроенном под них.
Конечно, им не нравится, когда неправильная реальность разрушает этот мир, не дает ему спокойно существовать.
Творческие работники так живут. Организаторы мира грез. Посредине реальности. Уверили себя и уверяют других в правомерности такого отношения к жизни.
С каким высокомерием они иногда говорят о повседневной реальности, с которой кормятся, но которая редко соответствует их высокохудожественным запросам и представлениям!
В этом тоже можно усмотреть религиозный подход.





И еще о вере.
Интервью с Битовым 2007 года.
«Существует огромная возможность манипуляции читателем. Ведь человек больше всего боится показаться глупым, несориентированным, отставшим. И те, кто лучше других умеет раздувать щеки, начинают диктовать свои условия всем остальным. Это и есть пиар. Надежда Яковлевна Мандельштам, с которой мне посчастливилось быть знакомым, пишет, что жульничество началось еще с супрематистов.

Они чуть ли не первые предложили игрушки вместо хлеба, вместо искусства.

Сейчас это стало правилом. Критериями стали успех, продаваемость. И наступила первая в России эпоха профессиональной литературы. Профессионалов вообще. Никто и ничего не хочет делать за просто так. Не только для других, но и для себя тоже. Так ведут себя и наши дамы-детективщицы, и уважаемый мной Акунин.

Но достойная ли это позиция для русского литератора?

Это позиция профессионала, а русский литератор — непрофессионал по определению.

Он разгильдяй и мечтатель. Вспомним девятнадцатый век, золотой век русской литературы. Тогдашние писатели не повторили себя ни в чем. Может, потому и прожили так мало, что отказались воспроизводить себя для утех тогдашней целевой аудитории. Они давали образцы, но не продукцию.

Это и есть кодекс чести русского литератора.

Но даже и в двадцатом веке, несмотря на советскую власть, русская литература была литературой развития, а не заработка. Делом чести, а не профессиональной обязанностью.

Хотя почему несмотря? Именно советская власть сыграла положительную роль в этом вопросе. И Чехов, и Бунин, и Горький вполне могли уже жить на гонорары и считаться профессионалами. Советская власть эту тенденцию прервала и вновь повернула литературу в идеалистическое русло, отдалив профессиональную эру на семьдесят лет.

Если человек имеет хоть какую-то нелитературную цель, когда пишет: прославиться, заработать, сделать карьеру, отомстить кому-то — сразу эта ложь вылезает. И сразу человек утрачивает дар.

Столько было прекрасных писателей. И все канули в Лету. От тогдашней ленинградской прозы остались Довлатов, Битов, Попов...
Я тоже не уверен, что все репутации заняли свое место. Вопреки Булгакову, рукописи горят. Кроме текстов нужна еще и судьба. Вот, скажем, «Виктор Вавич» Бориса Житкова. Если бы у этого романа была судьба, он занял бы нишу между «Тихим Доном» и «Живаго». Теперь он станет, может быть, лишь темой диссертаций. И никогда уже не займет своего места. Самостоятельных текстов нету. Поэтому Солженицына можно понять с его стремлением больше осуществлять судьбу, чем заниматься литературой. Сейчас много хорошо пишущих людей в России. Но судьбы, в высоком понимании слова, у них нет. И по-житейски это хорошо. Не дай бог стране такую историю, чтобы у писателей появилась судьба».

Это как бы описание  в двух словах отношения к литературе, которое как-то естественным образом сложилось в России еще во времена Пушкина и которое сумело сохраниться до наших дней.

По сути – не слишком профессиональное отношение.

И констатация того, что другой русская литература не могла быть.

Это своего рода русская литературная традиция. Она, конечно, сильно затрудняла существование литераторам, которые, естественно, оглядывались на своих предшественников и не могли к своему труду относиться как-то иначе, более прагматично.

В этом и высокое достоинство русской литературы, и ее тяжелый крест.

А какие имена! Какие судьбы!

Есть, что вспомнить, есть чем гордиться. Тем более в нашу эпоху литературного безвременья! Которая все продолжается, и конца ей не видно.

Но вот, с чем не соглашаешься у Битова:

«Вопреки Булгакову, рукописи горят. Кроме текстов нужна еще и судьба. Вот, скажем, «Виктор Вавич» Бориса Житкова. Если бы у этого романа была судьба, он занял бы нишу между «Тихим Доном» и «Живаго». Теперь он станет, может быть, лишь темой диссертаций. И никогда уже не займет своего места. Самостоятельных текстов нету».

Все-таки Битовым придается слишком большое значение известности, внешнелитературной продвинутости... Получается, что только то, что вовремя «прожевано» временем, имеет значение и ценность. А все остальное  – лишь «тема для диссертаций». Вне зависимости от того, что и как было написано. Это самое: «Самостоятельных текстов нету».

Как так! Значит сами по себе «тексты», то что в них написано, весь этот труд понимания, проделанный автором, сам по себе ничего не стоит, если он не сделался приложением к литературной известности, к состоявшейся писательской судьбе!

В этом проглядывает неверие в высший смысл литературной работы.

А как же без веры! Ведь без нее будешь поминутно впадать в отчаяние, теряя ориентиры в этой каждодневном труде.

Может быть, это у Битого просто усталость опытного, битого жизнью, пожившего литератора.

Конечно, смешно  меряться с ним верой!

Но если взглянуть на все объективно, то даже и без пафосного максимализма, понятно, что ничего, кроме веры, не остается. Ничего другого не придумать в существующем положении вещей. И ничего не поменять ни во внешней реальности, ни во внутренней. И на этом надо стоять. Пока стоится.

И то, что говорит Битов,  – это лишнее напоминание о том, что так и есть, что всё правильно.

И выхода другого нет.

Почему-то вспомнилась известная фраза, которую произнес Йоган Вайс в фильме «Щит и меч»:

«Я предпочел расстрел за преданность, чем за то, что не сохранил преданности».
*
И еще о том, что навеяно интервью с Битовым.
Из старой тетради за 1987 год:
«Реально смотреть на вещи. Понимать, что ничего хорошего из этого не выйдет».
Это было еще тогда написано примерно о том же.
При таком подходе, при такой самоустановке, в самом деле, ничего не должно было получиться. Ничего «внешнелитературного».
И это не упрямство, достойное лучшего применения. Это принципиально. И затвержено годами. Окончательно и бесповоротно.
Это такое понимание литературного труда, понимание сути авторской работы. То самое «необслуживание» населения. Незарабатывание литературой хлеба насущного. Неучастие во всех этих играх.
Остаются, конечно, сомнения.
Было бы лучше, если бы как-то пришли потребность, решимость, понимание необходимости обрести себе место во внешней литературе каким-либо традиционным путем. Путем профессионализации. Внедрение, протискиванием в круг избранных? Было бы лучше писаниям? Написано ли было что-то особенное, что никак не удается просто в авторском звании?
Кто ж ответит на эти  вопросы!
Констатация уже свершившегося как факта, не подлежащего сомнению: не предпринимал никогда сверхусилий для  внешнелитературной признанности.
То есть, как в том еврейском анекдоте, даже лотерейного билета не покупал.
Ну, и жаловаться не на кого.







Мерзость.
Можно мир изобразить мерзее мерзкого. Экранизировать, к примеру, милицейскую хронику. И ничего человеческого туда не пускать.
Вот так же и у этого автора мир искусственно – по воле автора – мерзок. Авторская мерзость накидывается как саван на этот мир.


Мастерство.
Как можно специализироваться на литературном мастерстве! Что-то там оттачивать, повышать уровень... Это возможно и необходимо в музыке, в живописи… Там существует понятие тренинга. Но, в конце концов, и там наступает момент, когда надо шагнуть куда-то во вне. Оторваться от  рутины мастерства, привычности, утилитарности… Шагнуть к тем непостижимым загадкам, которые стоят перед человеком в этом мире. Перед человеком в первую очередь, а потом уже перед кем-то специальным, с какими-то навыками автором.


Достижение.
«Все-таки это большое достижение - продержаться в авторах до такого недетского возраста! Продержаться в авторской наивности. Не разочароваться в этой призрачной погоне за словом, чувством, мыслью, смыслом, пониманием... Может быть, эта настойчивость достойна было бы лучшего применения. Эта составляющая жизни оказалась главной».


Достоверное.
«Добывание - по крохам - достоверного» - формулирование сути авторского занятия.
Эта достоверность, может быть,  сиюсекундная,  но она именно достоверность! Без ощущения этой достоверности в текст ничего не  попадает. И это напряженная работа.
На поверку, может быть, результат очень незначительный. Но уж что и как есть. Другого не будет. Это принимаешь. спокойно и с достоинством.
Умение находить возможность относиться к этому миру, не теряя  достоинства.
И с достоинством наблюдать за ускользающим временем. Понимая главную задачу в этой авторской жизни: добывание достоверного. Сколько и как получится.
Личная, субъективная достоверность сиюминутного».


Авторские сны.
Часть человеческой потребности в сне авторы тратят на свои писания.


Биографии авторов.
*
Сборник биографий.
Проскакивают поэт за поэтом. Обзорно. Лирически.
Напрасность словесная. Поэтическо-стиховое говорение, говорение... Горение, горение...
Какая-то напрасность проглядывает в этом обзоре на десяток страниц творческий и просто биографий.
От молодости, от первых опытов - к свершениям, заслугам и закономерному для живого человека трагическому концу.
Все как у людей, только обычные люди - как животные - почти бессловесны, умирают беззвучно, трагедии их никому не видны и не слышны, а у авторов совсем другое. Они озвучивают человечество.
Отговорили. И тишина. Библиотечно-кладбищенская.
*
В обычных биографических очерках все они оказываются не какими-то посланцами высших сфер, избранными для чего-то сверхнеобходимого в земном мире.
Они жили, отправляя свое ремесло литератора. Только и всего.
А казалось бы, каждый их шаг по судьбе  должен быть исполнен эпического смысла. Во всяком случае, в их земной жизни должно было бы быть что-то как-то соотносящееся с их творениями. Ничего этого нет и в помине. Их жизнь ничем не отличается от жизни всех остальных граждан - граждан других профессий, другого рукомесла. Их жизнь, так же как и все другие жизни, состояла из поисков средств к существованию, из бытовых взаимоотношений, болезней, потерь, несчастий, мелких и жалких происшествий... Короче, жалкое зрелище! Может быть, даже более жалкое, чем у всех остальных граждан, так как литература всегда плохо кормила, и они вынуждены были всю жизнь влачить жалкое, унизительное существование, только бы принадлежать к «избранным» - «счастливцам праздным, единого прекрасного жрецам».
Это всегда бросается в глаза обывателю при изучении их биографий. Бытовые биографии никак по-другому не могут преподносить авторов.





Поэтические натуры.
Поэты - как юродивые. Или бомжи. В общем-то не от мира сего.
Если в это состояние уверенно войти, пусть даже и только в собственном воображении, жизнь в каком-то смысле упрощается. Отпадают многие условности, среди которых привычно живут обычные люди, но которые  опутывают, мешают «поэтическим натурам» проявлять себя.
Появляется своеобразная психологическая защита. Она проявляется в ощущении определенности, раз навсегда выбранности. И образа мыслей, и образа жизни. Все из обыкновенной жизни становится второстепенным, несущественным.
Ну и тогда... На просторе! Ух!


Как и откуда?
Он будто обманул природу. Или, может быть,  высшие силы? Будто бы обманом взял то, что собрано было в книжке.
Это теперь  не принадлежало ему, почти не имело к нему отношения. Не подступиться. Как к сбежавшему носу.
Каким образом это могло быть написано?! Он за собой ничего такого не помнил и не знал! Все уже написанное, принятое - как!? откуда!?
Особенно теперь. Когда его почти перестали посещать творческие восторги.


К типологии авторов.
«Тургеневский тип автора: одни девушки на уме. Барышни. Тургеневские».


20-е.
«Сергей Нельдихен... Что-то общее: Вагинов, Добычин, Нельдихен. Не в творчестве, конечно. Общим было время. Все примерно из одного времени - из 20-х годов. И будто смотришься в зеркало. Из времени и племени забытых».
Об этом невольно задумывается один, не сказать что сильно известный, прозаический автор, перебирая старые, исписанные в докомпьютерные времена, потрепанные рабочие тетради с «ценными» мыслями:
«Куда все это?»
У той троицы из 20-х годов было гораздо больше шансов не пропасть в отвалах времени. Они посетили земной мир, когда  литературный вид авторства еще был кому-то необходим в повседневной жизни. По ощущениям - впереди были еще тысячи лет! Если не литературе, то человечеству. Все только начиналось.
«Куда деваться современным Нельдихено-Вагиновым?»


Поэт в молодости.
Ему плевать на подлинное устройство этого мира. Он и не гонится за этим.
Он живет в этом мире. Как-то. Что-то всплывает в сознании… Сиюминутно живет...
Молодой совсем человек. И озабочен больше всего тем, что ему задают читать всякую хрень.
Античных авторов!
Пригодится ли ему это так же, как его предшественникам сто лет назад?


Автор fur sich.
*
Ничем не смущенное, не стесненное авторское сознание. Автор на этой земле, в этом мире.
Тот, кто ходит по земле, понимает этот мир, говорит о нем…
Это как вычленить из многослойной сложности понятия «писатель» самое  ценное - авторское.
Как будто висящее в воздухе, в пустоте. Ничем не связанное, никому ничем не обязанное, не утилизируемое...
Чистое авторство. Почти ничем не ограниченное. Свободный полет. Это кажется возможным.
«Но для этого нужна крепкая вера и железные нервы», - подсказывает один такой автор.
*
«Естественные», натуральные формы авторства. Без подгонки под прежние шаблонные представления о них.
Авторство формируется, как формируется, идет, как идет. Почти совсем без всякого насилия. Как проявление внутренней потребности.
Может быть, это какое-то индивидуальное заблуждение. От самонадеянности.





Профи.
*
Они должны творить, выдавать «на-гора», без конца порождая новые тексты. Без особой на то литературной необходимости. А только с внелитературными целями: обслуживать потребности населения в чтении и кормиться с профессии самому. Ну и попутно, если получится, если снизойдет нечто, - добывать откровения. О жизни, о человеке, о мироздании...
И при этом связь качества откровений с возможностью их продавать всегда под вопросом.
*
Работа для «пропитания», далеко уводящая от необходимого, от несомненного.
Чем они отличаются от простых смертных? Только несомненностью музыки, немногими стихами и неким духом, витающим между строк настоящей прозы.
И еще тем, что нельзя предъявить.
Тем спрятанным, не имеющим выхода из тюрьмы внутреннего мира, неуловимым, не описываемым, не объяснимым запросто – тем, что, несомненно, существует, но доказать существование чего почти невозможно.
Только косвенные доказательства: те самые несомненность музыки, немногие стихи и ветер между строк прозы. 
*
«Профессионалы? Нет, они просто сразу, еще давно, решили, что ничего другого в жизни не будут уметь делать. И не умеют. Профессионалы в том смысле, что ничего другого никогда не делали. И не хотят. За падло».
*
Профи нацелен на побочный результат – тот, за который платят деньги в словесности. Результат – по строкам, печатным листам, тиражам, изданиям... Еще как-то. Цель – создать хит, с которого можно кормиться.
В то время как должно быть непрерывное движение авторского, словеснического или какого еще познания!
«Усильное напряженное постоянство».
Только не в том, что у Сальери, а в поиске понимания.
А у них главное – быть при деле, оправдывать себя как словесного профи, выдавать на гора продажную продукцию.
И вот шестидесятилетний не профи тащится на службу в департамент...








Обман.
Авторское хулиганство. Вроде как все можно. Никто ничего не запрещает. Кроме самого себя.
Постоянное нахождение в положении полной, ничем не ограниченной свободы, так сказать,  самовыражения.
Где-то в этом прячется иллюзия, обман.
Это как разувериться в высоких чувствах. Заподозрить их.
Обман умеет прятаться. Он и прячется. В глупости. Глупость подводит.


Власть и поэт.
Споры не кончаются. Никак не решить, как понимать поэта, художника... в одновременном мире.
Как интеллигенцию? Наряду с рабочими, колхозниками, военными...
В едином строю! Как на плакатах советских времен.
Власть так их и понимает.
У прежней власти все было разложено по полочкам.
Есть еще техническая интеллигенция. К ней никогда претензий не было.
А вот к творческой, так сказать, интеллигенции...
У нее у самой к власти не кончаются претензии. Неуживчивая она какая-то!
Есть мир. В нем есть власть. И все это преходит.
И есть Поэт, Художник, Автор... Почти Творец.
У Автора не социальная функция – обслуживать остальное население – а нечто особое в этом мире.
Прибитость, приставленность к профессии – это просто дань порядкам этой жизни. Кем-то же надо быть для прокормления.
Но все-таки главное в Авторе – понимание. В том числе и власти.
Времени, этого мира, людей, отношений... Звезд над головой – в конце концов!
«Ишь чего хочут!»


Незаменимость.
Актеры, художники, писатели, композиторы ... Кто еще? Авторы - одним словом.
В них, в их труде, в их существовании должна возникнуть абсолютная потребность. Именно в этом месте, в это время.
Они должны нащупать в этом мире свою незаменимость.
Всем должно казаться, что без них никак невозможно. Что без них – «ужас что сотворится с этой жизнью»!
А потом  можно пережить свою незаменимость.


Старатель.
Он похож на  старателяь, которому достался не очень «талантливый» участок.
Но он «старается»! Роет, копает, что-то иногда находит, какие-то крупицы золотого словесного песка...
И все же это, конечно, несоразмерно тем горам мусора, пустой словесной породы, которую ему приходится перерабатывает денно и нощно.
Кому пожалуешься! Вот и продолжает «стараться». Старатель!


Творческий ВУЗ.
Как профессора угадывают в этой еще молодежной ненаполненности то, что из них может что-то получиться?
Сколько бы они ни образовывались, сколько бы ни старались, у них сей момент ничего не получится. Это должно набраться, накопиться в человеке. Причем, накопиться с неожиданной стороны, накопиться, может быть, из совсем другого источника, нежели тот, который считается   самым нужным и полезным.
Может быть, поэтому жалко их – молодых да ранних. Они еще не получились и не скоро получатся.
И никакой талант, никакое умение налету все схватывать, адаптировать для себя, принимать как свое... не дадут нужного немедленного результата – стать самостоятельной, устойчивой творческой единицей. Здесь нужно через что-то пройти. Что-то жизнь должна дать помимо обычного набора способностей  творческого работника. Что-то должно потрясти.
Одним только перевоплощением ничего не добиться.
Чужую мысль можно, конечно,  примерить на себя как костюм, как грим... Но не всем она впору, по плечу. Не доросли еще.


О цинизме.
«Цинизм - как и злодейство! Это почти одно и то же. Если ты без этого не можешь, если это для тебя непреодолимая задача, то ты не тот автор, который нужен этому миру, и грош цена твоему, так называемому, творчеству. Творческим потугам. Все оправдания ничтожны. Это железобетонный закон авторства на этой земле.
Конечно, слаб человек, «мягка человеческая глина». В этом все дело. И что с этим делать, никто не знает. Но это не объедешь, не обойдешь. Это выбор одноразового человека. И быть по сему».


Такое литературоведение.
*
Есть разные виды литературоведения - в зависимости от того, что именно интересует интересующихся литературой.
Обычно, конечно, пытаются понять, как сделана литературная вещь. Ее добротность, необычность, новизна, модность...
Других больше интересует идейное, смысловое содержание – то, как в литературной вещи раскрываются злободневные или, напротив, вековечные темы.
Но возможен и другой подход к литературному творчеству.
Ищешь в текстах, помимо прочего, еще и следы авторского понимания вопросов, которые можно обобщенно обозначить как  «жизненная философия».
Это ищешь у Пушкина, Ахматовой, Тарковского, Бродского...  Да мало ли!
Замечаешь, что некоторые, даже очень выдающиеся авторы, почему-то выпадают из этого ряда. Им отказываешь в этом важной составляющей интереса к литературным авторам и вообще к литературе.
Но имен называть не хочется Просто «отказываешь» и все. По субъективным причинам. Может быть, и несправедливо.
Бывает, что их яркая одаренность вводит их в заблуждение. Они могут рвануть куда-то не туда. Не удержаться. Проскочить во что-то. Правда, потом и вернуться. Но так это потом!
Строгий отбор? Да не очень. Скорее именно что субъективный.
Конечно, больше всего интересуешься не чем-то второстепенным, повседневным, а самым неотвратимым, что только может быть в человеческой жизни.
Как, например, справлялись разные авторы с необходимостью сохранения достоинства перед ужасом жизни?
Начинаешь в авторах, чуть ли не главным образом, интересоваться именно этим.   
Может быть, это главное, что вообще у них, в них ищешь и чем дорожишь как каким-то бесценным открытием в этой жизни.
Автор – как некая особая личность, которая, хочет – не хочет, а углубляется в такие вопросы миропонимания, в какие никто и не пытается входить. У них это, можно сказать, главная забота – и авторская и человеческая.
Это, конечно, несколько сомнительное литературоведение. Из всего массива творчества автора выбирается только то, что объясняет реальность с точки зрения жизненной философии. Дает примеры не только авторской, но и просто человеческой  жизнестойкости.
Если таковые находятся.
*
Восхищаешься легкостью, с какой они, эти по-моцартовски одаренные люди управляются с реальностью, как относятся к мирской суете...
И считаешь возможным перенять у них эту как бы легкость и простоту миропонимания, не имея за душой моцартовского содержания!
Ну, что же... чему можешь, тому и учишься.


 



Возможное.
Художническая доблесть. За нее только и надо поздравлять, чествовать, награждать. За то, что как-то продернул этот мир хоть чуть-чуть в сторону понимания. Не какая-то там абсолютная ценность, безупречная и сокрушительная, а что-то только хотя бы приоткрывающее тайну, намекающее на разгадку. Человеческим силам большего не дано.
Здесь, как и в любом артистическом деле, много идет в  отвалы. Ведь копают всё подряд, ищут то, что не теряли.
И находят иногда. Случайно.


Лекарство.
«Им всем надо прописывать авторство. Конечно, они и в авторском состоянии могут быть несчастными, но эта несчастность  будет уже совсем другого – более высокого - свойства. И не так безнадежна».


Чужое.
Что важнее?  Нет, не так! «Что имеет смысл, а что почти не имеет?» - вот как надо спрашивать!
Погружаешься в хаос чужого, несравнимо более высокого сознания и понимаешь, что именно это и важнее!
Это напряжение поиска смысла, угадывание, прорывы в озарения, откаты назад в мрак и отчаяние и опять, опять напряжение поиска.
Автор с его непросекаемыми текстами! Сплошным потоком - загадки смыслов.
Он убеждает именно в этом – в том, что важнее этого поиска нет ничего в  земном существовании.
С любым результатом поиска!
И с завистью думаешь о том, что для этого «трудного» автора и не стоял такой вопрос - что важнее?


Устройство жизни.
«Так устроил свою жизнь, чтобы она давала все эти словесно-текстовые выжимки.
Всегда боялся что-то поменять в жизни - в плохую или даже в хорошую сторону. Не дай Бог  это изменение помешает, повредит авторской работе! 
Такой работе. Той, что есть и как есть. Ведь может не быть никакой. Ее не сравнить, конечно, с чем-то полноценно литераторским. Но, может быть, это и не дано. Только чисто авторская. И немного - попутно - понимания этой работы».


Схоластический автор.
NN называет себя схоластическим автором.
Он считает чем-то незаконным, неправильным, ошибочным - использовать в беллетристических текстах что-то, пришедшее со стороны – из научных теорий, из политических учений – из всего того, что распространяется  в виде готовых к употреблению результатов чужого интеллектуального труда.
NN всегда с настороженностью относится к тем, кто держит в голове и подпускает в свои произведения  всякие ученые или полуученые умности, почерпнутые из других – не литературных - сфер человеческой деятельности.
«И вообще, - считает он, - любая мысль имеет свойство высыхать, омертвляться. В этом смысле цитатник – как гербарий когда-то живых мыслей. Старую мысль можно, разве что, попробовать оживить своим свежим пониманием».
Только свое, только в рукопашную, только своими силами...
Никак не решить, прав он или это глупости?


Профессия.
В авторах всегда присутствует  что-то мелкое, суетливое, старательное...
Одно то, что авторам все время приходится болтать, зарабатывать на хлеб говорением!
Может быть, это вообще не мужская, а женская работа? Как актерское ремесло с его гримерками, париками, зеркалами, ужимками, притворством... Героиня Фрейндлих в «Успехе» так и говорила.


Фрагонар.
Жан Оноре Фрагонар, «Женщина с книгами».
Оборачиваемся и находим в прошлом тех, кто похожи на нас, думают как мы, смотрят на мир как мы.
Вот и Фрагонар, Ватто, наверное еще кто-то, так нравятся в нашем мире, прожившем в свое время какое-то время вместе с Мане, Ренуаром, Сезанном... Которые ориентировались на таких как Фрагонар с Ватто.
Импрессионисты, нами любимые, привили нам свои художественные вкусы.
Живописный мир пошел по тому пути, который только проглядывал у старых мастеров.


Муза.
Вдруг пытаешься быть будто бы честным. Унижаешь музу подозрением в конформизме.
Попытки обсуждения с ней, как бы «по чесноку», «чувствительных» тем. Тех, которые с женскими сущностями неприлично обсуждать. Кем бы эта муза ни являлась: женой, подругой, матерью, сестрой, девкой...


«Дни поэзии».
Совписовские авторы. По сборникам 60-х, 70-х... Без имен.
Содержательная, смысловая сторона поэзии, только и поощрявшаяся в идеологические времена. Да еще и с уклоном в социальный оптимизм и благополучие.
К ним не придираешься. Умные мысли, находки там всякие стихотворные... Но не было в них, за редкими исключениями, какого-то преодоления себя, времени, мира на этой планете... Не было богоборчества! Не было других задвигов, говоривших бы о мучительном поиске понимания, поиске выхода для человека в земной жизни. Опять же – за редкими исключениями.
Может быть, много от них требуешь. Может быть.
Не всем дано. Таких  всегда один на миллион.


«Исследования» по Гумилеву.
Такие были несерьезные. Все время примешивали женщин к литературе. Анна Первая, Анна Вторая, поклонницы, «ученицы»…
«…Анна Николаевна все время (до весны 1921 г.) оставалась в Бежецке вместе с дочерью (там же находился в те годы и Лев Гумилев); лишь изредка наезжала она в Петроград. Гумилев же, вращаясь в литературно-артистических кружках, окружен был ученицами и поклонницами. Вместе с тем бесспорно, что он питал к своей второй жене нежное и благодарное чувство. Ей был посвящен сборник “Огненный столб”…»
Что значит «вращался»? А то и значит! Слонялся, приходил, уходил, придумывал себе занятия на вечер, на день, ходил по комнате, «рифмами пиликая»... Загадка образа жизни. «Цех поэтов». Производители поэтической продукции. При деле. В рабоче-крестьянской стране…
Его дочь Леночка умерла в блокаду. Вся семья Энгельгардтов. И Анна Вторая в том числе. Ей мучительно завидовала подруга, так как Н.Г. выбрал не ее.
«И за что это мне, Господи! Мы в один день с нею с ним познакомились; одинаково и очень обе ему понравились (это-то я наверное знаю); и вот – он пишет ей, а я забыта им, как снега прошлых зим, как зелень старых весен… за что, Господи? Нежной и страстной была я в его руках!..» «Мне – мелкие радости, мелкие печали, мелкие волнения,  - а ей – любовь и письма прекрасного, великого, бурного поэта!..» «Он возил ее на острова в автомобиле, они ели в Астории икру и груши, приехал к ней в Вознесенск, и грозой, в беседке с настурциями, безумно целовал ее – как меня… Он посвящает ей стихи и посылает розы!»
Не будь революции, все их жизни не казались бы такими несчастными. Несчастья растворились бы во времени, протекшем спокойно и незаметно. Может быть, мы бы и не прочитали дневник Гильдебрандт-Арбениной. По той простой причине, что жизнь Н.Г. не закончилась бы в застенках ЧК, и его имя не было бы под столь пристальным вниманием потомков. Он был бы первым мужем Анны Первой. Какую биографию сделали ему большевики! Они многим сделали биографии.
Что бы сталось с ними – с А.А., О.М., Б.П., В.М., МЦ… не будь 17-го года и последующих лет и событий? Обывательская скука, нескончаемые «вращения», новые журналы и сборники, заграничные поездки, тихая старость и незаметное исчезновение из жизни.
Мы до сих пор «переживаем» поэзию через революцию и всё последующее. Высоцкий, Окуджава, все остальные начинавшие при Советах. На их биографиях отсвет «революционного» огня. И вот только теперь начался отсчет совсем другого времени. Тихое болото «вавилонщиков», «Митиных журналов», «Авторников» и прочих литературно-артистических кружков, где можно до старости «вращаться». Никто тебя к стенке не поставит, не будет никакой политической эмиграции, лагерной пыли… Строчи и строчи… Вот только о чем?
А может быть, найдутся какие-нибудь новые «темные силы». Для предмета писаний. Злые «новые русские», продажные чиновники…


Разделение труда.
Функции автора в общественном разделении труда.
Сапожник шьет сапоги, токарь делает детали, летчик водит самолеты, военные охраняют рубежи родины...
А что делает автор?
Автор пишет романы, стихи, рецензии, очерки, фельетоны, выступает на собраниях и юбилеях, участвует в различных полезных обществах, высказывается, поучает, философствует о человеке труда, вопиет о недостаточной охране природы, является охранителем и пропагандистом культурного наследия в виде книг, церквей, отдельных зданий, в которых жила та или иная знаменитость...
За автором числятся обязанности быть оком, совестью, памятью, «колоколом вечевым», «чутким сейсмографом глубинных сдвигов» в жизни народа, мира…
Автор поругивает НТР, плохих руководителей, понимает душу простого человека...
Короче, много обязанностей. Не перетрудился бы!


Авторская жизнь.
*
Из бытия – в быт. Из бытия отшельнического самоуглубления – в громокипящий быт.
*
Хорошо, что живет здесь, и живет трудно. Там было бы легче. Создавалась бы иллюзорная картина мира.
*
Недолгое время авторского отношения к миру. Относительно, конечно, недолгое.
Потом бытовая реальность все пожирает, все подминает под себя, все подменяет собой.
*
Литературно-жизненные тупики. В них закономерно попадаешь в свое время. Неизбежно. Правда, до них еще дожить надо в авторско-человеческой жизни. Сильно постараться.
И вдруг праздники литературы будто заканчиваются. Не враз, но сходят на нет. Праздники мечтаний, праздники полета высоких чувств, обнимающих все в этом мире. Совсем так, как заканчиваются и жизненные праздники.
У цветов, растущих  в саду, или постоявших в вазе, облетают лепестки. И это будто уже не цветы.
И это уже будто не литература. И будто уже не жизнь. Другое качество пониманий и ощущений.
И напрасный труд связывать это состояние с тем, что было прежде. Вот где самый очевидный и безнадежный тупик!
*
Все-таки это он сам с его искривлением жизненного и временного пространства своими авторскими наклонностями способствовал всем остальным искривлениям в своей внешней жизни.
Само по себе это авторское занятие! Оно корежит, деформирует человека. Делает его самого и окружающих заложником этой своего рода ненормальности.
Так что виноват, виноват! Не отвертеться. Не бывает невинных, нейтральных вещей в этой жизни.
*
- Авторская жизнь. Воображаемая...
- Это как?
- Ну, это когда день разбит на разные полезные в этом деле части. Есть время на отдых, писания, чтение, слушание музыки, беседы о литературе…
- А потом у тебя выросла бы борода и завелась жена по имени Софья Андреевна.
*
Осознает себя не совсем обычным. Так наверное и есть.
Можно сказать, его необычность - вынужденная. Эта необычность нужна для авторской работы.
Она  неотъемлемая часть авторской работы. Как он ее понимает.
Десятилетиями вырабатывался такой – авторский - подход к реальности.
Несколько отстраненный. Наблюдатель, соглядатай, человек на пороге...
В том числе в личной, что называется, жизни.
Что-то личное - будто на втором плане, почти только информативно: принимается таким, как есть. И в понимании, что может быть еще хуже, еще несчастней...
Это важная вещь! Нужно относиться ко всему, в том числе и к самому себе, как бы со стороны. Ведь своя собственная авторская жизнь – главный, самый важный, самый достоверный  источник материала для писаний. Как без этого!
Такова авторская работа. Такова авторская жизнь.
*
Авторски обслуживают свои жизненные впечатления, свои личные отношения, обстоятельства своей жизни... Над этим они трудятся ежедневно. Чем им еще заниматься!
*
Для людей жизнь – это, можно сказать, растворение во времени и пространстве.
А вот авторская жизнь - это не просто растворение, а растворение с осадком. В виде остающейся после них текстовой продукции.
*
Непременное требование к автору – быть честным. Не только в авторской работе, но и в самооценке, и просто по жизни.
Иначе все обессмысливается, обесценивается, сходит на нет. Ведь объективную реальность нельзя обмануть.
Во всяком случае – не навсегда.
*
Иногда вдруг как осеняет - возникает, будто ниоткуда,  будто беспричинно, ощущение счастья. Чувство, что пока все в относительном порядке, хоть на время, и что можно работать. Есть для этого время и возможность. И еще можно успеть!
Предоставленность работе. Может быть, в этом все дело. Счастье – это возможность каждый день выбираться часа на три-четыре, но можно и меньше, на работу за столом.
Констатация. Объяснение самого себя самому себе. Часы предоставленности неспешным мыслям, поискам понимания, вдумыванию в самое разное, старое и новое, свое и чужое, книжное и прямо из текущей жизни...
Все как-то расставляется за время такой работы по своим полочкам, и будто смягчается чувство тревоги и беспокойства от всего того, что дотягивается до тебя из бестолковой жизни. Которая другой быть не умеет.
И все это с помощью одних только слов на экране монитора! Такая, можно сказать, словесная самотерапия.
А литература? А литература – уж как получится.
*
Бесчисленные №№ в  «рабочих тетрадях»... Будто у всего этого есть бесконечное продолжение.
*
«Чем больше литературное поприще, тем разрушительней оно действует на близких. Все подчиняется бесовскому – авторству».
*
Может быть, деградация авторская - это такая же реальная и неизбежная вещь, как и все другие виды деградации, упадка, порчи, превращения в ничтожество...
Авторские, интеллектуальные, словеснические, человеческие, физические и т.д. силы уходят, и как результат... Абы что. А автор еще что-то о себе воображает...









Сомнения.
«Этот, с позволения сказать, роман еще в прошлом веке сочинялся! Точно не писатель! Такие провалы в производстве! Подход совсем не писательский. Подавай откровения! Что-то в “высшей мере”!
В этом была чуть ли ни главная тема того “законченного, но не завершенного” романа.
Тогда – почти 20 лет назад – это казалось нормальным. При всем вопиющем максимализме и дикости. Заниматься пониманием! И ничем больше. Не обслуживать население, не плодить чтиво...
Но и тогда, и сейчас есть вполне обычный вариант – свернуть с этого пути в “высшей мере”. Куда? А в никуда. Как, положим, Олеша. Надо только согласиться, что все умное уже об этом мире подумано, сказано, что всё «суета сует», и, «что было, то и будет; что делалось, то и будет делаться». Ну, и так далее.
И все же, все же... Не сошелся же клином свет на беллетристике! Тот же Олеша. Он не бросил свои мысли и попытки понимания! Может быть, этого достаточно. А?»


Захар Прилепин о тяжелой доле талантливого литератора в России.
«Достоевский был помилован за считаные минуты до смертной казни, сидел в тюрьме, а потом много и азартно играл, словно пытался проиграть само вещество жизни, невыносимое для русского поэта. Чернышевский сидел в тюрьме. Мандельштам умер в лагере.

Гоголь не умел драться на дуэли и даже попасть в тюрьму не сумел, поэтому он старательно сошел с ума. Тоже выход.

Чехова не посадили в тюрьму, не отправили на Колыму, поэтому он сам уехал на Сахалин, надломил свое здоровье и в конце концов от этого умер, сорока четырех лет, молодой, в сущности, мужчина.

Гаршин выбросился в пролет лестницы. Афанасий Фет пытался отравиться, служанка заметила, отобрала отраву. Пока поэт бегал за служанкой по дому, его хватил инфаркт. Получилось-таки!

Лев Толстой был замечательно смелым офицером, севастопольским героем, усмирителем горцев, зачистки проводил, потом стал проповедником добра, до того себя довел, что сбежал неведомо куда и в пути умер.

Другой великий Толстой, Алексей Николаевич, казалось бы, примерный советский граф, умер от передозировки морфия: у него уже не было сил бежать.

Блок так ненавидел старый мир, что умер от счастья, когда этот мир разрушили; хотя был удивительно сильным человеком. Есенин повесил себя, Маяковский застрелил, Гумилев и Павел Васильев довели советскую власть до того, что она их убила. Могла бы и не убивать, но у Гумилева и Васильева были вполне определенные планы. Россия — страна самураев, безусловно.

И никакой красно-коричневый тоталитаризм тут ни при чем. Николай Добролюбов и Борис Рыжий ушли в двадцать шесть лет, хотя первый жил во времена просвещенного монархического тоталитаризма, а второй — в безвременье непросвещенного либерального.

Радищева затравили. Рылеева удавили. Бабеля застрелили.

Впрочем, рецепт спокойного долгожительства, конечно, есть: надо собирать пожитки и бросать эту Россию к черту. Так сделал Тургенев и жил себе. Так сделал Набоков, и ловил бабочек в горах. Так сделал Гайто Газданов и умер от непотребного, в три глотки, курения, но стариком. Так сделали Бунин, Мережковский, Шмелев и жили долго. А вот Куприн и Горький только вернулись — и сразу умерли. Цветаева вернулась — и удавилась.

Владимир Максимов вернулся и умер от огорчения: когда он приехал, здесь умудрились порубить на части собственную страну, как дурной мясник живую корову.

И Абрам Терц, он же Андрей Синявский, не перенес того же огорчения».

«Определенно, правы самые квасные и переквашенные патриоты: Россия — любимая Господня дочка. Здесь строго соблюдаются главные человеческие законы. Здесь, я говорю, отвечают за базар.
С маленьким талантом в России еще можно жить, с большим — надо скорей умирать или, в лучшем случае, все для этого делать. Воевать так, чтобы исключить саму возможность выживания — как воевали Виктор Астафьев, Юрий Бондарев и Константин Воробьев. Сидеть в тюрьме так долго, как Варлам Шаламов, — чтобы смертельным было даже осознание пережитого опыта, сам же опыт вообще находится за пределами человеческих возможностей.
Или, наконец, как Иосиф Бродский, отказаться делать операцию на сердце, сказав безупречное: «Поэт должен умирать со своим сердцем». Недаром Бродский так тяготел к Римской, проклятой им империи: только там цезари и философы умели легко произносить гениальные фразы, которые впору отливать в бронзе. Впрочем, Бродский — да, уехал из России, я помню… но со своим обрусевшим навек сердцем он уже ничего не мог поделать.
Здесь надо пить зло и беспробудно, как Глеб Горбовский и Юрий Казаков. Мало того, что пить, еще и стараться при этом, чтобы тебя удавила невеста, как Николая Рубцова, или застрелил собственный сын, как Дмитрия Балашова. Уничтожать, изматывать себя любыми доступными способами, подобно Леониду Губанову или Василию Шукшину. Посещать все вооруженные конфликты на планете Земля и в обязательном порядке — баррикады в собственной стране, подобно Александру Проханову.
Иначе нельзя».

Лирика, конечно. Скорее всего, все это случалось с перечисленными авторами, потому что все они каждый в свое время начинали понимать, какими пустяками всю жизнь занимались, как то, что они «сотворили» в своей жизни, не соизмеримо с беспредельностью и непостижимостью мира, в какой они попали.
И в России и за ее пределами - примерно то же самое. Без разницы. Везде одно и то же (под разными названиями) случалось с «творческими работниками». На определенном этапе.
Беллетристы не в счет - они не замечали никогда этого мира. Они строчили, сколько доставало сил, и никакая хандра их не брала.
Тем более удивительны примеры авторов, которые  перенесли это постигшее их понимание несоизмеримости своей деятельности с тем, что есть эта жизнь вокруг них, без излишней истерики от уязвленной гордыни. Они прожили свой век, как и сколько им Бог дал. И работали. Не впадая в ступор, не бросаясь в самоуничтожение разными перечисленными Прилепиным способами.
Необъятная тема существования автора в этом мире...

«Будто ответом на всякие глупости о «непереносимости» этого мира, - ахматовское: «Тянет свежестью с Москва-реки, в окнах теплятся огоньки…»
Какого еще надо! Не своротила горы, не перевернула землю, не взорвала мир. Сказала только то, что можно сказать об этом мире».

Может быть, надо к себе и к своему, так называемому, таланту проще относиться. Не носиться с собой, со своей судьбой и высоким предназначением как курица с яйцом.
Короче, скромнее надо быть.
А может быть, Прилепин не о том вообще писал?
Очень всё обобщил. Молод ишо.


Профессиональные «схоласты».
Профессионально, постоянно, без принуждения, по роду деятельности занимаются схоластическими предметами не одни только  авторы. Это и у религиозных деятелей.
Все они - с перестроенным, в сравнении с обычными людьми, отношением к миру, к людям, к жизни.
Никакого автопилота, как у простых обывателей, постоянная сознательная заинтересованность в занятиях отвлеченными, схоластическими - не очень учеными, совсем не научными - предметами.


Две жизни.
Автор в своей человеческой жизни добрался до очевидного и в общем-то закономерного, предполагавшегося им всегда жизненного тупика. До еле сдерживаемого отчаяния. Но писать об этом как-то уже не захотелось.
Авторская и человеческая жизнь как-то даже неожиданно для него оказались неразрывно сцепленными друг с другом. Как сиамские близнецы. Почему-то прежде он этого не замечал так ясно и бесповоротно.
Но остались вопросы.  Вопросы, которые по  результатам жизненно-авторской деятельности его занимали. Не так чтобы очень сильно занимали... Теперь-то! Не сверхважные вопросы. Но все же...
Все же  любопытно: в чем он больше обманывался - в  авторской или человеческой жизни? Какая жизнь ему  больше не додала?  Где он больше наделал глупостей? А если бы не они, было бы как-то по-другому – не так отчаянно безнадежно?
Такие вопросы.


Творчество.
«День Маяковского» в библиотеке на Фонтанке. На сцене струнный оркестр. Что-то не без фальши играют. Какие-то пьески короткие из ДШ, из Мусоргского. Потом по плану мероприятия выйдут артисты, будут читать стихи Маяковского.
Это потребность такая в выражении своих чувств, переживаний, мыслей и прочего внутреннего содержания.
Потребность выпускать все это из себя в творческом акте. Отпускать самих себя на волю. В музыке, в литературе, в танце, в пении...
Есть в этом что-то неискоренимо притягательное для некоторых граждан.
Разрешенная общественной традицией возможность выходить на время из себя бытового, повседневного, привязанного к материальным заботам...
Открывать себя и, одновременно, открывать и обнимать весь мир в каком-то порыве откровенности, открытости для чистой эмоции, в упоении, в захваченности подобием какого-то восторга от чувственного понимания и приятия этой жизни во всей ее полноте...
Во как!
И будто ни с того ни с сего! Просто профессия такая. Позволяющая делать это при всем честном народе. Вышел на сцену – и пожалуйста! «Твори, выдумывай, пробуй!»


Серов.
Художники живут в мире мазков, цветовых пятен, свето-тени и т.п. по восходящей к чему-то, для чего люди занимаются искусством.
А литературные  авторы живут словами, фразами, метафорами…
Не Бог весть как оригинально, но это бросилось в глаза при близком рассмотрении картин Серова. Прозрачный мазок. Мазок густой, плотный, широкий, сильный, с бороздками и без, закрученный, ровный и т.д.


Cравнение.
Есть такие авторы, которых, конечно,  не превозмочь. Кишка тонка, каши мало ел, рылом не вышел, каждый сверчок...
Но с ними – с этими литературными гигантами - можно повувствовать иногда  какую-то солидарную однонаправленность в мыслях, в понимании чего-то в этом мире. И тогда  возникает будто возможность сравнивания.
Как сравнивают предметы? Укладывают их рядом один вдоль другого.
«Вот они какие – эти авторы!» И начались они давно, и простираются куда-то за горизонт.
Платформа на каком-то полустанке сравнивает себя с железной дорогой! Ну-ну.


Грибы.
Пьеса Рахманинова для фортепьяно. Будто заново услышанная. Можно ведь! Такое!
И после Рахманинова – сколько такого было! От чего коленки дрожат, и слезы наворачиваются - так бывает хорошо то, что они написали. Сходу: Шостакович, Прокофьев, Спиридов, Гаврилин... Их не так много, но набирается.
Не всё подряд и у них, конечно. Но они находят что-то! Или их озаряет! И ничто не мешает! Не мешают всякие теории о том, что музыка кончилась.
Это похоже на чудо – появление нового автора, будто заново открывающего мир музыки.
И в литературе наверное то же самое.
Те же, у кого не получается, начинают теоретизировать о конце музыки и литературы. И уже начинаешь верить им, но тут подворачивается, осознается какой-то автор со своей невероятной музыкой или книгой...
Это как в лесу с грибами. Пока не найдешь хороший гриб, все уныло бредешь по лесу и не веришь в грибы. И экология уже не та, и не грибной год, и все уже обобрали...
И вообще, работать больше надо, а не рассуждать!


Не спрятаться.
В литературе  некуда прятаться. И не спрячешься. Все явно как божий день. Кто, чего стоит.
Нельзя даже постараться.
Нельзя сконцентрироваться и вымучить хорошую книгу. Уши все равно будут торчать.
Ну, или нельзя спрятаться всему, целиком.


Карандаши.
У него такой «научный»  жест. Может быть, виденный в кино. Он бросает карандаш плашмя на рисунок или схему, которую, что-то доказывая или объясняя, только что изобразил. Это жест торжества, подведения черты под спором, под дискуссией. «Вот так! Блестяще!? Изящно!?»
Это он неосторожно... Так-то.... Моментально попадает на карандаш некому ироничному писаке. На другой карандаш.


«Театр материи».
Неужели эта неуспокоенность остается с ними до самого конца! Она уже смешна и странна, но они продолжают это как бы  творческое стремление, это сомнамбулическое, полоумное бормотание. Ничего не останавливается с возрастом? Наверное еще не тот возраст.
Это пребывание в ремесле. Безнадежное. Погруженное в свои фантазии, иллюзии, призрачные надежды.
Их не принимает мир. Мир, какой он есть, их не принимает. Не принимает с их творчеством, непонятным и чужим. Все и так прекрасно знают, как оно есть на самом деле и не хотят без конца погружаться в переживания этого. Живут себе.
И все такие мысли будто подсказаны этим видом пригородных пустырей. Они как символ бессилия людей перед этой жизнью, неспособности сделать эту жизнь разумной, красивой, осмысленной.
Только тонкие духовные штучки, чем-то трогающие их потерянные души.


Воспоминания  Н. Мандельштам.
Как у многих других, и у нее пытаешься найти что-то, что приблизило бы хоть как-то к объяснениям загадок  авторского сознания, к пониманию сути того занятия, той поэтической работы, которая много лет происходила  на ее глазах.
Догадываешься вдруг с совершенной ясностью, что дело не в жесткой и безжалостной  погоне за модернизацией стиха, и не в каких-то невероятны открытиях в стихотворной технике. Все это меньше всего заботило ОМ.
Но если все же что-то в этом роде как будто удается, и поиски вслепую приводят к чему-то совсем новому, не практиковавшемуся до селе, тогда автор будто заходит  за некую невидимую стену, оказываешься как в зазеркалье. И уже оттуда, со стороны, видит этот мир со всем, что в нем есть материального и духовного...
Видит авторские копошенья…


Что-то важное.
Пушкин, Толстой... К примеру. Кто-то еще... Успевшие сказать что-то важное об этой жизни, о мире...
Это всегда дается с превеликим трудом.
За это «что-то» иногда принимают остроумные выдумки.
Большинству в этой жизни ничего в голову так и не приходит.
А некоторые стараются, преисполненные ответственности перед судьбой человечества, надуваются от сознания собственной значительности... Вот не обойдутся без них и всё!
В этом старании всегда есть что-то суетливое.
Будто им кто-то обещал. А время поджимает.


Томас Манн.
Суета литературного мастерства... Когда встречается корявый текст, никто не вспоминает о литературном мастерстве. Речь в этом случае идет об элементарном умении выражать свои мысли. А литературное мастерство – это совсем другая история.
Часто в таких случаях поминают Томаса Манна.
- Ты что, Томас Манн?
- А что такое Томас Манн?
- Даже так!
А в самом деле! При чем тут литературное мастерство! В том-то и дело, что невозможно понять, как он это делает. Как это вообще  делается!
И этому от кого-то научиться невозможно.


Два автора.
Два автора. Один - только что приобщенный к  авторским занятиям, другой -  как бы профессионал.
Оба не томасы манны.
Молодой сразу принимается копать – ищет золото. Романтик! Думает, что все можно перелопатить. Профи смеются с него. Он давно уже ничего не ищет, а только делает вид. Когда это делается хлебом насущным, уже становится не до шуток…
Профи не может пописывать в стол, не может заниматься таким бесполезным и неблагодарным делом – напрягать свое естество, пробивая какие-то стены в миропонимании, творить бессмертное, то, что поймут, может быть, только после его смерти. Ему надо не сразу и не много, но стабильно, по чуть-чуть. Как на производстве: аванс, зарплата, аванс, зарплата... Премия!
Другой наивно считает, что зарабатывать на литературе нельзя, а можно зарабатывать только  на халтуре.
И что? И ничего, и ничего... Каждый при своем.


Молодость.
«И даже после таких невыносимых книг, как «Белый пароход» ничего еще не кончается. Так устроена жизнь, так устроена литература этой жизни.
Все это странно. Дается только молодостью. Живучестью молодости. Двужильностью молодости. Как бывает потом, пока неясно. Но вот же - живут! Одни, другие… Пока хватает сил.
Шукшин не пережил свои невозможные, режущие по живому вещи. Отвага ли это или безрассудство молодости... Это тоже лучше, полезней не знать.
Мы пока и не знаем».
Тетрадная запись 2003 года. И ужасно думать, что никого с тех пор равного этим именам, такого же качества, силы воздействия, саможертвенности, самосожжения, кровной заинтересованности в  благополучии этого несчастного мира...  не появилось.
Вот где ужас!


Авторская порода.
*
 «...только этого мало...»
Попытка усмотреть новую человеческую породу... Иногда это просится.
Хотя тут можно насмешить специалистов. И не только с Тарковским.
Может быть, при близком – бытовом – рассмотрении все это будет выглядеть смехотворно.
Впрочем, не только с великими, но и с любыми простыми смертными.
Это если при близком рассмотрении! Бытовом. Не принимающем ничего пафосного, торжественного, привязывающего земного человека к каким-то идейным, сознательно создаваемым конструкциям.
И все же что-то есть. Усматриваешь и «породу», и просто какие-то качества, которые должны быть в людях в том будущем, о котором мечтали еще персонажи Чехова.
Хотя это, может быть, только что-то авторское и не пересаживается в другую духовную почву. С другим отношением  к миру, к людям...
Авторская порода!
*
Жизнь кругом течёт обыкновенная, можно даже сказать,  примитивная... Так ей и положено.
Все принимают это не задумываясь. И растения, и птицы, и кошки, и большинство граждан...
И только представителей авторского племени, одних на всей планете, не устраивает это мирная повседневность. Им бы всё поражаться этому! Удивляться без конца. Будто что-то их не устраивает.
А и не устраивает!





Современники.
«Каждый, конечно же, мечтает о понимании, а сам понимает другого с трудом,  усилием воли, принуждая себя уговорами, рассуждениями с привлечением  здравого смысла. Нет того приятия к другим таким же авторствующим субъектам, которое должно было бы быть в таком общем для всех деле.
Может быть, оно и бывает в случаях, описанных Сальери:
“Я счастлив был, Я наслаждался мирно
Трудом, успехом, славой, также
Трудами и успехами друзей –
Товарищей моих в искусстве дивном”.
Здесь еще примешивается то, что все – современники друг друга, живут, может быть, в соседних парадных, ходят по одним улицам и не видят друг в друге ничего особо выдающегося.
Ну и любопытство. А вдруг! Ведь всегда ждешь от чтения чего-то невероятного. Но ни Чехова, ни Томаса Манна ни разу не попадалось. А  к тому, что есть,  – стойкое,  непрошибаемое  равнодушие.
Есть еще и те, к кому сформировано неискоренимо пристрастное отношение. Не принимаешь, к примеру, ни к каком виде  постмодернистскую шваль. Но здесь легко объяснимое, объективное неприятие, без расплывчатости объяснений в категориях “нравится”, “не нравится”. Они – разрушители, они - зло литературного и просто мира. Бессмысленно уничтожают все, что можно. Только по велению низости».


Убежище.
«Убежища, равные музыке...»
Почему музыкальным авторам это можно, и никто даже близко не сомневается в том, что это возможно и достойно, а литературным авторам возбраняется?


Не Чехов.
Нет, не Чехов. Совсем не Чехов.
Не может быть Чеховым!
И не просто не может им быть, а еще и боится!
Страшно в такое входить. В то, что было у Чехова. В такое как у Чехова.
Боится быть Чеховым!
Понимание таких странных вещей будто чуть приоткрывает завесу тайны авторской работы.


«Внешнелитературная жизнь».
*
Осознать и воспользоваться в полной мере возможностями, которые дает Пр.ру...
Невероятные прежде  возможности! Возможности, идеально подходящие для особенностей некоторых типов авторов. Те возможности, о которых можно было только мечтать в доинтернетовскую эпоху.
Находиться полностью, насколько это возможно, в авторской работе и совсем не беспокоиться о внешней стороне этой работы! Ничего не мешает. Нет отговорок. Разве что времени не хватает. Но это – в соответствии с авторскими возможностями, по справедливости можно сказать. Без претензий.
*
Очередное объяснение Пр.ру.
Размещаешь, чтобы не было совсем бессмысленным это прозаическое занятие.
Годы – между бумажными изданиями. 2000, 2002, 2009. А подпитка элементами осмысленных действий нужна постоянно.
А реакция, эти самые отзывы... Они, бывает что, приятны, но эта приятность почти моментальна, а потом все остужает пониманием того, что все это, мягко говоря, несерьезно, дилетантская игра в литературу. И этот выход из равновесного состояния уже кажется лишним, ненужным всплеском внешнелитературных иллюзий. При имеющемся понимании литературы, ее места в жизни людей – всегда, а особенно теперь – и вообще, и после Л.Н. с А.П., в частности.
Поэтому твердо знаешь, что  суетиться в этих делах – смешить народ.
Объяснил. Если бы еще кто-то спрашивал эти объяснения!
*
Внешнелитературное внедрение.
Всякими первоначальными глупостями они зарабатывают право находиться в литературе и в будущем выдать что-то свое самое-самое – невиданное. Совсем как В.Н.
«...Какой ценой купил он право, возможность или благодать...»
В эпоху бумажной литературы это было оправдано, другого пути не было, чтобы обрести право на самого себя. Но в новые времена! Когда никто не мешает делать твое «самое-самое» достоянием публики хоть каждый день. Было бы что!
В том-то и дело, что нынешним авторам важно обрести признание в так называемом профессиональном сообществе. Там происходит распределение материальных благ за литературный труд. Профессиональное сообщество выдает лицензии на писателей.
Беллетристическое чтиво не в счет.
*
А ведь, в самом деле, Интернет дал то, чего они все эти полудиссиденты, самиздатчики 60-80-х жаждали, за что боролись, страдали, сидели, высылались из страны. А хотели они, чтобы их читали, чтобы у них были читатели, с которыми они бы делились своими мыслями, идеями, переживаниями…
Теперь все это совершенно просто. Написал и публикуй на здоровье в Интернете! Хочешь просто отправляй в бездну Интернета, хочешь - рекламируй, «продвигай» свои опусы. И на разных Интернет-ресурсах. Все возможности дадены.
Дело за малым – что-то такое написать, чтобы заинтересовать читающую публику. Чтобы затмить гигантов прежних лет.
Можно доносить до читателя каждую мысль, каждый вздох, каждый чих... Никто и ничто не мешает. Любые амбиции можно удовлетворить, никто никого не затирает, не оттесняет, не отбирает ни у кого возможность общаться с читателем, как это было в прежнюю эпоху. Никто не цензурирует, не гнобит, не запрещает…
«Твори, выдумывай, пробуй»!
Казалось бы, золотая эпоха наступила для литературы.
*
По сути, не «публикуешь» что-то в Пр.ру, а прячет! Там можно многое спрятать.
Всё более откровенные и простодушные высказывания.
В этом море слов это совсем не трудно.
Тем более от нелюбопытных глаз.
*
Только «чистое» писание. «Чистописание». Без внешнелитературной составляющей этого занятия. Без этого не самого интересного довеска авторской работы.
Хотя, может быть, это очередное дилетантское заблуждение – о ненужном довеске. Не знаешь, не чувствуешь. Представление об этом могли бы поменяться при близком соприкосновении с этой стороной дела.
*
Иногда  чувствуешь абсолютное удовлетворение от того, как обстоят «внешнелитературные дела». Хватило бы, может быть, только «Мира на каждый день». Высказываешься. Никто не возражает. Что-то себе объясняешь. Предполагаешь, что ещё кто-то заглядывает в эти рассуждения. Совершенно, бывает, субъективные и даже не стремящиеся к объективности.
Думаешь, что это положение единственно возможное и продуктивное.
Для одного отдельно взятого дикого автора.
Впрочем, по-разному бывает.












Еще двести лет....
«Вот я вновь посетил эту местность любви, полуостров заводов...»
«Вновь я посетил сей уголок земли...»
А если пройдет еще двести лет и наступят времена, изображенные в «Пятом элементе»? Найдется ли в этом мире уголок, местность для таких авторов? Будут ли они вообще – эти авторы в той форме, какими они были в 19 и 20 веках?
Чувствующие тоску времен.


Малевич.
Объявление о выставке «Мятежный Малевич».
Какие могут быть выставки! Нет уж! Кончилось искусство, так кончилось! И нечего! Что там смотреть! После черного-то квадрата! Уже все похоронили.
А то вот еще: «интерактивная  выставка современного искусства»!
По-прежнему желают кормиться с искусства. Ими же закрытого!


Влияние.
Перенял-таки джойсовскую манеру вольного обращения с тем, как, от чего имени идёт изложение фабулы. Речи автора, персонажей сливаются, переплетаются, вновь объективируются...
И все это без лишних церемоний. И при этом почти никакого ущерба для понимания.
Правда, чтение Джойса только укрепило уверенность, что так можно, сделало такую манеру писаний более нахальной, несомненной, апробированной. И раньше такое уже практиковалось. Автор и персонаж вели действие одновременно. Авторская объективная речь перемежалась с закавыченными соображениями персонажей. А то и от кавычек избавлялся. Только иногда в важных случаях появляются цитаты с указанием на персонажей.
В общем, Джойс попал на подготовленную почву.


Закалка.
Что-то должно происходить. По сути – в том же смысле, что и у Островского.
То, через что проходит автор.
Юнна Мориц:
«Не оттого ль душа моя здорова,
Что нить моей основы так сурова?»
Простые вещи. Которыми надо обладать. А иначе...
Не знаешь, есть они или нет.
Что-то, может быть, есть. Не такое как у Ю.М., но есть. За что-то держишься. Годами, десятилетиями...
Додержаться бы!
На вахте.
«Суровой нитью держится мой дух,
Он как бы недоступен для разрух».


Шарлатаны.
Литераторы, скажем так, вроде как обманывают публику, почти шарлатаны. В сравнении с музыкантами, художниками и  т.п.
Ведь для того, чтобы строчить, нужно только умение грамотно писать. Это только общее образование как у всех. Ничему по большому счету учиться специально не нужно. Не нужны ни музыкальные школы, ни художественные училища. Садись и пиши! Что многие и делают.
Ничего ведь не надо, чтобы поражать публику своими откровениями!
Или надо?
Что?






а2
Авторская работа.


Обобщение.
«Текстопорождающая деятельность» - вот как названа эта работа в одной научной диссертации! Сверхобобщенно и никакой авторской романтики.


Странное занятие.
*
Что же это такое? Это занятие. Как его увязать с  обыденным? Как это вписать в повседневность. Может быть, это не всем дано? Странное занятие. Даже у тех, кто «увязывает» и «вписывает». Они просто привыкают жить, не думая об этом. Странное и странное. Занятие. Его странность становится очевидна, когда они соскакивают с беллетристики в вещи не столь утилитарные и не такие бездумные. Они начинают видеть странность не только этого, но и вообще всего в мире. Всё это кончается вопросом: «Это хорошая трава?»
*
Над городом тяжелое темно-серое небо. Ветер и начинающийся дождь.
Среди обеспокоенных пешеходов, ждущих зеленого светофора на набережной Фонтанки, - женщина в черном пальто, с темными стрижеными волосами. С никак из-за ветра не желающим раскрываться зонтиком…
«Стоило того? Стоило», -  из какого-то фильма. Пытаешься записать что-то тут же, все равно что. Опрокидываешься внутрь самого себя…
Это улавливание на краткий миг изменчивой жизни…
И нельзя построить теорию этого занятия.
*
Проникнуться пониманием необходимости авторских занятий. Понять, может быть,  как важную общественную функцию. Как изобретение человечества. Наряду с другими изобретениями.
Сложное, изощренное, опасное, иррациональное занятие.
Снять то недоумение перед ним, которое не можешь никак преодолеть. И в самом начале и впоследствии. Понять в очередной раз, для чего все это.
Построить очередную версию. На очередной вечер, на один шаг, на одно преодоление…
*
Смысл. Единое... Не объяснение даже, а что-то по крохам, по элементарным проявлениям, по отблескам ощущений - собранное... Для оправдания этого занятия. Это важно! Это нахождение сверхсмысла, который нужно ощущать всегда под рукой, под боком, в нагрудном кармане, как тугамент: «Так! Да! Смысл есть! Не потерялся!»
*
И постоянно цепляет мысль о том, зачем все эти авторские потуги? Ну, накопит бедный автор еще какое-то количество текстов, и что! Что-то еще напишет для равнодушно текущей мимо жизни.
Писания все-таки что-то незаконное, не учтенное законами вселенной. Вселенная и не подозревает, что есть такие существа, ползающие по ней и что-то там себе выдумывающие про этот мир.
И иногда, как бывает с некоторыми авторами, совершенно без утилизации написанного.
Это уж точно не интересует вселенную – с утилизацией или без оной.
*
Есть, что писать, и, если не задаваться вопросом «а зачем?», то можно строчить еще хоть сто лет.
*
Опасные авторские игры с жизнью. Избирают такое занятие. Развертывателей новой, дополнительной  информации о этом мире, о человеке...
Это, бывает, заводит в такие темные, не исследованные области психической жизни, о которых заранее ничего нельзя сказать. В том числе, нельзя сказать, чем эти игры закончатся.
*
Смысл? Распутывание клубка связей, противоречий, закономерностей... этого мира. Насколько хватает понимания, интеллектуальных способностей, психологической устойчивости...
Это такая работа. Можно сказать, экзистенциальная.
А в общем-то ничего удивительного. Нормальная авторская работа.
Беллетристическая – постольку-поскольку.
*
«Мисс Поттер» - фильм про детскую писательницу Поттер.
«Есть какое-то очарование в рождении первых слов книги, - говорит она. - Никогда не знаешь, куда они тебя заведут».
Такая увлеченность процессом! Экзистенциальное, пафосное, восторженное отношение к процессу авторства. Никаких сомнений по поводу «зачем?» Уверенное знание того, что это важное земное дело.
Таким надо родиться. Наверное они такими и рождаются. Толстой, Чехов, Достоевский... Другие великие и не очень авторы.
Иногда будто проникаешься этим, чувствуешь что-то похожее:
«Совершенно отчетливо: эта работа уже и есть награда за труды. Эти записи, эти мелочи, крохи понимания... Что с этим сравнится!»
Можно писать о чем угодно. Нужно только терпеливо дождаться мыслей по поводу этого чего угодно.
Иногда долго приходится ждать.
*
Но есть «сомнительные» авторы. Им всякий раз надо психологически готовиться к ответу на вопрос «а зачем?»
Ответ на него не столько логически сформулированный, сколько внутренне прочувствованный.
И решение принимается в последний момент по результатам накопления каких-то душевных ресурсов решимости и веры в необходимость этого шага.
*
«Словесно-схоластические занятия ерундой».
Есть такое мнение, с которым иногда соглашаешься.
*
Годами – достаточно напряженная работа. Двухсменный график... Все, на что способен этот странноватый автор. Больше не может. Больше с него не взять.
А результат? Так себе... Что-то сомнительное.
Обновленные понимания... Дробные, локальные, не всегда убедительные...  Никого не спасающие.
*
Авторские занятия очевидным образом оказывают влияние на мысли, чувства, понимание, поведение и т.п. самих авторов. Они вынуждены круглосуточно внутри себя жить в ином – литературном – измерении, постоянно заниматься отвлеченными от реальности проблемами, мыслями, чувствами...
И, в конце концов, зачастую уже не могут от этого отвлечься в повседневности. Литература выстраивает их отношение с реальностью. Это отношение сходно с тем, какое оно у их персонажей. Автор уже и сам как персонаж своих произведений. Тем более, когда пишет от первого лица.
Почти всегда, начиная новую работу, автор как в командировку отправляется. Буквально! В книжное пространство всегда полезно окунуться с головой -  приехать и пожить в нем.
И он живет там, ходит по улицам книжного города, общается с его обитателями, встраивается  в предлагаемые фабульные обстоятельства...
*
Он им сказал, что когда-то хотел стать писателем. Зачем-то сказал. И удивился, что это прозвучало в этих стенах. И потолок не обвалился.
Но никто не спросил, почему «перехотел». И он не объяснил, почему ничего из этого не вышло.
А в самом деле! Почему?
Теперь, если объяснять, то на главном месте окажется то, что это эфемерное занятие.
Литературы в прежнем представлении о ней как бы и нет уже.
И никто из тех, кто занимается авторством, не сможет рационально объяснить, зачем он это делает.
Хотя, конечно можно наплести что-то банальное из прежних времен, когда литература еще что-то значила в жизни.
*
«Пробовать выразить невыразимое».  Вот и всё, что можно сказать о том, чем должны заниматься авторы.
Может быть, это даже иррациональная задача.
Приходишь к необходимости как бы неопределённости. Как в физике.
Схоластические, авторские вещи, может быть, ещё больше нуждаются в неопределённости. Иначе не свести  миропонимание в что-то хоть как-то обозримое, чтобы жить в более-менее целостном мире. Пусть и не совсем понятном, но в первом, грубом,  приближении предсказуемом.
Нельзя дать полное, исчерпывающее определение того, зачем вообще это занятие придумали для себя люди.
Только общие представления, почти интуитивные, о том, с чем сталкиваешься в жизни. И не свести окончательно все увиденное к чему-то окончательному, не противоречивому, не нуждающемуся в дополнительных оговорках, уточнениях, в подгонке...





Будто кто спрашивает.
«Секрет авторской работы? Терпение и отдача.
Терпение – в противоположность нетерпеливой халтуре. Это когда не ждут, пока что-то дастся, что-то вырастет в огороде авторской души, когда занимаются бездушными, бессмысленными словами.
А отдача? Надо находиться в этом. Целиком. Не соблазняться ничем другим в этом мире».


Рассказывание.
*
Рассказывание в кино, рассказывание словами. С главным посылом: всё уже есть внешним образом, реально, и надо только всё это изобразить – средствами кино или литературы. Это всё такой сорт кино, такой сорт литературы. С богатой традицией…
Что же во всём этом не устраивает? Не можешь принять само это рассказывание, это изначальное авторское знание того, что будет. Отсутствие интереса к тому, что можно вот так держать на ладонях понимания, владеть этим как капиталом. От этого инстинктивно отталкиваешься.
В основе всего не мораль басни, а некий довесок обычных текстов. Это не потайная комната, никто её не прячет – вот она. Просто надо понимать, что именно вот это и есть то самое главное и интересное. Но кто ж эти загадки разгадывать будет?
Использование традиционного текста для чего-то странного. Для того чтобы протащить в мир словесности что-то интересное только тебе самому, упрятать там это. В этом личный смысл писаний.
Помимо рассказывания есть ещё вот такая литература. В ней не показываешь свои познания этого мира, а открываешь мир тут же, вслед за строкой, за последней буквой…
Невозможность знания, как некой нажитой, владеемой вещи. Проскальзываешь в сиюминутное знание. В тексте – показываешь, как это проскальзывание произошло, воспроизводишь почти протокольно процесс этого проскальзывания. Вот и все.
*
Потребность объяснять. И есть еще необходимость показывать.
Потребность понимать и объяснять... А для искусства важно показывать, рассказывать, полупонимая, ничего или почти ничего не объясняя.
Так и стоишь перед этими вещами, психиатрически чувствуя невозможность их обойти или переступить через них.







Биографические моменты.
*
Т.М. легко пускал в свои писания автобиографические моменты. Это странно до тех пор, пока самому не захочется вдруг это сделать.
Есть такое, что так и просится в тексты. Чтобы законсервировать там это, сохранить в виде более долгоживущего текста.
Вернее чтобы хоть как-то что-то сохранить во времени. Вне писаний все это никак не может быть сохранено. Пропадает сразу же по выходе из текущего момента.
*
Вставить в текст что-то неясное, непросекаемое для случайного читателя, понятное и ценное только для автора.
Воспользоваться служебным положением.
Это щекочет воображение. Делается весело.
Несколько хулиганское занятие.
Но это, конечно, совсем невинно. Никаких больших секретов, тайн, откровений...
Что-то, что на поверку покажется чем-то детским, веселым, ну или не очень веселым, но все же пустяком.
*
Рассказы о soi-m;me. Не фабульно, конечно, а сюжетно.
Это к вопросу о том, что такое литература.
*
Всегда было недоверие, сомнения в ценности результатов авторского труда. По большому счету, мало в писаниях несомненного. Хоть у кого. Куда уж с ними тягаться в несомненности какому-то незаметному автору, который и сам никуда не стремится и так себя понимает!
Это такое авторское свойство. Непреодолимое.
Подпертое намертво убеждением, что есть более несомненные вещи, чем писания.
Сравнение писаний не с другими писаниями, а с чем-то вне писаний, с чем-то из другой сферы бытия.
Поэтому и результат – внешнелитературный – соответствующий.
*
Смешные причины прежнего неписания: технологический сложности.
Надо было где-то этим заниматься. И негде было.
Надо было перепечатывать. Это были вообще сверхсложности.
Надо было куда-то с рукописями идти. Это вообще что-то непреодолимое.
И лень не чувствовалось какой-то сверхнеобходимости. Так все и прошло.
Самое верное здесь: «не чувствовалось какой-то сверхнеобходимости».
Это все покрывает.
*
Как там? «О, сколько жизни было тут, Невозвратимо пережитой!»
Вот именно! Сколько жизни потрачено! Так можно подумать. И времени! Украденного у жизни.
Все приносилось в жертву.
Нет, это слишком громко сказано. Все оставлялось, забывалось, отодвигалось. Ради того, чтобы в любой момент иметь возможность неприкаянно бродить по улицам, и чтобы голову можно было легко, или сравнительно легко, освобождать от всего, что не относилось к писаниям.
Отсюда, наверное, и эта как бы неосновательность во всем. Потому что всегда надо легко все забыть и ходить по возможности необремененным повседневностью, ну или выгадывать себе такие состояния время от времени.
Чтобы быть просто «никем под звездным небом». Ни тем, ни другим, ни третьим… Никем! Только в этом качестве что-то случалось понимать в авторском деле.
Это и есть авторское состояние. Полной отрешенности, неучастия, непривлеченности...
Состояние отсутствия при формальном наличии…
От всего отгородиться, ото всюду сбежать...
Для одиноких «печальных прогулок». Вот как это еще называется.








Формальная задача.
Старая песня. Как с какофоническими методами композиции. Правда, не мешало бы более обстоятельно разобраться с тем, что это такое.
Ну, а если не вдаваться в подробности, принципиально, обобщенно определять, то формальный подход – это когда  не рассказ, не повесть и прочее, а просто «текст», имеющий признаки литературы, построенный по определенным правилам. К примеру, по «правилу» случайной выборки и адаптации повседневных  записей к тексту, имеющему традиционный «литературный» вид. Это и будет повесть, рассказ и т.п., но способ его написания, порождения не будет похож на традиционные способы.
Начинаешь о чем-то таком думать, когда задаешься вопросами «зачем?», «как от бытовой реальности переходить к реальности надбытовой, текстовой?»
И отвлекаешься при этом от «пафосных» задач. Так сложилось. Любые пафосные задачи отдают фальшью.


Игра.
Писания – как игра на сверхсложном инструменте – на  человеке. Игра автора на soi-m;me.
Как нечто из разряда духовных практик. Сложное занятие. С настраиванием на это, с раскрепощением, с готовностью улавливать что-то будто из воздуха, будто из ничего...


Ресурс.
Какой-то внутренний ресурс. Что-то внутри. То, что позволяет и принуждает делать эту бесперспективную бесплатную работу. Каждый день и на протяжении  долгих лет. И страшно, если этот ресурс иссякнет. Несмотря на усилия по его поддержанию. И обслуживанию.
И асоциальный момент во всем этом. В авторской позиции. Она чуть ли ни монашеская, чуть ли ни мироотрицательная.


Все можно?
Авторское хулиганство. Вроде как все можно. Никто не запрещает, кроме самого себя.
Постоянное нахождение в положении полной, ничем не ограниченной свободы самовыражения.
Где-то в этом прячется обман, иллюзия...


Авторская реакция.
Постепенно вырабатывается действующая на уровне рефлекса авторская реакция на реальность - эта и потребность, и способность, и привычка прокручивать все встречное-поперечное применительно  к текстам. Постоянная работа по размещению людей, ситуаций, обстоятельств... в словесную среду. Беллетристический подход ко всему на свете.
И есть еще один подход, который практикуется параллельно, – схоластический. Освобождение тех же людей, ситуаций, обстоятельств от всего наносного, мозгового, идеологического... Только человек, как он есть, под этим солнцем, или под этой луной, или под этим серым питерским небом.  Без головных выдумок. По крайней мере, попытки этого. Очищение жизни от того, что навешивается на него цивилизацией, культурой, социальной определенностью... Просто человек. Просто повседневность.


Сиюминутное.
*
«Вместилище сиюминутного. В фабульном пространстве».
А ведь это можно сказать главное авторское открытие. Открытие практикуемое во всех его без исключения текстах. Такая технология. Приспособленная к личной психофизике. По-другому – никак.
И записи в блокнотах к этому же. Они переносчики сиюминутного в тексты.
И не особо важна фабульная сторона писаний.
То, что попадает из блокнотов  в тексты… Это часть подлинной реальности, доставшаяся, добытая, подобранная с улиц, из быта, из разговоров, из отношений…
Это не выдумки – одноприсестные -  как это бывает. Может быть, для чего-то подобного не хватает способностей, усидчивости, свободного времени.
Есть то, что есть. В тексты попадает сиюминутное из подлинной реальности, оформленное в фабульные выдумки. Именно это – «фабульные выдумки»  – и есть то единственное по части авторских выдумок. И у этих выдумок  только одна задача – вместить подлинное сиюминутное.
Охота на сиюминутную реальность
Это как некая теория, под авторскую специфику.
*
Как всегда пытаешься запихнуть в текст всё сиюминутное.
В том числе и уже давно ставшее отблеском давнего сиюминутного.
Сиюминутное из прошлого.
Как свет звезд, доходящий через миллиарды лет. 
*
Фабульные истории выгибаются, закручиваются под воздействием сиюминутного в чувствах, в ощущениях, которые бродят в авторе в процессе писаний. Именно! Не мысли, а именно чувственная часть душевного аппарата автора важнее всего.
Эти волны чувственности... Вдруг поднимающие что-то в душе!
Чувство дает полноту и объемность восприятию реальности.
Может быть, тут ближе всего подбираешься к пониманию того, что называют словом «вдохновение». Всплеск вдохновения – пока длится чувство.
И чувства же направляют слово-мысли по неким силовым линиям, которые будто бы все выстраивают в тексте наилучшим образом.
Хорошо ли это? Не самообман ли? Эта игра на инструменте чувств человека-автора.
Лелеять чувства... А что делать!
Поэтому так невыносимо состояние бесчувственности. Чаще всего от усталости. Ни одной мысли не зашевелится!
*
Как мозаичное панно. Из отдельных, написанных в разное время кусков. Что-то связующее эти отдельные куски появляется во время писаний. Может быть, так несерьезно, «халтурно», никто больше не работает?
Это, конечно, связано с авторскими особенностями. Таков вариант авторской жизни, который не пришлось выбирать, не позволяющий засиживаться.
Но в этом усматриваются и какие-то преимущества. Обоснованные.
Больше подлинности. Так как в текст попадает сиюминутное. 
Старые запасы подлинных впечатлений. Зафиксированных. Но их очень трудно воспроизводить в живом чувстве. Только то, что удается за счет качества текстов. Если это качество случается. Это словесный эквивалент  подлинного чувства.
И многовариантный взгляд на вещи.
Инвариантность «подлинных» текстов. Они вплетаются в любую фабульную ткань.
*
Уяснил что-то  и тут же нашел способ сказать об этом… Прямо посреди рассказа! Они на то и пишутся, чтобы в них помещать важные вещи. Они на то и существуют.
Если вспомнить зюскиндского парфюмера, то рассказ - это то фиксирующее, консервирующее вещество, в которое помещают запахи для их долговременной сохранности. Без этого все улетучится.
*
Не гнать! Наполнять содержанием! Почти голая  фабульная история - отвратительна.
Понимаешь теперь причину неприязни к некоторым опусам. В них недостает того, зачем вообще нужны эти занятия – сиюминутного. Из повседневным записей «по поводу».
И пусть это будет что-то немного странное, непроницаемое, корявое! К нему будешь испытывать какое-то нежное чувство. Именно из-за сиюминутного.
*
В фабулу вливаешь сегодняшнее, сиюминутное содержание. Тебе дозволено высказываться.
Так-то никто ни о чем не спрашивает. Никому это не надобно. А здесь – дозволено.
Не торопясь, отбрасывая все неважное…
И сиюминутное растворяется в тексте. Бывает, буквально. Только легкие следы остаются.
*
Какие-то сиюминутные записи. Оправдываются минутой. Той минутой, в которую они были писаны.
Потом отношение к ним  уже может измениться.
И надо успеть! Воспользоваться этой уверенностью в их достоверности, подлинности... Хоть и сиюминутной.
*
- В поисках сиюминутного. Такая технология. Может быть, от безвыходности.
- Или лени!
- И раньше так было. Набрасываешь что-то близкое по смыслу. Оно потом как-то само встраивается в текст.
- Авантюрист и халтурщик – к тому же!
*
Смысл всех этих «полотен» - выкладывание сиюминутного. В общем виде – размещение пронумерованных заметок. Для краткости - №№.
Не рассказывание жизненных историй и нахождение их в жизни, не их собирание...
Вообще – почти полное равнодушие к историям из реальности.
Такой не-чеховский вид автора.
Реальность переплавляется почти до неузнаваемости. Только какие-то элементы, факты, разговоры, мнения, обстоятельства...
А главное - это поиски понимания этого мира. Свидетельства этого поиска - №№.
Они большей частью сразу попадают в «Мир...» Другая часть – в «полотна». А большая часть так и остаётся в не распределённых, не использованных №№.
*
Пожаловался в книжке. Пожаловался в книжку. Сиюминутным.
Нет, сначала - в №№. Потом жалоба пошла по инстанциям, а потом только...
А то могут и под сукно положить.






Психологические нюансы.
*
«Конечно, конечно что-то биологическое... Через какое-то не поддающееся регулированию время – всплеском - будто знакомое своей тянущей сладкой болью острое чувство.
Больше замечаешь. Замечаешь не нейтрально, а пристрастно. Все имеет будто непосредственное отношение. Ко всему примериваешься. Конечно, с сожалением. Но этого краткого мига причастности достаточно для чего-то другого.
Еще не уляжется всплеск одного, как сразу – встречное волнение. Как если чего-то важного вдруг касаешься пониманием. Возникает неопределенное ощущение, будто вот-вот начнется какая-то литература. Это какие-то взаимоувязанные вещи. И это вдруг обострившееся чувство, и авторские ощущения будто имеют сходную природу.
Два сорта иллюзий. С которыми пытаешься не расставаться».
*
Авторская работа. Сложнейшая вещь. Сложнее, чем кажется на сторонний взгляд. Все завязано на психической природе автора. На необходимости увязывать свою жизнь с этой не терпящей механистичности работой. Реальность нужно пропускать через душу, через сознание, через чувства... Прокачивать. Через живого человека! И в реальной жизни, и в этой авторской работе с чувствами, с мыслями, с людьми, близкими и дальними, с мирозданием, с ГБ... Со всем этим надо справляться, все это взаимоувязывать... И не сойти при этом с ума от отчаяния.
*
Им истерически хочется написать что-то новое. Необходимость истерическая.
Это как с мужской потенцией. Можешь или не можешь? И не важно «зачем?»
Способность писать заложена глубже и всеохватней. Она связана со всем, что составляет человеческую природу. Это и психика, и характер, и физическое здоровье, и нравственное…
Это и преодоление страха перед жизнью. Она пугает, а ты идешь навстречу страху и правдами и неправдами, толчками и взашей заставляешь себя преодолевать свой страх, равнодушие, тупость, бесчувственность…
Способность писать – это и готовность понимать, сочувствовать, видеть…
*
Авторская работа – вся на подсознании. Только так можно обманывать повседневную бытовую пустоту, свойственную обычной человеческой жизни, и собирать самого себя для чего-то имеющее значение и ценность.
В подсознании накапливается подлинность эмоций, мыслей, понимания, воспоминаний... Все это не удержать в сознании с первозданным энергетическим напряжением.
Иногда подключается подсознание напрямую, но чаще с помощью использования разновременных сиюминутных записей, в которых консервируется подлинность.
У сознания в авторском деле роль пристяжного. На обслуге, может быть, на какой-то организации текста, на компоновке и т.п. И то это не всегда удается сознанию сделать нормальным образом. Очень часто оно не может понять, что получается в результате настоящей работы. Сознание способно все испортить.
*
Платонов в статье об Ахматовой:
«Личное душевное и внешнее всемирное неустройство мешает поэту жить с Музой неразлучно».
Можно сформулировать почти то же самое без привлечения «Музы».
Просто необходимо находить уголки покоя в повседневности. Уединения. Если это не удается, то никакой работы.
*
Вдохнуть полной грудью молодость, временной простор, ощущаемый как бесконечность...
Будто бы именно этого не хватает для работы.
*
- Быстро, эскизно…
- Быстро? Эскизно? Ха-ха! Только не в случае с этим автором!
*
Встретишь умную мысль у кого-то и сразу помимо воли начинаешь ее преодолевать. Она должна быть как-то пройдена насквозь и оставлена там, где найдена. Ее не тащишь за собой. Своего хватает.
Бывают мысли, сходные с собственными. Это отмечаешь и все равно проходишь мимо. Добавляются какие-то нюансы, тонкости, но это и все. Живешь со своим.
*
Чувство дискомфорта при мысли, что есть некоторое количество читателей – три-четыре - знающих автора на бытовом уровне. У них есть все основания относиться с некоторым скепсисом к авторским выдумкам своего «соседа по лестничной клетке».
А есть и такие читатели, которые могут узнать себя в некоторых персонажах. Иногда буквально, чуть ли ни один к одному, или по некоторым мотивам, отдельным жизненным деталям, фактам, словам...
И вот если эта, в общем-то довольно небольшая кучка «личных», знающих автора в лицо читателей, мысль о них,  вызывает иногда такие некомфортные  ощущения, то что говорить о продвинутых авторах, о законченных профи!  Как они с этим справляются?
Может быть, если бы этих на «бытовых» читателей было больше, к этому можно было притерпеться, загрубить ощущения?
И еще стыдно именно перед этими читателями за банальности. Будто бы подтверждающими, повторяющими  жизненную, повседневную банальность автора в бытовой жизни.
*
Всегда как-то привязывались авторская работа и сиюминутное понимание. Если нет прорывов в понимании – пусть и мнимых, иллюзорных - то и работа не идет. Не можешь обманывать почтенную читательскую публику – писать из неверия, из отчаяния, из непонимания...
Нужна та самая «энергия заблуждения».
*
Замечаешь, что постоянно пытаешься уходить от как бы естественного для людей отношения к обстоятельствам собственной жизни. Авторский подход проявляется и тут. Более-менее объективный. Почти со стороны. Почти посторонний самому себе.
Ведь абсолютно всё в жизни – материал, заготовки для писаний.
Это так стало уже привычно, в такой степени распространилось буквально на всё, на всю повседневность, что бывает несколько странновато. Иногда. И страшновато.
*
Эта авторская игра... Персонажи, сиюминутное понимание, зарисовки, фразы, словечки...
В это входишь совсем ненадолго. Отрываешься от реальной почвы, и через какое-то время делается страшно.
Достаточно продолжительное нахождение в этом состоянии действует как-то опустошающе.
Торопишься вон. К более-менее привычной реальности.
Такая вот психологическая особенность. Недоавторская. Неспособность надолго погружаться в зыбкий полубред выдуманного мира.
Только небольшими заходами – и на берег! Отдышаться.








Лихорадка.
Авторская работа, не приносящая ни дохода, ни какого-то физически ощутимого удовлетворения.
Совсем как золотоискательство. Притягивает сам процесс. Лихорадка поисков, мечтаний, ожиданий… Литературная лихорадка – лучше не скажешь.


Мелодраматические моменты.
Есть большие политические, нравственные, исторические, философские и так далее идеи. А тут - что-то ничтожное с мелодраматическим уклоном.
Хотя может быть, это не совсем тот самый мелодраматический уклон.
Может быть, это поиски человеком самого себя. А мелодраматические моменты... Что же... Они случаются. Моментами. Куда без них!


Рабочее состояние.
Состояние легкой тревоги, неясной и тоже какой-то почти не уловимой сознательно тоски.
Это самое что ни на есть рабочее состояние. Будто только так можешь чувствовать этот мир, его невидимые связи, напряжения, зависимости, непреодолимые стены...
Ощущаешь мир как что-то на самом деле объективное, реальное, живущее своей огромной, не поддающейся разумению жизнью.
Мир куда-то движущийся, увлекающий человека в это движение.


Работа на каждый день.
*
«Синтетический» текст. Синтезирование текста.
Надо писать долго. Каждый день возвращаться к мыслям о том, что уже появилось в тексте, думать, добавлять, сокращать, заменять... В этом есть особый смысл, неведомый тем, кто пишет в один присест, с колес.
Здесь дело уже не в литературном мастерстве «художника слова». Что-то другое открывается в этом занятии.
*
Тексты, которые долго пишутся, постепенно приобретают необычные качества, которые в «быстрых» текстах быть не может. Никакой Тригорин такого не напишет. При долгом писании начинается какая-то алхимия текста. В него попадают элементы, «ингредиенты» совершенно неожиданные. Из разных сфер жизни, из разных областей знаний, из разнесенных по времени вкраплений сиюминутного. Текст по пути набирается всякого, что не сфантазируешь заранее.
И прекращаешь работу, когда чувствуешь перенасыщение «раствора». Когда уже ничего не добавляется. И когда механическим добавлением нового только вредишь.
*
Какой бы вторичной, несамостоятельной, мелодраматической  ни была первоначальная задача, в процессе писаний  тексты выправляются в что-то совсем другое.
И у этих текстов больше достоинств, чем у автора. Если у последнего хватает авторско-художественного  чувства не впасть в что-то совсем уж мелодраматическое.
Это получается как-то само собой при достаточно долгой работе над текстами.
*
Начинается новый литературный день. Первые записи в блокноте...
Отдать самого себя на милость собственному простодушию?
Или наоборот: отпустить на волю свое простодушие?
*
Ежедневное выполнение литературной нормы. Не стахановец, конечно...
Вроде как попытка привести авторскую работу к какому-то подобию производства.
И еще привычка к производственной неволе.






Истории.
*
Не записываешь историю, не уточняешь ее нюансы, а будто готовишь какое-то блюда, импровизируя на ходу.  Меняешь рецептурный состав, приправы, способы и приемы обработки... 
*
Смял старую историю как нечто пластилиновое и начал лепить новую.
*
Фабульное оформление чужой жизни. В меру мелодраматической. Пока удается избегать чего-то убийственно чернушного.
Самая простая, если не сказать «примитивная» человеческая жизнь. Плоская, гомофонная... С подлыми нюансами.
Из этого, конечно, нужно будет как-то диалектически вывернуть.
Вернуть реальности ее неопределенность.
*
Истории. Примерно знаешь, как это делается. Из какого сора, из какой чепухи...
В жизни ничего другого нет – сор и чепуха.
Ну, еще, может быть, «желтый одуванчик у забора» или «таинственная плесень на стене».






Понимание.
*
Это как главные объяснения.
Изначально все похоже на прокладывание, прорубание дороги сквозь что-то дремуче-непроходимое. В поисках понимания. Это все, о чем думаешь. Совсем не предполагается «выпуск продукции». «Изделия» появляются позже. Если появляются.
Как запечатывание писем в бутылке и отправление этого послания по воле волн в неизвестность.
Какой-то психологический, интеллектуальный эксперимент. Поиск. Лихорадка поиска. Нескончаемого.
*
Цель? Совсем ничего внешнего. Только понимание. Одного, другого... Всегда находилось то, что нужно было понять в конкретном тексте. Нужно и можно было понять. Хотя бы попытаться.
Текст – развертывание этого понимания.
Его чаще всего невозможно выразить как-то с лёту, несколькими остроумно подобранными фразами.
Понимание обозначается, обносится со всех сторон, обвешивается словесным материалом, чтобы его стало видно. Совсем так, как становился виден человек-невидимка из какого-то ненаучно-фантастического кино, когда этого невидимку одевали, а на лицо и руки наносили грим.
Понимание, его контуры,  нащупываются вслепую.
«Темная материя» понимания - в развитие мысли о невидимке.
*
Что-то начинаешь писать, вглядываешься в окружающую жизнь, встраиваешь книжные события в представления о мире, как-то сшиваешь выдумку и реальность…
Должна получаться общая картина понимания.
Что-то в понимании получается само собой – только потому, что по-другому не бывает, а что-то рассыпается на части. И уже не связывается воедино.
То ли общее понимание, то ли общее непонимание – не разберешь, но и то и другое какое-то унылое.
Унылое непонимание.
Может быть, не хватает смелости понимать.
Или наглости?
*
Из письма:
«Пытаюсь что-то понимать. Но бессистемно».
А хочется? Системы?
ВН издевался над литературой «больших идей».
Выходит, так и надо? Что-то случайное? То, что случайно попадается на глаза? Без большой пожизненной темы?
Вот ВН и пописывал что-то. В результате все помнят только скандальную «Лолиту».
А важности было!
*
В конце концов окажешься бессильным перед реальностью со своей словесностью. Обломаешь зубы об неё.
И не то чтобы реальность  закроется окончательно для  понимания, хотя и это тоже может быть. Но к пониманию уже с трудом будет что-то добавляться. Уровень понимания уже перестанет увеличиваться. А многое, будто бы понятое прежде, вдруг окажется опять совершенно непонятным.
И жизнь станет как бы авторски бесполезной и бессмысленной.
*
Иногда понимание длится только в течение нескольких секунд. И бывает, что даже не успеваешь что-то записать, как понимание уходит.
 И тогда тщетно бьёшься со связками слов, как с не подходящими к замку ключами. Дверь в понимание не открыть.
*
Иногда кажется, что дошёл до какого-то достаточно высокой степени понимания в этом деле. В литературопонимании.
На самом деле по-прежнему мало что понимаешь. Но вдруг обнаруживаешь что уровень понимания ненамного отличается от других.
И тут вдруг удивляет Чехов. И ты удивляешься!










«Создатель».
*
Персонажи живут свободно в предложенных им фабульных обстоятельствах.
Это, может быть, повторяет модель отношений «Создатель – человек».
От ГБ – фабульные граничные, начальные условия, а все остальное - за человеком.
Так же и этот мини-Создатель – автор и его создания – персонажи. Помещает их в фабульную выдумку, а они в ней - уж почти самостоятельно.
А потом еще удивляется своеволию персонажей!
*
Выдуманный мир. В любой работе. Все прорастает непонятно откуда. Многое из снов.
Наверное еще никто научно не анализировал беллетристику с точки зрения того, что откуда берется.
Даже и такую как у ФМ. Какие-то детали берут у реальности один в один, но что-то возникает на пустом месте.
Или это только кажется?
Может, это вообще не объяснить. Как с сочинением музыки.
*
Входишь в волшебство текста. Когда это случается. Это затягивает. Другое измерение. Ходишь там, живешь...



 

Поприще.
*
В авторской работе всегда всё было не так, как воображалось в самом начале этого поприща. И все равно за «непреуспеяние» в этом деле ничем не оправдаться. Тем более перед лицом литературной вечности, для которой все эти объективные трудности и обстоятельства ничего не стоят.
«Достоинство!» Это объяснение утешительное, но, опять же, только внутри самого себя. Можно и дальше  спокойно ко всему этакому относиться. Справедливо считая, что есть вещи поважнее «внешнелитературного» преуспеяния. Но от упреков в недостаточной старательности все равно не уйти при помощи любых спекуляций.
А вообще «достоинство» - это некое условие осуществления и того, что есть. Это одна из главных составляющих личных  «граничных  условий» существования в этом роде деятельности.
Выдумывание все более строгих и непреодолимых граничных условий.
В какой-то сказке была похожая ситуация. Там нельзя было ничего никому говорить. Все должно было решиться как-то само собой. Если на то будет некая «сказочная» воля.
Ну так то ж в сказке!
*
Работа, если это можно, конечно, называть работой, сколько это будет возможно.
Движение. Или стояние. Или топтание. Или бег на месте. Или движение по кругу. Много вариантов…
Хорошо, конечно, окунуться в фабульную вещь. Ощущения от «фабульной» вещи ни с чем не сравнить. Но это не часто случается…
Просто работа. Как и раньше – без определенной внешней цели.
Да, так было всегда. Этому учиться не надо.
*
Авторство, как некая духовная работа, труд. А не просто ремесло. Не рукомесло.
Нечто духовное, или, по крайней мере, что-то что называют «чистым искусством», нечто формально-словесное, языковое, самодостаточное, не нуждающееся в зрительском потреблении...
«Теоретические» поиски в этом направлении...
Очищение этого занятия от того, что к нему налипло от бытовой жизни.
*
Что-то же заставляло Александра Сергеевича ничем другим не заниматься, кроме стихов. Это что-то внутреннее. То, чего нет у прочих граждан.
Бывали и такие, вроде Тютчева, Фета и других, которые еще чем-то, помимо поэзии, занимались.
А есть вообще просто «авторы»! Те, которые убивают жизнь на казенной службе, почти не высовывая носа.
А вот Александр Сергеевич из другой породы. К тому же еще – дворянин, аристократ! Которому стихотворство должно было бы быть просто забавой, а не смыслом жизни. А у него как раз наоборот - к этому серьезнейшее отношение. Не просто как к стихотворству, а как к поискам понимания мира, жизни, истории, человека... Потребность ко всему этому подступаться со словесностью и считать это главным делом жизни.
И где-то там, если поискать в бескрайнем литературном пространстве, если сильно постараться, конечно, можно обнаружить одного, двух, может, больше  неприметных, ни на что не претендующих –ишек, -очков, который, вслед за Александром Сергеевичем, тоже считают это главным делом. А все остальное – только чтобы  им дали хоть маленькую возможность заниматься этим.
Чего только не бывает на свете! И без всякого принуждения!








Мотивы.
«Литература мотивов», - так обо всем этом думаешь. Так самоуверенно, ни с чем не считаясь!
«Полотно» пишется по собственным «мотивам», которым требуется реализация. Мотив укрупняется в тему. Потом это все срастается в что-то целое. Реализация – по степени одаренности и по трудолюбию.
Это вынесено из реальных авторских трудностей и проблем.
На стадии мотивов – что угодно и сколько угодно! А дальше?


Такие правила.
*
Точность детали. Точность детали нужна, потому что мы не можем всего знать, не можем всего предусмотреть. Мы должны переносить деталь из реальности максимально точно. Неточная деталь может взорвать, разрушить текст. То, что мы не знаем, надо списывать у природы один к одному.
*
«Не может автор думать, что попало! Чтобы не впасть в пессимизм».
*
Главная забота в писаниях – не допускать очевидных банальностей.
Это так просто, оказывается, сформулировать! Чуть ли ни главный критерий ценности.
А еще бездарней – пафосные банальности.
*
«Соблюдать честность». Можно ли так сказать? Сказать-то можно...
Честность в авторской работе...
Иногда представляется, что это самое важное условие авторской работы. Чтобы все было без обмана. Даже если ценой этому будет вообще нулевой внешнелитературный результат.
А без честности вообще все бессмысленно.
*
Уж точно знаешь, что не стоит заниматься халтурой.
Ее никто и не ждет от отдельно взятого автора. Его халтура никому не интересна. Тем более ему самому.
Извечное авторское: поиски некой  фабульной конструкции, которая бы беспрепятственно принимала в себя все, что потребуется.
Одного «Мира...», как видно, недостаточно. Это должно быть приближено к чему-то похожему на полотно. В этом вся сложность. Беллетристика исключена. А что тогда?
Это извечные авторские вопросы.
Как реализовывать сиюминутное?
Как находить ему место в «общеупотребительных формах бытования литературы»?
*
Практическая «безупречность» в повседневной жизни... Как еще сказать? «Нравственный закон», который, как известно,  внутри нас, нравственное начало... Что-то в этом роде.
Конечно, всякое было и бывает. Но это не может стать чем-то сознательно принятым, одобренным, оправданным...
Как это случилось, например, с Сальери в истории с отравлением Моцарта, придуманной Пушкиным.
То самое: «гений и злодейство - две вещи несовместные».
Без понимания таких вещей в авторе что-то постепенно закрывается.
Что-то закрывает его от неба! Может быть, даже зарывает. Он начинает чувствовать себя как в подземном  бункере, как в могиле, куда ничего не может проникнуть... Божественного.








Пустота.
*
Этот постоянный перенос внутреннего на бумагу – в тетради. Это приводит к тому, что обычное внутреннее  состояние – пустота. Ничего нет внутри. Все перемещено в тетрадные записи.
Поэтому не можешь писать с колес. Нужно все время пользоваться заготовками для писаний из тетрадей, чтобы вспомнить различные состояния, не говоря уже о мыслях и чувствах.
Часть то ли сознания, то ли подсознания перемещена на «внешний носитель».
*
Пустота. Ничего же нет. Звонкая пустота. Нечем поразить. Нечего показать. Сказать даже нечего. И только когда случаются вдруг чуть ли не фантастические «подключения»… К чему? или к кому? – неясно. Только тогда что-то появляется в виде слов.
Но если стереть все это, то не доказать будет даже самому себе, что что-то было помимо пустоты…
А может быть, в слова все и уходит, со словами все и уходит? Освобождаешься словоизвержением. Поэтому так пусто. Сиюминутно пусто. Все уходит в эту работу. Беззаконную, непредставимую, недоказуемую…
Нет доказательств этой жизни (не считая, конечно, некой суеты в Инт.). Психологически она недостоверна. Вдруг, вознамерившись, ее можно не обнаружить. В наличии.
Авторы в этом смысле самый пустой народ.
*
Надо «накопить» себя.
А если начать писать, еще не успев себя накопить?
Эти, к примеру, умудряются пренебрегать этим правилом – «накоплением себя».
И умудряются лепить свои опусы на раз-два! В один присест!
Или их внутри так много?
Моцарты пера!
Никогда не понять. Не дано.






Писать и править.
*
Совершенно разные состояния нужны для того, чтобы  писать и чтобы  править. Запросто не переключиться. Писания - раскрытие, расслабление, распахнутость, сбор словесного материала навалом, как и где придется...
Правка - сосредоточение на неком одном настроении, перекладывание уже собранного, задачи композиции, единство ощущения, следование за ощущением, созерцание...
Всегда трудно переходить от одного занятия к другому.
Писать психологически опасней. Тут - открытость, незащищенность... При правке, наоборот, пытаешься спрятаться, как бы ожидаешь сложностей и защищаешься от них как можешь...
*
Правка. Относительная легкость в сравнении с писаниями. Объяснимо. Критиковать, даже и soi-meme, легче, чем писать. Поиск недочетов, некое распрямление деформаций, искажений. Не шлифовкой с полировкой. Что-то другое. Перетряска. Так пассажиры,  с трудом заполнившие автобус, через несколько минут и колдобин на дороге утрясаются, находят каждый свое место и уже вроде как не особенно и тесно.
Текст постепенно выпрямляется определённым образом. Как бы он  ни был в начале, он незаметно принимает ту форму, которая соответствует внутренним, может быть даже, подсознательным установкам, настройкам автора. Текст делается таким, каким и должен быть с данным автором.






Возможности.
Эти крепко сколоченные боевики... В которых все возможно и ничего не удивительно.
На какое-то время берешь из них этот дух всё-возможности. Ненадолго. Побаловаться.
Как берут в руки при случае пистолет. Подержать за рукоятку. Потом руки пахнут ружейным маслом. Или даже, может быть,  только кажется, что пахнут.
Так же эфемерно и это ощущение безграничных возможностей. Внушенное. Ничего, на самом деле, нет. Никаких возможностей, тем более, безграничных.
«Налево берешь и направо…» На время. Подержать в руках. А потом уходишь при своем. Искать то, что не потерял. Искать то, что никто не догадывается искать.
Опять в ночь, с неопределенным будущим… Ну совсем как тот герой боевика. Неопределенность – для возможности снять когда-нибудь продолжение.
В самом деле, много сходства. Неизвестное будущее. Надо затаиться, сберечь себя для какого-то будущего возможного воплощения. Может быть, что-то удастся. Будущее неопределенно. Его еще нет. В этом его всё-возможность.


Задача.
*
- Все скорее отчаянно. Но писать об этом – дурной тон.
- Так не пиши!
- Через это надо протащиться. Для чего-то другого, следующего. Которое, несомненно, есть.
- Задача! Сказать, не говоря!
- Именно! 
*
Открытие мира человеку будто с неожиданной стороны. Утешительной.
Уменьшить, сгладить, приглушить его отчаяние, его чувство безнадёжности...
Такая внелитературная задача.
Это как с женщинами. И о жизни, и о женщинах знаешь всякое, но ведь не бросаешь попытки понимать их поверх и вопреки, казалось бы, абсолютно безотрадных вещей!





О интонации.
*
Прикидываешь, годится та или иная интонация для того или для иного.
Проза начинается с интонации. Как стихи с ритма.
Надо услышать свой голос с нужной интонацией в этом тексте.
*
Искать в музыке интонационную фабулу. На фоне музыки фабульные сложности, кажется, исчезают.
Музыкальное построение. Старая мечта. Интонации, мотивы, темы… молекулы текста. Что-то, что создано для оценивания и переживания как переживают музыку.
Волны ощущений. Вариации. Щемящие, слезные настроения. Нахлынут и исчезнут, сгладятся без следа - не поймать…
А мысль… Она обманчива. За ней пойдешь, и она обманет, она разочарует.
*
Григорий Померанц:
«Можно, пожалуй, сказать, что все проблемы сводятся к одной — к восстановлению равновесия. И во внутреннем строе личности, и в развитии цивилизации».
Это кажется о том же - о интерпретация,  о интонация.
Поиск вмещающей, всеохватной интонации. Вместо чего-то вещественного, материального, объективно существующего – поиски интонации. И это кажется самым важным. Это направление литературных поисков кажется чуть ли не открытием. Вместо субъективного, всегда ограниченного, конечного… выбора «объектов» - то, что скрепляет невидимыми силовыми полями весь сущий мир. Ненужность выбора – отрицающего через ограничение, предпочтение - изменчивое, временное, подверженное сиюминутности. Все, в конце концов, сводится к интерпретации. Ничего нового не прибавляется, а просто вытягивается из наличного, существующего...
Найти и затвердить онтологически верную интонацию. Звучит как лозунг. Но это то, что можно сказать в дополнение к уже сказанному. Интонация скрепляет, оправдывает любую информацию об этом мире. Мир не хорош и не плох. Мир не нуждается в нашей оценке. Мир можно пропеть. Проинтонировать. Такой музыкальный подход наиболее верен, так как он берет мир в его цельности, не разлагая анализом…
Г.П. укрепляет в собственных мыслях…
Или это только кажется, что он о том же? «Восстановление равновесия», «внутренний строй личности»... Поиски в глубине человеческого духа.
«Мы снова, как 2000 лет тому назад, в тупике цивилизации, из которого выход только внутрь, в тот внутренний мир, где рождаются новые смыслы, в царство духа…»
У Г.П., конечно, в тексте другие задачи, он не останавливается на интерпретации, указывает только, что все - в нас самих, в строе наших мыслей.
Это и отсылка к ЛН, у которого улучшение жизни должно начинать с себя, с организации своей собственной духовной жизни.
Мир таков, каким мы его мыслим, каким выстраиваем его в своем понимании. Мы творцы этого мира. Тут уж один шаг до Беркли. Но ведь мысль, одушевленность – это та реальность, которую еще только осваивают, о возможностях и предназначении которых только догадываются.
Найти интонацию, найти нужный строй мыслей, втянуть человеческий мир в это понимание...
Так в истории все и идет. В соответствии с интерпретацией.
Найти нужную интерпретацию…
Или сначала только интонацию. Интерпретация это уже следующий этап – более осмысленный. А начинать можно с интонации.
*
Интонационный подход к миропониманию.
Какие-то психологические особенности автора проецируются на реальность. Эта проекция выдается за подлинную реальность. Убеждают, что реагировать на мир надо именно так. Эта реакция выражается интонационно. Освоил нужную интонацию и мир теперь понимается определенным образом. Фильтруется интонацией. Те самые розовые очки.
«Третий вагон, первая дверь».
Это, несомненно беллетристическое влияние провозвестницы легкой иронической прозы современных женских авторов.
В.Токарева. Пустяки. Она убеждает своими легкими разговорными интонациями, что и весь мир таков, и с этим ничего не надо делать. Надо только чтобы повезло.
И Т. Толстая в той же компании.
*
Ахматова, Мандельштам, Цветаева, Тарковский...
Главное, что отличает их от всех остальных, будто бы спрятано в интонации.
Интонация дается особым отношением к миру.
Может быть, за интонацией – уверенность особого рода. Будто они знали какую-то тайну.
То ли поэзии, то ли мира в целом.
Скорее – второе. Что такое поэзия! Частность, мелочь, игра... В сравнении с целым миром, космосом, Вселенной, Г.Б!
И это совсем не совписовская интонация.








Повседневное.
Придумать историю наподобие «Кондитерской». И придумываешь. В общем-то, все где-то примерно там и находится. Большая часть фантазий сходится на «другой жизни».
Здесь некое равновесие реальности и выдумки. От реальности не отрываешься и знаешь опасность такого отрыва. Да этот отрыв и не интересен был никогда. Интересней вот так – по мотивам подлинной реальности и в то же время что-то другое.
Что-то же надо из наличной жизни делать.
И это такая форма вырождения литературного творчества. Замкнутость на чем-то узко специфическом, личном, повседневном. Из этого материала пытаешься строить что-то имеющее человеческий, жизненный и немного литературный смысл. Пользуешься soi-m;me именно для чего-то такого.
И не готов к чему-то более обширному, масштабному, публичному, с какими-то большими, общественно значимыми задачами. Только что-то потаенное, не выходящее из повседневности ни в историю, ни в политику, ни в идеологию и пр. Это такие граничные условия для писаний.
И это кажется наиболее достойно авторской работы.
Все остальные проблемы... С ними в первом приближении все более-менее ясно. Что об этом писать! В это пускаются, когда хотят кого-то в чем-то убедить или переубедить.
Но есть области человеческой жизни, где все по-прежнему неясно. И безнадежно неясно. И никогда не будет ясно. Вот этим пытаешься заниматься по мере сил. Это то, что никому не удавалось понять, освоить. В общем – напрасный, конечно, труд. Но только он кажется наиболее достойным.


Стратегия.
- Секрет более-менее приемлемой внешнелитературной жизни: надо находить тех, кому хочется  показывать и читать свои авторские труды, и, соответственно,  тех, кто захочет на это смотреть и это слушать. Сравнительно простая задача.
- Ничего себе простая! Полюбить и стать любимым! Чего проще! А как же быть с несовпадениями?
- С какими несовпадениями?
- «Я за тобою следую тенью, я привыкаю к несовпаденью...»
- А-а. Но я ж говорю: сравнительно простая задача. Намного проще, чем что-то уж совсем в высшей мере, когда ждут,  что появится вдруг из-под их пера нечто, что будет оценено по достоинству всеми и сразу. Так можно всю жизнь прождать. А к себе надо приучать читающую публику.
- Ну, это какая-то уж очень унылая стратегия.


Тупики.
«Может быть, это один из вариантов литературного тупика!»
Приходит  мысль,  что эти авторские занятия как-то даже и бессмысленны.
Одни идут в это, чтобы стать в строй великих предшественников. Другие просто этим зарабатывают на жизнь.
Есть такие, что ищут таким способом  понимание жизни, этого мира, человека, ну и тому подобного.
Не сказать, что это сильно продуктивный способ.
И для всякого очередного автора этот поиск заканчивается личным, индивидуальным тупиком. У каждого он свой.
Как-то по-другому не бывает.
Может быть, что-то неправильное есть в самом подходе – авторском – к реальности?
До глубокого понимания этого пока не «донырнуть».


Состояние.
Стихи совсем перестали «являться». Значит, изнутри что-то совсем поменялось. Другой человек, душа, все такое...
Формальная привязка к паспортным данным. Совсем как у Заболоцкого: «...лишь именем одним я называюсь...»
Или как в «Квартете»:
«Митя без труда мог вообразить себе, к примеру, Питер, где все было таким же и там же, как и при нем. Там по-прежнему ходил в школу мальчик Митя Егоров, а вернее, там жило их  несколько, похожих и разных. Один, первоклассник с чубчиком, с заплаканными глазами, другой уже в пятом классе, рвал листы из дневника, пытался курить с плохими ребятами, еще один, может быть, из девятого, неловкий, со странностями, с бескровным лицом, вдруг срывающийся с места и бегущий по школьной лестнице. Куда? Просто так - на улицу, чтобы, положим, постоять под дождем. И так далее. Митя всех их когда-то знал, но теперь они были почти незнакомы, точно так же как и реальные люди, с кем был близок, рядом жил, ругался, говорил всякие прочувствованные слова, а потом расставался с ними».
Вот и теперь даже не представить того внутреннего состояния, из которого пишут стихи.
Начинаешь исследовать то, о чем нет четких представлений. Вернее, есть только схоластические представления. С применением выкладок, кажущихся логическими, с выдумыванием каких-то сомнительных психологических нюансов...
Ну что же... Автору такое не возбраняется. Это его огород. Еще надо доказать, что его выдумки – это выдумки. Никто и не станет ничего доказывать. Выдумки и выдумки.


Первоначальное.
Некоторые «чувственные» заметки, из которых начинаешь лепить текст... Это обычно  самое простое, самое просящееся на бумагу... Не фильтрованное. Записанное по неконтролируемому импульсу.
И где тут что! То, из чего делают полотна!
Что-то только тогда начинает казаться приемлемым, когда повытрясешь всю пошлую душонку из первоначальной фабулы.
Пошлость понимания... Тебе кажется, ты что-то понимаешь, тащишь это понимание в слова и в текст... Вот где опасность!
Игры с чувствами... Здесь тоже как на минном поле. Биологические, животные импульсы... Это кажется чем-то реалистичным, живым, подлинным... За это хватаешься в понимании и в текстах. Даже не сопротивляясь и не очень опасаясь. И впадаешь в мелодраматические пошлости, противные и смешные.
Тут один совет – «трясти» текст, чистить его, выворачивать наизнанку, мять его, вымачивать, сушить, пока он как-то не самоорганизуется. Каким-то чудесным образом.
В авторе всего намешано, а текст на выходе должен быть лучше его.


Фабулостроение.
*
Сохранение фабульных воспоминаний - это всеобщее. Кто, когда, где, зачем...
Сохранение сюжетных воспоминаний – это чисто авторское.
И бывает почти полное отсутствие фабульного интереса к жизни. Так удобней для авторской работы.
*
Фабульные недостоверные банальности. Они и не могут захватить. В их рамках ничего и не может быть. Картонные декорации. В них не живут.
*
В фабульных изысканиях отпугивает необходимость натяжки напряженного вдохновенного слова на всю болванку будней, которые не могут быть «напряженными» в творческом смысле.
Надо притвориться творчески напряженным на все сто.
Не можешь настроить себя на эту авторскую условность. На обман. Других и себя.
*
Фабульные изыскания. Шурфовка, пробные бурения, поиск взрывоопасных предметов...
*
Фабулизация, бытовизм, беллетризм... Во спасение!
Почувствовать хоть какую-то почву под ногами.
Хоть искусственную, наносную, привнесенную, заимствованную…







Мысль б/у.
Это – в жизнь, это – в «литературу». Сортировка мыслей. Одними сразу делишься в реальности, другие припрятываешь для писаний. Иногда только «опробываешь» их в разговоре.
И будто бы употребленная в реальности мысль уже становится б/у.
Это вполне ощутимая вещь – мысль б/у. Возникает некоторое затруднение при повторе - что в записях после реальности, что в реальности после записывания.
Как со старым анекдотом, многократно повторенным.
Такой же повтор мысли что-то убавляет в восприятии. Будто мысль не поняли, не оценили, при первом исполнении, и ее настойчиво повторяют, проталкивают. Думаешь, что, наверное, с мыслью, как со старым анекдотом, что-то не так.
И еще это похоже на выступления эстрадных юмористов. Смешат одной и той же «импровизацией» бессчетное число раз разные аудитории. Возможность такого никак не представить.


Мотивы.
Чеховские выдумки. Чистейшие! - скорее всего. Зачем? Привычка быть писателем и зарабатывать тем на пропитание?
«Крыжовник» - притча. Если бы это были «случаи», разнообразные, не претендующие на типичность случаи, то тогда – ради Бога! Но у него столько раз повторяется один и тот же мотив разочарованного в своей жизни человека, что это напрашивается на тенденцию. Образ, чуть ли ни, «лишнего человека».
Может быть это всеобще-авторское – реализация в  писаниях своих лелеемых мотивов и тем. Кого ни возьми! Другим ничем не объяснить это занятие. Все другие объяснения – вторичны и  не так интересны.
Есть мотивы, которые хочется реализовать. Его помещаешь в пьесу, в другой текст, обрабатываешь, взращиваешь, оживляешь подробностями, фабульными выдумками...
Мотив – изюминка, которую настаивают на фабульной воде. Ну, или на фабульном спирту.
Это еще и то, что названо когда-то «клинком в лохмотьях».
Этим – мотивами, которые хочется художественно оформить, – только и можешь объяснять многие  литературные изыскания авторов.
То, чем живут художники, музыканты и пр,. – это, возможно, что-то другое.


Абзац.
Последняя строка абзаца повторяла излом первой строки следующего абзаца.
Как обломок материка, отделившийся от прежнего протоматерика, Америка - от Африки.
Так и хочется их сдвинуть!
Цельные прежде и все еще тянущиеся друг к другу мысли и образы отделились друг от друга пустотой. Теперь им предстоит жить на разных смысловых, образных континентах.


«Призвание».
Авторская работа.
«…когда я думаю о своем призвании, то не боюсь жизни».
Понравилась фраза. Она как-то совпала с мыслями последнего времени. То, с чем живут люди. Необязательно это касается авторов.
Страх – это главный тон, а есть еще бесчисленные полутоны, четверть тоны… страхов, боязней, опасений…
И этого всего можно не замечать за работой, внутри авторских мыслей. Поэтому так стремишься попасть в круг этого рода забот. Поэтому так жалеешь простых граждан, лишенных всего этого.
 «Я теперь знаю, понимаю, Костя, что в нашем деле - все равно, играем мы на сцене или пишем - главное не слава, не блеск, не то, о чем я мечтала, а уменье терпеть.  Умей нести свой крест и веруй. Я верую, и мне не так больно, и когда я думаю о своем призвании, то не боюсь жизни».
\Авторы\Кр.чт.


Кому писать?
*
Рассуждает о том, что нужно зрителю. Это профессионально.
И это то, что совершенно неинтересно некоторым авторам. Так сложилось.
И трудно представить побуждения тех, кто думает иначе. Не воспитали школой профессионализма.
Кому же писать, если не зрителю-читателю!
Известно кому. Но ему надо писать совершенно невероятные вещи. Ведь это Он!
Что ему будет интересно?
В ответе на этот вопрос вся трудность.
*
Чего только ни писал! В простодушии своем.
Из старой тетради:
«Пока не знал, куда деть, к чему приложить, ничего и не было. Путного. Все должно куда-то уходить и находить там отклик. Ударяться о какое-то дно и эхом возвращаться…
И все же пишешь для ГБ. Но наверное надеешься, что он близко, что до него долетит».
Время надежд. Оно еще не закончилось в 2003 году.






«Система».
*
Осознаешь, что ни А.П.Ч., ни ЛН с ФМ, ни кто-то ещё из мэтров русской литературы как бы и не указ. Ни в чём. Чувствуешь некую автономность, суверенность, «авторской системы». То есть все так, как и должно быть в данном конкретном случае – с такой психикой, с личной историей историей, с миропониманием и отношением ко всему на свете.
*
Что-то вроде «авторской системы».
Может быть, уже пора? Что-то подумать и об этом. Вернее обобщить старое, давно известное, даже привычное.
Что-то свое. Пусть даже резко выраженное. Противостоящее.
Чтобы было за что бить.
Пора понимать, что делаешь!
*
Из прежних, стойких установок: это вместилище.
Такое понимание всегда было главным.
Вместить разрозненное. Сиюминутное. Накопленное. Накапливаемое.
Служебная фабула должна позволять, способствовать размещению, встраиванию всего что угодно. По первому требованию.
*
Нечто, по возможности максимально лишенное каких-то неестественных, специально писательских вещей...
Воображаешь.
*
И ненавязывание понимания мироустройства. Рассказ о специфическом, годящемся, может быть, только для одного единственного автора. Это не должно смущать. Ни минуты!
*
Привычка не вмешиваться в течение мимо текущей жизни. Невмешательство – как авторский принцип. Незамутненное авторским вмешательством зеркало повседневности. Это перешло с авторской жизни на всю жизнь в целом. Не вмешиваешься. Почти. Созерцание. Почти в прострации. Часто не знаешь, что делать.
*
«Мягкая» проза. Другого определения трудно подобрать.
Слегка бормотальная – еще одно слово.
Кто-то отрецензировал – «акварельная». Пусть будет.
В процессе писаний всё так смягчается, уравновешивается, убирается почти всё эксцентричное, излишне острое...
Хорошо это или не очень?
Это почти сознательный подход.
«К литературному баловству» - это тоже одна из составляющих подхода.
*
«Правильное» авторское отношение к реальности. Ощущение некой независимости от происходящего, в том числе, и с участием автора. Как бы готовность ко всему. Ко всякому. Такое отношение к миру. Можно сказать «объективное».






Чужое.
Берешь напрокат мотивы чужих персонажей. На время берешь.
И это будто даже  не автор старается для собственных персонажей,  а они сами такие нехорошие.
Пока они дойдут куда положено, они, конечно, все это выбросят, потеряют, забудут. 
Зачем же тогда?
Может быть, потому, что они тоже в какой-то мере люди, им что-то нравится, они пытаются быть на кого-то похожими, подражают. Неосознанно.
В большинстве случаев долго это не может длиться. У них, как и у реальных людей, все свое. А чужое не приживается. Побаловались и хватит!


Дело.
Помимо писаний должно быть какое-то настоящее дело. Оно дает импульс всей авторской чепухе. В сравнении с этим делом авторская работа и представляется чепухой.
«Дело» дает то понимание этого мира, которое распространяется и на писания.
А если всю жизнь отпихиваться, отстраняться от «дела»? Вот именно!


Связь с Космосом.
Может быть, без этих галлюциногенных средств обычные граждане не в состоянии прорваться к каким-то откровениям. Что-то должно раскрывать их сознание для потоков информации из Космоса – или специальные средства или  какие-то психические дефекты в них самих.
Уметь отпускать сознание.
Может быть, авторская работа без чего-то такого – напрасный труд. Пустая живопись. Может быть, это сальериевская иллюзия – убеждение в том, что можно чего-то добиться в авторской работе только своими силами, из себя самого. «Усильным, напряженным постоянством».
А у Пякина наоборот сказано, что всякие галлюциногены наоборот перекрывают связь с Космосом.


Pour soi-m;me.
Оставлять для себя более свободные, не отцензурированные варианты «полотен».
С «Каталонией» такое чуть-чуть было.
«Какая у нас красота со вчерашнего дня. Той ночью выпал большой снег, и ветки деревьев тяжело и тихо гнутся под ним. Ходишь, как в сказке. Я просто не могу налюбоваться...»
«Откуда вдруг такое слово появилось в голове? Вершки... Я ведь даже не знаю, что это такое, вернее, сколько это в сантиметрах».
Можно оставлять что-то более пространное, не озабоченное композиционным совершенством.
Писания pour soi-m;me. Рано или поздно всякий автор к этому приходит. Подобно ВК. Совсем уж не для публики, а только чтобы сказать что-то от себя, пусть и только для себя. Вернуть, обрести заново первоначальный смысл этого труда.


О «балетомании».
Из старых тетрадей.
«Почему это привязано к любви и почему должно быть привязано к любви? Потому что писать можно в неком состоянии, когда тебе кажется, что что-то понимаешь, схватываешь в этой жизни… Такое ощущение дает любовь».
Простодушно верно.
Но ведь это должно когда-то совсем кончиться!
Или не должно?


Прекраснодушие.
Юнна Мориц. Цикл «Рассказы о чудесном».
«Старуха жила и жила. Вся высохла до последней человеческой звонкости, вся сморщилась до последней серебряной ниточки на плешивой макушке, но в свои восемьдесят шесть лет не отсохла совсем от дерева жизни так, чтоб отлететь на ветру шелушинкой и растопиться в нашей общей природе. Кто-то в раздаточной времени помнил о ней и ежегодно выкраивал ей кусочек старушечьей жизни, совершенно не пригодный для более молодого существа – разве что для котенка?..»
Думаешь, вот как надо писать!
Юнна Мориц очень убедительна. Нашла нужную меру смысла и слов.
Хотелось бы так же относиться к теме. Но тут, можно сказать, совпадение. Буквальное. С некоторыми жизненными обстоятельствами автора.
И мрачномыслия, соответствующего этим «некоторым жизненным обстоятельствам»,  на данный момент не превозмочь. Ну, не может автор быть таким прекраснодушным! И по жизни, и сию минуту.
Что-то похожее, если и бывает, то пробивается с трудом. И не дай Бог прекраснодушные выдумки! Это хуже всего!
Разве что чуть-чуть – легкая прекраснодушная правка.
 

Дикость.
*
Старая тетрадь:
«Наверное и этому надо будет научиться. Мирному сосуществованию тетрадей и тех двух спящих в комнате. Доказать себе, а при необходимости и им, что в этом нет ничего странного и преступного».
Этой теме уже больше тридцати лет. Как-то научился. По упрощённому варианту. Тетради отдельно, «спящие» сами по себе. Не встречаются в жизни. Никаких предполагавшихся сложностей, вызывавших опасения. Или они есть, но другого рода.
«Спящие» по-прежнему спят.
Иногда только кажется всё это странным.
*
Это такая очевидная странность. Никто, конечно, не будет разбираться в этих всех нюансах авторской жизни и авторской работы этого странного в своей дикости автора.
Это ЛН заводил себе секретный дневник, чтобы побыть на бумаге с самим собой наедине. Знал, что простой дневник будут вычитывать, анализировать, интерпретировать... Будут восхищаться, возмущаться, обижаться...
Но этому автору всё это не грозит. Пиши, что хочешь!
Иногда так и делает.





Персонажи.
*
Персонажи ведут себе непредсказуемо. И чем больше их прорабатываешь, чем больше в них живых – из реальности – черт, тем более самостоятельными они делаются.
*
В общем-то персонажи начинают жить самостоятельно сразу же, как только у них появляется что-то человеческое.
*
Иногда как воздуха не хватает – нужны разговоры.
А тут Автор как будто не даёт говорить. Все время маячит между читателям и героями, перебивает их, пересказывает своими словами, сокращает – говорит: «ну, дальше неинтересно».
Герои обижаются или презрительно морщатся. У них отношение к Автору как у арестантов к тупому тюремному надзирателю. Или, скорее, как отношение членов какой-нибудь делегации в зарубежной поездке к приставленному к ним агенту КГБ.





Другой подход.
Другой литературный подход. Почти нет описаний – внешности, обстановки, мебели, обоев, одежды... Почти. Иногда только. С конкретной, объяснимой целью.
Во всяком случае, это что-то необязательное. На это не тратишь время. Все равно, как всё может выглядеть: высокий, толстый, тонкий, рыжий или брюнет. Так же и всё остальное. Только общие оценки, если требуется.
Не то, что у классиков 19 века. У них - как кино смотришь.
Уже предполагалось, что это связано с тем, что книги в те времена заменяли всё – и ТВ, и кино. Описываемое нужно было как бы видеть, оно должно было всплывать перед глазами в виде картинок. Непонятно, правда, зачем. К сути всё это могло никак не относиться.
И тут же попадается место из Чехова, которое заставляет устыдиться этих легкомысленных вопросов и оценок:
«На дворе шумела непогода. Что-то бешеное, злобное, но глубоко несчастное с яростью зверя металось вокруг трактира и старалось ворваться вовнутрь. Хлопая дверями, стуча в окна и по крыше, царапая стены, оно то грозило, то умоляло, а то утихало ненадолго и потом с радостным, предательским воем врывалось в печную трубу, но тут поленья вспыхивали и огонь, как цепной пес, со злобой несся навстречу врагу, начиналась борьба, а после нее рыдания, визг, сердитый рев. Во всем этом слышались и злобствующая тоска, и неудовлетворенная ненависть, и оскорбленное бессилие того, кто когда-то привык к победам...»


«Что» и «как».
- Давно стало понятно, что в литературе важнее не «что», а «как».
- Вот тебе на!
- Любое «что» обесценивается без этого «как».
- Но «как» при никаком «что» - это как качественное дерьмо.





б1

Ботанический сад.


Весенний наблюдатель.
*
Весной, когда шарфики становятся колючими, а пальто тяжелыми…
*
В конце теплого марта вдруг бросятся в глаза почки на голых ветках. Вроде им еще рано. В их появлении что-то  необычное. Рано? Или не рано? Раз теплая весна. Ну, не до такой же степени! Сомнениям нет конца.
*
Неуловимый как  счастье  миг весны. Пока прозрачны деревья.
*
Парк тихий и аккуратный. Деревья уже приготовились к весне. Появилась какая-то прозрачность, строгость.
*
«Какие они смешные  - эти деревья! Когда хотят распуститься. Весной. Торопятся. Солнышко пригрело, и они с готовностью, соревнуясь друг с другом, показывают свои первые весенние украшения, пушистые почки, сережки, свежую нежную зелень… Наивные и простые».
*
Деревья в кладбищенском парке ждут тепла, волнуются. Уже и птицы поют, и светло с половины ночи, а боженька все не дает им отогреться для весны, не дает тепла. Распускающего.
*
«Вот и март уже потратили! И апрель пошел в расход! Куда мы катимся!»
*
Бедные скворцы! Прилетели, а им никак весны не начинают. Начало апреля со снегом!
*
Весеннее  брожение природы. Что-то происходит.
Зимой ничего не происходло - дремотное ожидание.
Лето - томление, как у нарядившейся женщины. Ну, нарядилась, чего-то ждет. Потом уже не ждет, в окно смотрит. Вот и первые дожди осени. Пора снимать свой зеленый наряд и обряжаться в лохмотья.
Только весна деятельна, торжественна, тороплива. Использует каждый теплый денек.
*
«За этими почками  глаз да глаз нужен. Раз! – и распустились!»
*
Первая зелень. Тепло и беспокойно.
Как у бритоголового, то ли тифозника, то ли бывшего заключенного, на голом черепе Земли показался свежий зеленый ежик травы.
Только выпустили. Из больницы или из тюрьмы.
*
Весенние изменения. Зелень гуще и зеленее. Мать-и-мачеху на газонах  сменили одуванчики и сурепка. Черемуха в полном цвету и благоухании. Готовится к цветению сирень. Ежедневно все на улице меняется. Весна идет. Весна, можно сказать, проходит.
В этом неостановимом накатывании закономерных природных явлений есть что-то внушающее легкую панику. Так же накатывает время, наваливается, наползает как ледник и поглощает все, что попадается на пути. Погребает в своей толще.
*
Сила, непреодолимая мощь природы. Очевидное проявление -  утреннее пенье птиц. Если конкретнее – соловьев по этим  дикорастущим кустам «промзоны».
Природа отдыхала зимой, дремала. И вот теперь она проснулась под пенье птиц. В рост пошло разнотравье вдоль дорог. Так и прет! Мир выспался, гудит своей жизненной силой. И птицы в этом природном хоре – запевалами.  Свежо, чисто, с полной самоотдачей...
*
Наблюдение за погодными явлениями весной – это как просмотр мелодраматического сериала.
Знаешь же, что все кончится благополучно: после временных температурных аномалий с похолоданием, с торможением и задержками у весны, будет хэппи-энд. И все эти прогнозные перипетии, все эти  волнительные, трудные моменты в жизни природы наконец разрешатся тем, что настанет полноценная весна, переходящая непосредственно в лето.
Но вот же! Переживаешь! Наступит ли тепло? А листья  на деревьях распустятся ли? А сирень зацветет?»
*
Слава Богу, благополучно кончается весна. Все вовремя и как надо распустилось и зацвело. Весна сдает лету хозяйство природы в полном порядке. Все в природе сбылось.
*
Старая «острота»: «У весны задержка».
Для женщины это означает обычно только одно...
Ну, вот и весна счастливо разрешилась от бремени – летом. Хороший ребенок получился. Немного плаксивый, но  в целом спокойный. Ласковый.



 

Цветы.
*
Доверчивость и открытость цветов. Такова их природа. Наивная пыльца, бархатец лепестков, насыщенность красок. Без колебаний распускаются, как только пригреет солнце. Бесстрашно, в полную силу, ничего не оставляя про запас. Они все здесь. На виду.
*
Цветы предназначены быть погубленными. Думаешь об этом, вкладывая маленькую веточку сирени в книгу. Долго вертел веточку пальцами. Потом вложил ее, замученную, истрепанную, занюханную, в середину книги. Она там сплющится, потеряет аромат, засохнет. Цветы вырастают для чего-то подобного. Тем или иным способом их губят. Недолгое цветение, аромат, у кого он есть. И смерть в помоечном ведре. Будто это уже не те цветы, которые несколько дней назад осторожно, бережно нес Ей. Её лицо сияло. Она льнула к букету. Она не могла удержать улыбку. Потом цветы умерли. Их немилосердно скомкали, сломали несколько раз длинные стебли, чтобы они не торчали из помойного ведра и унесли в компании с мусором. Жестокое обращение с цветами. Может быть, они должны умирать на воле, выброшенные на землю какого-нибудь газона. Это им ближе. Земля, из которой они вышли. Они засыпают на ней. С тихой грустной улыбкой, как у старушек. С улыбкой спрятанной в морщинах старого лица.





Тополя.
Вырубают тополя. Отпиливают сначала верхние ветки, потом ствол укорачивают сверху вниз до пня. Кто его знает, почему это делается. Может быть, тополиный пух не нравится. Раньше сажали тополя чаще других деревьев - быстро растут, улицы скорее озеленяются в соответствии с планами архитекторов и администрации. Тополя из одного ряда, в этом смысле, с хрущебами: быстро, массово, чтобы успеть к полному построению коммунизма.
«Просто свое уже отжили»,- ответил перекуривавший рубщик сучьев.


Ветер.
Ветер всю ночь старался. Надувал город морозным воздухом. Но днем пригрело мартовское солнце (есть что-то навсегда одвусмысленное в словосочетаниях с прилагательным «мартовский») и все старания ветра кончились ничем. А ветер так старался. Пружинил оконные стекла, тряс шпингалетами, скрипел рамами, гремел железом на крыше, завывал в щелях, хлопал форточками, бухал дверями, выламывал ветки деревьев, толкал в спину и в бока сонные дома, заставляя их подрагивать как самолеты на взлетной полосе... Ветер трудился в поте лица, старался на совесть, неутомимо, честно. И делал это не по злобе, не потому, что он такой мрачный тип и хочется ему показать, кто в доме хозяин, а просто работа у него такая.


Ёлки.
*
На купленную нами худенькую, с испуганно прижатыми ломкими ветками полутораметровую ёлочку прохожие смотрели по-разному. Те, что цокали языками и хвалили, - наверное, жители малогабаритных брежневок и хрущоб. В нормальной же, полновесной сталинке этот ёлочный подросток будет теряться, жаться по углам, посмотреть на него весёлые, упитанные дети с руками полными подарков будут приходить только на минутку, как приходят посмотреть на неинтересную девочку, дочку какой-нибудь маминой приятельницы или дальней родственницы из деревни.
*
Девочка-елочка. Метр семьдесят. Не очень пушистая, не очень нарядная, но милая. В широком внизу платье до пола. Стройная, худенькая.







Природа.
Природа - большой ребенок. Детская душа природы. Простодушие детское и природное.


Осень.
*
Поникшие листья. Деревья потрепанные, взъерошенные, как курицы, с которых только что слез петух.
А люди смотрят на всё это и утешаются мыслями об урожае.
*
Эти листья побуреют от дождей, дворники сметут их в кучи. Больше у осени ничего не останется в запасе.
*
Разоренность бесснежной земли. Изрыто. Разоренные дачные голубятни с остовами парников. Голые деревья, прозрачные кусты. Все будто умерло. Будто отлив. Дно морское. Летом все тонет в зелени.
*
Осень. Вот уже и листья можно за кленом подбирать.




Зима.
«Опять нападало!» - о зиме. Так уныло, раздраженно. Выходя утром из парадной.
Об этом есть примечательное  место из Чехова:
«Выпал первый снег, за ним второй, третий, и затянулась надолго зима со своими трескучими морозами, сугробами и сосульками. Не люблю я зимы и не верю тому, кто говорит, что любит ее. Холодно на улице, дымно в комнатах, мокро в калошах. То суровая, как свекровь, то плаксивая, как старая дева, со своими волшебными лунными ночами, тройками, охотой, концертами и балами, зима надоедает очень быстро и слишком долго тянется, для того чтобы отравить не одну бесприютную, чахоточную жизнь».


Охлаждение.
«У погоды к нам охлаждение…» - будто погода существует для нас. Именно: «у природы нет плохой погоды». Нет ни плохой, ни хорошей погоды. Вообще у природы нет погоды. Чего ещё у неё нет? Что ещё придумал под свой обывательский нрав человек?


«Березовые ситцы».
Во время прогулки N. заехал с коляской под березу на берегу пруда. Прозрачная, нежно-зеленая, как узор на ситце, листва. Листики с ноготок и серёжки. Всё это свежо и ярко на фоне голубого неба. Д. всё задирал голову и щурился. N. сорвал веточку с листиками и серёжкой. Д., естественно, зажевал эту красоту, хитро улыбаясь.


Природа.
«…и равнодушная природа...» Растут деревья, лежат камни, надо всем этим – холодное небо, тающие дымки. Бесшумно течет река, ветки деревьев бьются друг о друга. Ночами сияют недоступные звезды. Садится  и восходит солнце.


Гром.
Прокатился по небу гром. Будто у соседей сверху по старому паркету провезли пианино.


Деревья.
*
Деревья в парке. Хорошо, что хоть с ними всё в порядке. Растут себе. Ничего с ними не делается…
Если мы все друг друга изничтожим, то останутся всё же и эти деревья, и эта река… Звезды… Голубая река и свежесть зелени… Это утешает… Вспоминаешь об этом, глядя в окно троллейбуса, проезжающего по пыльной, однообразной, заставленной длинными заборами промышленных предприятий улице Седова…
Нелепые занятия людей… Не столько занятия сами по себе (в них есть какой-то резон), сколько то, как люди обставляют эти занятия. Сколько нелепостей, ненужных препятствий, бессмысленности в этом. Как они погружены, азартно увлечены этими нелепостями…
Не будет этих двуногих, с каким облегчением задышит природа. Они не будут гадить, отравлять воздух, воду…
«Только музыки жалко», - поправил бы Лев Николаевич.
*
Деревья уже в лете. То стояли голые, тощие и стыдливо ни на кого не глядели, а то вдруг... Их будто кто-то одел. Раздали зелёные платья.





Пришкольный участок.
Фруктовые деревья, невысокие, с кривыми стволами. Предназначенные плодоносить. Они погружены в эту свою природную заботу. Им не до внешней красоты. К ним испытываешь нежность. И вообще от этого вида веет уютом старых учебников, в которых встречались картинки про пионеров работающих на пришкольных участках. Правильный, спокойный, уютный мир.


Ботанический сад.
*
Из своей полунищей бедности – в общедоступность ботанического сада. Погулять. Узнаем себя во встречных. Как в зеркале.
*
Ничего не знаем… Дуб черешчатый, «клен осиротелый», черемуха душистая… Жимолость… Не нашей памяти, не нашей повседневной глупистики дело… 
*
«В Ботанический. С прежней тоской. Откликаешься на что-то. Волнением. Будто где-то здесь прячется и подстерегает кто-то из того времени. Вдруг увидишь за очередным поворотом  садовой дорожки!
Ради этого волнения и ходишь сюда».
*
«Это похоже на очередной отчет о посещении. Не можешь не попытаться сказать что-то еще к тому, что уже было сказано.
Все по-старому. Волнами прибиваются ощущения чего-то очень близкого, щемяще родного. Но это ощущение не схватить. Думаешь только, что опять и опять можно будет сюда приходить. Погружаться в этот мир, в эти ощущения, не поддающиеся словесному определению.
Сад портят, без конца перестраивают, “улучшают”... Но вот же что-то не меняется, сохраняется, раз не можешь не волноваться, приходя сюда. Для повторения пройденного, повторения Б.С.».
*
Люди здесь кажутся неловкими, слегка растерянными, попавшими в непривычную для них среду. Из каменных лабиринтов… Здесь можно отпустить себя, не надо толкаться и наступать друг на друга.
Хотя такое и случается на тесных дорожках экскурсионных маршрутов  по тропической и субтропической оранжереям.
*
Сирени и барбарисы уже потрачены этим годом.








Смирение.
Садовник. Или просто садовый рабочий. Смиренность, терпение - монашеские. Цветы, кустарники… Вся эта латинская премудрость. Тишина. Жизнь этим, в этом… И не думать ни о чем другом. Этому надо учиться.
В поисках смирения.
Не замечая жизни.
Умение довольствоваться тем, что дается, тем, что есть.
Может быть, это только безосновательное впечатление. Когда ищешь. Возможности смирения.


Май.
Еще чуть-чуть густоты прибавит зелень, и запоют соловьи на Волковском литературном кладбище. А пока они стесняются.


Сирень.
Она не трепещет от ужаса из-за того, что ее время проходит.
Как музыкант, она сыграет свою партию. Или даже всего одну ноту. И умолкнет. И потеряется во времени.


Красотка.
Неряшливая осень. Поразбрасывала свои яркие одежды. Красотка. Теперь вот, голая, ждет, пока за ней приберут и укроют белым снегом.


Чайки.
Что чайки делают зимой? Где ищут волны, на которых можно качаться и над которыми можно летать?


«И о погоде...»
*
Снег и дождь.
Дождь – занудный, дотошный, всепроникающий заместитель снега.
Снег – широкая натура, откровенная. Такими бывают некоторые политики. Он весь вот тут! И ничего не скрывает!
Нападал в ночь, а потом стаял днем. Без следа.
А дождь будет капать, капать, нудить, нудить...
*
«Дождь зачем-то пошел!»
*
- Вдруг опять дождь с градом! С голубиное яйцо!
- Где же ГБ взять столько голубиных яиц!
*
«Дождь с ветром. Он старушку с таким зонтом обязательно замочит».
*
Дождь оптом.
*
«Что-то лужи мокрые, наверное дождь был».
*
Парное молоко апрельской погоды.
*
Дождь на реке.
Река, гроза, дождь, ветер фиолетовые тучи... Божий мир. Планета Земля.
Почему-то этот мир под дождем, это пространство между небом и землей, с проблесками молнии, с громом заставляют посмотреть на все как на чудное творение Вселенной, Бога, Природы... Именно вот так и именно здесь - на безлюдном берегу реки, а не где-то в городе с домами, асфальтом, автомобилями...
*
Лирически и погоде.
- Морозный холодок. И ветер восточный.
- И лед на лужах.
- Не подсказывай!
*
«Вонючий туман». Обыкновенный, природный, оттепельный туман, настоянный на промышленных запахах.
*
В Питере неба не замечаешь. Как серый высокий потолок в узких коридорах. С неба привычно течет или капает как с чердака.
*
Хорошая погода. Это поливалка замочила улицы.
*
Питерский прогноз. “И о погоде... Бла-бла! ... «Черника-Форте», «Гипотрин», «Стопдиар»...”
Ну и дождь в сухом остатке.
*
Питерские. Смиренный народ. Наверное благодаря климату. Дожди, дожди... Не знаешь, что ждать. Каждое утро. И надеяться глупо. Только смирение. Всепогодное. Его достают как зонтик из сумки или портфеля.
*
28.10. Снег посыпался днем. Хлопья. Но даже не забелил асфальт.
Фиксирование даты первого снега. Или летом – даты начала тополиного пуха.
Кажущаяся мемуарная ценность этих заметок. Смешные глупости. Будто когда-нибудь будет возможность что-то анализировать, сравнивать... Такие пустяки! Графики по годам составлять!
Но все равно фиксируешь. По какой-то иллюзорной привычке молодости.
*
Солнечный детепрогулочный денек.







Деревом.
- Спокойная жизнь у дерева в лесу! Стоишь себе! Растешь! Сто и больше лет!
- Лучше в парке.
- Почему?
- Там больше ухода. Там деревья лечат. Следят за ними...
- И дровосек не придет!
- Да! А еще хорошо, если бы тебя посадило какая-нибудь знаменитость!
- Пушкин!
- Хорошо! Он и посадил где-то дуб.
- Дубом еще лучше! Они живут тысячу лет.
- И руками Пушкина!
- В парке, дубом и Пушкиным!
- Договорились!


*
Всякий раз удивляет, что природа к Вербному Воскресенью поспевает, подгадывает эти веточки с пушистыми почками.


Полевые цветы.
Он подарил ей букет полевых цветов.
Букет сурепки, пастушьей сумки, яснотки белой, цикория, иван-чая...











в1

Время.



Внутренняя жизнь.
Жизнь внутренней жизнью. Это так очевидно, особенно, когда оглянешься назад и увидишь временной отрезок величиной в двадцать лет. Никаких почти внешних событий, будто прошло не двадцать лет, а год. Наверное, все было внутри.


Ощущение времени.
*
Мы начинаем чувствовать время. Ощутить протяженность времени - это высшая точка постижения мира, в который мы попали. Через перемены в нас, в нашем мышлении, в нашем физическом обличии, в моде, в архитектуре, в дизайне вещей, в музыке… Ощутить на мгновение, что это такое – этот бесконечный поток, уходящий в вечность. Ощутить в пустяке, в безделице. Или, наоборот, в том, что человек всегда воспринимает серьезно и со страхом, - в быстротечности его жизни.
*
Время жизни сокращается. И время бежит, убегает. Два ощущения времени.
*
Проходит время. Течет река, в которую «не войти дважды» или даже «единожды». Проходит время устало и неспешно. Обыкновенно. И незаметно. Как во сне.
*
Ощущение ужаса от мысли о том, что все скоротечно и безвозвратно. И жаль, и тоскливо при мысли о самом простом будничном дне. Даже о вчерашнем.
*
Не удается прочувствовать непрерывность времени. Ведь в России все продолжается. Или нет?
*
Не структурированное время. Не за что зацепиться, падаешь, падаешь как в пропасть. Полоса лет в пятнадцать. Как сон. Ничего не остается после пробуждения.
*
Чувствовать себя на двадцать лет - это совсем не то, что знать, что тебе двадцать лет.
*
Тянулось одно целое время. Целый кусок длинного времени тянулся и тянулся.
*
Время уходит. Раньше, хоть и заикался об этом, но было в облегчение и в утешение другое чувство – чувство, что время отпадает, отваливается кусками. Время, хоть и сыплется, хоть и состоит из песчинок времени как пустыня («Аравии циферблатные»), но оно же и кусковое, нарублено, как жизнь, кусками, периодами. И, находясь в каком-то ещё не отпавшем куске, можно как бы не беспокоиться. Теперь всё чаще – струение, песок, пыль времени… Куски что ли кончились?
*
Молодость. Легкомысленно успевали подумать о многом. Или не думали вовсе. Теперь будто время сжалось. На самом деле – долгодуманье, зацикленность, полная неспособность к легкости.
*
Так в ожидании аванса и зарплаты летит жизнь.
*
Лето всегда именно ускользает. Весна?  С ней что-то другое. Может быть, она тает? 
*
Раздражает это мелькание времени. А кого оно не раздражает!
*
«Как много вместилось в юность. Потом все, конечно, не так. Странно. Или может быть не странно», - запись с тарой тетради.
Раннее прошлое более дробное, расчлененное на множество событий.
А вот последние десять-пятнадцать лет проскочили каким-то отвалившимся целым куском.
Что-то было в таком-то году... И не сразу отыскиваешь в памяти, какой это был год. Что-то было, конечно, важное... Но сходу не представить эту важность, не оторвать событие от череды других, не таких важных, сросшихся в что-то бесфомененное и однообразное.
*
Попробовать считать, что времени по-прежнему навалом, что ничего с временем не случилось.
А куда деваться! Надо работать. Это возможно при чувстве, которое дается только открытым и неограниченным пространством времени.
*
Полнота ощущения безвозвратно утраченного времени.
Но жизнь, ритм жизни, ее наполнение чем-то содержательным, чтобы время не казалось безвозвратно потерянным, не меняются.
В этом что-то фатальное.
*
Ничего не говорящая для детей и вообще молодых людей фраза: «Как быстро летит время!»
*
ТВ. Гранину вручают госпремию. Дряхлость не позволила приехать за ней в Москву. Сколько ему? 95?
Думаешь в первом приближении: «Неужели через какие-то 35 лет и ты будешь таким же!»
Оптимист, конечно! И все же это какие-то несчастные 35 лет! Ни о чем! 1982 год. Будто вчера. Вот и старая тетрадь, которая переписывается в №№, - от лета 1982 года. Те же мысли, те же впечатления... Мало что поменялось. «И все прошло, прошло, прошло!»










Будущее.
Жизнь развернута в будущее. Будущее – почти синоним бесконечного. Поэтому всегда ощущение бесконечности жизни. Привычка жить в бесконечности. В вечности.


Тайна.
Тайна времени. Её не «обдумать» до конца… Сколько ни вглядываешься в старые фотографии улиц, по которым ходил когда-то, сколько ни пытаешься осознать даже самое простое, например, то, что эти улицы существуют и сейчас, сию минуту, это остается чем-то непостижимым. Как время. Можно сказать, что это и есть фотографии времени. И хотя все фотографии разные - разные города, времена - понимаешь, что это фотографии одного и того же - времени. Запечатленное время.


Трепет времени.
Им не жалко этого. Прошлогоднего снега. Этих бесчисленных мелочей, из которых складывается жизнь. Отзывающихся в душе сладкой болью. Это не хочется называть «сентиментальностью» - этим ярлыковым словом. Но, конечно же, это она самая - чувствительность ко всему, что связано с памятью, с чем-то, позволяющим или заставляющим ощутить на краткий миг напряженность необратимости времени. Ощутить «трепет времени».


Недавнее прошлое.
Папиросы «Беломор Урицкого».


Единица измерения.
«Вагон – единица измерения времени». Наверняка кто-то где-то уже так сострил. Это же само напрашивается.


Шурик.
«Феномен Шурика». Мы видим студента Шурика из кино. И вот он, этот Шурик, артист Демьяненко, уже старый, обрюзгший, с мешками под глазами. А вот он уже в гробу. Тот самый студент Шурик. Из того летнего, легкого, внешне почти не изменившегося за несколько десятков лет мира. Те же хрущёбы, почти не поменявшиеся моды, узнаваемые улицы, совсем близкий быт...
Обозреваемая краткость жизни. От сих до сих. И это как на ладони. Вот он целует девушку, дурашливо машет головой, вот ему ещё жалко птичку, у него молодое губастое лицо... Солнечный мир. Киномир. И наши поспешно прожитые шестидесятые такими и кажутся - солнечными, летними, яркими, беззаботными. А те будни, в которых мы просыпаемся, по контрасту со снами и кино, кажутся серыми, непроглядными, как кадры милицейской хроники из «600 секунд». И всё это бросается в глаза, всё это наполняет душу тихой паникой. Чем мы заняты? Почему это самое главное - эта моментальность - не заботит нас больше всех остальных проблем…
Что-то отчаянное всегда было во всех ролях Демьяненко. Во всех, кроме роли Шурика.


Чеховское время.
Чехов упаковал свое время так, что теперь мы не можем представить реальной жизни того времени. Только и есть что чеховские картинки, разговоры, типажи, характеры… А те, что прожили свои жизни… И от них - только слова из чеховских пьес. То, что они могли произносить эти самые слова, веришь. Говорить, даже думать так… Сиюминутно. Ничего ведь не сказали о жизни, что бы прояснило ее. Так-то и мы продолжаем говорить и думать. И Чехов – подтверждение бесполезности нашего говорения. Жалкой неспособности нашей мысли додуматься до чего-либо стоящего. К чему новые книги, пьесы, фильмы!
Кого-то это останавливает. А кто-то и не пытается об этом думать. И достраивает проседающий мир новыми творениями. Они просто живут, просто воспроизводят свою жизнь в произведениях искусства. Не пытаются объять необъятное. У них есть профессия, они должны работать по профессии. Тут уж хочешь - не хочешь, а надо. Надо воспроизводить бытовые и умные разговоры, выдумывать образы, сочинять обстоятельства, биографии, характеры, придумывать композиционные и фабульные штучки, стремиться «найти своего читателя» и ещё много, много нужных в профессии вещей. Не думая о Чехове, Толстом и пр.

 
Точность.
«Завтра с утра…» «Приходите после обеда». «Встретимся во второй половине дня». И так далее.
Советский, Российский стандарт деления делового времени. С точностью до «полу-дня».


Швейцарское время.
Зачем нужны дорогие швейцарские часы, когда у любого прохожего можно узнать сколько времени? Это еще мисс Фицфесенден (Эпифания Оньисанти ди Парерга) заметила.
А еще время можно узнавать по радио, на канале СТО, в компьютере, в автомобиле, на башне городской думы… Да мало ли. И нужна ли уж нам такая швейцарская точность в определении времени - да еще на протяжении столетий - которую обещают производители этих брегетов? Да никогда люди не будут жить с такой точностью. Солнце садится. Пора скот загонять. Летом позже, осенью раньше. Петухи горланят. Опять же коровы не доенные мычат. И самому на двор хочется. Вот и вся Швейцария. Альпийские колокольчики.


Начало века.
«Она постареет в двадцатые годы». В этом, конечно, ничего провидческого нет. Но то, что такое приходит в голову, будто дает ощущение понимания происходящего.
Это ощущение само по себе глупое. Но его привязываешь к текстостроению. Оно призвано как-то помогать описанию некоторых сущностей.
Итак: «Она постареет в двадцатые годы. Солнечным весенним утром она будет сидеть на кухне и не торопясь пить кофе. Уже минет толстый кусок двадцать первого века. Это как утепление, прослойка. Вроде бы уютней себя чувствуешь. С одной стороны эта прослойка, с другой - впереди еще неопределенно много времени. Утро. Солнце. Кофе. И из ее окна хороший вид…»  (ВПА).


Дом на Достоевской.
Как  и все дома на этой улице -  обшарпанный, пропыленный, облупленный…
Обрывки разговоров старушек, стоящих с палочками  у темной парадной:
«До войны я знала одного мужчину…» «Когда в сорок первом в этом доме…»
Жизнь дома на протяжении этих шестидесяти с лишним лет. Вряд ли эти старушки могли бы написать об этой жизни. Сколько ж им лет получается?
Летопись дома. Въезжают и выезжают соседи, умирают, рождаются…  Перекрашиваются стены, меняются трубы отопления, перегорают лампочки… Старятся люди. Все проходит без следа…
Если бы можно было осознанно прожить такой срок в этом месте, видеть все это, фиксировать. Чуть ли не бесстрастно.


Прошлое.
*
Отдаленное прошлое уже утопталось, уплотнилось, почти окаменело. А в недавнее прошлое проваливаешься, вязнешь в нем.
*
«Вот мы ходили в бассейн…» Пустяки прошлого. Отпечатывается прошлое, обыкновенное, пустячное, и будто оно уже имеет какое-то значение, как-то откликается.
*
Вернуться в прошлое можно только в Word`е.
Реальная машина времени. На несколько шагов. Вернуться во времена, когда еще не сказано было неправильное слово, не высказана злая мысль…
*
Время, протекшее  от плоскости живота юношества. Время протекло. Бытовое время.
*
Жалко всякую «уходящую натуру». Человечество с этим живет. Каждое поколение жалостью оглядывается на то, что утрачивается на их глазах, исчезает бесследно с лица земли, а потом и из памяти людей.
Эта жалость рассеивается в космосе мироздания. Понятное дело – «как утренний туман».
Почему-то в качестве примера как-то  вспомнились хороводы в русских деревнях 19 века. Что-то полулегендарное для современного человека, известное больше по костюмным фильмам из старого быта.
Это уже так далеко, что кровной и пожалеть некому.
Это как на очень старом деревенском кладбище, заросшем кустами так, что крестов не видно.
Нравы, обычаи, традиции, бытовые вещи, слова,  говор...
Что уж говорить о личном прошлом обычного человека в виде альбомов фотографий, магнитофонных записей голосов ушедших родственников, писем, поздравительных открыток, отслуживших свое документов...
Ушедшее прошлое еще существует в воображении памяти. До него, кажется, можно дотронуться – только протяни руку.
Все это не удержать, конечно, не взять в будущее...
Вот и жалко.
К этому сколько ни привыкай - за жизнь не привыкнешь.






Мы и не мы.
Катится за окном время. Движется, ни на мгновение не останавливаясь, современность. Превращаясь в прошлое. И мы оглядываемся. Хватаемся за уползающее в прошлое настоящее.
Это мы. Сколько нас таких?
Есть и не мы. Пространство и время наполнено безоглядными людьми.


Диалог.
- Все на свете кончается.
- Особенно выходные, праздники, каникулы, отпуска…
- Лето, грибной сезон…
- Ну, еще молодость.
- И так далее.
- И это тоже, конечно. В конце концов.


Лето.
Сейчас быстро разменяем лето на отпуска, выходные, прогулки, погожие деньки… Разменяем и потратим.


***
«Будущее? Привыкнут к новым проблемам. Будут с ними жить».


Структурирование.
*
Деление, или, может быть, структурирование времени жизни на важные отрезки.
Дошкольное время, школьное, институтское, один ребенок, второй...
И вот открывается открытый, бесструктурный простор старости. Простор ли?
Никаких разграничений, никаких промежуточных ориентиров до самого  того самого, что в самом конце. Пустыня. Здесь мало людей. Одинокие фигуры. Бредут, ковыляют испуганные старики. Идут к горизонту времени.
*
Структурирование времени. Секунда, минута, час, день...
Аванс, зарплата... Встроились-таки в структуру времени.
В этом, конечно, есть что-то противоестественное.
С тем и живем.
*
Жизнь по кругу. Утро, вечер, утро, вечер…
Дня и ночи не замечают. Дня нет – только что было утро, и вот уже дело к вечеру.
А ночью спят.
*
Жизнь свою люди как-то  привыкли делить на крупные, по меркам отведённого им судьбой времени, куски - на десятилетия.
«Ему пошёл седьмой десяток» - например. Или: «Восьмой десяток разменял».
И это не просто так. У каждого десятилетия своё лицо. Каждое десятилетие - это новое  качество в жизни смертного человека 
И век тоже как-то привыкли делить на десятилетия. Так наверное интересней.
Шестидесятники, «сороковые, роковые...», «святые 90-е» и тому подобное.
Каждое десятилетие – как виток некой временной спирали. Это похоже на извилистую, закрученную серпантином дорогу в горах. Два соседних участка дороги кажутся совсем рядом, но на самом деле отделены друг от друга несколькими километрами пути.
Сколько человеку таких витков отмеряно? Семь, восемь? Редко больше.





Диалоги о времени.
- Вот уже и не первое мая!
- И вот уже ни сирени, ни мая!


Притча.
- Притча про то, как воробей раз в миллиард лет прилетал на алмазную гору размером с Джомолунгму и два раза, поводя головой,  чистил  клюв о вершину горы. Наверное можно все же высчитать, сколько лет будет длиться это «мгновение вечности». Надо только понять, что физически означает это движение клювом, сколько атомов или молекул будут сноситься во время этого действия.
- Зануда!
- Ну, почему же! Впрочем...
- Есть разные варианты. Можно еще сказать: «когда погаснут все звезды на небе, тогда пройдет одно мгновение вечности».
- Ты знаешь, это будет все-таки менее продолжительное «мгновение вечности», чем в предыдущем случае. Не правда ли?
- Зануда!


Структурирование вечности.
*
Вечные души. Жизнь структурирует бесконечность жизни души. Чтобы не было скучно однообразие вечности.
*
Казалось, это будет длиться вечно, а в действительности вечность свернулась в каких-то два-три года.
*
Слово «вечность». От частого употребления, особенно церковниками («обретет вечность», «вечное блаженство», «вечная память»…), оно кажется нестрашным. Привыкаешь. А попробуй вообразить те 10 миллиардов лет, которые остались Земле до погасания солнца! Не вообразить, не натянуть воображение на болван этого отрезка времени. Не перетащить через эту пропасть ничего из реалий сегодняшнего дня. «Десять миллиардов лет от рождества Христова». «10000000208 лет со дня рождения Пушкина…»
*
Молодость. Впереди была вся жизнь – практически вечность.
Потом было напряженное преодоление этого кусочка вечности.
И вот уже,  очевидная вещь: почти ничего не остается от той будто бы вечности.
*
Уходят от нас в вечность. И от себя тоже уходят туда же. Жизнь посередине вечности.
Хоть что-то определенное можно сказать о вечности. У нее есть середина. Всегда.
*
"Пока мы полагали, что Вселенная имеет начало, роль создателя казалась ясной, - пишет Хокинг в книге "Кратчайшая история времени". - Но если Вселенная действительно полностью автономна, не имеет ни границ, ни краев, ни начала, ни конца, то ответ на вопрос о роли создателя перестает быть очевидным".
А если мы не «полагаем, что Вселенная имеет начало»?
Это самое интересное и головокружительное.
Недавно: «жизнь существовала всегда». Она только сворачивалась или разворачивалась до самосознания вселенной.
А тут еще один – новый, необычный – подход. «...нет нужды знать начальное состояние Вселенной. Ее, по словам Хокинга, нельзя ни создать, ни разрушить. Она просто есть».
Наверное физикам было удобно понимать вселенную по частям. Вот они отмерили себе кусок вечности и бесконечности, занимаясь большим взрывом. Думали, что так проще. Наверное проще. А может быть, и единственно возможно заниматься наукой. Вычленение задачи. Это всякие там ненаучные схоласты задаются праздными вопросами о том, что было до того, о том, как это, когда «вечно» и «бесконечно».
А это как понимать и принимать?
«...вернуться назад во времени до Большого взрыва невозможно - его просто не существовало».
А что же Создатель? Не было библейского творения – это полбеды. Еще ЛН не принимал Бога-Создателя. Это нормально. У Бога и так дел хватает. Наблюдать за этим миром. Зачем ему отвечать за то, что он будто бы создал!






Происхождение.
- Может быть, жизнь – из вечности. За вечность чего только не может быть!
- Хороша вечность! Если мы такие еще примитивные! Мы за вечность дошли только до такого вот состояния.


То, как будет.
Пройдет миллион лет. Не останется ни русских, ни украинцев. Высохнут моря. Что-то еще произойдет на земле. Невообразимое. Люди еще не жили так долго на земле – не могут вообразить, каково это. Но они знают, что все на свете сначала портится, разваливается, превращается в прах, потом исчезает с лица земли.
А дальше можно по Чехову:
«Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы, обитавшие в воде, морские звезды и те, которых нельзя было видеть глазом, словом, все жизни, все жизни, все жизни, свершив печальный круг, угасли... Уже тысячи веков, как земля не носит на себе ни одного живого существа, и эта бедная луна напрасно зажигает свой фонарь. На лугу уже не просыпаются с криком журавли, и майских жуков не бывает слышно в липовых рощах. Холодно, холодно, холодно. Пусто, пусто, пусто. Страшно, страшно, страшно».


Чужие письма.
«Дорогая Маруся!
Я и Иван Вас. поздравляем тебя с Ангелом и желаем тебе здоровья, счастья и успеха во всем...»
Этой Марусе кто-то желал всё упомянутое не менее ста лет назад.
Где теперь то здоровье, счастье, успехи?
Там, где все это, рядом должен быть и Ангел, с которым поздравили Марусю.


Квартира.
- Мы вселились сюда десять лет назад. Прожили эти десять лет... Относительно легко. Всё еще было пока  на подъеме. А та старушка! От которой досталась квартира... Которой десять лет назад было уже  под восемьдесят! Ходившая и тогда по улице с ходунками! Что эти десять лет для нее?
- Одиннадцать лет.
- Неважно!  Что тут скажешь! 
- То, что эта старушка могла поместиться со всем остатком положенной ей жизни в эти десять.
- Одиннадцать.
- Тем более! Уложиться. Без остатка.
- Наверное.
- Жизнь разворачивается перед каждым, как свиток. И мы читаем его. И нельзя забежать вперед. Всё дадут прочитать и посмотреть.
- Да, всё по порядку. В свое время.


В поисках утраченного времени.
*
Прустовское утраченное время совсем не похоже на утраченное время, положим, Олеши, Катаева.
Они тоже любили это дело – искать утраченное время.
Кто ж не любит!
У каждого свое и по-разному утраченное время.
Все тратят время.
Вот и этот совсем неизвестный автор - туда же! Со своим неизвестным, да еще и  утраченным уже временем.
*
«В поисках потраченного времени».






Времена.
Настоящее, безжалостное по отношению к своему прошлому.
Оно еще встретится со своим же будущим! Таким же безжалостным.


Триста лет.
Неинересная окраинная улица. Утро. Идет снег. Проносятся машины по дороге.
А тысячу лет назад здесь стоял лес. Да нет, еще каких-то, может быть, триста лет назад!
Было тихо. Только с легким шорохом падал колючий снег.


Сроки.
У всего свои сроки. Но в обыденности сознание и подсознание эту очевидность упорно не принимают как очевидность. Мир медленно меняется. Что-то уходит на наших глазах. Но как это вместить в обывательское понимание!
У всего свой срок. Вот и у камней гранитной набережной срок службы 500 лет. Потом рапакиви положена пенсия.


Тысяча лет.
- Тысяча лет впереди... Этого всем хочется. Тогда хватит времени и досуга... Что-то спасительное найти, сочувственно понять, оценить...
- Досуг? Смешно! У жизни не ослабевает напряжение. Мир живет даже сверхнапряженно. «На грани нервного срыва». И даже в легком помешательстве. Часто - как на корабле в шторм с пробоиной в борту.  И представления о тысяче будущих лет, как о чем-то, что даст возможность неторопливо и вдумчиво заниматься устройством этого мира, в том числе, за письменным столом, - это все иллюзия, благоглупости...
- Но без тысячи лет вообще ничего не будет!
- Ты как Шура Балаганов, которому для счастья нужна была, уж не помню, какая, но убогая сумма.
- Шесть тысяч четыреста рублей.
- Ну вот!


Можно.
Можно идти и думать. Пока еще есть время. О чем угодно думать. О городе, о погоде, о превратностях судьбы, о литературе, о мире, в котором живешь... Пока еще остается время.


*
У них есть время! Самое большое богатство. Оно вмещает в себя все остальные возможные ценности этого мира.
«Не дрожать над каждым днем – вот уж этого навалом».
И не дрожат.


Время – как  пространство
Схоластические, конечно, рассуждения о времени. О времени – как своего рода  пространстве. 
«Возрастное пространство».  Когда какой-то временной период помещается в одном ощущении.
Будто перед человеком – физически вполне себе ограниченное пространство.
Прошел, отмерил шагами всё это казавшееся прежде необозримым пространство. Помещение, ангар, зал – все годится.
Страшно оглянуться! Что уж говорить о том, что впереди!
Упираешься – взглядом еще только, не буквально, -  в совершенно отчетливо ощущаемые пределы. Уже видна та самая казавшаяся такой далекой стена, а в ней где-то там - дверь на выход.
Некоторые считают это временное пространство  в какой-то мере поддающимся расширению.
Так и говорят:  «раздвижной и прижизненный дом». По-разному бывает. А может быть, это не совсем о том же
И все же, раздвигай не раздвигай, из этого дома выходят  в конце концов в никуда. И понимаешь, что там именно  то самое «никуда».


«Умники и умницы».
На стене школы на Социалистической неизвестные пачкуны оставили надпись:
«Моложе, чем сейчас, вы уже не будете».
Кому это? Своим сверстникам, конечно. Они, как собаки, видят в мире только себе подобных.
Но и всем прочим. Всем, кто живет в необратимости времени!


Неповторимость.
Одноразовое человечество. И Лев Николаевич, и Бетховен – они тоже одноразовые.
Ни повторить, ни продолжить. Что продолжать! Время? Для этого его надо или остановить или зациклить как в «Дне сурка».
Все в этом мире только один раз. Они принадлежали своему времени, его иллюзиям, его надеждам, его правилам понимания, его одноразовым открытиям. Второй раз никто не открывает закон всемирного тяготения или закон Архимеда.
Энтузиасты. Человечеству после них еще предстояло жить и жить, но то, что уже как бы открыто, нельзя больше закрыть, чтобы вновь открыть.


Мистер Блум.
 «На 8-минутном поезде приехал на Старую Деревню».
«Что это под ногами? Уже соль насыпали! Раньше снега и гололеда!»
Это мистер Блум разговаривает сам с собой.
Это Блумовское бормотание... Преследует. Хочется всё проговаривать. Всё подряд! Буквально!
Когда эти факты повседневности  - отдельными вкраплениями и привязаны к дате, это через какое-то время может цеплять. Дает ощущение быстротечности и невозвратности прошедшего. Какой-нибудь пустяк текущей действительности отошел в безвозвратность прошлого. Как умер.
Нечто подобное в «Каталонии». Письма на старых открытках о прогулках по городскому саду перед службой или о выпавшем накануне снеге, под которым гнутся ветки деревьев. Это накануне случилось уже больше чем сто лет назад. Но все равно накануне.



 




г1
Город



Город.
Влюбленность в дома и в улицы. Это не запрещёно. Это так же как тогда. Сладостно и больно… Чувство защищенности. Мир, который устраивает. Ощущение безопасности, ощущение «дома». Находишь такие места. П-кий пер., З-кая улица... Выстраивание мира, не вызывающего отторжения. От этого всегда шло, с этого всегда начиналось. Это первая забота.  Не идеализация, конечно. Что-то другое… «Поэтизируют», так называемый, С-П. Блока. Или С-П. Достоевского. Поэтизируют и идеализируют.
Этот мир героев Ф.М., пространство их мыслей, их ночных разговоров, их отчаяния и успокоения. Место обитания их душ. Они не преодолевают город, они освящают эти каменные улицы, обшарпанные парадные, загаженные подворотни своим здесь существованием. Привычка жить в этом городе.


Фаберже.
Ненужная роскошь. Отделка мрамором здания «Фаберже». А может быть, это только кажется, что это ненужная роскошь. А если бы только нужное, отмеренное, функциональное? Что бы осталось от великих городов? И от великой архитектуры? Всегда находились те, что «с жиру бесились». Что делать со здравым смыслом?


Меценаты.
Разнообразие архитектуры. В центральных районах.  Купчики. Всё - на их кровные. Они отстегивали на то и на это. Они делали что-то тяжелое, требующее физических усилий и усилий воли, что могут делать только такие люди - с крутыми бычьими шеями и толстыми пальцами. Крутые, суровые... Работа по держанию этого расхлябанного, «долбанного» мира в кулаке. К ним испытываешь некоторое уважение.


Жанровая  живопись.
Вечер. Неубранный снег на тротуарах. Ходишь как по пляжному, глубокому песку. Ещё не замершее оживление на улицах. Ездят во всю машины, торопятся прохожие, дети с тяжелыми портфелями неосторожно выбегают на проезжую часть…
Дерутся и бранятся «поганками» две молодые женщины: продавщица из пивного киоска и пьяная покупательница. Бытовая сценка. Жанровая живопись. Сумрак старых мастеров. Вечерняя жизнь города. Полная непроглядных теней, мелкая, бестолковая, вроде потасовки этих женщин, валящих друг друга в грязный снег и жанрово, нестрашно колотящих друг друга. Желтый свет фонарей. Золото и бурая темень старых голландцев. Весь этот корявый, задавленный своей немудреной жизнью народец. Средневековье. Старые бытописательские, жанровые голландцы или фламандцы. Никаких тебе античных или библейских сцен, никакой величественной классики, крылатых Богов, древнеримских греков, Персеев и Прозерпин, никаких полуголых девиц, задумчивых Купидонов, бородатых Марсов и Зевсов, атласных, бархатных, золотошитейных драпировок, пышной пены постельных принадлежностей. Только людское копошение на неубранных улицах. Ничего не меняется.


Квартирообмен.
*
«Я ещё вернусь сюда!» Одни грозятся завоевать Париж, а другим по силам и по стечению жизненных обстоятельств только и придется, что завоевывать Московский район. На белом коне под Московскими воротами, на улицу Победы, или на Севастьянова, или на Бассейную в дом с мемориальными досками. Не на членовозе с зеленым светом и сиренами полиции, а на белом коне.
*
Почти винтовая лестница. Каменная, узкая, вьется вокруг квадратной пустоты. Лиговский, 1… Квартира 5. Маленький одноподъездный дом с входом под аркой. Четыре этажа в шесть окон. Справа и слева дом зажат двумя другими домами, более полноценными, выше на один или на два этажа, шире в плечах. А этот, посредине, как маленький, хилый, затолканный новобранец, испуганно стоит в общем строю на призывном пункте между двумя молодцами, довольными собой, чувствующими себя гигантами в сравнении с этим «недоделанным с детства». Полная потеря собственного достоинства, он, и так узкогрудый, весь ещё сжался, чтобы его не вытолкнули из шеренги или назад или вперед - на всеобщее посмешище. Стоит и с ужасом ждет своей участи, то ли ещё будет.
На третьем этаже дверь открыла хозяйка. Тоже ждет своей участи - участи своей искаженной, тоже «недоделанной», уже изнутри, квартиры. Вход в квартиру с кухни, ванна и туалет тут же в выгородках на кухне. «Американский стиль», - объясняет хозяйка. Фанерный тамбурочек, чтобы смежную комнату превратить в комнату с отдельным входом. Это как некое «природное» уродство постройки, как-то исправленное не очень грамотным хирургическим вмешательством…
Но вот и таких «призывают», «признают годными к строевой». «Стены толстые. С Лиговки, прислушайтесь, ничего не слышно». В самом деле, не слышно. Стены толщиной семьдесят-восемьдесят сантиметров. Окна - как бойницы.
*
Другое жилье, другие люди... Просмотры... Женщины в домашних халатах. Женское дело... Хозяйки... В этом есть что-то унизительное. И чем жилье «жальче», тем, понятно, унизительней. В чем только ни живут, в чем только ни бывают прописаны! Всюду живут, во всех тараканьих щелях и углах. Всё это продается, или может быть оценено с целью продажи. В/К, Б/В, СФ, СФК, ХР, СТ, ПН, 137, 504... *
Люди из 137 серии. А ведь есть ещё и из ХР и БР.





«Специальные люди».
«Люди недостойные этого весеннего дня, этих улиц».
Коломенская, Воронежская, Звенигородская, Черняховского, Гончарная...
Случайные на этих улицах, вычурные, «специальные», вроде этого панка или тех металлистов, люди. Они каким-то образом, не по доброй воле, а по болезненно-противной необходимости вынуждены были выползти из смрада и мрака своих рэпистских, панковых, хэви-металлических и прочих притонов на солнечные тихие улицы с простыми серо-желтыми потертыми домами, с покорно ждущими своего цветения корявыми тополями.


Храм.
У храма на месте гибели Александра II девочка лет пяти: «Кто его строил? Бог?.. Сколько его строили? Целый век? Сколько он здесь простоял?..» Вопросы сыплются. Мама и тетя не отвечают даже. Так как девочка задает вопросы без перерыва. Неужели она всё это хочет знать?


Улица Тюшина.
Дома в четыре-пять этажей. Старый фонд. Стоят пока. Изо всех сил. Черные решетки ограждения на крышах. Блеклая желтизна фасадов. В подворотнях видны заваленные снегом дворы. Флигеля во дворах ещё страшнеё,   чем дома с улицы. Середина марта. После снежной зимы на газонах и вдоль дорог полутора-двухметровые горы снега и сброшенного с крыш льда.
«Как в блокаду», - сказал старческий голос за спиной.
Упоминание блокады заставило воображение работать интенсивней. Мысль заструилась дальше, как вода в ручье, после того как из него вынут какое-то препятствие, перегораживавшее поток. Вспомнился Шостакович. Но не в связи с его Ленинградской симфонией, а в связи с недавней записью про его музыку.
«Не выдумывать запредельные музыкальные миры. А что? Быть на земле. Д.Ш. с этой улицы. Противостоя ей, но не отвергая напрочь. Даже не переезжая на более тихую улицу. Не затыкая уши. Живя во всем этом».
Именно. Музыка этих улиц. Она такая. Это квартеты, это его прелюдии. Улицы, которым не обещана была вечность, которые незаметно провздыхали целый свой старофондный век. Улицы, про которые нельзя сказать, чт; им больше подходит - Санкт-Петербург, Петроград или Ленинград? Музыка, списанная с этих улиц. Каменных, с корявыми по-зимнему голыми липами и тополями. Пропыленные и прокопченные окна, выходящие на улицу, кривые, перекошенные льдом водосточные трубы. Голубое небо и грязнокоричнево-желтые дома. Под стать им - лица встречных. Музыка домов. И музыка лиц.


Опять апрель.
«Почищенные дворы и первая нежная зелень. Старый фонд похож на своих обитателей. Например, на пьяницу, который уверен, что бросил пить, помылся, побрился, заштопал старую одежду. Или на стариков, доживших до очередной весны, почувствовавших прилив сил и вышедших на прогулку на тихую, млеющую, жмурящуюся под апрельским солнцем улицу. В старом фонде старое же легендарное питерское достоинство. «Рабочие кварталы». «Архитектурные» - только фасады, обращенные на улицу. Все остальное - кирпич в желтой штукатурке… Конечно же, надо жить здесь. При нынешней системе писаний. Здесь старушки в сквериках, дети, лица, множество случайного и как будто ненужного...
То, из чего все получается.


Машины.
*
Город и дороги те же, а машины не те. Машины - продолжения людей. (По В.Шкловскому). Несутся по узким, мокрым, ухабистым дорогам блестящие, огромные и зловещие как гробы на колесах иномарки. Продолжения тех боксерского вида крепышей, что сидят внутри них и куда-то торопятся гораздо сильнеё,   чем прочие граждане на «Жигулях».
*
Ночь. Как в джунглях, когда спросонья вскрикнет и фиоритурно запоет птица. Может быть, на неё  жук свалился, а она подумала, что это змея. Может быть, это змея ползла по ветке, а ветка хрустнула и испугала раньше времени птицу... Так среди ночи во дворе на несколько секунд взвизгнет и запипикает какая-нибудь машина, потом другая, другим голосом. На другой ветке.
*
Как черные тараканы тихо расползаются по плохо очищенным от снега улицам бесшумные, обтекаемые иномарки.
*
«Не заводился шестисотый «Мерседес». «Будь проклят тот день…»
*
«Жирная задница». Вот же оно, то, что называют «жирной задницей». «Крайслер». Широкий приподнятый полновесный зад. Из старых «Жигулей» на тесной разбитой дороге это хорошо видно.
*
Авто. «Шик. Блеск. Красота…» Смело въезжают в лужи, как избалованные дети богатых родителей смело, не задумываясь, вышагивают по лужам в новеньких цветных сапожках.
*
Из проезжающих машин с непроницаемо черными стеклами слышен только глухой глубокий ритм вместо всей музыки.
*
Торопливо, алчно подъезжают к перекрестку… Это как стихи писать. Вся дурость наружу... Свободный полет. Орлы. Ястребы-перепелятники. Коршуны… Не видят стыдного. Они как все. Стадо машин на перекрестке. Стая.
*
«Волга» с криво ухмыляющейся мордой капота. Будто после пластической операции, когда кожу на затылке стягивают узлом. И глаза-фары как-то напряженно натянуты на скулы. Старушка «Волга».
*
Торопливые автомобили. Постоянно в какой-то суетливой взвинченности. Понятно было бы: «и куда-то все спешат такси», но эти – все поголовно, особенно грузовики. Везут народно-хозяйственные грузы. Нервно, неудержимо. Дорога задает этот суетливый ритм.
*
Символы состоятельности. Им не хватает места на проезжей части, от них не пройти по тротуару. А благосостояние всё растет!
*
Не убожество это разве? – авто на тротуарах. Свидетельство благополучия, успешности, благосостояния брошено на тротуаре слякотной, переполненной другими такими же «свидетельствами» бесприютной улице.
Гордое своими достижениями достоинство унижено недостаточным достоинством.
*
Хрустнула ветка под колесом бесшумно подъехавшей пузатой черной иномарки.
*
У старика «Жигуль» без сигнализации. И поэтому он не пикает брелком, оставляя машину  на тротуаре возле дома. Просто обходит ее вокруг, дергая за дверцы.
Что он думает о своей ржавенькой машине? Может быть, то, что ее хватит ему на его век?
*
Робкая «Ока». Боится за угол повернуть. Вообще-то поток машин пережидает, но очень уж несмело. Машины мимо –ж-ж-жих! Потом еще. Надо, надо собраться с духом и прошмыгнуть этот опасный поворот. Ух как страшно! Им хорошо, большим и смелым. А если ты робкая «Ока»!
*
Рычит - без глушителя - как танк. И придает глупой смелости водиле этого чего-то черного, потрепанного, забрызганного грязью.









Новостройки.
*
Новостройки на Юго-западе... Хочется смять всю эту архитектуру и слепить из неё  что-то новое, не такое беспокоящее. Не можешь сформулировать, что именно внушает беспокойство... «Вафельные» панельные прямоугольники, белье полощется ветром в черных ячейках лоджий, одинаковость, сближенность, почти без зазоров, быта огромного людского улья. И всё это на пустом пространстве.
«По мшистым топким берегам... белеют дома 137-й серии... здесь и там». Город на болоте.
*
Пятиэтажная тоска в этом районе города.
«Как стремительна жизнь
в черно-белом раю новостроек...»
В 1962 году эти хрущевские пятиэтажки и были новостройками.
*
Борьбу с хрущобами нужно дополнить борьбой с тополями – этим наследием казенного, чиновничьего социализма.







Ледоход.
Ледоход на Обводном канале. Оказывается эта черная угрюмая вода на дне высоких гранитных берегов течет. У канала повадки реки.


Город в 90-е.
*
«Сколько неблагополучного народа на Лиговке. Простого и неблагополучного. Поэтому и простого, что неблагополучного. И неблагополучного, потому что простого. Это неразлучная парочка. Стоят, закусывают, на парапете перехода у выхода из метро. Ненормативная лексика...
У пропойных бабулек - семечки, сигареты, желтая пресса... Но зато вкусно пахнет с соседнего хлебзавода. Смольнинского.
Бедный, помятый народец со своими беспородными, многопородными или худопородными собаками. Их тоже надо выгуливать. По дороге заглядывая в урны. Ветер, как судьба, толкает их в спины сырым январским вечером».
*
«Пытаешься некоторые вещи «подчинить» себе, но не можешь. Например, что-то вроде «МАКСИДОМ»а. Это брешь в привычной реальности, зияющая рана. «Яркая заплата на жалком рубище». Клоун в торговом зале. Вызывающий чувство неловкости. Баскин-Робинс из ТВ. Это не начало чего-то нового, что будет разрастаться и множиться. (Если и будет, то не так). Это что-то инородное, вызывающее отторжение в «организме». Все эти яркие краски будто сразу же замазываются в сознании какой-то мрачной чернотой вроде битумного лака от зрелища хмурых потрепанных прохожих на хмурой мокрой улице. Они ещё бредут озабоченно по своим невеселым делам. Здесь рядом, в здании бывшего исполкома, находятся собес, суд, прокуратура, всякие социальные комиссии. И народ соответствующий. Преобладание безумных старушек и озлобленных стариков. «Архитектура» «МАКСИДОМА», открывающаяся взору издалека, после пустого, уложенного цветными плитками пространства противостоит «привычному городу». Она нахальна и самоуверенна. Это как место высадки пришельцев. Теперь, как в «стратегии» IBM, они будут завоевывать жизненное пространство. Или же их заставят «улететь», свернув свою нахальную архитектуру, забрав с собой горилоподобных охранников из прирученных аборигенов, которые стоят сейчас у входа с самооткрывающимися дверями.
Нет тонкой связи одного с другим. Так - что-то случайное, встретившееся. Выработка отношения к тому и к этому. А зачем оно? Отношение. Они озабочены своим. А это? Это далеко, как за стеклом витрины. Ещё не пришло время его бить. Его не так просто разбить. И психологически и просто потому, что оно очень толстое. Что-то должно разбиться внутри. Маленькое стеклышко, которое бывает в метро или автобусах. За этим стеклышком чека экстренного открытия дверей или молоток для разбития окна...
Тонкая связь есть, но она очень тонкая».
*
«Диамант». Витрина – весь магазин, видный насквозь. Огромные окна. Демонстрирующие. Можно увидеть все заранее, даже и не хотя этого, только бросив случайный взгляд из проезжающего «Мерседеса».
Очень полезные окна. И случайный, «автобусно-асфальтовый», народец не станет позориться и тащить грязь на эти сияющие плиты сплошной огромной многоместной ванной комнаты-зала, с совмещёнными санузлами, расставленными тут же между «Джакузи»-ями и золотыми рукомойниками. Что ему здесь делать – этому народцу - какого рожна искать, рвань свою и засаленность выставляя на обозрение яркого света и зеркал?
«Иди-иди, дядя, отдыхай!»
*
Никакого умиления от 90-х! Но наверное есть те, кто какого-то другого мира не видели, это мир их первого детства...
Это как для бедуина его пустыня.









Двоюродная сестра.
Двоюродная сестра из деревни приехала. Они одногодки с ней. Сели в трамвай. На сестру, седую, лет шестидесяти с виду, в платочке, в невзрачной кофте, контролер даже не взглянул, а ей пришлось доставать паспорт и удостоверение блокадницы. У неё  желтые крашеные волосы, накрашенные губы. Паспорт и удостоверение у неё  наготове. Наверное, часто приходится доказывать свое право на бесплатный проезд.


Мамардашвили.
Он здесь на своем месте - у разрытой теплотрассы, среди ржавых труб, на фрагментарном асфальте, рядом с рюмочной. Но… весна! Но… солнце! Но вечер ещё не начинался и вообще «ещё не вечер». Бомжеватый, с ироничной улыбкой Мамардашвили. Лысый большой череп, и сам большой, крупный, лет шестидесяти, в очках. Умные разговоры с собутыльниками. Но явно уже не профессор. Только мотивы…
С батоном в заднем кармане брюк.
Но ведь с длинным и худым французским! Батоном.


Групповой снимок.
Поворачивает трамвай. В аквариуме окон - люди. Трамвай набит битком. Все от нечего делать смотрят на единственного пешехода на тротуаре. Как на групповом снимке. Все смотрят в объектив, смотрят на того, кто рассматривает фотографию.


Желтый дом.
Угловой двухэтажный желтый дом, что на Лиговке у моста через Обводный.
Там заперты их больные сознания. За этими зарешёченными окнами... В окнах никого не видно. Но, кажется, оттуда кто-то все время наблюдает за миром, за городом, за нами. Им не нужны для этого глаза… Мимо проносятся машины.
Тусклый свет в окнах. Безжизненность. При таком свете можно, лежа в кровати, что-то тяжело и сосредоточенно обдумывать. Они этим и заняты. Это их работа. Схоластическое сосредоточенное обдумывание. Тишина и покой академического института. Теоретики. Яйцеголовые. Мозговая атака. Тяжело и сосредоточенно думают о простых вещах. Все простые вещи надо передумать. Для этого их всех и собрали здесь. В этих комнатах с тусклым светом.


Мир устал.
Мир устал. Он не высыпается. Поэтому он зол, раздражен. Надо отдыхать. Сумерки. Беспросветное октябрьское небо. Тени прохожих. Они отшатываются друг от друга, уступая дорогу. Пронесся, лязгая, трамвай. В его спешке, в сумраке мокрой улицы, в тенях прохожих - тревога.
Убежать, спрятаться в свет и тепло, в мир кухонь, телевизоров, четырех безопасных стен.


Старый дом.
Красивый старый дом. Заржавевший циферблат на крыше. Из этого дома, из тех окон, выходящих на сумрачный двор на третьем или четвертом этаже хорошо ходить в гимназию.


Проспект Просвещения.
Проспект Просвещения. «Так, вот где Ленинград живет!»
«Питер находится в Ленинграде?» - спрашивает ребенок. Так оно и есть.


Город Д.
*
«Ты герой Ф.М.?» – «Наверное». И навстречу попадаются по большей части герои Ф.М. Если идти по Апраксину переулку, потом по Фонтанке до моста, дальше по переулку Джамбула, по Загородному, по Разъезжей. Ну, потом уже поворачиваешь на Достоевского. Тут уж сам Бог велел. Они расставлены здесь всюду. Потрепанный народишко – герои Ф.М. Одна разница – жаркий солнечный день делает их всех и их среду обитания цветными. Цвета, конечно, блекловатые, застиранные, подпыленные… Но это, без сомнения, они. Это их бледные потрепанные лица, их глаза, сосредоточенные на своих мечтах, галлюцинациях, немыслимых планах…
«Петербург Достоевского». Он пахнет кошачьей мочой. В одной книжке сказано, что пахло кошками. Можно и так сказать. Мягко выражаясь. Пахнет присутствием кошек. Но в этой подворотне… Нет, мягче не скажешь. Не кошками, в общем…
*
Все дворы в центре почистить, фасады отремонтировать... И никакой тебе достоевщины!








Пробка.
Пробки во все концы, во все стороны до самого Невского. Машины в три ряда, как шуга на забайкальской реке. Шуршат, наползают друг на друга. Движутся медленно и напряженно. А трамваю нипочем какие-то там пробки. Он летит по своим рельсам посреди бульвара, весело задрав свои дуги, как резвящийся олень. Летит – аж искры сыплются с проводов.


Лимузин.
Вечерами на Рубинштейна, перед сереньким невзрачным домом припарковывают белый лимузин, приписанный к игорному дому, что вместо кинотеатра «Титаник» на Невском. Казино «Титан» и этакое автомобильное чудище, постоянно дежурящее недалеко от входа в заведение. «Эх, прокачу!» Но вот кого? Автомобиль производит впечатление чего-то специального. Скорая помощь для длинных носилок с баскетболистами. Или катафалк с местами для ближайших родственников...
А в доме на Рубинштейна живет, наверное, шофер от этого лимузина.


Ходить не спеша.
По городу надо ходить со скоростью двухлетнего ребенка, смотреть по сторонам, будто видишь всё впервые, заходить во дворы, топтаться на месте, кружить, возвращаться, интересоваться пустяками. Например, отражением в луже -  облаков и голых веток деревьев.


Просящие типы.
*
Знакомой попрошайке - новый рубль, незнакомым в метро - рваные бумажные деньги. Качество благотворительности.
*
Если рядом с просящими милостыню играют музыканты, то больше подают. Музыкантам за игру, остальным потому, что музыка способствует размягчению душ.
*
«Проситель» с седой бородой  играет на домре в переходе метро. Правы были его родители, когда в детстве настояли на том, чтобы он закончил семилетку по классу домры. «Пригодится», - говорили они. И в правду пригодилось…. Бойко играет он мотивчик из песни «Крепче за баранку держись, шофер…»
*
С палочкой и с какой-то книжкой вроде карманного Евангелия. Просит голосом Аверинцева. Бормочет голосом Аверинцева. Про хлеб и молоко. В течение полутора часов дважды встретился на этой улице. Работает он здесь.
При повторной встрече не узнал, двинулся навстречу, включил свою бормотальную пластинку про хлеб и молоко. «Я вам сегодня уже давал». Молча согласился.
В общем-то эта книжица и эти хлеб с молоком неприятно действуют.
*
 «Ему, с таким благородным лицом, наверное хорошо подают».
*
Утро. Женщина с ходунками у «Полушки», что на углу Марата и Социалистической.
- Мужчина, дайте на хлеб и молоко. Два дня до пенсии.
Но видно, что лицо пропойцы.
Подошла продавщица из «Полушки» и протянула ей полбуханки ржаного хлеба и пластиковую бутылку с молоком.
Видишь, что помощь как бы уже состоялась, и можно идти дальше, но у женщины с ходунками ситуация под контролем:
- Еще на шоколадку! Дай вам Бог здоровья!
Достаешь из кошелька две монетки по десять рублей. На шоколадку, конечно, не хватит, но утро еще только начинается.
*
Нищий на одной ноге просит на дорогу,  чтобы уехать в Псков.
Несчастные, глупые люди. Даешь деньги не на бедность, а именно на глупость. От которой никто не застрахован. Делают люди глупости, делают не переставая!
Что было в том нищем, отчего мысль повернула именно в сторону человеческой глупости, к таким обобщениям?
Что-то было.







Княжна Тараканова.
*
Попрошайка и пьяница с Разъезжей. Она так строго, как патронесса, выговаривает своему приятелю, который замешкался и не подал руки, чтобы помочь перебраться ей через трубу теплотрассы, которая лежит у обочины!
Лет двадцать пять одна знакомая какую-то ленинградскую старушку именовала «фрейлиной». Теперь, конечно, все фрейлины повымерли, за двадцать-то пять лет, даже если они и в самом деле были тогда. Попрошайка тоже может быть какой-нибудь «бывшей». Не «царских», конечно, времен. «Испорченность»  её - барская. «Княжна Тараканова».
*
Княжна Тараканова потеряла свою палку. «Что поделать, склероз. Семьдесят четыре года уже». Наверное, склероз, но ещё и пьянство. Она иногда набирается так, что валится с парапета, на котором слезно и агрессивно просит прохожих, тут же на асфальт и спит, как обычный подзаборный пьяница. Перекурить свою «работу» она ходит в подворотню. Всегда в компании с пропойными мужиками, её друзьями, с которыми она делится выручкой. «Пойдем в уголок, пока чёрт не уволок».
*
Ей кто-то одолжил болоночку, и теперь к её слезливо-агрессивным просительным словам про то, что задерживают пенсию, добавилось слово «собачка». Нет, она не утверждает, что является кормилицей этой подстриженной, ухоженной, бело-черной болонкопородной собачки на поводке. Просто проборматывает слово «собачка». Собачка не «похожа» на старуху. Они не воспринимаются как единое целое. Пропойца, в старой, грязных тонов одежде, с испитым недобрым лицом и шустрая, из чистенькой квартиры, комнатная собачонка.





Уличные музыканты.
*
Поет Лозу. И под Лозу, то есть тем же голосом, теми же интонациями. Но тот же текст про то, что жизнь «соткана из бед» у этого певца, надрывающегося при стеночке в полупустом коридоре метро, звучит искреннее  и правдивей, чем у настоящего Лозы, передаваемого по какому-нибудь попсовому радио с развязными балагурами-ведущими.
*
Флейтист в переходе метро. Наигрывает что-то латиноамериканское. «Пампасы». Можно с удовольствием и самозабвением погружаться в эти живые, вибрирующие звуки. Можно всему, целиком, тут же, не сходя с места у стеночки перехода метро уйти в мир иной, вслед за звуками.
*
Переход в метро. Скрипач. Пытается виртуозить. Что-то по мотивам Вивальди.
Почему-то такое редко, можно сказать, совсем не умиляет.
Наверное была в его детской жизни музыкальная школа.
Были какие-то иллюзии у его мамочки или у бабушки.
Так и видишь выпускной концерт в актовом зале ДМШ, заполненном родственниками юных музыкантов. Светлые лица, волнение, букеты цветов преподавателям…
И вот наступили будни этой жизни.






Петр и Павел.
Бородатые бомжи просидели всё теплое время года у часовен Предтеченской церкви, что на Лиговке. Один с бородой лопатой, у другого борода круглая. Как у тех скульптурных Петра и Павла, что стоят в нишах по сторонам  ворот-колокольни. Петр с ключом - слева, Павел с мечом - справа… У круглобородого бомжа протестантская, из бесплатной раздачи на конференциях иеговистов библия. Оба «стража» ворот  не старые ещё. Но какие-то отрешенные. Наверное, можно существовать такой свернутой жизнью. Отрешенной даже от лазания по помойкам.


Сенной рынок.
«Не трогайте! Дама, я кому говорю! Это не помойка!»
Действительно, похожа на даму. В аккуратном пальто, в каракулевой шляпке...
Попыталась что-то взять из ящиков, стоящих на большой тележке, на которой подвозят товар и увозят пустые ящики и отбросы.


Ангел.
За ними сидит невидимый ангел. И записывает. Хорошо, если он записывает тех, кто подает. В «положительный» список. А если у него есть на всех остальных особый «отрицательный список»?


Транспорт.
Самозаталкивание людского фарша в троллейбусную сосиску.


Желтая пресса.
Газетные киоски увешаны сиськами. Этого мира не так много, просто им занимаются очень энергичные люди. Их на многое хватает. «Либидо».


Агитация.
Веселый Черномырдин на водосточной трубе. Остался от позапрошлых выборов. А это… На бетонной колонне обрывки плаката с глазами. Одни глаза, с мешками. Говорухина.


Культурная столица.
«Культурная столица»… А она работает по обеспечению культурной столицы семечками.


Без выходных.
Бомжи. Они работают без выходных. И по воскресеньям что-то ищут, роются, переговариваются друг с другом, что-то затевают, тащат, собирают… Это днем. К вечеру бомжи как-то выпадают из поля зрения. И бутылки валяются неподобранными, и макулатуры полно…
Но зато бомжи рано встают. Они не имеют скверной привычки допоздна смотреть телевизор.


Зачем?
Перестройка, рынок, ЧП, Чубайс, торгашество… Зачем? Почему? – Чтобы отремонтировали подвалы, уродливые социалистические магазины, бессчетные непонятного назначения помещения. Переоборудовать все под офисы, банки, «бутики», казино, культурные забегаловки, турфирмы, агентства недвижимости и аптеки, аптеки, аптеки…


Тротуары.
Дети не знают, где применить свои ортопедические роликовые коньки в городе с раздолбанным асфальтом.
А здесь первоначальное качество асфальта испорченное «благоустройством» после канавы.


Несправедливость.
Какая несправедливость! Обгонять в пустом, продуваемом из всех окон раздольном «Пазике» переполненную, набитую под завязку, распаренную жёлтую колбасу вонючего «Икаруса» № 290, едущего на Южное кладбище.


Форма одежды №…
Невский. 14 апреля. Солнце. Тепло. Одни солдаты в шинелях, застегнутых на все пуговицы, в фуражках или ушанках. Как из другой массовки.


Архитектура.
*
Дома на Московском. С башнями на крыше. 50-е, 40-е. Лепнина. Но скромно. Плоско. Чуть-чуть атрибутики классицизма. Домам всего лет 40-50. За это время произошел как бы гигантский скачок как бы в эстетических взглядах. Скачок к функциональности в архитектуре. Какие там башенки или скульптуры на крыше!
Это на глазах одного поколения. Прочистка мозгов. Не смена мышления, а именно чистка, очистка. Убрали случайное, наносное, навязанное веками архитектурной традиции. Убрали сразу, обвально, безвозвратно. Эстетика, финансы, новые технологии и материалы, массовость, поток... Все сразу.
*
К «архитектурным излишествам» придирались только при советско-партийной власти. Какой-то «прогрессивный» партийный начальник хрущёвских времен, которому позволили, запустил эту фразу: «стиль архитектурных излишеств» и пошло дело. А может быть, она придумана каким-то опять же «прогрессивным» архитектором. Остроумная фраза. В те времена ничего зря не говорилось. Это было руководство к действию. Сначала хрущёвские панельные пятиэтажки, потом брежневки, панельные или столь же убогие кирпичные. Потом жуткие «корабли». Никаких излишеств, никаких кариатид и атлантов, амуров, вазочек на крышах, «убийственной» лепнины и т.д.
А вот к старому фонду никто «эстетически» не пристает.





Душно.
Сердце… На душной – не продохнешь, июньской улице. Обещали дождь, а вместо этого эта тяжелая удушающая атмосфера. Кусок улицы Достоевского от Кузнечного переулка до Разъезжей: Кузнечный рынок, немного жилых домов, Ямские бани, бюро ритуальных услуг, гомеопатическая аптека… Это с одной стороны, с другой ничего особенного – потрепанные дома, темные арки, компьютерный клуб, магазин сантехники в подвале, маленький гастроном на углу Свечного… Ах да, как забыл! – дом-музей Федора Михайловича в самом начале улицы. Азербайджанцев рыночных много. То есть часто. И вон там в пыльном, без какой-либо зелени дворике плохо старушке. Кто-то её что-то спрашивает, а она не слышит, смотрит круглыми глазами прямо перед собой, ноги её не держат. Может ещё не помрет, конечно. Таблетку сглотнет, и её отпустит… Но когда-нибудь не успеет… Улица невзрачная, даром что название громкое – Достоевского. Никто из космоса не увидит этот последний не дающийся вздох…


Дома.
Обращаешь внимание на то, что ежедневно видишь на этих улицах, на то, что не замечать нельзя. Неприглядные грустные старики, бомжи, собаки, ветшающие дома… К виду домов привыкаешь. Привыкаешь к их странности. Они как те же старики. Их надо капитально лечить, а не только подновлять их фасады, скроенные по моде 18-19 веков. Это такая порода существ. Они больше людей, живут дольше. Но они так же беспомощны, как простые старики… Дома, теряющие архитектурные излишества. Изношенные вицмундиры с отлетевшими пуговицами, позументами, галунами, да и просто с безобразными дырами. Не говоря уже о том, что изнутри они уж точно безнадежные старики.


Ведута.
Художница за работой… Что-то их размножилось в этом районе… Стоит у стеночки на Кузнечном и рисует дома на пересечении Марата и Кузнечного. Двухэтажный неказистый домик на Марата, в котором жила еще Арина Родионовна, за ним и рядом другие дома с какими-то башенками и куполами… И на её пастельном однотонно-сиреневом рисунке всё это узнаваемо. Это именно то место. Только… Только выглядит все как иллюстрация к ФМ. Вот и до его дома-музея каких-то сто шагов. Лицо улицы как будто вычищено от всего того, что появилось после ФМ. Нет ни машин, ни проводов, ни рекламы. Нет и людей. Может быть раннее  белоночное утро. Или все разошлись по делам или в раскольниковой тоске разбрелись по своим углам и некогда им зря слоняться по улицам.
 Приукрашивает ли художница действительность? А нужна ли кому-то эта улица в нынешнем виде? Нужна ли она как зрелище? Нужна ли она такая - запутанная в проводах, оплетенная, увешанная рекламными транспарантами, запруженная машинами с нервными водителями и праздными толпами народа?


Интуристы.
*
Они едут в огромном сияющем автобусе. Они как с другой галактики. Как профессор Пруль, который способен был жить только в воде. Вот и возят их в огромном аквариуме на колесах, показывают наш мир.
*
Ухоженные, чистенькие, белозубые или вставнозубые. Судя по рекламе, они там так зд;рово и здоров; живут, что, кажется, им и умирать не от чего. Знай живи, питайся малокалорийной пищей, чтобы никакого, не дай Бог, холестерина, жуй orbit sans sucre, чисти зубы пастой «Блэндокс», мажься кремами, мойся спец-мылом и спец-шампунем… «…жизнь! Умирать не надо». У них и экстрасенсы, и психоаналитики, и не курят они и пьют мало… Кажется, они жить должны, пока не наскучит.
*
Ну и мрак! Но город не виноват. Это циклон из Англии. Китайские туристы нас простят.


 




«На дне».
*
К этому хочешь – не хочешь проявляешь интерес. Становишься репортером газеты «На дне». Изучать жизнь – изучать судьбы этих людей с мертвыми лицами. Да так оно и есть. Судьбы, являющие собой самое естество этой питерской жизни. Естественный результат. Естественная, натуральная жизнь от пеленок до того забора, под которым однажды их найдут бездыханными. Никто не утруждался специально, искусственно… Все само собой получалось. Из густого лиговского, питерского, дворово-босяцкого раствора. Интересно, это весело было? Было ли весело всегда?
*
Вот так синяки у них и появляются. Синяки, кровоподтеки… Тяжелые, но как-то примитивно простые драки. Трое на одного. Поверженного. Кулаками и ногами. Утомительно тяжело. Может быть, этим кулако-молотильникам тяжелее, чем тому поверженному.
*
Этого раненого в голову бомжа уже встречал утром. В той же компании - в том же волочащемся, тихом, усталом составе. Весь день на ногах. Да ещё раненый. В голову. Да ещё с котомками на плечах. Идёт впереди, как командир части, выходящей из окружения. С боями
*
Нет переднего зуба… Ну и что? Может быть, при её образе жизни это неважно. Может быть, в её кругах так принято.
*
Эти люди. Они уже ничего не боятся. Они все на виду. У них всё снаружи. Совершенно открыты и откровенны. Проблема стыда их уже давно не волнует. Они должны заполнить тот промежуток времени, который им остался. Проблема заполнения. Стакана, дня, остатка дней.
*
Тут же пробует, не отходя от помойки. Нет, сперва нюхает.
*
Со всклокоченными бородами, суровые и страшные, как викинги. Может быть, злые духи забросили их в наше - не их - время. И они не могут найти себя в этой не их жизни.
О чем они думают? Не об этом взлетающем под «восточным ветром» мусоре. О чем-то другом.
Что-то тянет их по их жизням. У них внутренняя жизнь. А лица такие смертные.







Старые капитаны.
Вещь, сохраненная с пятидесятых годов. Трехэтажный нетиповой дом на Черняховской. Лепной орнамент по периметру фасада, маленькие балкончики с черными прутьями ограждения. Добротная, тяжеловесная вещь пятидесятых годов.
На дом так пристально смотришь, а потом все оглядываешься на него, удаляясь, что возникает ощущение чего-то запрещенного и даже  неприличного. Сейчас жители покажутся на балконах и начнут возмущаться.
В таких домах живут старые заслуженные капитаны дальнего плавания, которым не страшно умирать. По нынешней бедности и из презрения к публике они почти не ходят в магазины. Питаются хлебом, маргарином и чаем. Старые морские волки… Этот опаскудившийся мир, это мерзкое устройство питерской жизни можно возненавидеть с пол-оборота. Только дай себе волю…. Но, слава Богу, ещё как-то можно прокрасться по этому городу не мараясь, не бронзовея от омерзения. Ещё можно затаиться от гнусной жизни. В этом старом доме. В котором живут старые капитаны дальнего плавания… Из книг А. Грина.


Регата.
Международная регата «Кати Сарк». Из России прибыли три барка и два плавучих ресторана. Один - что стоял у Троицкого моста, другой – у Дворцового. Для курсантов военно-кулинарного техникума.


Площадка.
Детская площадка и её обитатели. Дети с надзирающими родителями. Старушки на двух скамейках. Алкоголики – на двух других скамейках, на тех, что ближе к помойке. Садится солнце. Первыми уходят холодобоящиеся старушки. Потом одно дитя за другим даст увести себя домой. Алкоголики, в конце концов, тоже продрогнут и исчезнут куда-то. Темным вечером на детских площадках обоснуются малолетки. После них на детских горках остаются глупостные надписи маркером.


Весна.
Скоро, скоро все оттает в славном городе собаководов-любителей.


Летом.
Июньское солнечное утро в желтом дворе. Детская площадка ещё пуста. Эти дети… Они неправильно спят. Уже давно можно гулять. С полн;чи…  Время белых ночей.


Зима в городе.
*
Снегоочистительным машинам пока скучно. Они носятся по городу: «А вдруг где-то уже появился снег! Вот они ему!» И просто так – для моциона – полезно. Размять застоявшиеся шины.
А соль на тротуарах уже набросали.
Рвутся в зиму.
Может быть, им платят «солевые»?
*
На небесах кто-то забыл сказать: «Горшочек, не вари!» Улицы засыпаны грязной снежной кашей.






Патруль.
Солидный человек. Не боится милиционеров в серых уродских костюмах с дубинками в руках. Идет себе. Гражданин. Опасается, но не боится. У него в левом внутреннем кармане пиджака – паспорт и две ручки. В конце концов, на его шее – галстук. Милиционеры его и не замечают. Страшноватые патрульщики. Худосочная деревенщина. Какие им даны инструкции перед заступлением на несение службы по охране общественного порядка? Кого они хотят поймать? И отличиться.


Гадости.
Делают тихие гадости. Незаметные. Берут на себя это. «Любимый город может спать спокойно».


Впечатление.
Кто-то ранним утром приехал в этот город. Радостно. В этот новый для них город. Все в нем удивительно. Потом они должны будут вовремя уехать. Чтобы сохранить впечатление.


«Великий город».
Никто столько раз на дню не поминает «великий город», как местный дворник. Никакие политики, никакие журналисты в передовицах, никакие школьники при написании сочинения на тему «Мой любимый Санкт-Петербург» не сравнятся с ним. У него это безостановочный процесс. И каждая какашка на асфальте подстегивает его, и каждый пакет с мусором, не донесенный жителями великого города до помойки.
Дворник великого города.


Улочка.
«Я на какой-то улочке…» Улочка – это начало Боровой. Для барышни это поэзия С-П. Какие-то живописные неизвестные улочки…
А тут живешь, ходишь на помойку по этим живописным улочкам. И никакой поэтической неизвестности. И знаешь, как пройти к ближайшему метро.


Окошки.
Странно выглядящие окошки на боковой – не архитектурной - стене здания. Самопальные окошки. Прорубленные. Воспользовались тем, что улица как зуб потеряла дом, стоявший там, куда выходят прорубленные окошки. Вставят зуб, и не будет окошек.


Светофор.
- Восемь секунд на такую широкую дорогу?! А если хромая старушка?!
– Старушка?! В это время в этой промзоне?!
– А если это безумная старушка?!
– Безумная и хромая?! Г-м! Ну, тогда этого светофора, действительно, мало.


В маршрутке.
Три брюнета вошли в маршрутный автобус. Водитель маршрутки из тех же. Поэтому они чувствуют себя в родных стенах.
- У вас разрешение на работу есть? Паспорт покажите! Чебурек? – это они подсмеиваются над своей жизнью в славном городе.


***
Пустые улицы напоминают Ленинград.
Утренние пустые улицы.


Эвфемизм.
«Гости нашего городка».


Новодел.
Заброшенные провинциальные города. Разрушаются от времени, а не от халтурной работы гастарбайтеров.
У разрушений, у руин тоже должна быть некая подлинность.
От новодела, хоть в целом, хоть  в разрушенном состоянии,  становится мерзко. Будто тебя обманули, глядя невинно в глаза.


Элитное заведение.
Круто и пусто в этом элитном пивбаре. Все взаимосвязано. Отпугивающе круто.


Такая работа.
Сколько жалкого по своей природной или нажитой беспомощности народа!
Или это такое здесь их скопление - как на сетке фильтра? Накапливаются. В раздатчиках бесплатных газет, в людях-бутербродах...
Как-то же они остались один на один с неласковой жизнью.
Кушать хочется всем, в том числе, больным и старым. И вот они вынуждены находить себя в такой бестолковой, но посильной для них деятельности. Бесприютной как и их сознание.


Слепая и расклейщик.
Улица. Расклейщик «****ских» объявлений про «дешевый отдых для мужчин» только что воровато  и торопливо делал свою работу и вдруг неожиданно подскочил к слепой старушке с белой тростью, предлагая ей свою помощь.
«Спасибо.  Я не вижу, но всё знаю. Я здесь живу. Это моя улица. Я знаю здесь каждую кочку. Спасибо!»
Хорошо, что она не видит, чем сердобольный молодой человек зарабатывает на пропитание, не видит, чем увешаны столбы, водосточные трубы, рекламные тумбы, стены домов... На ее улице!
«Информационные технологии»: бутылочка клея, пачка листовок или объявлений, и пошло-поехало! Разноцветные бумажки. Зеленые, розовые, желтые...
Они должны смертельно оскорблять старых ленинградок.
И если бы только это!


Улицы.
Выходные. Дачный сезон. Чудесно пустые улицы!
Одинокий прохожий только подчеркивает пустоту улицы.
«Как раньше». Есть мороженое с таким названием.


Ультрас.
Эта фанатская психология - когда болеют со зверством за «своих» и не могут оценить футбол как красивую игру, как  зрелище,  как проявление определенной ловкости, мастерства, выносливости и прочее.
Враги! Бескомпромиссные! Безжалостные. Будто речь идет не о спортивной игре, а о чем-то жизненно-смертельно важном.


Памятники.
*
- Джамбул с одноименной улицы. Его будто забыли увести домой с сумрачной вечерней улицы. Невнимательные родственники. Оставили старика!
- У него шапка-малахай.
- Это не малахай!
- Ну, просто шапка. С мехом.
- А халатик легонький и грудь открыта.
- Скажи еще, перчаток нет!
- И перчаток.
*
У памятника.
- Матом! У памятника Джамбулу!
- Он все равно по-русски не понимает.
*
«Рассеянный» Каминкера на улице Правды. Таджики смеются с него.
Памятник журналу «Искусство Ленинграда» эпохи перестройки.




Мосты.
Детские мосты через Мойку. Синий, Красный, Зеленый. Особенно если на гребень Красного или Зеленого въезжает троллейбус.


Метро.
*
«Шуметь в библиотеке!»
Два молодых человека громко разговаривают в малонаполненном вагоне метро. Мешают сосредоточиться на чтении посетителям этого «читального зала». На колесах.
*
Правила поведения на эскалаторе:
«Держитесь за поручень, не заходите за край ограничительной линии, стойте лицом по ходу движения, не садитесь на ступени эскалатора...»
Еще одно очень важное с точки зрения безопасности правило забыли:
«Не закрывайте глаза при движении на эскалаторе».
Эта езда с закрытыми глазами так часто практикуется неосторожными пассажирами!
Так хорошо бывает на время, пока самодвижущая лестница поднимает тебя в хлопотливый земной мир, погрузиться в полудремотное состояние отрешенности от всего на свете!
Держась за поручень, не заходя за ограничительную линию, стоя лицом по ходу движения... с закрытыми глазами.
*
Фэйс-контроль. На выходе из метро.
Они заблаговременно уплотнили, скрутили,  умяли свои недоумения, обиды, лишние вопросы... Спрятали их. Кто куда.
Все карманы обхлопай – не найдешь!
Вот и этот... Хотя нет,  что-то еще в походке, в едва уловимых микродвижениях плеч, головы – в те несколько мгновений, со спины, пока он  прячет паспорт – можно разглядеть.
Какой-то намек на не утерянное, не убитое, а только спрятанное от чужих глаз достоинство.
Положенное каждому человеку от рождения.
*
Старушка бросила монетку, но попыталась пройти не в тот турникет, он заверещал.
«Чего он меня забраковал?» - удивилась она, но сразу и спокойно сообразила, что надо делать.
*
Немые своими разговорами с помощью рук мешали читать в метро. Звуковые разговоры, теснота, толчея не мешают, а мелькание рук непривычно и мешает!
*
Отсебятина сиделицы перед эскалатором:
«Пожалуйста не садитесь на ступени эскалатора. Это не безопасно и грязно».
Звучит непривычно и душевно.






Задачка.
Народ наливается в метро, а потом выливается из него.
Задачка про бассейн.


Набережные.
Этот город построен надолго. Пока не сотрется рапакиви плит набережных рек и каналов.


Утро в городе.
*
«Кто там верещит не по-воробьиному среди голых еще ветвей?»
Некогда проверять. Надо торопиться на службу».
*
Расползание народа, вываленного метро. В зимних сумерках. Укачанный, нетвердо ступающий, с отвращением уныло высматривающий свой дальнейший транспорт… потрепанный народ. Простой метровско-трамвайный,  помятый, взлохмаченный народ. Конторские. Второй, надо полагать, волны…
Это внешнее, поверхностное впечатление или что-то сущностное?
Впечатление жалкого зрелища.






По рекам и каналам.
Плывут на катере по каналу Грибоедова. И орут. Чтобы получить уж полное удовольствие.


Город ОМ.
Для ОМ Петербург после 21-го года сделался мертвым городом.
Городу все равно, что к нему чувствуют. Его это не волнует. Как-то он существует, как-то все претерпевает.
И восторги, и отвращение, и равнодушие...
Мертвеет для одних, будто заново рождается для других.


Утренняя степь.
Они наверное тоскуют по утренней степи. Эти водители маршруток у «Старой деревни».


Феномен.
«Откровенно продажные», - пытаешься дать определение этому. Чтобы хоть как-то проникнуть в то, как  они понимают этот мир.
И это на каждом столбе! Этот феномен откровенности...
 «Куплю задвижки и шаровые краны» - тоже на столбе. Рядом с разрытой теплотрассой. Объявление специально для рабочих. Которым «задерживают»... Или «недоплачивают»... «А у них семьи, дети!»
Откровенно и нагло - вот что непонятно!
Много чего непонятного! Если походить, да поглядеть.


Университетская набережная.
Прозрачный солнечный вечер. Красоты Невы, Адмиралтейства, Исакия, Синода,  домов на набережной на левом берегу...
И эта красота каждый день! Бесхозно. Безнадзорно. Даром. Просто как большая раскрытая книга – читай, кто хочет.
Видят ли ее, замечает ли  кто или, наоборот, ничего о ней не подозревают, безвылазно сидючи в своих душных каморках, - эта открытая всем красота все равно в явленном виде присутствует. Каждый Божий день.
Не потребленная. Ну, или мало потребленная.
Одни рыбаки с удочками - весь день здесь на набережной...
Вот один из них поймал окунька.


Пернатые.
*
Помощь суровой зимой для «наших пернатых друзей» – помойки и свалки.
В сравнении с ними те, развешиваемые на деревьях и окнах кормушечки из пустых молочных коробок, – детское баловство.
Есть еще старушки, рассыпающие голубям дешевые виды крупы возле магазинов.
И уток на Обводном после «Ашана можно покормить нарезным батоном за восемнадцать рублей.
*
- Чайки летают высоко в небе и жалуются, жалуются... Что они здесь потеряли – над улицей Достоевского! Где море, а где Достоевский!
- Здесь даже свалки поблизости не наблюдается!
*
Бесприютно в вечерних сумерках качаются утки на волнах посреди Фонтанки. Семейно - парами.







Питерское.
Дачно-грибная утренняя электричка. Эти лица, интонации этих приглушенных разговоров...
Возникает ощущение неторопливости, спокойствия - чего-то типичного ленинградского по  ритму, по духу.
Тихое гудение напряжения такого бытия, впряженности в него - это только местное, усвоенное и принятое не за одно поколение.
Какое-то общее на всех  понимания того, что стоит понимать именно  в этом месте на планете.
И не важно, кто все эти люди – рабочие, военные, интеллигенция – они все встроены в этот ритм, живут им с разной степенью осознанности.
Питерское! Ленинградское!


Трамваи.
*
Радостно снуют туда-сюда трамваи. Им только в выходные подновили пути и с понедельника пустили маршруты. Вот им и хорошо. А как хорошо пассажирам! Нет, пассажиры не такие простодушные.
*
- Мгинская.
- Сюда любят трамваи ездить.
- Да. Особенно шестнадцатые.




«Старый фонд».
*
Так же и город, кварталы, отдельные его дома тоже не хотят умирать. Хотят, чтобы с ними возились. Объявляли их исторической ценностью, ветеранами. Тихо сожалеют, что не заслужили в свое время памятные доски себе на каменную грудь или упоминания в исторических хрониках города.
Простые ничем не знаменитые труженики жилфонда. Без всякого благородного архитектурного происхождения. Отстояли честно свое, отслужили верой и правдой.
Но еще на что-то надеются, замирая в ужасе перед небытием. Ждут сочувствия, ухода, ремонта, реконструкции, обновления, а не безжалостного сноса.
Уже полуживые дома с пустыми глазницами окон, с обваленными карнизами, утраченной лепниной, с облупленными, в трещинах стенами, тяжело придавленными своими ржавыми дырявыми крышами.
*
Здесь стоял когда-то дом, а теперь улица - как челюсть без зуба.
*
Рассуждения о старых дворянских усадьбах в книге про «Вишневый сад». Певцы дворянской старины... Грусть, «Элегия Масне»... А вот дом на капитальном евроремонте в центральной части города. Не дом - одни стены. Без перекрытий между этажами, с лестницами, ведущими в небо. Разноцветные обои в бывших квартирах, надписи на зеленых панелях парадной: «Петька дурак» и т.п. Это уже не элегическая грусть, это уже тоска. К грусти по ушедшему, прекрасному, милому, добавляется ужас от бессмысленности, безвестности, скотоподобности, ничтожности прошедших в этих коммунальских парадных жизнях. Грусть, тоска, брезгливое отвращение, как при виде случайно отрытых галереях и норах каких-нибудь насекомых или грызунов. Старые сгнившие зубы Петербурга. Их пломбируют европейскими материалами.
*
Этот старый дом за высоким забором. Он прячется от времени в глубине запущенного сада.
От времени, которое его таки и там достанет. И за высоким забором. Дадут команду «фас!», и не пожалеет его никто.
*
Такой слегка несчастный, блокадного вида дом на Достоевского.
И почти тут же Бродский.
«…Что далее. А далее - зима.
Пока пишу, остывшие дома
на кухнях заворачивают кран,
прокладывают вату между рам,
теперь ты домосед и звездочет,
октябрьский воздух в форточку течет,
к зиме, к зиме все движется в умах,
и я гляжу, как за церковным садом
железо крыш на выцветших домах
волнуется, готовясь к снегопадам…»








Мачты.
Трехмачтовый плавучий ресторан на набережной у Петропавловской крепости.
Силуэты башен и стен крепости, собор, а слева мост над замерзшей Невой… И мачты!
И можно вообразить! Отвлечься на мгновения от общепита и вообразить Бог знает что, глядя на опутанные вантами мачты в туманном, слегка морозном воздухе сумрачного зимнего утра.


Оттепель.
*
Оттепель - как размораживание холодильника. Разморозят - исчезнет снежная шуба - и опять включат морозы.
*
Всю ночь гремели водосточные трубы. Оттепель.
*
Нулевая оттепель. «Так же хорошо будет весной».
*
«Погодные» фразы. «Легкий минус». «Погода похорошела». «Нулевая оттепель».
*
Жизнь состояла из одних несовершенств. В оттепельное слякотное то утро.
*
Город в оттепельном беспорядке. По темный улицам осторожно пробирается редкий прохожий.
*
Оттепельный снег. Как грязная шкура зоопарковского белого медведя.
*
«Оттепель. Что-то упало по голове. С крыши».





В городе.
Городская жизнь - что-то в общем-то недостоверное. Как вся жизнь в «цивилизованной» комфортной среде.
Нельзя докопаться до чего-то подлинного, несомненного в этой жизни. То есть нельзя по городским впечатлениям понять что-то главное в этом мире.


Воскресенье.
Несколько узбеко-таджиков идут по Боровой. Может,  в магазинчик заходили и теперь просто гуляют.
Проходят мимо новенького ограждения, совсем недавно установленного вдоль дороги. Даже асфальт еще свежий в том месте, где врыли столбики. Вот эти-то столбики один из узбеков на ходу со смехом пошлепывает по макушкам. Ровные столбики, твердо стоят. Похоже, что это их – узбеко-таджиков –рук дело. Они улыбаются. Довольны своей работой. Даже гордятся. Оставили в великом городе на Неве, в этой Северной Пальмире  свой трудовой след.
Долго еще простоит их изделие! Как-никак из оцинкованного железа сделаное! Можно и детям будет показывать.


Сад.
Сад Аничкова дворца закрыт для публики. Высокая внушительная решетка, двуглавые орлы сверху на столбах. Все строго, чисто, пустынно...
А не пускают в сад, чтобы все было как при царе. «Аутентично» не пускают. Тут публика, а там царский дворец! Ждет своих хозяев.
И это как-то всем понятно. Что гулять больше негде!


Улица Садовая.
Одновременность жизни. Одни чемоданы покупают, чтобы ехать в отпуск, другие идут и о чем-то грустно думают – уж совсем не  об отпуске. А эти пытаются всучить какие-то рекламки прохожим. Или распространяют « в хорошем издании» книги от производителя. Бронзовый от загара парень в камуфляже сидит у стеночки с костылем. Старушки что-то тут же продают на опрокинутых ящиках. Молодые, старые, веселые, озабоченные, усталые, любопытствующие...
Страшные и несчастные большие плюшевые белые медведи из Жлобина униженно ждут покупателя.


Улицы.
- Весна, что ли, начинается? Бабочка на Социалистической.
- И шмель на Николаевской.
- Тогда уж бабочка  на Ивановской.


Питер.
Местная, совершенно специфическая – питерская, ленинградская, областная, губернская, чухонская - холодноватая мрачность.
А еще что-то вроде простодушной деревенской ограниченности, с которой здесь легко мирятся, не реагируют на нее и которую почти не замечают.
Это все неискоренимо присутствует, чувствуется в потомках «понаехавших» в Питер после революции.
Но в этом же есть и что-то цельное, этнически самоценное, своеобразие чего следует всегда принимать, как оно есть. Эти дикорастущие человеческие подвиды... Их надо сохранять, чтобы не захирел род людской. Эти гены. Им – тысячи лет. Они пригодятся. Кто знает, как все обернется! Кто еще «понаедет»! Может быть, эти именно – «чухонские» - и спасут от вырождения.


Гамма.
Через дворы можно выйти на Боровую или на Достоевского. Дома  в этом месте - в тесной, плотной,  абы как, расстановке, срощенности, надвинутости, упертости, неожиданности тесных – окна в окна – колодезных закутков, в прихотливой связанности  проходных дворов...
Гамма. Из глубины детства – неровная, наивная  гамма на домашнем пианино. Откуда-то с верхних этажей, не сразу определишь откуда – то ли из тех окон, то ли, эхом, из дома напротив.
Можно вдруг услышать забытое звучание мира детства и побыть какое-то время - пока слышишь эти ученические звуки  - внутри отгороженного, защищенного, кажется, именно этими звуками, духовного пространства – в мире детских мыслей, ощущений, забот...
Во всяком случае, так кажется некоторым уже взрослым.
 «Только детские книги читать,
Только детские думы лелеять...»


Мимо зоопарка.
Не «Зоопарк», а «Зоотюрьма». Как представишь облезлого бурого мишку, без конца вышагивающего по тесной клетке и мотающего головой!
Мамочка ведет ребенка в «Зоопарк»: «Я тебе сейчас попу набью! Ты у меня вообще не пойдешь никуда!»


Окна.
«И комната, где окна слишком узки...»
Видишь такие  «узкие»  окна в двухэтажных домах в пролетарском районе на улице Бабушкина. Припоминаешь и другие такие же дома с такими же окнами. В Дубоссарах. На улице Ломоносова.
Там окна были «слишком узки» в туалетных комнатах.
Ну, откуда Анне Андреевне было  знать, как повернет архитектурная мысль в гражданском строительстве в середине 20 века!


Армяне.
Железная будка «Ремонт обуви» была раскрашена, вернее расписана в живописной манере Сарьяна. Те же условные деревья, какие-то горы или холмы с  преобладанием желтого и коричневого, характерного для армянского пейзажа в реальности и на полотнах Сарьяна.
Может быть, это указание на национальную принадлежность обувного мастера?
Будка была закрыта, и нельзя было проверить. Но это ведь очевидные вещи!


Центр города.
Манежная площадь, площадь Искусств, Михайловский сад, Инженерный замок...
Летняя воскресная прогулка. По хорошей погоде.
Неужели кто-то набирается во всем этом творческих впечатлений!
Этот ухоженный благополучный мир не вызывает ответных мыслей. Он кажется искусственно организованным. Да, так оно и есть. Чувствуется фальшь в туристкой захватанности этих улиц, набережных, скверов, дворцов, храмов... Перефотканных вдоль и поперек. Эти места - вот в такое время лета, хорошей погоды, праздности - живут показушно и как-то  фальшиво. Вместе с матрешками и аниматорами, изображающими Петра и его царицу...
Но вот выйдешь на набережную Фонтанки. Свежий ветерок разгоняет волну, плывут вереницы прогулочных катеров, эти питерские сочетания акварельных красок: голубое  небо с легкими белыми облаками, желтые, коричневые разных оттенков фасады зданий сплошной застройки на том берегу реки...
И хорошо! Хорошо в мирной благополучной толпе «гостей города».  Можно особо ни о чем и не думать. Отложить это занятие. Просто жадно всматриваться в эти открыточные виды, напрасно пытаясь сохранить их на память, общелкивая фотоаппаратом.


Гостиницы.
Гостиница на Социалистической – «Братья Карамазовы». Тут же рядом и улица Достоевского.
Серия названий гостиниц напрашивается. По мотивам произведений ФМ.
«Бедные люди», «Белые ночи», «Село Степанчиково» - для приезжих с села, вроде «Дома колхозника»...
На некоторых названиях останавливаться, конечно, не стоит: 
«Бесы», «Идиот», «Униженные и оскорблённые», «Преступление и наказание...






Деревня.

д1

Весной.
*
Весной тянет в деревню. Посмотреть, как ещё нежится в снежной постели природа. Вытянет ногу, обнажит плечо, улыбнется со сна. Опять натянет одеяло, укроется с головой. Но уже не спит. А потом, вдруг сразу сбросит одеяло, открывает шторы туч, впускает солнце.
Один день природы: от зимы до зимы.
*
Стояли еще недавно совсем голые, прозрачные, отстраненные… А теперь столпились вдоль дорожки, нарядные, праздничные. Всем выдали новую одежду, веселенькую, подсвеченную утренним солнцем.




Звезды.
*
Какие желтые звезды. Жирные желтые звезды на небе. На сытом небе. Перезрелые звезды. Перезрелые, но мелкие плоды. Дикие потому что.
*
В деревне: пугающая темнота, кромешная, густая, черная. Не так страшно только от звезд. Они все-таки знакомые, единственные знакомые в этом чужом, далеком от дома месте... Запахи, звуки в тишине и темноте. Звон собачьей цепи, сверчки под окном, свистящее, похрапывающее дыхание во сне стариков.
Грубая, твердая, шершавая жизнь. Шершавые, крашеные известью стены, самодельная мебель, домотканые ковры над кроватями, все самостройное, самопальное, все своими руками, шершавыми, твердыми, грубыми.
*
Человек ночью в деревне встал пописать. Теплая ночь, сверчки поют. Небо усыпано звездами. Вот когда приходит в голову: «А зачем?» Он делает свои дела и спешит к своей подушке. От звезд и от вопросов.





Птичий двор.
*
Шипун (обеззвученная порода уток) по кличке Папа ухаживает за курицей, отделенной от него сеткой курятника. Шипит шепотом, водит из стороны в сторону хвостом, кланяется. Куры недоуменно смотрят на него одним глазом. Папа не понимает. Отойдет в сторону и опять покланяется, постоит: «Что же им, чертовкам, надо? Вроде все правильно делаю, а они не реагируют». Куриная компания во главе с огромным белым петухом застыла в серьёзной задумчивости, будто этот вопрос ещё не закрыт раз и навсегда. Шипун, наконец, успокаивается. Пошипел ещё беззвучно и лег у дверей в курятник. Мимо прошла его законная жена с утятами.
*
В хозяйстве куры и утки важнее  собаки. Та только сторож, а они служат на кухне. Ну, или имеют отношение к кухне… Это уже рангом выше.
*
Круглый, злой и глупый глаз. Курицы. Коричневой несушки.
Такие есть женщины. Кассирши, заведующие чем-либо… Ярко, как бородка у курицы, накрашены губы, глаза обведены тушью… Глаз круглый, злой и глупый. Как у курицы.
*
Петух и куры. Петух почти совсем не работает – не кланяется каждой травинке, каждой пригодной к употреблению крошке на земле, как это делают неутомимые куры вокруг него. Он как начальник по надзору. Ходит с высоко поднятой головой, грудь колесом, и наблюдает за обстановкой. А куры из его бригады, переговариваясь беспрестанно, работают. Наращивают массу тела.





Ко.
После трехмесячной засухи ожили поля. Обильные дожди. Теперь под сплошной зеленью не видно земли. Всё это разнотравье месяцы без дождей ждало, когда ему позволено будет выйти на свет Божий. И вот теперь «на лугу пасутся ко…» Да-да. Второе и третье «ко». Встречается иногда и первое «ко».


Деревня.
*
Когда тянешь на подъем велосипед по каменистой, изрытой дождевыми потоками дороге от канавы к дому, вновь включаешься в жизнь людей, слышишь клекот, кудахтанье, гогот домашних птиц, лай собак, взвизги и плач детей, гулкие окрики хозяев во дворах. Мелькают мысли, которые не успеваешь обдумать за те несколько минут, пока тянется этот подъем в гору…
Этот уголок земли. Пришибленный заботами, важными и глупыми. Мир людей, просеянный неким фантастическим ситом. Здесь самое мелкое, пылеобразное. В глухом углу с чисто условными, легко прерываемыми связями с остальным миром. Люди научились, умеют только худо-бедно кормиться на этой земле. Пройтись с бреднем вдоль берега. Бездарно-бестолково воспитывают детей. Дети понимают, что ничего другого им ждать не приходится... Мир, лишенный величия, патетики... И эти хозяева в домах. Ходят по зацементированным дворам. У лампочки над крыльцом вьется мошкара. Этих хозяев помнишь детьми. Их голоса срываются молодыми, мальчишескими нотками. У них жены, дети, хозяйство, домашний скот... Как положено. У них всегда дела. Пока они на этом свете. Иногда дела будто иссякают. Вроде все переделано, но стоит им сделать ещё один шаг по этой жизни, и дела обязательно появляются. Это нескончаемо. Они опять оплетены паутиной дел. И крутятся в этом, напрягают свой ум, мобилизуют волю, взвешивают «за и против», стараются... Все погружены в это, отдают этому все силы и время.
Постороннему эта жизнь кажется полубезумием.
*
 «На речку пойдете? Холодно еще». «На речку идете?» «С речки идете?» «Вода мутная?» И т.д.
Девяносто процентов разговоров, которые ведутся с курортниками – о речке.
Они, местные жители, не знают, о чем еще можно говорить с приезжими.





Маугли.
*
Лохматые Маугли на грязных кривых улицах. Чумазые и тощие. Внимательно присматриваются к незнакомцам. Не лишены ироничности. Подсмеиваются над взрослыми, особенно такими - городского, москальского вида - в очках и лысине.
*
Та же улица много лет спустя. «Маугли» выросли. Уехали на заработки в Россию. Их сестры тоже выросли, обзавелись потомством. У них с детства осталась привычка проводить время за воротами на дороге. Сидят у калитки на лавочке. И дети – три дошкольных девочки  - при них.
«Маугли» – это, конечно, поверхностное суждение. Впечатление от голопузых, загорелых, шустрых, чернявых...
Но вот что... Попали-таки они в какое-то подобие литературы и здесь останутся, пока «в подлунном мире» будет существовать Интернет.






Дороги.
Продавленные колеи деревенских дорог. Две колеи, а посередине травка. Вид голой земли, чистой, без следов человеческой цивилизации и вид свежей, плотной после дождя, мокрой сплошной зелени. Планетарное ощущение земли. Взгляд со стороны. Взгляд на всё это как на нечто, не имеющее отношения к человеку, существовавшее и существующее без человека. Человек прикасается к этому. Вот и след его повозок, пробороздивших землю. И это всё уйдет. Вот бросят деревню, и земля поглотит через несколько весен эти колеи без следа. И человека поглотит. Символ временности человека на земле, символ его случайности, его «приходящести» и «уходящести» - эта кривая, извивающаяся между холмов или огибающая валуны и деревья, деревенская дорога. Её непрочность. Это не изощренная подготовленность цивилизованной, городской, асфальто-бетонной дороги.
С ней не надо хитрить. Она бесхитростна, и с ней надо быть таким.


Воейково.
На холмах в Воейково. Белые облака в голубом небе. Смотрим на них вместе с И.С. Хочется что-то сказать. Соответствующее. Значительное. В голову приходит: «Редеет облаков летучая гряда...» На фоне настоящих неба и облаков эта литературная зарисовка как-то не звучит. От неё  отдает библиотечной затхлостью, плоскостью листа, шершавой архивной бумагой, засушенной, гербарийной мыслью, из которой выветрилось подлинное настроение. А в городе, вечером, под настольной лампой она, возможно, опять зазвучит. Воскресит в воображении впечатление летнего дня.


Осень.
Осень. Мухи и пауки в пустом холодном дачном домике. Пауки дремлют в своих неаккуратно сделанных пыльных паутинах. Опытные мухи знают паучьи хитрости наизусть. А может быть, они только притворялись врагами. Разыгрывали спектакль перед дачной публикой, а на самом деле уже давно стали цивилизованными, заключили мирный договор на пять месяцев с автоматическим продлением, если ни одна из сторон не объявит заблаговременно о его расторжении.


Насекомые.
Деревня – это царство насекомых. Жуки, пауки, сороконожки, какие-то ещё твари, не поддающиеся описанию. Ну, это не считая мух, сверчков, муравьев, кузнечиков, ночных бабочек… Солдатики (клопы, оказывается), колорадские жуки, жуткие гусеницы, стрекозы...
В этом есть что-то первобытное, как и вообще во всей это жизни у земли, у огорода.  Начинаешь догадываться, что человек - это колонизатор, захватчик. А подлинные хозяева - эти свистящие, шуршащие, гудящие козявки.


Поэзия сельской жизни.
*
Мягкое тепло воздуха, призрачное освещение: закат и полная луна… Вся эта «поэзия» сельской жизни существует только для «отдыхающих». Аборигены живут не поднимая головы в каждодневных мелких и крупных заботах, расслабляются только за стаканом вина.
Но вдруг, за тем же стаканом вина, однажды с удивлением узнаешь, что все эти прелести деревенской жизни ими прекрасно осознаются. Конечно, это звучит юморно. Так же точно городские жители могут ни с того ни сего вспомнить про музеи, театры, большой и малый залы филармонии, в которых бывали только по молодости во время школьных культпоходов…
«Нет-нет! Универсамы, универмаги и базары – это некультурный аргумент».
*
Поддались фантазиям, мечтам простодушных горожан с иллюзорным представлением о деревенской жизни.
 Почти как чеховские персонажи: «Мы будем работать, работать...»
Иллюзия свободы от злых людей, достававших их в городе, иллюзия деревенской идиллии...
С годами все это развеивалось? Может быть. Но уже ничего не изменить.





Ночи.
*
«В душной южной ночи». Всходит полная луна. Небо светлое. Прошуршал мимо сухими листьями ёжик, маленький и глупо-бесстрашный.
*
Молодые голоса в темноте. Сумерки. Лето. Чуть веет ветерок. Ему навстречу с удовольствием расстегиваешь несколько пуговиц на рубашке.
*
Ночью будто слышишь дыхание этого мира. Мощное дыхание. Звездной ночью.
Соловьи в лесу за рекой. Еще какие-то птицы временами. Гул сверчков. Ну и лай брехливых собак по селу.







Всё ясно.
Всё кажется ясно и просто. Ночь – для того, чтобы спать и копить силы для дневных забот. Музыка – чтобы было веселей за стаканом. В этой ясной системе не нужен даже ТВ или кино, не говоря уже о книгах, искусствах и пр. Деревянный посконный минимум.


На рассвете.
Старая луна над пыльной дорогой. Застигнута рассветом на небе. Она будто не успела докатиться до горизонта и спрятаться до следующей ночи и теперь бросила бесполезные попытки убежать, бледнеет и истаивает там, где её застиг рассвет. Красное рассветное солнце. Не верится, что это благодаря ему уже так светло кругом.


Природа.
Сверчки и лягушачьи концерты. Ничего себе деревенская тишина!
Внутри природы. Ее чуть раздвинули для того, чтобы вселить в нее человека.
Странная жизнь. Дом. Кусок земли кое-как огороженный. Всё приблизительно, всё на смекалке, всё с помощью «очумелых ручек».
Отвоевали у природы пространство для жизни. Временной. Временно.


Бадминтон.
Привозили в деревню бадминтон.
«А давай купим в деревню бадминтон!» - «А давай!»
Теперь это кажется невозможной глупостью. Полунищая деревня и бадминтон!
Кривые первобытные улицы и проулки, изрытые дождевыми потоками, заросшие бурьяном… Голопузые дети с неумытыми лицами сидят в дорожной пыли и с насмешкой смотрят в спины.
На чистеньких, бледнолицых. Идущих играть в бадминтон.


Парное утро.
Деревенские. У них есть паровой мягкости утра. Только для них это паровое, коровье утро.
Время, когда просыпаются «курортники», тоже считается утром. Но это уже совсем не то утро. Оно уже потеряло первоначальную мягкость и легкость. Солнце еще не жарит жестко и немилосердно, как днем, но оно уже и не просто «свет».


*
Дождь только пометил территорию и улетел.


Небо.
Деревня. Они здесь живут. Сразу под небом. Оно начинается прямо над их огородами.
Ночью небо звездное, напряженное каким-то ожиданием.
Днем в хорошую погоду совсем не страшно. Облака проплывают над самой головой так низко, будто ангелы хотят получше рассмотреть то, что происходит на подконтрольной им территории.


Туча.
Туча-таки дотянулась до земли и накапала из себя. Тряпка какая-то.


В поле.
Бычок в поле. Большие глубокие глаза, доверие к людям, вообще ко всему этому миру.
Маму зовет. Басом.


Пастухи.
«Общественные» пастухи «общественного» стада. Сидят на обочине дороги, идущей через бурое, прожаренное солнцем, истоптанное, все в коровьих лепешках «общественное» поле. Они ждут восьми часов, чтобы раздать коров, которые уже не пасутся, а нетерпеливо  оглядываются  и призывно мычат в ожидании вовращения к своим хозяевам.
Ничего идиллического, пасторального. Это почти всегда какие-то плохенькие, небритые  мужички, не годящиеся на что-то другое, кроме пастушьего занятия. Ну еще дети, женщины. Они, сменяя друг друга, выполняют каждый день эту нужную в деревне работу.
Думаешь о том, что здесь и в прежние века в таком же покорном ожидании, даже в некоторой прострации жили на земле люди. Ничего не меняется в этом уголке мира. Приспосабливаются к любому строю, к любым правителям и законам. Почти не интересуются всем этим внешним для них, для их жизни миром. И будут жить так дальше - по своему простому разумению и как все здесь живут.
И если опять начать «поднимать народ» за лучшую долю, в этом, как и прежние времена, будет слишком много фальши и глупости. Почему-то так кажется. Что-то  обессиливает здесь мысль, волю, желания...
Как-то им все же позволено выживать. Совсем уж не загоняют в что-то окончательно непереносимое.
Это широкое поле, эти неторопливые облака в небе... Эти несмолкаемые до ночи деревенские звуки: мычание коров, отдаленный лай собак, крики петухов...
Можно было бы посидеть рядом с этими пастухами на краю поля какое-то время, попытаться проверить свои впечатления, попробовать понять что-то окончательное о жизни...
То-то бы они удивились! Этому вторжению в их суверенный мир!


Небо и Мария.
Как Магазанник, утром выходишь из дама во двор, задираешь голову, смотришь на небо...
Но Магазанник смотрел с улыбкой блаженства. Только еще выйдя от своей Марии.








ж1

Жизнь начерно.



Реальность.
*
Реальность, в которой психологически живешь. То, что называется восприятием, пониманием реальности. Каждый живет в своей реальности. Редкие неполные, детальные совпадения с «другими» реальностями… О них судишь по литературным высказываниям. Здесь чужое восприятие как бы запротоколировано, его можно осознавать, оценивать, всесторонне рассматривать.
*
Поиски правильного отношения к реальности, к жизни – со всем, что в нее вмещается: с любовью, смертью, злом, грехом.... Поиски следов этого правильного отношения у других, изучение чужого опыта...




Смысл бытия.
Индивидуальный смысл бытия. Ходить по дорожке в Предтеченском садике, засунув руки в карманы куртки, втягивая голову в плечи при порывах ветра, и вспоминать то одно, то другое...


Запасной игрок.
Молодой человек. Период в жизни – «запасной игрок». Скромен, сосредоточен, старателен, бескорыстен...
Ещё несколько неопробованных вариантов жизни. У него осталось. До тупика.


Терпение.
Маленькие хитрости терпения. Понимаешь краем сознания, отмечаешь про себя, что переживаешь такие минуты, когда другой на твоем месте или ты сам в другом настроении уже бы рассвирепел. И свирепеешь... Если искусственно - бывает что натужно, скрепя сердце - не сделаешься терпеливым и не притворишься бодрым: «Ля-ля-ля...»


О, системочка!
Надо всё восстанавливать. Как восстанавливаешь испорченный файл. Вспоминать слова. Вспоминать понимание. Будто долго болел. Обнаруживаешь в себе старые, давно освоенные, принятые, затверженные, но, как оказалось, непрочные вещи. Их надо обновлять, переустанавливать, сканировать, восстанавливать, лечить. Поддерживать «систему» («О, системочка!») в рабочем состоянии.


Утешения.
Не утешить простых граждан. Не утешить материально. А о духовном утешении они и слушать не будут - надают по шеям. Трудно утешить... От этого бесполезного уговаривания не отчаиваться - самому делается тоскливо. Чего стоят все утешения?!


Страх Божий.
*
 «Надо бояться. Бояться надо каждый день. Это не совсем тот страх Божий, как представлялось раньше: страх загробного наказания, адские сковородки и котлы. Наказания успевают настигнуть на земле. Наказание - за дверью. Только ослабишь напряжение страха - сразу начинаешь жить как придется. И сразу же получаешь то, что заслужил. Тебе кажется, что ты в безопасности? Это тоже наказуемо. Главный страх на сегодняшний день - дети. Мы, со своими нечистыми, изношенными, искаженными, уставшими, изверившимися, слабыми душами. И они, полностью на нас полагающиеся, от нас всецело зависящие. Все от нас, все через нас... Вот где ответственность, вот где главный страх! Элегически о страхе писать не получится. Страх – это реальность, от реальности. Не до шуток, не до словесной игры, не до отважной легкой иронии при виде надвигающейся опасности. Ни до чего. Все резервы душевных сил сразу идут в действие. Потому что последний страх - самый страшный».
*
Страх нарушить по своей глупости что-то важное. Преступить. Вольно или невольно. По глупости. По неизбывной, неисправимой, заложенной в основание цивилизации и культуры глупости человеческой. Если этой глупости лишить человека, то это будет уже совсем другое существо, другая порода, другой вид, другой класс существ. Его нельзя будет назвать даже сверхчеловеком. Какой там, к черту, Ницше! Побойтесь Бога! Что-то совсем другое. Ангелы, может быть.





Вихрь.
Что же это такое было? - спрашиваешь о своей жизни. Так спрашивают о налетевшем, сбившем с ног, вывалявшем в пыли, унесшем шляпу и пропавшем вдали вихре. Пронеслось что-то. И уже в прошлом. С вихрями такое бывает.


Детство.
*
Мы прожили свои длинные семнадцатилетние детские жизни, а они свои быстротечные, одним мигом, незаметно как кончившиеся жизни. Наша - вся непреодолимо огромная детская жизнь и их - моментальная, от юности, бестолковая, суетливая, в нескончаемых заботах главная человеческая жизнь.
*
Из милого пухленького детского личика проступят взрослые, предписанные генами черты лица.
Нос, скулы, разрез глаз...
*
А вот к ним уже приехали еще быстрее выросшие внуки.
Быстрее выросли – по правилу о чужих детях, «которые растут быстрей».






Судьбы.
Прослеженные судьбы. Хотя бы тех школьных и студенческих знакомых. Может быть, это было бы чем-то очень важным, чем-то очень показательным. Чуть ли не открытием важных тайн жизни. Все бы как-то прояснилось... Но может быть, все кругом это знают?


Кто для чего?
Знаешь, если не наверняка, то в первом приближении, из каких бывают лётчики. «Он родился быть лётчиком?»
Ну, а его детский приятель? Для чего? Чтобы у него на плече спала девушка?
Для чего можно родиться?


Что-то случилось.
Что-то все же случилось? Пусто и тихо. Куда-то всё подевалось. Не стало пути. И «ожидания».
Сладкие ожидания. Почти безосновательные. Так просто - ни почему и ни за что. Как в школьные времена. Ощущение любовной тоски и сладкого ожидания. Просто так. «А вдруг... А я... А она... А мы...» Может быть, такая «тишина» - это закон? Хочется принимать меры. Безотлагательные. Страшно, что это может быть навсегда.


Волнение.
Духу не хватает. Жизнь волнует, но к этому волнению страшно приблизиться со своей необязательной, наглой как папарацци литературой. И это похоже на книжки-раскраски. Черно-белая жизнь. Она ещё безрадостней в их глазах, в их зверином понимании... Понимаешь что-то о них, и поднимается душащая, слезная волна жалости к ним. Как если бы смотрел на жадно лакающего из миски щенка. Он подчинен чему-то природному, мощнейшему, безжалостно принуждающему к жизненному подвигу. Он, захлебываясь, лакает. Не помнишь уже самого себя. На фоне этой жалости. Какие там раскраски, какое там раскрашивание! Ведь они живые. В них спрятано то природное, Божественное, что не даст им покоя до последнего издыхания.


Всё очень быстро.
*
Быстрая обучаемость. У человека выработалась способность всему учиться с пол-оборота, способность синтезировать новое знание. Раз, два - и уже готов вывод. Раз, два - и духовный опыт уже в кармане. Ну, а за опытом следует скепсис, разочарованность, упадок сил... И все уже надоело. Все очень быстро. Приспособлено к краткому человеческому веку. Человеку вообще близко ко всему. Всегда. Один шаг и... Человек быстро падает. «Я бы не поверил сам себе...» Слабый, зависимый, сомневающийся, быстро устающий, хрупкий психически человек. Все как бы однажды и единожды. Неотменяемый опыт.
*
Скоротечность опыта. Скоропостижность. Человек смят жизнью. Штамповка опыта. Бац! Бац! Как тазы из-под пресса или алюминиевые ложки.
*
Бросаешь, с удивляющим самого себя почти равнодушием, то одно, то другое. Понимаешь, что за этим уже не угнаться. Потребовалось каких-то двадцать лет на то, чтобы понять, что ничего не успеваешь. Бросаешь как недочитанную книгу.









Самообман.
Жизнь подмененной жизнью. В пустоту жизни досыпали горсть суеверий, предубеждений, ложных представлений, несколько упрощенных моделей мироздания, человеческих отношений, человеческих чувств... Всё это бренчит, как мелочь в кармане.


Самонаставления.
*
Уйти от этого напряжения жизни? И всё остановится. Никто и не собирается спасать от этого напряжения, но все же принимаешься убеждаешь себя, что другой жизни быть не должно, что надо жить этой жизнью. И именно так как есть. Без послаблений. Пока Г.Б. дает возможность работать. Надо жить в этом, с этими людьми. Ехать с ними в одном автобусе, толкаться в тех же магазинах, встречаться на этих улицах. В этой реальности есть всё. И нигде всего этого больше нет, кроме как на этих улицах. Все, приподнятое хоть чуть-чуть над этим, уже перестает видеть, слышать и понимать этот мир должным образом. Там больше света, тепла, комфорта, успокоенности и довольства.
Примеривание на себя всяких возможностей. Праздномыслие.
«Надо жить этой жизнью». – «Кто ж тебе не дает? Живи».
*
Надо сознавать то, что это главное время жизни. И это главное утро, главные мысли, главные слова... И что нельзя  думать о них как о не главных и жить где-то в будущем слов и мыслей, которые, может быть. когда-нибудь придут.





Привыкание.
Нам будто разрешено переделывать, перемарывать только до определенного возраста. Ну, или счетное количество раз. Мы вдруг замечаем, что некоторые вещи могут остаться, и таки останутся, в нынешнем состоянии. У нас не будет ни времени, ни охоты что-то менять. Это касается и мелочей и чего-то крупного. Привыкание к старости. К старческим мыслям. К старческому отношению. К себе и к миру.


Позитив.
«Ведь явно же! Мир не «налаживается», не улучшается, не совершенствуется, как надеялся , допустим, тот же Лев Николаевич. В мире нарастают проблемы, их не успевают сдерживать, от них не знают, как отбиваться…»
Так неутешительно думаешь, увидев, как утром старательный дворник, залезши в мусорный бак, топчется на мусоре, уминая его.
И будто это незначительное событие легло последним микроскопическим довеском на чашу весов нашего мнения о жизни.
Случайно упало не на ту чашу. Ведь виденную картину можно понять и позитивно: старается, мол, человечек, пытается утащить мир от края хаоса и беспросветности, вкладывает свои жалкие силенки в безнадежное дело.


Семья.
Его серьёзность отношения к миру. Всегда не до шуток. А Ей это непонятно. И неясно, кто взрослей, кто мудрей? Она - как бы знающая, нутром чувствующая, что надо торопиться в этом ускользающем мире? Или Он, понимающий, что торопиться бессмысленно, что всё равно никуда не успеть? Понимающий, что в наших силах только попробовать что-то понять, прежде чем время пожрёт твою торопливую жизнь. Весь его жизненный настрой - в сосредоточенности на задачах понимания, «приведения» мира в умопостигаемый порядок. Попытки, попытки... Приближение и откат...


Вина.
Способность всегда чувствовать вину. Всегда. В любой ситуации. Все переворачивать своей виной вверх. Она-то, конечно, всегда есть. В любом конфликте две стороны. Одна из них его... На практике, в большинстве случаев только эта, его, сторона и есть. Другой стороны не оказывается. Способность всегда чувствовать только свою вину. Способность жить в мире безгрешных. Непогрешимых. Надо понять как это? И запомнить. Тогда будешь тоже как бы готов к жизни среди непогрешимых. Они не смогут заставать тебя врасплох.


Мера человека.
Мера человека, мера его достоинства. Тоска по этому достоинству. Умение противостоять обстоятельствам. Противостоять жалким обстоятельствам собственной жизни.


Об отчаянии.
*
Отчаиваться бесполезно. Об этом каждый раз забываешь в нужный момент. Это почти детская игра, в которую по привычке играют и во взрослом состоянии. Раньше в отчаянии был смысл: на рёв прибежит мамочка, поднимет с пола, подует на ваву и всё будет хорошо. А теперь это совершенно бесполезно. Никто не прибежит, плачь - не плачь. У всех своя жизнь, свои истории. Они тоже когда-то отчаивались или и сейчас отчаиваются. И им тоже некому помочь. Ничем не помочь старикам, впавшим в нищету, придавленным болезнями, страхами. У них-то уже не должно быть детского отчаяния. Они-то уж давно должны были понять. Бесполезность отчаяния.
Может быть, это период такой? Период мрачномыслия. Все понимаешь превратно. А как надо понимать? Кажется, что если поймёшь, то, как бы оно ни было, как бы ни понял, все равно будет легче. Но разве поймёшь.
*
Что может быть страшнее отчаяния старого человека! Это страшнее отчаяния ребенка.
Правда, отчаяние ребенка непереносимей.






Главная человеческая жизнь.
Жизнь состоит из детства и предполагаемой, ожидаемой старости, до которой не всегда можно и дожить. Вся середина жизни - как дурной сон, всю её проели заботы, тревоги, суета, нужные и ненужные опасения, недовольство, судорожные попытки что-то сделать.
Главная человеческая жизнь: 35-45. Десять лет. Вот он молод, и всё у него ещё только начинается как следует. Дети маленькие, жена молодая, работу только что поменял, и определённо ничего ещё о жизни нельзя сказать. А прошло десять лет и всё вдруг стало казаться непоправимо происшедшим. Сыну скоро в армию, жена погрустнела, работу уже не поменяешь, даже если захочешь. И прожитые годы - как грязное белье, сваленное в углу ванной комнаты: все вперемешку, никому не интересно... «Ничего не сделано для вечности», - как сказал бы один теперь уже заграничный приятель.


Временность.
Всё временно. И учеба, и работа. И все жизненные трудности. Временно здоровье. И болезнь временна. И всё, всё, всё... Жить с постоянной мыслью об этом могут только сумасшедшие. Они решились на это. У них появилась решимость понимать всё окончательно и постоянно.


Диагноз.
Боль. Будто только что узнал диагноз. Так и есть. Простой диагноз: жизнь прошла.


Жизнь без нас.
*
Не уехать. Не уехать туда, откуда не возвращаются. Не уехать просто навсегда. Не уехать даже в командировку... Как их бросишь? Даже на день. Что с ними будет?
Они начнут жить свободно, раскованно, бестолково. Так как им нравится. Никто не будет регламентировать их жизнь, она покатится ни шатко ни валко. Жизнь утрясётся. Им будет грустно. Они будут думать, что всё это не очень удачно. Их понесёт, понесёт куда-то, как листья осенним ветром...
Кто сказал, что это так уж трудно, представить жизнь без нашего в ней присутствия? Всё очень даже представимо. «Легко».
*
Звуки этого дома.
Разговоры на кухне. Звон кухонной посуды. Невнятным фоном – телевизор...
Так же буднично наверное – как сейчас, как водилось всегда -  будут проходить праздники и потом. Когда-нибудь.
Или выходные.
Никто выходные и праздники не отменит.
Спокойно, неторопливо, без напряга будет проживаться «не-будний» день. От утра к вечеру.
Когда-нибудь и потом. 
Без некоторых.
*
Мир проходит перед глазами. Все подряд замечаешь. И это всё будет так и потом когда-нибудь.
И дети, которых родители ведут в детский сад, и  туман утром в Приморском районе, и рабочие со смены...
А летом  праздник военно-морского флота с кораблями на Неве, грибники на платформе в Семрино...
Всё так примерно и останется. Меняться, конечно, будет, но медленно и незаметно.







Лабиринт.
«Короткие логические цепочки». Всё сокращается. Неожиданно. При смене первоначального звена, первоначального направления. Логика поведения, жизненная логика. Всё происходит само собой. Человек пошел по коридору. Жизненный лабиринт. Короткие тупиковые ветви. Длинные тупиковые ветви. Наверное, не-тупиковых ветвей не бывает. В этой жизни. Выхода ведь нет. Это самое смешное. Есть специалисты по длинным тупиковым ветвям лабиринта. Они учат, как надо жить. В этом смысл? - дольше бродить по коридорам жизни?


Душа.
Будто что-то счищаешь с души. Смываешь слезами. Сдираешь раскаянием и желанием всё исправить. Беспрестанное обновление. Перетряска. Нельзя спрятаться ни в одно из укрытий, ни в одной из оболочек, которые безуспешно придумывают себе люди. Не можешь укрыть её ни от чего. Душа должна быть чувствительна. Её нельзя закалять, тренировать на преодоление жизненных трудностей. Она должна постоянно быть не готова. Она должна изнемогать, кровоточить. Другое дело, что так не происходит. Обыденный человек, живущий в авторе, волей-неволей пытается колоть душой орехи обыденной жизни. Учится жесткости, бесчувственности, нечувствительности... Это вредно для работы.


Грустные истории.
Грустные истории. Кто-то вырастает и уезжает. Все расстаются. Старые умирают, молодые взрослеют. Всё меняются. Внешне и внутренне. Мир безнадежно изменяется. Стоят пустые дома, по улицам ходят новые незнакомые люди. И только дожди такие же, как в детстве. Льющиеся, утешающие… Мы с ними полузнакомы, и поэтому не вступаем в долгие разговоры. Из окна смотрим на то, как они работают по помывке улиц, по освежению зелени, по поливке газонов и клумб.


Пивные места.
Так скверно на душе, что матерная ругань в пивных местах не коробит, а даже как-то радует. Совпадение душевного настроя с лексической распущенностью граждан, проистекающей тоже, надо полагать, не от житейских радостей.


Только единожды.
«То, как почти всё в жизни – только «однажды» и «единожды». Не замечали? Думаешь, как хорошо в этом месте, приду-ка я ещё раз сюда. А потом прикинешь, что нет, не получится. Через неделю всё изменится. Дела помешают, уехать нужно будет, погода испортится, забудешь за суетой, а там и лето кончится, а потом это уже всё не таким будет, и надо будет идти в другое место. Как в том садике у Обводного. Через год уже можно будет ходить с И.С куда-то подальше, поинтересней, поздоровей, чем в этот садик у дымной дороги вдоль Обводного… Почти со всем так. Единожды. Ну, или счетное число раз».


Любовь к Гоголю.
«…особое впечатление, детское», - Д.Д.Ш. объясняет свою любовь к Гоголю.
Важная вещь – «особое впечатление», особенно «детское». С этого трудно, а может быть, и невозможно сойти. Человек краток, одноразов. Его трудно переучивать, перевоспитывать, обращать в другую веру…


Взрослый опыт.
*
Обновление жизни. Какие бы мерзости ни происходили в жизни родителей, дети начинают жизнь заново. Они видят прекрасный, радостный мир. Ужасы не накапливаются.
Но и  не извлекаются уроки из ошибок.
*
Мир узнается заново. Не взять чужого. Надо прорываться через непонятое. Почувствовать мир заново.
*
Взрослая жизнь.
Молодой инженер, молодая девушка, молодой автор, молодой человек…
Одни и те же процессы. Утрата иллюзий? Как-то не совсем так.
Жизнь кажется неожиданной.
Она, оказывается, «взрослой» - утомительной, опасной, опутанной обязанностями, правилами, условностями, подчиненной каким-то сложнопостигаемым внутренним законам…
Дорастают до ее взрослости. Как дорастают до взрослых людей. Видят мир уже с этой взрослой высоты. И дальше у каждого свой выбор. Посчитать это утратой иллюзий или…
Первое означает что-то вроде разочарования, за которым может последовать что-то мерзкое.
Возможно и другое…
*
С какого-то времени дети иногда уже будто взрослее родителей. Рассудительней, серьезней, опытней, мудрее, образованней... Это чувствуется по их словам, суждениям, мыслям, силе характера... Отпочковались.
Серьезные дети. Взрослыми вдруг оказались. Строгими, даже слегка озлобленными. Будто бы сразу. Родители и не заметили, как это с ними случилось. Вдруг увидели уже в законченном виде. Такими. 
*
Пробуждение.
Она будто проснулась во взрослой жизни от детского сна. Проснулась взрослой. Помнит детство как сон, счастливый радостный сон.
Она теперь работает в одной конторе. Когда она проснулась, это удивило ее больше всего.






Жизнь идет.
«Дядя!» - сначала не можешь сообразить, к кому это?
«Отец!» - рыночный торговец. Хочет проявить уважительность.
Удивляешься.
Как обманчиво самоощущение!


Необременённые.
Необременённые. Сулящие друг другу такую же необременённую, со свободными руками жизнь. Лирическая жизнь. Это такая условность. На какое-то время должно быть легко и приятно жить. Жизнь заманивает в свои сети. Добренькая, ласковая...


Очередь.
Три часа в очереди за билетами. Рядом. Нечаянные касания. Присутствие. Привыкание к присутствию. Привыкание к виду. Привыкание к привязанности, пусть и временной. Привязанность к какому-то делу, к месту, к времени. Всё это порождает отношения. Они возникают неизбежно. Конвиксия и консорция. Положительная комплиментарность... Полезные сведения из Л. Гумилева. Бывает, несколько раз в день проходишь мимо дома на Коломенской с его мемориальной доской… Установленной на средства Татарстана.


Наказание.
Наверное это просто наказание за что-то. За что? Трудно точно сказать, за что именно наказывают в этом мире. Об этом много противоречивых мнений. За мировоззренческий разврат? Просто наказание? Его нельзя отклонить, нельзя от него увернуться. Понять – за что? – в конце концов, можно. Догадаться. Но это и всё, что можно.


Рукой подать.
Наверное, всё мысли уже передуманы. Может быть, такое бывает. Кончились мысли. Ничего нового. Только то, что уже передумано. Мысли, которые знаешь наизусть. Может быть, и здесь всё очень близко. Рукой подать.


Преступные мысли.
Преступные мысли. Пойманные на месте преступления. Не отвертишься.
Отвертываешься. У преступных мыслей находится много адвокатов. Им только дай волю, только начни отправлять правосудие, а не просто, диктаторски, самовластно, самодержавно пресекай преступные мысли! Они приведут, куда угодно.


И только…
Мрачномыслие народонаселения. Разрушительное мрачномыслие. Готовность к разрушению, к «революции». Сковырнуть захребетников, казнокрадов, олигархов, издающих «Огонек»… А пока можно не самосовершенствоваться... С шуточками, компанейски, перекидывание смешными фразами… Только когда вспомнишь про детей, которым жить в этом несовершенном, порождающем ненависть и мрачномыслие мире, делается тоскливо и страшно.


В насмешку…
Ни ум, ни воля, ни опытность, ни неутомимость, ни везение, ни осторожность, ни «закаленность» в жизненных бурях, ни что-нибудь ещё - не могут гарантировать благополучие, правильность, разумность, довольство и так далее. Все неверно, зыбко, как бы в  насмешку над самонадеянностью человека.


Этот мир.
Признать, наконец, этот мир? Принять его? И не уклоняться? Если нужен новый звукосниматель для проигрывателя, то надо ехать и искать его? Полгорода объехать в поисках более дешевых обоев и краски? Научиться быть благодарным? Уметь уговаривать? Купить машину и научиться её водить? Сидеть на банкетах до последней капли? Когда дают – брать, когда бьют – бежать?.. Что ещё?


После праздников.
Если утром после праздников тяжело идти на службу, то... В ход идут мысли об истине, о народной жизни... Ведь дворники давно уже хрустят льдом на улице. Лают выгуливаемые собаки. В утренних сумерках спешат на работу тени совслужащих. А рабочий класс в это время уже трудится. Вот тяжелое утро, вот народ, и где-то тут в недоспавшем мозгу брезжит тоскливая истина. Какой же ей ещё быть в такое морозное ноябрьское утро?


Утро.
Бытовой, понятный, умопостигаемый, утренний мир.
Трезвый, ясный, с деловыми весенними голосами птиц, гулом машин. Полудетский мир – потому что дети идут в школы или в садики, и для них мир не должен быть другим, он должен быть таким, как на картинах Левитана, Поленова, Саврасова. Им рано даже Тургенева читать, не то что Толстого с Достоевским.
Утренний мир. В нем ощущается подлинность, истинность. До вечера он поменяется. Не сам по себе, а в нас.


Жалобы.
Хочется как-то пожаловаться. Не так как было до этого. Не повторяться в жалобах. Литература жалоб, жалобных слов и фраз. Списки жалоб.
«Жалоба турка».


Пометки на полях.
*
Мы и в одной земной жизни проживаем несколько. И не помним наших прошедших земных жизней так же, как не помним «реинкарнационные». Это понимаешь, когда берешь в руки книгу, которую не читал уже лет пятнадцать-двадцать. Книга вся в подчеркиваниях, в галочках, встречаются какие-то словечки и фразы. И это всё ты, только пятнадцати-двадцатилетней давности. Как не ты, как не с тобой! Но тут есть вещественные доказательства: «глупые пометки на полях умной книги». Не отвертишься. Это был ты!
А вот при реинкарнациях доказательств нет никаких. Но может быть, стоит поверить. С помощью силлогизма.
*
Эти оставшиеся от любителей вдумчивого, серьезного чтения брошюры с подчеркиваниями, с галочками на полях...
Дополнительные напоминания о тщете.






Забываешь.
Сам себя забываешь. Себя в утреннем трамвае, пытающегося подняться над обыденностью серого занимающегося денька, над давкой в вагоне. Виснешь, зажатый со всех сторон, на поручне, смотришь через протертую рукой прогалину на запотевшем окне и… вспоминаешь одно за другим всё, что знаешь из А.Б., О.М., А.А…


Пробует.
Человек пробует жить. Как пробуют твердую почву ногой в топи. Идти надо, надо искать твердую почву, шаг за шагом. Надо пробовать жить.


Сетования.
«Спасительный анализ, упреждение, холодное понимание, железное, сияющее, незыблемое знание. Всего остального просто нет. Как ни тщись, как ни впадай в самообольщения. Всё обман.
«Прекрасный мой сон». Счастливый мой сон. Жалкий никчемный сон. Пустопорожность. Большой обман, разменянный на тысячи мелких самообманов, самообольщений.
Всего можно добиться, всё подогнать под ответ. Троечник. Как жить?
Жизнь, в которой всё должно доказываться, подтверждаться заново и каждый день, каждую минуту.
Мгновения, которые не могут заполнить всё пространство времени.
Плодим вещи, украшаем быт, обставляем пустоту, согреваем её своим ничтожным теплом.
«Спешил, молился, расточал слова…» Всё обман.
«В тетради шагом марш! И не рыпаться!»


О жизни.
*
- Жизнь требует необывательского мужества. От обыкновенных обывателей… Мысли о том, что когда-то произойдет… С этими обывателями.
- Это тоже рискованно – жить слишком осторожно.
*
«Жизнь про любовь».
*
«Дальше жизнь была уже не интересной».
*
«Жизнь не получилась». – «А у таракана получилась?»
*
 «Неэффективность» жизни. Она проходит зря, даром, напрасно, ни к чему, затратно, нерентабельно, с перерасходом жизненных сил, бессмысленно, неоправданно, неэкономно, неэкономично, бесполезно, ненужно, бесцельно, нецелесообразно…
*
Жизнь состоялась.  Какая-то работа, какая-то квартира, какой-то муж, какие-то дети... Какая-то жизнь. Хоть какая-то.
*
То удивляются, что снег сошел, то – что сирень отцвела. И много еще других удивлений. Жизнь – удивительная штука!
*.
Жизнь как сказка, рассказанная самому себе. Под нее засыпаешь, в конце концов.
*
Течет живая бестолковая жизнь.
*
«Жизнь – это работа. Всякая и разная работа. Физическая, душевная, духовная, нравственная…»
*
Можно так и не узнать тайну собственной жизни. Никто не станет ее открывать, и сам не догадаешься. Так все и окончится – недоумением.
*
«И хотелось бы, может быть, чего-то другого, но бесчудесная жизнь – честнее, умнее, смелее, мужественнее, правдивее...»
*
- Жизнь – это работа. А то, как протекает работа, – в виде борьбы или сотрудничества – зависит от человека.
- Пошлые сентенции!
*
Жизнь как сон. Всем  хочется доспать до утра, до самого что ни на есть рассвета.
Просыпаешься под утро  и опять валишься на кровать: «Слава Богу, еще не пора!»
*
С тихим ужасом понимают, что они – такие как есть – такими и останутся, и что другой жизни уже не будет, и надо с той наличностью, какая есть, жить до конца!
*
Попытки вовлечься в «беллетристическую» жизнь. Наполовину напрасные.
Литературные аналогии. Беллетристика и проза.
Образ жизни. Беллетристический и прозаический.
*
«Жизнь как-то разом, одномоментно испортилась. По глупости, конечно, случайно, не закономерно -  как обычно бывает.
Или глупость, случайность – это и есть главная закономерность  этой жизни?»
*
«Что ни говори, а жизнь – это работа. Ее надо делать и, в конце концов, доделать до конца.
Как-то легче от таких рассуждений. Работа – это что-то привычное для человека в этой жизни.
Человек всю жизнь работает. Работа часто совсем заслоняет существо жизни».
*
Жизнь развертывается в молодости. И все с готовностью принимают это развертывание: учебы, семья, дети и все остальное, чем наполняется жизнь человека. Но потом это развертывание заканчивается. В один прекрасный момент все оказывается уже как будто развернутым. Нечему больше! И человек чувствует некую растерянность. А что же дальше?!
*
«Жизнь коротка. Не успеваешь глупости делать. Не все, по крайней мере. Или успеваешь? Ну, не все».
*
Жизнь как кино, как сериал. «Жизнь моя – кинематограф, черно-белое кино».
Жизнь как сон. «Жизнь моя, иль ты приснилась мне!»
*
Пространства жизни все меньше. Это, правда, ощущается только логически, аналитически. Прикидываешь.
*
Следующая жизнь? Это только в компьютерных играх. Да и то – если вовремя «сохраниться».
*
- Жизнь страшно-пошлая штука. Если в двух словах.
- Неправда!
- Это ты к чему говоришь? Для оптимизма?
*
Жизнь как она есть. Повседневная, бытовая... Не нагруженная идеологическими довесками, головными идеями... Без тенденций, навязываемых повседневной человеческой жизни.
Этого, конечно, не бывает.
Но ведь в самом деле! Будто людям мало просто жизни.
А ведь и мало! Они всё время ищут выходы, будто бы несущие облегчение, послабление тяготам существования.
Сама по себе жизнь не поддаётся аналитическому пониманию. Её стараются рассматривать сквозь призму  различных теорий – социологических, политических, экономических... Набрасывают на реальность этот идейный каркас.
И без лирической схоластики не обходится в этом деле.
Иногда кажется, что только её и достаточно.
«...И прелести твоей секрет
Разгадке жизни равносилен...»




 



Ощущение жизни.
*
Меняются ощущения самого себя, ощущения жизни. Не становишься лучше. Устаешь. Делаешься равнодушным. Теряешь ориентиры. Смиряешься. Позволяешь себе...
*
Привыкаешь волей-неволей жить наличной жизнью, в которой, кажется, постепенно все больше накапливается безотрадного. Вернее, что-то, что раньше было приятным, радостным или терпимым переходит в разряд безрадостного, гнетущего...
Меняется качество жизненной наличности.
И, похоже, с этим уже ничего не поделать.
Кроме того, наверняка в этом смысле все ещё впереди.






Как книги.
Размышления о замкнутости. С людьми - как с книгами. Не можешь прочесть всего. В человека вмещается ограниченное число книг. И людей. Под вдохновение. Есть не «читаемые» годами люди. Хотя с ними живешь рядом, общаешься каждый день. Что-то сопротивляется большему сближению. Для автора это человеческое свойство вредно.


Перечисление.
Нераскрытые преступленья, невыметенные улицы, непроданные арбузы, недоваренная каша, немытая посуда, недопетые песни, недорисованные пейзажи, непрочитанные книги, невыясненные отношения, неумолимое время, несбывшиеся мечты…


Мелкие детали.
«Кажется, уже не хватает только каких-то мелких деталей, чтобы все окончательно решить в отношении этой бытовой жизни. Это не «Эврика!», не нобелевское, вулканом извергающееся открытие… Это тихий усталый понимающий взгляд на всё происходящее. И часто отводишь глаза. От ужаса, отвращения, скуки… И чтобы не впасть в грех уныния». /ЕЕ


Молодость.
*
Что-то хочешь. Что-то хочешь с молодости. Привычка что-то хотеть.
*
Молодость, игра... Как начало шахматной партии. Иллюзии слабого неопытного игрока. Кажется, что впереди всё будет так заманчиво интересно: «Они так, а я им так, они вот этак, а я им…»
«Ты так ходишь?! Ах, ты жулик!»
И всё так чудесно устроится, пешка превратится в ферзя…
Игра. Азарт.
Как будто в эту игру можно выиграть.
*
Сколько еще не истраченной молодости! Не прокуренной, не пропитой! Сколько еще впереди!
*
У них жизнь продолжается, у них жизнь в самом разгаре.
Так говорят о праздниках.
*
«Здесь в изобилии водилась молодежь».
*
Ее молодость, ее ряд дней... Летних и прочих. Складывающихся в годы. Которых еще хоть отбавляй.
*
Молодые женихи этой жизни.
*
Жизнь принадлежит молодости. Что поделать! И пока хватает благоразумия и достоинства это принимать без жалоб и обид. Может быть, еще время не подошло? Для жалоб и обид.
*
Больно за эту молодежь, за эту их  молодость... 
За их надежды, за их наивные желания и мечты. Ничего не можешь поделать – больно! Глядя на их веселость, раскованность...
Идут с авоськами и пиццами к парку что-то отмечать. Юнцы. Еще маменькины и папенькины.





Доверие.
Доверие к судьбе. Это непросто. Что делать с беспокойством? Особенно с беспричинным. Это как идти с закрытыми глазами по улице. Доверяя чему-то.


В конце.
Будет жалко всего этого. Сердечко забьется...


Эпитафии.
«Жил, барахтался в книгах и умер». «Жил, слушал музыку и умер». «Жил, ходил по улицам и умер». «Жил, смотрел на женщин и умер». «Жил, нюхал цветы и умер».
Но вот: «Жил, ходил в кино и умер», - это почему-то уже кажется снижением образа.


Ярость.
А тут иногда что-то вроде ярости подступает. Как у героев Чехова. Которым хотелось «играть в жизни значительную роль». «Дядя Ваня» об этом. О том, как ничтожны «свершения». И вопрос открыт. Может быть, навсегда. Пока мы не превратимся в роботов или инопланетян.


Пессимизм.
- Лет через тридцать, сорок… Новые поколения стариков и старух населят Россию, и всё будет, как уже было?
– А ты бы что хотел?
– Но это же какой-то пессимизм.
– Какой же это пессимизм? Все обыкновенно.


Оптимизм.
«Полжизни пролетело». - «Оптимист».


По кругу.
Включился писатель, выключился чей-то близкий родственник. Выключился писатель, включился конторщик 1 категории. И так далее.


Пожалел.
«Сколько красивых мест и теплых вечеров пропадает! По жизни».


Книги.
Уже пугает такое количество книг. Подавляет. Неодолимое количество.
Их оставляешь уже просто из «родственных» чувств. Все-таки столько лет вместе.


Тупик.
Такая неспешность. Остановился… Куда спешить? Выхода все равно нет.


Слова.
Как разоряет их жизнь. Как все рассыпается на глазах. Вот оно еще держится чем-то. Словами. Может быть, поэтому они так много и тщательно говорят. Строят словесные замки. Наполняют себя словами и привязанными к ним эмоциями.


Детская радость.
Какой-нибудь тридцатый или тридцать первый год. Им тогда было по три-пять лет. Шалунишки веселые. Взрослые радостно смотрели  на них.
И потом прошли жизни. Тех радовавшихся взрослых давно нет на свете, а тем веселым детям осталось еще не так много.
«Напрасной была их детская  радость?» - в этот вопрос проваливаешься, как проваливаешься куда-то в кошмарном сне.


По грибы.
Большая новая корзина. С ней стыдно в метро. А на станции «Удельной» уже все свои, как в бане.


Впечатление.
Все ремонт, ремонт… Будто семейная жизнь только начинается. И дети все маленькие, маленькие. И мебели нет, как у молодоженов.


Опыт.
Этот «опыт» не передать. Его не донести. Его не вынести. За проходную души. На «территории» – ешь от пуза, а выносить нельзя!


Тишина.
Истинность «такого». Его тишина, покой, гармония…
Его ограниченность. Его огражденность. Почти монашеская.
Космическая, баховская, природная, книжная тишина.
Конечно, это не мир таков. Мир всякий. Это смотришь на него, думаешь о нем, понимаешь его из «такого» мира. Из этой тишины и гармонии баховского, толстовского-ахматовского… мира.
А те мерзейшие нарушители «тишины»! С ними тоже приходится считаться. Платишь им дань. Иго.
Но хоть в молитвы они  вмешаться не могут!


Из окон.
Окна на первом этаже. Из одного окна – шкворчание сковородки и рыбный запах, из другого – тупая попса.


Будущее.
Так вот истают без следа все свидетельства пребывания, упрячутся в чуланчики памяти  кое-кого. Ненадолго.
Это будет похоже на эту утреннюю туманную дымку, которую ощущаешь на ходу, выйдя из метро. Останутся спешащие утренние прохожие. Какие-то другие. Смешанные с нынешними. С виду не поймешь, что другие.


Напасти.
Если и не действительные, то настроенческие. Конечно, так уже не однажды было. И продолжаешь жить. Тупеешь для нового прилива довольства этим продолжением. Как-то душевные раны зарастают. И просто уже не помнишь ни мыслей, ни ощущений. Плаваешь на поверхности. Пробкой.


Необязательное.
Читать что-то необязательное. Будто кончил курс, получил свидетельство на все времена и можно уже ни о чем не беспокоиться. Можно уже не по программе – что-то отсюда и из этого чуть-чуть.
Лидия Гинзбург. Воспоминания о 30-х. Смерть Кузмина. Вырисовываются фигуры. Ахматова, Пунин, Юркун…
Заглядывание в их время. И они заняты тем же – чем-то необязательным. Будто жизнь это просто какое-то ожидание. Просто проживание. Одно, другое, третье. Одно цепляется за другое. И ничего обязательного. Они проживают свои неспешные жизни. Неспешно. От случайного к случайному. У них еще уйма времени. Ничто не гонит их по жизни. Они терпеливо и даже как-то равнодушно ждут от жизни каких-то событий, встреч, мыслей. В жизни нет ничего обязательного, всенепременного. Вот эта необязательность вдруг поражает. Нет ничего обязательного. Никто не ждет ничего от людей. Они тащатся по жизни. Каждый со своим. Государство, политики, авторы, простые граждане… Ну, утро, ну, вечер, новый день… «Что дальше?» - как говорит один ребенок.


Утешение.
Лица. Некоторые. В утешение.
Значит плохо не «в принципе», а как-то так – временно, локально, у отдельных невыдержанных усталых личностей. Просто их черед пришел. Претерпевать. Но это же не навсегда! Раз не у всех.
Это большое облегчение – увидеть спокойные, с живым любопытством и интересом ко всему на свете лица.


Усталость.
Устал. И - мало того - не доволен международной обстановкой!


 «Гости».
«Гости» из «Соляриса». Возобновление без конца. Воспроизводство. С тем же пафосом, почти с теми же глупостями и пошлостями. Таковы люди. Они даже не успевают вырасти из старых глупостей и пошлостей. Не успевают - жизнь кончается. И опять, и опять - как грибы после дождя - молодые, задорные, убежденно-страстные, все уже знающие.


Уходящие.
Моменты ухода. Не поспевают к новому времени, к разрешению новых проблем обновляющегося времени. Уходят, когда что-то только-только назревает, проклевывается. Дальше мир уже обходится без уходящих.
Мир будто разворачивающийся свиток. Выявляются неожиданные связи, опосредования, выявляется новая, будто только сейчас на наших глазах возникающая сложность этого мира.
И мы остаемся один на один с этими сложности. Должны расхлебывать эту сложность сами. Без помощи  уходящих.


Зеркало.
«Каков я с такими мыслями? Именно в этот момент», - спросил он себя и глянул в зеркало.


Облегчение.
Усталость – наверное большое облегчение в этой жизни. Она с чем хочешь примирит.
Разница, конечно, существенная, но усталому человеку все равно – только ночь или вся  вечность без остатка.


*
Уныло просыпаются по утрам старые материалисты.


Необходимость.
У них у всех есть жесткая необходимость умереть когда-нибудь. Что же делать! А что делать? Идти на работу. И потом с работы. И в магазин за кефиром, творожками, картошкой... Ужинать перед телевизором, проверять успеваемость... Что там еще? Все как положено.


Утром.
Гомункулус. Глядится в утреннее зеркало. Есть такие экспрессионистские картины. Нет,  больше похоже на гиперреалистские.
И освещение такое – резкое, хирургическо-морговое.
И наползает утро трудовых будней.


Лабиринт.
Дойти, в конце концов, в этом запутанном жизненном лабиринте до самого конца, до самой последней комнаты и глянуть в этой последней комнате на стену в дальнем углу.
И осознать, что опять оказался в тупике.  Убедиться, что ничего не понял в очередной – уже как бы последний – раз!


Хорошее утро.
Чего хорошего в этом будничном декабрьском утре? Что такого может быть в нем лучше, чем было вчера, лучше, чем обычно? Ничего не находишь.
Но будто какой-то надежды накапали, как облегчительной микстуры.
Вот они – циклы настроений!
Мягче мороз. Разве что. Интересные лица встречных прохожих. Попались... И только!
Нет, все равно не объяснить.
Только что-то независимое от повседневности, подчиненное каким-то внешним по отношению к сознанию циклам.
Находят умеренно оптимистические мысли. Утешаешься чем-то…
Мысли эти, конечно же, испарятся в течение дня без следа, но пока... Пока еще длится чем-то хорошее утро.


Странности.
N – человек со странностями. По жизни. Некоторые знакомые откровенно подсмеиваются над этими его странностями. Правильно делают. Странный тип! На них совсем не похожий. Большой оригинал.
Это если не считать его дураком.


Совет.
- Не знаю, как дальше жить.
- Живи потихоньку. Вот как эта облезлая старая собака, которую такой же старый хозяин ведет с прогулки на газоне.


Изменения.
Жизнь изменяется на глазах. Просыпаешься в другом городе, в другой стране, на другой планете.
Просыпаешься в другом человеке. Не узнаешь самого себя.
Жизнь торопится измениться! У изменений жизни каждую секунду появляются все новые и новые свежие силы. Они гребут, гребут в будущее.


Привычка неубедительности.
Для него, по большому счету, неважно, удастся ему убедить кого-то в чем-то, с переводом в свою веру, или нет. Важна собственная уверенность в правильном понимании.
И будто бы «для судеб мира» этого достаточно.
«Правильное понимание должно быть найдено, а остальное – дело десятое».
Это, в самом деле, сделалось у него привычкой: не настаивать. При любых обстоятельствах.
Доходит, конечно, иногда до смешного. И до не очень смешного тоже доходит. Но что делать! – привычка!
Этакая роскошь!
Апология зыбкости, расплывчатости, нестрогости разделения «правильного» и «неправильного». Именно в таких выражениях! Так как понятие «истина» слишком серьезное и неподъемное.
«И нельзя ломать какие-то убеждения других людей, - считает он. - Это и невозможно сделать с помощью внешнего воздействия. Процессы в самом человеке должны сделать нужную работу. Если человек открыт этому. Новое, более правильное понимание должно прорасти в человеке, пустить корни, расцвести, дать плоды».


О временах.
Полная беспомощность, наползающая на людей. Приходит такое время. Это так же неизбежно, как и то, главное неизбежное из неизбежных.
Жизнь с наказанием в конце.
Жизнь наказуема.


Полеты.
Он жил до какого-то возраста  постоянно на подъеме влюбленности. Теперь забылось, когда это прекратилось с ним.
А так-то - сплошной полет, а не жизнь! На крыльях влюбленности. Полеты, что называется,  «во сне и наяву».
И вот полеты прекратились. А он превратился в диспетчера. Или дежурного по аэродрому.


Самое-самое.
Середина самого безоблачного и счастливого времени. Как понимается по прошествии большого количества лет.
Они гуляли у пруда в парке рядом с «Ленфильмом». Заходили в магазины, покупали не очень нужные, но милые вещи...
Не было неразрешимых проблем, заботы были несерьезными.
Весь мир был вот здесь - рядом с ними, недалеко...
И еще была весна. И теплый с солнцем в дымке ленинградский денек.


В учреждении.
- Вы по какому вопросу?
- По вопросу несправедливости жизни.
- Проходите, пожалуйста!


Авантюризм.
«В молодости было больше всего неосторожного – встреч, поступков, опасных случаев, просто неловкостей...
Может быть, с возрастом, постепенно все учатся уходить от такого, обходиться без этого, исключать возможность возникновения ситуаций.
Нельзя, конечно, зарекаться!
«Господи, как скучно мы живем! В нас пропал дух авантюризма!» - говорил герой Яковлева в фильме про баню.
Не приключается что-то».


Странные мысли.
Вернее сказать - мысли о странности. Всего подряд. Удивляешься вдруг самым простым вещам, будто начинаешь их по очереди впервые видеть. Присматриваешься к тому, к другому...
Ритуалы общения... С совершенно отдельными людьми.
Они все как случайные попутчики.
И поезд должен когда-нибудь  приехать на некую станцию, на которой придется сойти. А поезд этот – именно этот поезд - поедет дальше.
Эти коридоры, ванная, кухня, туалет, парадная, выход на две улицы со двора... И так далее.


Правильность.
«...Мне не смешно, когда фигляр презренный
Пародией бесчестит Алигьери.
Пошел, старик.
Моцарт
Постой же: вот тебе,
Пей за мое здоровье».
Это такое отношение к жизни. Есть «правильное» отношение – у Сальери, и есть какое-то такое, как у Моцарта, – человеческое, обычное, не сверхчеловеческое, не сверхправильное. Не мелочное!
И при этом, в главном Моцарт – это Моцарт. Он не станет никого травить. А «правильный» Сальери убил, предал. Есть главные вещи и не главные.


Рукописный чемодан.
*
Помоечные письма. Наследие некого гражданина 31-го года рождения. Следы пребывания.
Мало собственных ужасов быстролетной жизни! Подбирает еще и чужое.
Ужас окончательно прожитой жизни.
*
Серьезный вопрос. Старики к нему всегда относились серьезно. Тоскливая тема, конечно. При той разобщенности и неприобщенности  друг к другу разных поколений. Тема бесследности.
Есть один более-менее непомоечный вариант. Поступить как Крис Кельвин у Тарковского в «Солярисе».
Тоже ведь собирался в путешествие навсегда.
*
Новое острое беспокойство.
А в самом деле! Как быть? С «рукописным наследством». С этим чемоданом, доверху заполненным еще в докомпьютерную эпоху. Что с ним будет в случае чего? Его не гарантированная ничем ценность...
Литературной ценности, может быть, никакой, но некая локальная, ограниченная одной отдельно взятой жизнью «человеческая» ценность все же несомненно имеется.
И этот рукописный чемодан может однажды оказаться на помойке! Мысли об этом постоянно приходят во время «оцифровки» некоторых нужных тетрадей.
В этом занятии есть какой-то смысл: цифровая относительная вечность.
Ведь оцифрованные рукописи не горят.
*
Запись в старой тетради:
«Всегда удивляло то, как ловко некоторые старики философствуют, как интересно мыслят! Кажется им это ничего не стоит. Их ум, память – как старая квартира, полная интересных вещей. Десятилетиями, незаметно скапливаются они, чтобы потом вдруг  никому не быть нужными».
О ком-то отвлеченном писано. Но как это актуально теперь для одного конкретного старичка!
Столько понаписал уже, что он сам не может разгрести. Кому это нужно будет! В случае чего.
Раньше, когда старички для него  были отвлеченными понятиями, и в мыслях не было заботился ни о чем подобном. 







«Скромник».
Не допускал вольностей. И потом медленно этому учился. Очень медленно, с оглядкой и сомнениями.


Атомы.
Физики утешают. «Распадемся на атомы. Что ж такого! Наши атомы долетят до звезд!»
Это понятное, достоверное, честное  утешение. Оно даже немного утешает. Хоть как-то.


Зимнее утро.
«Что за жизнь!» - думают люди, расходясь утром по своим конторам. С омерзением шагая по жиже недотаявшего снега. Сыро-мокро! Темно! Спать хочется! Вернее, спрятаться бы куда в тепло, да поспать еще! Но надо брести с мокрыми ногами на службу. И там что-то делать. А иначе «дядя-начальник денежков не даст».
Это и есть то, что называется «в сторону бытописательства». Или как там еще: «заметки по ходу жизни».


Важные вопросы.
Любая судьба – как очередная попытка разгадки тайны мироздания.
Всё положенное по жизни с каждым случается в свое время.
Неминуемо весь ужас жизни подкатывает к каждому.
И каждый переживает это по-своему и как-то решается жить до самого конца.
Ответив себе на какие-то важнейшие в этой жизни вопросы. Или не ответив, а просто закрыв от ужаса глаза.
Что-то все же наверное открывается в конце концов.
Вот и Л.Н. сфантазировал на эту тему, описывая умирание князя Болконского в убеждении, что не может быть все просто так вот! Без тайны! Без тайн мироздания.


"To by or not to by?"
Мыслям о будущем человеке только два дня. Может быть, его и не будет. Но если будет, то он начнется из этих двух дней.
Начало человека. "To by or not to by?" В этом смысле. Постыдном для человека, которому Г.Б. дал выбор.
Прокофьев "распрямляет" душу, укрепляет.
Музыка. Стихия, не зависимая от маленького слабого человека. Она ему не принадлежит. Он ей служит, поддерживает в ней жизнь.
Человек имеет к ней отношение. Он стоит рядом. Так же как он стоит рядом с горами, рядом с средневековыми соборами.
У человека своя жизнь. Сопение мышки в теплой темноте: "To by or not to by?"


Поиски.
- Как же все-таки это происходит?
- Может быть, должно стать достаточно противно? От всего. В том числе и от самого себя.
- Думаешь?
- Тогда, может быть,  все как-то облегчается? Прячет человек сам себя от лица этого мира.
- Поживем, увидим.
- Доживем – увидим.


Судьба.
«Казалось всегда, что жизнь должна строиться по некой расписанной на небесах фабуле, именуемой судьбой.
А что на самом деле имеем? Не договорили, не дослушали…
Нет композиционной законченности».


Вопросы.
Выяснить один вопрос для самоуспокоения.
Схоластические вопросы – это только для отживших стариков? Или эти  - молодые, веселые, мобильные, легкие – тоже не минуют этого?
Этот мир – предполагаешь – вдруг да радикально поменяется, и не останется ничего от трудных вопросов! Они отомрут вместе с последними стариками. Наступит эра безграничной бескомплексной молодости! На все времена!


Старые тетради.
Это кажется невероятным. Эта обыкновенность.  Жили не задумываясь. Росли дети, во дворе играли в домино, лаяли собаки под окнами. Весь мир был какой-то маленький, тесный.
Мир детства. В том кино – «Когда деревья были большими». А тут еще радикальнее – «когда мир был без деревьев».
Мир без деревьев.
Мир, в котором деревья еще не посажены. Или они еще очень маленькие, и они не замечаются в пейзаже. Это более правильно. А «большие деревья»… Что-то надуманное. Если, конечно, не поверить на слово Инне Гулая.


Все равно.
«Все будет только так! И никак иначе!»
«Или вообще никак!» 
Это всегда есть. Запасной – универсальный -  вариант: «или никак!». Самоубийственный, по сути, вариант.
С этим человеческим обретением никто ничего не сможет сделать. Его не отнять. Он вшит намертво в природу человека на этой именно земле.


Витамин.
Этот его обычный, моментальный, наивный, безоглядный  отклик на чужое внимание!
Чего-то такого не дополучил в свое время.
Витамина В.


Другие.
Молодые. С ними бывает такая возрастная разница, что возникает ощущение жизни в разных измерениях. Всё, вроде, одно на всех – небо, солнце, архитектура, город, страна, планета – и всё для них уже другое, понимается и проживается  ими по-другому, хоть чуть-чуть, но с неким сдвигом в сравнении с всякими старичками. И чем больше возрастная разница, тем этот сдвиг очевидней.


Напряжение.
Каково было бы жить без этого непрекращающегося напряжения? На какой-нибудь совершенно курортной должности. Старшим дворником, сторожем... Или электриком в деревне. Который имеет дело с напряжением только электрического вида.
А может быть, у человека всегда находятся причины напрягаться? И напряжение всегда находит человека.
Наполняет пустоту в человеке, предназначенную именно для чего-то подобного.


Улицы.
Начинают свои новые жизни. Не подозревая о тех, кто прошел уже вдоль и поперек эти улицы, набережные, скверы, эти дворы и парадные...


Право и лево.
Прошла молодость. И как бы потеряно право писать об этом.
Разве что с налетом умудренного опытом скептицизма, устало, грустно...


Работа.
Каждый прожитый день завертывается в словесную упаковку.
Закладываются как в силосную яму – впечатления, мысли, события…
Заготовки? Для чего? 
Или просто вешки на пути. Будто так уж важны все эти повороты. «Дороги не скажу куда».


Все бросить...
- Бросил бы все и писал!
- Зачем?
- Как Чехов. Наплевал бы на всякие там «зачем?»
- И что?
- Тогда бы понял «что?» А так ничего не поймешь! В том числе не поймешь, что из тебя могло бы получиться.
- А могло бы?
- Могло!
- Что? Шопенгауэр? Второй Достоевский?


Объяснения.
Объяснить, конечно, можно. Но что дальше делать с этим!
По молодости как рванешь к объяснениям, так все хорошо наобъясняешь! Столько слов наворочаешь!
С годами понимаешь, что объяснения и слова повторяются.
И просто надо набираться терпением, чтобы преодолевать эту жизнь дальше. С объяснениями или без объяснений.


Проснуться.
Словно очередной раз проснулся в этом мире. И на этот раз в этом мире все не так.
Это похоже на черно-белую жизнь в фильме Кончаловского «Романс о влюбленных».
Реальнейшая вещь! Не галлюцинация. То ли истинное лицо этого мира, то ли мир, в самом деле, лишился всех своих красок, музыки, красоты...
Это свойство некоторых людей делать мир вокруг себя таким. Попадаешь в круг их влияния, и вот!


Эти летние вечера.
Невский, Канал Грибоедова, Михайловский, Фонтанка...
Выходные. Теплый летний вечер.
Толпы людей, сэлфи, матрешки, уличные музыканты...
Молодые, по преимуществу, веселые, беззаботные, шумные...
Как окунешься в людское благополучие, довольство, молодость...


Середина.
Уют середины жизни. Человек будто упрятан в этой середине от вечности. Чувство защищенности дает этот толстый -  как, сильно не задумываясь, ощущает человек - слой лет до окончательности.
«Когда это еще будет!»


Доверие.
Раушенбах с «векторной» Троицей, лексические откровения Короткова-Вашкевича, что-то ещё и ещё...
Входишь в мир то ли интеллектуальных игр, то ли подлинных основ мироздания. 
А сколько подобного еще встречаешь на просторах Интернета! И все претендуют на безусловную истинность.
Тайное знание, готовое открыться любому ищущему понимания устройства этого мира  индивиду.
Но вот не хватает доверия, чтобы стать под знамена хоть одной из этих интеллектуальных конструкций. Не оспариваешь, даже где-то допускаешь, что так оно и есть, но не входишь в это весь без остатка. Остаешься в рамках обывательских, традиционных представлений о мире.
Чего-то не хватает. Доверия. Это такая вещь... Его не на все хватает.


Выходы.
Может быть, важно иметь запасной вариант для всего на свете.
Способность выходить любым – даже самым диким и чернушным – способом из жизненных ситуаций.
Впрочем, может быть, это не какая-то особенная способность, а просто по-другому в жизни не бывает – если выход «любой». Надо только  понять, что это именно «выход». Пусть и в никуда.
Еще это называется «смирением».


На диване.
Попытки заснуть. На правом боку. И в полузабытьи – представление, как это выглядит откуда-нибудь из космоса.
Голубая планета, точка на ее поверхности, город, улица, дом, квартира, диван. На диване – фигура человека, лежащего, уткнувшись в подушку.
Человек спит на земном шаре. Именно на земном шаре! А не на диване.
Лег отдохнуть – снять напряжение, убрать ломоту в глазах при помощи этих кратких мгновений полузабытья.


Чувство.
Было время, когда потребность находиться внутри чувства была главной в жизни. Эта потребность то ослаблялась, то усиливалась, иногда едва теплилась, но не пропадала, была постоянной. Без малейшего зазора и паузы. Один объект чувств сменял другой. А иногда они перекрывали друг друга. И всему находилось место и время.
Потом это как-то ушло. Незаметно и бесследно.
Это как уехать куда-то далеко и, доехав, вдруг не обнаружить какой-то важной вещи, которую неизвестно где, когда и как потерял в пути.


Отмеривание.
«Земную жизнь пройдя до половины...»
«... как веселья последнюю треть».
Прикидывают. Оптимисты!


Каждому.
Может быть, все уже отмерено и  будет отвешено поровну. Всякого. Хорошего и плохого.
Войти в понимание этого, чтобы быть готовым! Все по прейскуранту. В том числе трагедий, мучений, горя, ужаса...
 Должно только прийти время.


Инопланетяне.
Может быть, когда-нибудь ему приведется понять и это.
Наивный уфолог – все ждет и надеется. На своих инопланетян. Они прилетят и спасут его. Удивятся на его удивительную безвестную планету и... Ну и что-то такое сделают. Он и сам не знает – что.


«Если бы знать! Если бы знать!»
*
Никто не предупреждал, что те первые чувства, те первые встречи, поцелуи, объятия и пр. – это и есть то самое, о чем пишут в романах, вспоминают в мемуарах... Полновесная жизнь без предупреждения.
*
Неповторимость каждого мгновения этой жизни. Какие-то пережитые когда-то минуты, может быть, часы... Вспоминаемые через тысячу лет как какие-то особенные. По-разному, но особенные. И нежные чувства, и ошеломление перед чем-то грандиозным в этом мире... Сколько такого наберется хоть у кого!
И все это никак не понималось как что-то сверхценное и неповторимое. Вся будущая жизнь из тех мгновений с несомненностью представлялась как что-то того же качества по полноте, первозданности, значительности...
И только то, что все эти счётные мгновения будут такими, как они вспоминаются, – какими-то оазисами в пустыне остального времени жизни - никак не могло прийти в голову.
*
Может быть, жизнь всем дает эту полноту и свежесть первых впечатлений бытия, но не у всех  хватает ума и решимости, чтобы понять, что это то самое – несомненное и неповторимое - и другого не будет.
Они смиренно идут по жизни дальше, еще не зная, что все дальнейшее уже по большей части наполовину бессмысленно.
То, что замечалось не один раз: качество впечатлений от жизни – в любой сфере: в чувствах, в дружбе,  в музыке, в литературе, в понимании – со временем притупляется. Не раскачать уже себя на прежнее – молодое – восприятие этого мира. Стареет тело, стареет и душа.





Травмпункт.
«А что было бы, если бы он жил в глухой деревне и упал с воза с сеном?»
Обрывки соответствующих месту (районной поликлинике для взрослых, что на Кабинетной улице) разговоров.
И начинаешь отвечать на чужой  вопрос. Просто так, от нечего делать:
«В кинодеревне ничего не было бы. А в реальной чернушной жизни с жуткими “кладбищенскими” историями - всякое могло бы последовать».
Жизнь поворачивается к лесу передом, а к какому-то очередному невезучему дяде Васе - задом. Вдруг. Однажды.
Помимо воли  начинаешь проникаться, пропитываться подобными размышлениями, сидя перед кабинетом врача в унылом ожидании своей очереди. Насмотревшись и наслушавшись. Всякого.
В том числе про то,  что в этой жизни все может быть еще радикальней! Не сразу и сообразишь, что это именно оно, то самое. «Раз - и нету!»
И приходят родственники закрывать больничный умершего больного.
В первый момент, услышав о таком, будто удивляешься. Не подавая вида. И начинаешь объяснять себе совсем простые вещи. Например, то, что в жизни бывают такие особые узловые моменты повышенной странности. «Стыковые», можно сказать, моменты.
- Следующий! – приглашает медсестра, приоткрыв дверь кабинета врача.


Чувственность.
Ощущение жизни, в которой вдруг ожила полузабытая  чувственность... И проявления этого - буквально на каждом шагу! Мир будто преображается. Старый, привычный, бытовой мир делается праздничным, полным бесчисленных проявлений высокого смысла, наполняется новой жизнью. Все замечается, всему находится объяснение, возвышающее эту жизнь, а не отвращающее от нее.


Случившееся.
Простота, с какой в реальности случаются всякие-разные – плохие и хорошие - события, поражает! Вот оно как бывает! Непредполагаемо просто и неожиданно. К этому никогда не привыкнуть. Всякий раз будешь удивляться. Неожиданности и простоте.
И эта безвариантная, бесповоротная окончательность случившееся! Будто дух жизни вышел вон. Чего же проще чего-то обездушенного, окончательного, неживого... Трупа события.


Отбор.
Не возьмут его в ангелы. Его возмущение пустяками слишком бескомпромиссное и неадекватное: вплоть до расстрела! Так он всех перестреляет – продавщиц, которые его обманули, автомобилистов «стоп-хамовских», перегородивших тротуар... Всем не поздоровится!


Сериальное.
- Маруся, что ж ты натворила!
- Оставь ее в покое!
- Если бы она раскаялась, повинилась, расплакалась над своей глупостью...
- Тогда это была бы не реальная жизнь, а сериал.
- Может быть, но тогда всем стало бы легче.
- Напиши сценарную заявку!


Понимание.
Существуют в том понимании русской и всей остальной истории, которую им внушили или до какой они дошли в самообразовании. И дальше уже живут в этом пространстве освоенной, усвоенной истории. Все им теперь понятно. Они с этим проживают весь остаток жизни. Как в своей квартире.
Или как в тюрьме своего окончательного понимания.
Наверное это касается не только одной истории, но и вообще миропонимания. Не выйти из которого, как из камеры. Поэтому так часто – отчаяние, ужас, истерика...
«Мир такой, и другим быть не может!» - скольким подобная мысль испортила жизнь! Нервным, конечно. Которым все не в масть.
И есть  те, кто доволен пока этим миром.
 «Зимних сумерек тонкие краски
Удивительно дороги мне.
Сколько доброй, застенчивой ласки
В осветившемся первом окне!»
(К.Ваншенкин).
Такое еще, конечно, бывает от молодости.


Сухопутный моряк.
Старый мариман. Забросил все морские штучки из своей прошлой жизни. Иногда только  проскакивает: «палуба» - вместо пола, «поручни» - вместо перил, «трап» - вместо лестницы...
«Разойтись левым галсом», - дает он себе установку, увидев издали, идущую навстречу девушку.


Жизнь на каждый день.
Только что-то самое необходимое.
Не привязанная к повседневной необходимости работа за письменным столом. С заглядыванием по мере возможности  в понимание...
Ожидания, конечно. Непонятно, впрочем, чего. От этого занятия. Ждешь и не ждешь.
И есть стойкое, ясное понимание положения. В котором  мало утешительного. 
Твердые правила поведения и жизни...
Длинная дорога смыслов. Лихорадка записывания, изображения, обдумывания...
Радость удачного слова, нового понимания…


Повседневность.
Будто в самом деле у каждого есть предназначение. Работают, не замечая времени, стараются, что-то устраивают, будто впереди еще целая вечность.
Нет, не так! Будто не хотят замечать времени, не хотят думать о жизни и мире, в который они попали. Только бы не замечать, только бы не задумываться! Гонка! Но предмет этой гонки совершенно ничтожный в сравнении с жизнью человека.
Это то, что думалось в 2014 году о людях Донбасса. Которые вырвались наконец в своей жизни из полубессмысленного существования. Появилась в их жизни достойная цель.


Удивление.
Краткий миг полусна. Удивление: смерть, любовь, жизнь вот здесь, в этот миг, в этой комнате, «avec cette femme»…
Вот, где удивление, переходящее в холодок ужаса.
Неуловимо краткий миг.


Простейшее.
ТВ. Рассуждения мрачного профессора о конце цивилизации и наступлении эпохи варварства…
И тут же Ахматова. Перебивающая умные и страшные мысли чем-то совершенно простейшим:
«Цветов и неживых вещей приятен запах в этом доме…»
Жизнь идет. Плохо ли хорошо… Скорее плохо. Но как-то все же удается «перебивать» мрачности «простейшим».
Так устроен человек. Может быть даже, так устроено человечество. 


Правило жизни.
- «Все принимать». Такое жизненное правило.
- И всё принимаешь?
- Всё, кроме самого неожиданного. Оказываешься не готов к неожиданному!
- Ну, на то оно и неожиданное!
- Что же остается тогда от правила!
- Ну, тогда я не знаю... А может, ну его – эти правила?


Дни.
Еще один «проходной» день. День «так себе». Ничем не выдающийся. Тягловый.
А ведь счетный! И можно когда-нибудь досчитаться!


Достоинство.
Ни на ком не виснул, локтями никого не расталкивал, по головам не ходил... Это что-то да значит!
Значит такое возможно! Значит можно и так! И ничего сверхтрудного. В такой жизни.


Перемены.
Ожидания перемен.
Перемены зреют. Совсем как плоды. Назревают. И вот они уже созрели, висят готовенькие.
Но падают все равно всегда неожиданно.


Фразы и жизнь.
Фразы, которые, можно сказать, «испортили» не одну жизнь. И авторскую, и просто повседневную - обывательскую, бытовую, человеческую, смертную.
Такие, например, фразы:
«И делаю себе карьеру тем, что не делаю ее».
«Нужно быть мертвым, чтобы предпочесть деньги».
«Радость не в том, что твоя работа пользуется   успехом,   радость -   когда   работаешь».
Легко можно продолжить.
Это были какие-то неоспоримые, несомненные жизненные ориентиры. Тут необъяснимая симпатия к такой идеализации действительности шла навстречу подобным мыслям у других. Это как водится.
И как результат -  прожитое представляется как будто несколько бестолковым, несерьезным, глуповатым даже. То есть на лицо «испорченная» жизнь.
Приходится утешаться тем, что не первый и не последний в этом смысле с «испорченной» жизнью.
Вот и Бродский о том же:
«Лично меня — знаете, что больше всего устраивает? Вполне устраивает! Судьба античного автора, какого-нибудь Архилоха, от стихов которого остались одни крысиные хвостики, и больше ничего. Вот такой судьбе можно позавидовать.
Так и живешь. Укрепляясь в старой вере.
В ценности глупой жизни.
Глупой в том смысле, который вкладывала Раневская, сказавшая:
«У меня хватило ума прожить жизнь глупо».


Агротехническое.
Способность души порождать состояния влюбленности. Это, оказывается, никуда не уходит.
Всходы. Всхожесть. Почва дает всходы. Другое дело, что здесь уже поле, а не лес. Не положено расти ничему, кроме неприметных скромных полевых цветочков. Но ведь и не пустыня! Земля еще не умерла.


Все упростится.
*
Все как-то упростится. Это свойство человека. Все упрощается. Самое сложное, самое непроходимое для понимания.
*
Уход, вернее, смирение с неизбежным  уходом тоже дано человеку в облегчение. «Ныне отпущаеши...»
С облегчением.  По другим мотивам, чем у евангелиевского Симеона, но так же с облегчением. Всё уже посмотрел. Всё ли не всё, но увидел.
*
Может быть, человек устает от Вселенной, она его утомляет. Человек смиряется со своим непониманием.
Это как-то облегчает его. Он думает: «Бог с ней!»





Лимб.
Все жизненные неприятности  - чтобы чувствовать эту самую жизнь. Обновлять чувство реальности. Открывать жизнь снова и снова.
От этого обновленного понимания, правда, становится грустно.
В «Божественной комедии» упоминается лимб.
«На входе Ада находится лимб. Там не мучаются, а просто грустят. Он предназначен для некрещеных младенцев и добродетельных нехристиан. Здесь автор встречает Аристотеля, Гомера, Платона».
Грусть начинается еще на земле.


Песня.
Поет Юрий Гуляев
«Надо, надо, надо нам, ребята, жизнь красивую прожить.
Надо что-то важное, ребята, в этой жизни совершить».
Тот мир, в котором было место для таких слов, для подобных понятий, для таких желаний…
Еще немного времени пройдет, и вспоминать об этом с  тоскливым чувством напрасности будет уже некому.
В этом тайна быстро меняющегося мира. Прошлое выбрасывается на помойку. Прошлое не пригождается.
Эти простые, даже, можно сказать, простодушные мысли... Конечно, они привязаны к неповторимости того времени. К тем людям.
То, о чем говорится в песне, возможно, как-то возродится в каком-нибудь новом поколении... Если для России все пойдет как надо. Но слова уже будут другие. И  голоса, и мелодии...
Будет какая-то другая неповторимость другого времени.


«Это было недавно...»
*
Есть что-то трогательное в утренней бочке с молоком. В том, как стекаются в темноте на огонек люди с бидонами. Молоко, утро, дети.
*
Однообразно, «под народ», шутящие комсомольские деятели.
*
«Облади-облада». Запрещенная песня. С «матерными» словами.
*
К «Облади-облада» еще присовокупилась куриная лапка - знак пацифистов. Ни с того ни сего вдруг какие-то пацифистские лапки! Каким-то довеском – совершенно необязательным к полупионерской жизни. Матерные слова из песни это было понятно, но это… Отголосками атрибутов чужой, заграничной жизни.





Проживание.
«Куда уходит время жизни?»
Это как вести расходные книги. «Делать экономные покупки». Пробовали.
А так-то... своего и для себя времени – по остаточному принципу.
Ну, а тратить время только на себя или на то, на что сам пожелаешь... Конечно, так живут. С рациональным подходом. С аналитическим умом. Но сколько таких наберется!
А вдруг – много!


Эритроциты.
Ему  объяснили, как именно  алкоголь убивает эритроциты. И после этого объяснения глотать – хлобысть! – рюмки с водкой! Нет, только органолептически!
Он воображает эти эритроциты… Как они… Ну в общем…
«Нельзя же убивать эритроциты! Незя-а-а!»


Эволюция.
Дали посмотреть на этот мир, подумать о нем, попытаться что-то понять... Упиться разнообразием чувств... Что-то еще... Многое. Можно насобирать.
К этому подводится все. Без волшебства. Не погружаясь в бессознательное. Но и не так, как это рисовалось Ивану Карамазову.
Ничего в этом смысле не меняется. Возможно ли такое? Кажется, что возможно.


«Сон женщины».
Недопонимание многих вещей, с которыми люди живут, сколько себя помнят. Не дано. Природой, генами... Еще чем-то. По глупости, по легкомыслию...
«Кухара был поражен: из-за такого происшествия столь безупречная во всех отношениях девушка, как Харуко, понапрасну пожертвовала своей юностью».
Надо еще понимать, что юность имеет особую ценность в человеческой жизни. И что нельзя понапрасну ее тратить!
Надо обладать способностью к такому ясному, ценностному пониманию.
А если испытывать недоверие к таким, берущимся в готовом виде непонятно  откуда представлениям, с которыми люди сживаются с первых шагов по жизни и не сомневаются в них уже никогда!
А если  нет этого дара – понимать важные вещи! А если инерция жизни несет, не давая опомниться!
Какая там юность! И все остальное. Не остановиться! Не спохватиться!


Сп-я.
Эту деревню с ее ориентированием на желудочную жизнь никак не привязать к чему-то другому, существующему одновременно и независимо.
Поскольку это все происходит на одной планете и даже с некоторыми людьми одновременно и там и не там, то все-таки, может быть, существует какая-то высшая точка, с которой и то и другое как бы уравниваются в значении, совмещается, сливается...


Перемены.
Никаких катастроф! Ломается одно, строится другое. Время перемалывает реальность.
Сменяются декорации на житейском театре.
Так не осталось ничего от прежнего на Старой Деревне. Вообще никакой деревни. Только название. Мемориальная топонимическая табличка.
Как говорил Радзинский: стоны умолкнут, останется нечто основательное.
Это констатация. Безоценочная.
Конечно, обыкновенный одноразовый человек не может такое вынести. Поэтому и век ему отпущен щадящий для его слабых нервов.


Курьер ЮНЕСКО.
Грустно читать старые – 60-х, 70-х годов – номера журнала «Курьер ЮНЕСКО».
Проповеди о мире, о человеке, о детях… Сколько после этого было жестокости, тупости, скотства… А «Курьер» все тот же, все  так же. Добропорядочный буржуа, либерал, прекраснодушный гуманист...


Ромашковый мир.
- Веришь и всегда верил, что есть такие места на земле...
- Какие?
- Ну, такие... С этими тонкими, узорчатыми переборами домры, с таким ромашковым полем... И ни души кругом. Птичьи голоса ото всюду...
- Размечтался!


Через сто лет.
Чеховский персонаж из «Скучной истории» мечтал хоть одним глазком глянуть на то, что будет через сто лет. У него, правда, речь шла о науке.
Но вот как-то не очень хочется это. Страшно. Тогда все уже произойдет, и останутся одни сожаления. Как у мистера Мак-Кинли.
И еще не хочется знать ничего о близких, которых уже не будет.


«Безответные» писания.
Можно представить, как они однажды сойдут на нет. Как что-то другое - такое же «безответное». Как некоторые другие столь же безответные занятия. Засохнут. Заглохнут. Ведь все происходит незаметно. Оглянешься, и нет никого ни позади, ни рядом.


Обстоятельства.
Встраиваешься в жизненные обстоятельства. Преодолеваешь, посильно, что-то уж совсем неприемлемое, а в остальном живешь как миленький. Этот учет обстоятельств, соизмерение собственной жизни с ними порождает уверенность в правильности выбора. То есть обстоятельства почти не оставляют никакого выбора. И правильность этого выбора получается почти автоматом.


Опыт.
Пока этого многолетнего, многословного опыта не было, все казалось, что его полезно приобрести.
Теперь понимаешь, что это и весь опыт. Другого не предвидится!
И если выразить суть этого опыта, то можно сказать, что это опыт «неприобретения опыта».
Это почти знаменитое: «Я знаю, что я ничего не знаю».


Строки.
Заморочили голову строки.
«Я делаю себе карьеру
тем, что не делаю ее!»
А еще из «Мартина Идена» эпизоды.
И из Дюма: Атос с его снаряжением, которое само должно было к нему прийти.
Литературой заморочил голову.


Вопросы.
Всяческое в жизни... То, что есть. Нажитое. То, чему поддался или оно было органично присуще...
И теперь вопросы.
Все это для того, чтобы избежать еще больших зол?
Или это просто подтверждение законности занимаемого места? Которым не погордишься.
Какая логика практикуется жизнью?
Или логики вообще нет?


Чудаки.
Книга Джеймса Глика. «Информация. История. Теория. Поток».
Математики-чудаки. Курт Гедель, Клод Шеннон, Алан Тьюринг...
Чудаки-физики, вроде Эйнштейна... Физики были все сплошь чудаками.
А у этого беллетристического автора М. чудаковатость - только бледная тень, только отголосок чудаковатости этих ученых мужей.
Чудаковатость выявляется при сравнении их образа жизни, жизненных приоритетов, целей и т.п. с тем же самым у обывателей.
В том, чем занимается беллетрист М, есть все внешние признаки той ученой чудаковатости. Все похоже, но на другой почве – на схоластической, а не на научной.
Чудаки-математики в телефильме «Однофамилец» с Жжёновым по сценарию Гранина, в фильме «Всем спасибо!» с Шакуровым и Соловей. Игра мотивов, романтический антураж отшельников не от мира сего. Живой пример – Перельман и его не взятый миллион.
«Ученый это пустынник в большом городе. Он видит будущее и не обращает внимание на сегодняшний день...»
Среди беллетристов-лириков-схоластов почему-то гораздо реже можно встретить чудаков. Наверное это как-то объясняется.


Не спрятаться.
Никуда не уйти, не убежать, не скрыться... Эта прописная истина. Но и к ней добавились некоторые подробности. Раньше не учитывавшиеся и, значит, как бы предполагавшиеся в качестве, пусть временного, но укрытия, убежища.
Это концерты, это писания, ежедневные записи... А значит, и некое воображаемое пространство, живущее по своим законам, оберегающее, сохраняющее. А ведь и туда не спрятаться!
Нет, спрятаться можно, но уберечься нельзя. Мир един, насквозь проницаем.
Как-то все это стало очевидно. Наверное время пришло.


Сначала.
И все начнется сначала. Как если выбросить мусор из помойного ведра, настелить на дно свежую бумажку и вложить в ведро свежий полиэтиленовый мешок. Чисто и аккуратно. Можно жить дальше.
Будто бы.


Люди-книги.
*
Как человека его уже напечатали. Уже ничего не сделать. Как с  книгой на магазинной или библиотечной  полке.
Какой уж есть, какой уж получился.
Издали. В одном экземпляре.
*
«Жизнь людей можно уподобить книгам. Люди от рождения до смерти пишут с помощью Божественного провидения каждый свою книгу. Божественное издательство неустанно издает их в одном экземпляре. У простых граждан это не какие-нибудь тома в твердых переплетах «под цвет обоев», с тиснениями, на мелованной бумаге, с золотым обрезом и тому подобное, а маленькие, прошитые железными скобками тоненькие брошюры, вроде тех, из серии «Здоровье», разноцветных, одинаково оформленных, которые за шнурки вешают в коридорах лечебных учреждений, чтобы больные не теряли зря времени в ожидании приема у врача. Пятьдесят, семьдесят страниц банальных истин о вреде курения, алкоголя, об опасности случайных половых связей и так далее». («Веревкин»).







Галактики.
Дом, в котором прошло детство, дальше – школа, и еще дальше  - институт, распределение и так далее...
Это всё как разбегающиеся галактики расширяющейся Вселенной. Силы отталкивания, ускоряющие разбегание.
Только этим можно объяснить годы и десятилетия отчуждения между каждым и всеми.


Глупость.
Надо в жизни несколько раз столкнуться с собственной глупостью, чтобы начать опасаться новых ее проявлений и научиться хоть как-то противостоять ей, избегать ее. Несколько раз! Одного раза мало.
Впрочем, гарантии и тут нет никакой. Не надейся!


Умение.
Думаешь, может быть, умение радоваться жизни тоже придет со временем. Как и все остальное. Как одно и другое. Проблесками это понимаешь. Как возможность. Но это понимание ускользает, оставив только «мыслительный» след в памяти.
След от мгновенно пролетевшей мысли. Такие следы в камере Вильсона от пролетевших элементарных частиц.
И понимаешь, что это вряд ли. Не научиться, «не придет со временем». И дело не во времени, которого может-таки не хватить, просто уже не возникнет в одноразовом человеке такой потребности. Не переделаться.


«Консультант».
Посещение «Невской ратуши». Новгородская 20А. Офисный храм. Управленческий Нотр-Дам-де-Пари.
Кабинеты, кабинеты, бесконечные коридоры, впечатляющий простор огромного пространства со стеклянной крышей на первом этаже...
И молодые, в основном, люди. Им хочется показать себя. Умно, быстро, красиво переделать все дела. Чтобы их заметили, оценили, выдвинули на повышение...
Пожилой, изрядно потрепанный «консультант», приглашенный на совещание, случайно затесался среди их великолепия. Стыдится своего отражения в зеркале, висящем в кабине лифта.
А эти молодые люди, с их серьезностью, с их деловитостью, важностью... Несколько  смешноватой.
На взгляд «консультанта».
«Что они могут нарешать!»
И в то же время...
Может быть, это и есть Новая Россия? Может быть, это из них вырастут молодые, честные, образованные, умные, патриотически настроенные начальники?
Но что-то подсказывает, что все их молодые качества - это еще не все, что нужно.
Они не обтрепаны опытом, не почувствовали, не увидели, не хлебнули того, чем бывает полна эта с виду разумная и деловая административно-техническая деятельность, - с профанацией, цинизмом, надувательством, бестолочью, глупостью, шкурными интересами...
Может быть, это и хорошо? Может быть, при них все пойдет не так, как шло всегда?
Может быть, они научатся находить всему этом противоядие?
«Консультанту» на секунду и самому захотелось стать таким, как тот встреченный им на входе молодой человек.
Узенькие брючки, не скрывающие носки, длинноносые туфли, пиджак на одной пуговке, короткая свежая стрижка... И сам весь такой свеженький, как с выпускного.


«Внутренний старик».
Кавабата Ясунари. Короткий рассказ из ИЛ с траурной рамкой вокруг имени. Наверное последний рассказ. «Голос бамбука, цветок персика».
Стариковское.
Автор перешел на «внутреннего старика». Как актеры в театре сменяют свое амплуа с возрастом. Переходят на роли стариков.
А если не готов к этому, если страшишься этого!
Если еще не накопил в себе стариковского - жизненной уверенности, установки на  «сворачивание производства», готовности принять неизбежное?
Стариковская смелость перед лицом неизбежного... Страшно переступить эту черту.
Еще бегает стометровку, чтобы успеть на автобус. Наверное это нелепо выглядит со стороны.
А если начать перебирать что-то еще – нестариковское...


О карьере.
Стереотипы поведения и миропонимания. Внушенные Чеховым, Толстым, Джеком Лондоном с его «Мартином Иденом», Паустовским, Грином и даже Дюма (экипировка Атоса).
А еще МЦ, Ахматова.
И еще Евтушенко:
Вся жизнь как  под девизом в виде двух строчек из его известного стихотворения.
«Я делаю себе карьеру
тем, что не делаю ее!»
А ведь и не делал карьеру! И очень этим гордился.
Так и прожил с подобными несерьезными установками.
Мировоззрение не поменялось. И мировоззрение ли это?
Нахватанность книжная.
Так это выглядело раньше в глазах стариков. А теперь и в глазах собственного старика – того, что сидит внутри. Который там образовался со временем. Завелся.


О правилах.
Правила этой жизни. Жизни в этом мире. Они все давно известны. Но к ним должна прилагаться вера, убежденность в том, что их нельзя обойти, что нельзя исхитриться и обмануть порядок вещей, что последствия нарушения правил неотвратимы.
Это тонкие материи. Их так запросто не почувствуешь.
Их вообще можно не признавать. Считать, что жизнь им не подчиняется. Что можно не придерживаться правил, и тебе за это ничего не будет. И упорно воображать, что кому-то это удается. Массово.
Наверное удается. Но ведь это  удается только в том мире, который они себе сами выстраивают, который они себе воображают. В мире без правил.
Или это другие правила?
Другие правила и другой мир!
В этом мире у них все в порядке. Он их устраивает. 
И все опять упирается в религиозный подход. В каком мире мы хотим жить, в таком и живем?


Платонов.
Как чеховско-михалковский Платонов: «Мне 35 лет!» С таким отчаянием!
Для чеховских 44 лет жизни в самом деле много.
А потом с тем же отчаянием: «Мне 45 лет!» Или «Мне 55 лет!»
И так далее.
Отчаяния, что интересно, уже не прибавляется. Градус отчаяния тот же. Может, и понижается.


Смирение.
Мысль о том, что надо смириться с тем, что мир так устроен. Что жизнь так устроена.
Примерно понимаешь, как это может быть, то есть как можно смириться.  Остановиться уже на чем-то. И не удивляться, не поражаться, не впадать в уныние и отчаяние.
И потом только ждать, когда же это все закончится.


Аналогия.
Авторы в какой-то момент, что называется, «исписывается» - есть такое явление - и уже не знают пути.
Так и в общечеловеческой жизни наступает момент, когда уже не знают, что со своей жизнью делать. Все про себя становится ясно - кто на что способен. Начальная программа жизни худо-бедно выполнена, и теперь не очень понятно, как быть дальше.
Кто во что горазд. Утро, день, вечер, ночь... Выходные, отпуск, сериал, футбол, сливы на даче...
Занятия себе, конечно, находят. Но это уже что-то не вполне обязательное, не жизненноважное. Как работа на дачном участке.
Но вот и эти дела в первом приближении заканчиваются. Хотя бы на текущий день. И часто волевым решением. И опять пусто и тихо вокруг.
И никто не знает, что им поменять в своей жизни, чтобы было как-то не так.


Ночные звуки.
Работает воображение. Воображаешь с ужасом этот источник звука. Звук и источник, их соответствие…
Все это похоже на кошмар бездуховной, чисто биологической жизни.
А больше и яснее об этом ничего не скажешь. Такова психика человека. Она не переносит полной ясности. Хирургической. Или даже в ее крайней степени – патологоанатомической. Или, еще круче, - микробиологической.
Жизнь может так смертельно напугать, что после этого уже вообще ничего не захочешь.
«Хрупок человек, мягка человеческая глина».


Короткое замыкание.
*
Никому не скажешь, не расскажешь.
И некому, и невозможно.
Даже то, что именно не скажешь, и то не сказать!
И некому, и невозможно.
*
Усталый и грустный... Устал, и появляется Равнодушие. С большой буквы. То есть всё равно. Это очень удобно. Утешительно. В человеке предусмотрено это удобство. На те самые случаи жизни. В этом смысле можно не беспокоиться.
*
Не может теперь, как в том сне, – прижать ее голову к своей, лоб в лоб. И что-то сказать такое... Соответствующее.
Нет уверенности, что будет такая же ответная реакция. Без какой-то хоть уверенности в это нечего и пробовать.
А тут заранее понимает, что в ответ не будет того, чему можно будет безусловно поверить. Короче…






Случай.
- Ты кто? – спросил он с испугом.
- Я твой Ангел-хранитель.
- Ангел! - и ему вдруг  стало всё в жизни понятно! И всё показалось так просто, что он удивился.
Напоследок.


Григориополь-18.
Им по 18. Молодые, ладные, здоровые, бодрые, живые...
Приходится стараться. Втягивать живот, расправлять плечи, распрямлять спину. В виду...
А есть другие цифры. 81 - к примеру. А бывает и 86,5!
Будто дело в самих числах.







к1

Кажущиеся явления.



Отношения.
Отношения с разными людьми «ведешь». Анализируешь их состояние, корректируешь манеру поведения, накапливаешь опыт общения, стремишься всегда «понимать», что происходит, стараешься увидеть динамику… Все не просто так в отношениях. И народ разный.


Добродушие.
Добродушия в ней только на несколько смешных историй. Пока патефонные пластинки смешных историй не кончатся, она будет добродушной, смешливой, заводной, без сомнения идущей навстречу собеседнику…
Механизм добродушия. Заводишь. Как патефон. Ставишь одну за другой пластинки. Запас. Тратимый и возобновляемый. Заезженных пластинок. В тяжелой стопке.


Собачья тоска
«Собачья тоска». Может быть, собаки чувствуют всё в сто раз сильнее,   чем человек. Чем человек в нормальном состоянии. Если он не болен или не спит или не пьян. Психически неполноценные состояния. Неподдающееся никакому сознательному регулированию страдание. Мало сознательного - в больном, пьяном, спящем, в собаке. Ничто не может помешать этому маятнику страданий. До воя. До собачьей тоски.


Попробуй!
«Стратегия безгрешности»: «Ты только попробуй, и мир изменится… В твоих глазах...» Только-то?
А в самом деле, как изменится мир? – по сути или в глазах? «Попробуй, узнаешь!»


Образ мыслей.
Мысли о жестких тупых вещах. Образ мыслей – жесткий и тупой. Возможность мыслить жестко и тупо. Отмеривать и отрезать – жёстко и тупо. Весь мир жёсток и туп.


Проблемность.
Способность «людей без проблем» снижать серьёзность и проблемность мира в целом. Как во время просмотра легкомысленного голливудского фильма. «Серьёзность» мира временно откладывается. Мы знаем «про себя», «задней мыслью», что ничего в мире не поменялось из-за того, что на нашем горизонте появился «человек без проблем», но на время мы отвлекаемся от этого, стараемся не подавать вида, что для нас мир «проблемен», серьёзен, тяжел, страшен, даже ужасен. Мы живем мерками, мировоззрением героя какого-нибудь комического боевика или музыкальной комедии.


Люди из «Мерседесов».
Они правильные. Они стараются быть правильным. Это исходит из них бессознательно. Они должны искать и находить оправдание самим себе, своему образу жизни. Они должны постоянно доказывать, что это всё по закону, в награду за их правильность, продуманность их поступков, за понимание жизни, умение жить. Это, может быть, особый склад ума, соответствующий набор предпочтений, позволяющий им легко, без насилия над своей психикой, совестью, природой, не ленясь, с охотой, страстно, самозабвенно и т.д. делать то, что они делают. Делать свой бизнес. Им не скучно. А остальным, кому лень, кому скучно, кому «облом», - те ходят мимо.


«Павелецкий вокзал».
Тоскливое словосочетание. Это метро, своей бесприютностью, соединяющее между собой бесприютные углы бесприютной Москвы. Механический голос, объявляющий станции: «Павелецкий вокзал».
Бесприютность «вокзальная».
И при этом, вокзал – так себе, не чета Киевскому, Казанскому или Ленинградскому. Киев, Казань, Ленинград! А тут Павелецкий… Куда с такого вокзала уедешь?


Весь город.
Весь город с его людьми, домами, улицами, набережными, дымовыми трубами, базарами, ларьками, рекламными щитами, грязными автомобилями, шедеврами архитектуры и т.д. устал жить.


Хулиганы.
«Смягченные» присутствием девушек хулиганы. Размягченные, чувствующие себя немного рыцарями и джентльменами. Хулиганы. Вблизи барышень.


Кажущиеся явления
*
Это имело обыкновенное, банальное объяснение.
Вроде того, как знаменитый хитроватый прищур Ильича объяснялся близорукостью на один глаз.
*
Умные с виду глупости. И наоборот.
*
Низкая должность как бы молодит его.
*
- Тебе кажется, что ты чувствуешь что-то облагороженное высокодуховностью! Но за этим, как правило,  стоит что-то низкофизиологическое.
- Отчего же «низко»!
*
Толстяк.
Есть мордовороты, и есть трогательно толстые.
*
Весна.
Солнце перестало лениться – рано встает.
*
Присматриваешься к оживленному разговору глухонемых.
Их разговоры всегда «оживленные». Так кажется. Руками машут, мимикой помогают.
«Лопочут что-то по-своему».
*
Жует, жует... Кажется, вот-вот проглотит. Нет, все жует, жует... Orbit White.
«Самая вкусная защита от кариеса!»
*
Диалог.
- Холодно!
- Это только кажется!
И нечем возразить! Ведь, в самом деле, - кажется! Кажется, что холодно. Сколько таких «кажущихся явлений» можно еще насобирать!
*
Небо было голубое-голубое. Как заставка Windows.






Запахи.
Пахнуло цветами, и сразу же встретилась женщина с приятным, спокойным лицом. И на какое-то время всё на этой улице показалось симпатичным – дома, освещенные уже не таким как днем палящим солнцем, люди, попадающиеся навстречу. Вдруг увиделись над крышами белые клочковатые облака и легкое голубое небо. Проблемы, до того беспрерывно копошившиеся в сознании мигом куда-то исчезли… И это наваждение  продолжалось ещё какое-то время, но потом как-то незаметно все стало на свои места. Задумаешься – почему? Может быть, от шавермной вони Ямского рынка и сразу же - от вида усталых, томящихся за прилавками, как унылые звери в узких клетках зоопарка, торговых женщин. Наверное. Другие запахи, другие лица…


Смех.
Бабы на картине Малявина. Они смеются очень уж по-советски. Колхозницы, а не бабы. Или это вообще в природе русских баб? Смеяться так. Безудержно, нескромно, не по-христиански, не по-крестьянски. Со слишком развитым чувством юмора – что совсем не предполагаешь в «забитых крестьянских женщинах, живших при царском режиме».


Проблески.
Нельзя тупо «обмозговывать» реальность, исходя только из неё самой. На неё лучше смотреть из «другой» реальности. Например из стихов Блока. Совершенно не имеющих отношения к этому миру за пыльным окном деревенского автобуса, который колесит между бывшеколхозными полями. Этот мир будто «ловится» на мгновение при переводе взгляда из одной реальности в другую. Понимание – в «зазоре» между двумя мирами. (Почти по М.К.Мамард.) И все будто видится «спокойней», понятней… Имеющим смысл. И всегда – «проблесками», на мгновение, при переводе взгляда. При напоминании себе, что есть и «другое», что «это» не всё, что только безнадёжные «материалисты» пытались жить только в одном из великого множества миров.


Лекция.
«Эффект Доплера». Слышали, может быть? Ну, неважно. Когда стоишь на переходе. Машины, которые едут к тебе, - желтые, а те, что уже проехали и удаляются - те красные. Фары сзади у них красные.  «Красное смещение» - называется. Разлетающиеся галактики. «Эффект Доплера» - если по-научному».


Назидание.
«Человек – хозяин своего настроения», - написано в учебнике по общей психологии. Может быть, это и не правда, но N. конспектирует это себе в назидание. Для строгости.


Обман.
Его будто кто-то обманул. Показал чудо, а потом сказал, что это простой фокус.
Продемонстрировал, что чудес не бывает. А бывают только скучные фокусы.
«Никаких чудес! Нет и не предвидится! Даже не пахнет!»


Свадьба.
Они будто собираются прожить вместе, по крайней мере, десять тысяч лет. Так это торжественно, величественно, бескомпромиссно прочувствованно. Обращено в вечность... Несоразмерность событий и их эмоционального оформления. Касается и других человеческих событий. Что они о себе воображают!


Девиз.
«Все делать правильно и честно». Правильно – это уже значит честно. Без хитростей. Без ухищрений. Честно – это значит, насколько хватит сил. «Правильно и честно». Такой простодушный девиз… Ордена дураков, может быть?


Сезанн.
Покосившиеся дома с плохо покрашенными стенами: какие-то разводы, пятна разных оттенков. Окна разнокалиберные… Пусть бы все переделали. А то акт выполненных работ не подпишут.
Есть такой американский детективный сериал про инспектора Монка. Он хотел поднять на картине уроненную рюмку и вытереть вино, разлитое на белую скатерть.


Неуверенности.
*
То ли плохо закрыт кран, то ли капает время из ходиков на кухне.
*
То ли лисички, то ли солнечные зайчики.
*
То ли оттепель, то ли весна.
*
Автомобильная сирена. То ли деньги везут на зарплату трудовому коллективу, то ли с сердцем у кого-то плохо.
*
То ли это усталость, то ли замученность.
*
То ли похудел, то ли постарел.
*
То ли шотландец, то ли женщина.
*
Диван на улице. То ли выкинули, то ли купили. Выкинули или купили?
*
То ли потерял, то ли украли. Спьяну не разберешь.
*
Красавица, похожая то ли на Мандельштама, то ли на Мейерхольда.
*
То ли Бернард Шоу, то ли Иван Павлов.
*
То ли барбарисный леденец, то ли рубиновый камень на тротуаре. Но не лизать же!
*
Он то ли старее, то ли изношеннее.
*
То ли грузовик, то ли каратист с суперчерным поясом помял эту железную трубу. Откуда бы здесь грузовику взяться? А каратисту?»
*
То ли женщина, то ли тормоза... Истошно.
*
«Как муж от нее не сбежал, если весь аул у нее ночует», - то ли сериал обсуждают, то ли соседку по коммуналке.
*
То ли здоровье плохое, то ли характер.
*
Не хватает то ли образованности, то ли ума.
*
Думает, что с ней делать: то ли поцеловать в знак примирения, то ли в морду дать, чтобы нервы не трепала. Сидит рядом и думает.
*
Песня. То ли Рождественский, то ли Вознесенский. Соревнование в проникновенности.
*
То ли Волкова, то ли Зверева.
*
То ли Штейн, то ли Штерн.
*
То ли Геракл, то ли Гераклит.
*
Обрывки фразы: то ли «везде», то ли «в п-де». И то и другое равно возможно.
*
То ли соскучилась, то ли проголодалась.
*
То ли мир повернул за ним, то ли мир сам хотел именно туда.
*
То ли мужчина, то ли такая женщина.
*
Не хватает то ли смелости то ли нахальства.
*
То ли знакомый по работе, то ли сериальный актер. Примелькавшийся. Не вспомнить, где видел это лицо.
*
То ли Голландия, то ли Нидерланды.
*
Концерт. То ли стоя приветствуют, то ли торопятся в гардероб.
*
То ли заглянул в урну, то ли плюнул в нее.
То ли и то и другое.
*
То ли «страшно», то ли «странно». Не разобрать почерк.
*
То ли массаж, то ли месседж.
*
Жест.  То ли ОК, то ли цимес.
*
Медицинская маска. То ли заразить боится, то ли заразиться.
*
То ли наивные, то ли глупенькие. Как-то так. Наивно-глупенькие – чтобы не сомневаться.
*
То ли змея, то ли кусок шнура сальниковой набивки.
*
То ли пена, то ли сливки.
*
То ли Врубель, то ли Врунгель.
К Врунгелю бывает еще Солженицын.
Ну, и давно отмеченное в каком-то кинофильме: «То ли Врангель, то ли Вранглер».
*
То ли ругает, то ли хвалит. То ли к словам прислушиваться, то ли к интонации.
*
«То ли в Старой Руссе то ли в Великих Луках… Не помню».
*
То ли быть, то ли не быть.
*
То ли Лотяну, то ли Дога.
*
То ли Вивьен Ли, то ли Ивлин Во.
*
То ли шашка прошла в ферзи, то ли пешка в дамки.
*
То ли Сиракузиков, то ли Ферапонтиков.










Редкое чувство.
Такое чувство, что все будет хорошо. Редкое чувство… В него можно было бы поверить, если бы оно не возникло за минуту до обеда.


Счастливые ощущения.
*
«Когда чувствуешь музыку. Когда она вливается. Другие счастливые моменты. Идешь по улице. Ранняя осень, положим. Спокойная улица. И можно не спешить. Можно во все вглядываться. Заниматься только внешним, отвлекшись как-то непонятно от озабоченностей. Может быть, потому наступает отвлечение, что оказываешься на этой спокойной улице спокойным днем и отмериваешь себе минуту-другую неторопливости и спокойствия».  \+ДНП
*
Летом можно легче почувствовать себя счастливым. Летом, бывает, что одной только хорошей погоды хватает для счастья.
А что! Погода хорошая - не гонит с веселых ярких улиц. Можно не спеша ходить и впитывать в себя разлитые в воздухе благодушие и беззаботность.
Которые, в конце концов, и концентрируются в счастьеподобные ощущения.
*
Жизнь не обманывает, а вводит в заблуждение.
Солнечной погодой мая, веселыми, яркими толпами на улицах...
Счастье «так близко, так возможно».
Или наоборот,  никакого обмана, никакого коварства! А просто демонстрирует, что счастье «так близко, так возможно»!
*
Пока небо голубое... А небо голубое. Переменная облачность. И это тоже хорошо. Голубое небо, тонкие перистые и кучевые белые облака...
Пока небо голубое… Куда как хорошо!
*
Суббота. Весна. Солнечный день. Можно спокойно идти по аллее от ТЮЗа к Загородному. На Сенной рынок. Можно быть счастливым. Ничто не мешает на данном отрезке пути и времени.
*
Конечно, это ощущение не счастье. Это понимание, что вот такое нынешнее, днями и годами, проживание будет впоследствии оцениваться как счастливое. Вот это: дорога по утрам в садик, май, свеженародившаяся зелень, желтые дома на тихих улицах…
*
Наверное ощущение счастья тоже заложено в инстинктовой природе человека. Не может он так, чтобы беспросветно. Спрятано это ощущение в самой глубине - уж чего неизвестно. Неконтролируемо спрятано. И не достать по желанию, не добраться никаким сознанием. Видно, какой-то там есть сбросной клапан. Отрывается человек от неподъемных забот, сбрасывает груз, тянущий на дно.  Может быть, эта самозащита выработана человеческой породой за миллионы лет. Нужная для  выживания вещь: не копить несчастья.
Это иногда так ясно и ощутимо понятно! Вот оно есть, и вот уже ничего нет. Как не бывало. И удивляется человек самому себе.
Только и остается.
*
Повеяло счастьем. В самом деле, ветерок подул! Может быть, какой-то запах донес. Или улица как-то особенно солнцем осветилась. Или что-то близкое увиделось в пустоте улицы. Как есть рекламный ход: эскимо на палочке – «Как раньше». Кто знает, откуда что берется!
*
«У Озера». Сцена с Шукшиным и Спиридоновым. Разговор о счастье.
«- Счастье это штука сложная. Каждый понимает по-своему. Вот если меня, допустим... «Товарищ Черных, что такое счастье?»
- Ну и что, ответил бы?
- Я бы ответил.
- Ну!
- Я бы сказал так: «Счастье – это ясная, осознанная и общественно полезная цель». Цель! Вот, что такое счастье. Вот... А ведь неплохо сформулировал».
Счастливы были хотя бы тем, что так думали.
Может быть, в этом вообще счастье – думать, что ты счастлив. Понимать, что никаких препятствий как бы и нет для счастливых ощущений.
Спокойствие, понимаемое, как счастье.
Этому мешает всяческие беспокойства, заботы, мнительность... Нет повода? Ерунда! Счастье чаще всего ощущается без всякого повода.
Ну, дальше у Шукшина и Спиридонова о том, какими бывают эти самые «ясные, осознанные», да, наверное и «общественно полезные» - «разве нет?» – цели.
Как-то таким кинематографом приучили к тому, что это разнообразие целей может быть чем-то почти нераздельным, мыслимым в каком-то сложноорганизованном единстве.
Другое дело, как это прекраснодушное понимание реализуется в практике жизни? По-разному надо сказать.
*
Нащупывание в себе возможности для более-менее счастливых ощущений. Нельзя быть все время в напряжении тревоги и озабоченности. Хоть что-то должно отпускать. Хотя бы расслабление наплевательским отношением ко всему и к soi-m;me, в том числе.
*
Вопрос о счастьи.
Март. Хорошая погода.
«Когда же начнется счастье?»
*
«Щас купим мороженого и щастья прибавится».
*
Страшные выдумки про счастье. Киношные и книжные.
*
Мелькнуло ощущение счастья. Остановился, оглянулся по сторонам, даже вернулся чуть назад...
*
Счастливые ощущения иногда опускаются в душу.
Тот кусочек Социалистической от Загородного до Марата. Тихая, малопроезжая улица, теплый осенний вечер, тротуары и газоны засыпаны желтыми листьями...
А главное как-то на некоторое время отрываешься от беспокойных мыслей, от забот... Бывает такое. Будто все эти мысли и заботы где-то далеко. Человек здесь, а заботы  далеко. Они есть, никуда не делись, но вот на какое-то время они так  далеко, что сила их воздействия ослабевает и не так беспокоит.
*
Выспался и счастлив. Счастлив не оттого, что нашел время и выспался, а просто ощущение счастья дается этим «выспанным» состоянием.
Такая вот физиология счастья.









Примета.
«Так немного вернулся и так сильно не повезло!»


Имена.
«Стюардесса по имени Жанна…»
Она так на нее надеялась, а эта песня все ей подпортила. Оказалось, что в жизни все не так. И никакой «судьбы неземной». Песня убаюкивала. Все, казалось, уже в кармане. Благодаря магии имени, про которое слагают песни. Увы! Лучше бы и звали ее как-нибудь попроще.
Ну, не Ксюшей, конечно.
«Ксюша, юбочка из плюша…»


Впечатление.
Как по-советски реют красные флаги на башенных кранах! У них, наверное, это что-то необходимое по правилам техники безопасности, а впечатление -  политическое.


Весной.
«Пахнет морем!» А на самом деле – гниющими водорослями, тиной, обломками кораблекрушений…
«Пахнет весной!» А на самом деле… Пахнет оттаявшими собачьими туалетами на каждом шагу, прелыми листьями, землей и тому подобным. Но это не меняет дело. Так пахнет весна.


Материализм.
У них души отяжелели. Они не виноваты. Они не так виноваты. Может быть, это материализм. А остального не существует. Как флюидов и зефира. Существование эфира они допускают. Эфир – это телевизор, это радио. Это понятно: первичная обмотка, вторичная, возбуждается э.д.с., «Санта-Барбара», «Поле чудес», 102 и 4 FM… А прочее, как бы душевное… Что с ним делать? «Мучиться? Переживать?»


Уверенность.
Природа уверенности. В чем-либо.
Раздраженная уверенность. Уверенность с пол-оборота. Автоматическая уверенность. Уверенность без тени сомнений. Уверенность как часть психического устройства. Неколебимая, невозмутимая уверенность. Уверенность, несущая по жизни носителя этой уверенности,  как автомобиль пассажира.
Не знаешь – завидовать такой уверенности или опасаться.


Зеркало.
Отошел от зеркала и опять почувствовал себя внутренним человеком.


Ночь.
Ощущение ужаса. Со сна. Что-то взорвалось где-то в соседнем дворе! Визжат женщины. Шипение и треск… Вот-вот увидишь весь этот ужас воочию. В виде разлетевшихся этажей, лопнувших труб, пожаров и, наконец, беспомощных людей или того, что от них осталось.
Схватить на несколько секунд это ощущение ужаса конца света. Понять в эти несколько секунд, что это и как это.
Что это?! Всего лишь летняя гроза. Забарабанил дождь о подоконник. Но еще не сразу рассасывается первое ощущение ужаса. Так струна дрожит еще какое-то время после того, как ее сильно дернули.


Игра.
«Жизнь - будто игра».
«Игры, в которые играют взрослые». Книга такая есть. 
Но помимо этого… При том, что это игра, отношение ко всему очень серьезное. Увлекаются до самозабвения. Никакой здравый смысл не спасает.
Человек серьезно к себе относится. И как-то жалко им эту Землю, которая может вдруг в одночасье осиротеть.
И останется этот щербатый асфальт, эти авто, дома, заборы, сараи, плодовые деревья…
Эти «ветхие скворешни».
Человечество накопит бесстрашия, безрассудности, безумия… Для неосторожного шага.


Удивление.
Какой-нибудь круто-аналитический взгляд на события – с одной стороны и кухонно-обывательский – с другой.
Как два полюса.
А между ними -  весь спектр взглядов на одно и то же событие!  Белое, черное и все оттенки серого в промежутке.
Это должно удивлять совершенно стороннего наблюдателя.
Удивляться нужно удивительной природе человека, который порождает такое разнообразие.


Поздравления.
Владеет искренними интонациями, не затрудняется в употреблении трогательных слов… Ласково журчат его поздравления. Но судить о его искренности совершенно невозможно.


Погода.
Проверяет прогнозы. Чтобы понять, действительно ли кто-то знает будущее или это только важничание.


Догадки.
«А может быть, негодяев в мире стало больше, чем 15 %. И они стали еще большими негодяями. На 15 %».


Грусть.
Грустно-приятно. Такое устроена психика. Если уж не счастливые ощущения, то и не белый эмоционально  никакой шум. Пусть будет грустно, печально, тоскливо...
Есть какая-то необъяснимая притягательность, граничащая с блаженством, в таком  состоянии.
Тихая, безнадежная, тянущаяся грусть.


Оптимизм.
«Какая разница!» - и сразу начинается пессимизм.
Или это наоборот оптимизм? Самосохранения.
Оптимизм самосохранения.


Несовершенство.
Смешные рассуждения лиса: мир несовершенен: в нем есть курочки, но есть и охотники!
Так и у Иван Иваныча: есть зарплата, но при этом есть дурное начальство и дурная работа!


Без нас.
Кажется, что без нас не разберутся.
«Все пойдет не так!» «Мир неисправимо испортится!»
Самое распространенное «кажущееся явление».


Заклинание.
«У меня безграничное терпение, у меня безграничное терпение…»


Биология.
Сталкиваешься вдруг, наталкиваешься на биологическое существо!
Или, может быть, на существо с выключенной на время одухотворенностью.
Вот оно! Нечто только биологическое: живое, копошащееся, сопящее, может быть, жующее, пахнущее...
Но лишенное понимания, не отвечающее, не откликающееся, не способное глядеть в глаза...
И вдруг наползает ужас.


История.
Не сглаженная, не подчищенная, не подправленная, не деформированная пока еще  будущая история разворачивается на наших глазах. Все нюансы, все зубчики, шероховатости, всплески, провалы, нелепости  пока не пропали без следа.
Это и не сама история - заготовка истории! 
То, что собирается превратиться в историю, еще только рождается на наших глазах, живет, меняется, исчезает, возрождается в новом качестве.
И мы на это смотрим. А некоторые даже участвуют в этом своими костями, мясом и жизнями. 
И будто почва колеблется под ногами как при землетрясении. Так же страшно и возбуждающе.
Когда эта живая жизнь  станет историей, застынет,  омертвеет, все, чему нам случилось быть свидетелями, покажется неузнаваемо другим.
А большая часть, будто бы важнейшего, характернейшего, наинеобходимейшего, историей вообще не станет - исчезнет без следа. Планктоном ляжет на дно времени.


Книга.
Три варианта. По мере поступления.
«Закрыл непонятную книгу, и ты уже опять умный!»
«Закрыл непонятную книгу и опять почувствовал себя умным».
«Закрыл непонятную книгу и через какое-то время с облегчением опять почувствовал себя умным».


Медитация.
Может быть, это и называется медитировать - погружаться в какой-то определенный круг мыслей. И кружить, кружить... Перебирая, как четки, озабоченности. И не просто, а, так сказать, с лечебно-исправительной целью. Будто бы.
Будто можно что-то подправить в жизни только этой самой медитацией, этим круговым обдумыванием. 
Будто штопаешь. Закрываешь дыру в реальности только с помощью мысли.


Суждения.
- Он не говнистый. Это слишком поверхностное суждение. А суть, может быть, где-то гораздо глубже. Может быть, в недостатке интеллектуальных способностей, в особенностях психики, слегка деформированной в сторону асоциальности...
- И хитрожопости!


Иллюзия.
Служебные отношения дисциплинируют, не дают распускаться. Надо держать фасон.
Отсюда – обманчивое впечатление, что в жизни не всё так уж страшно.
Заполняешь голову служебными проблемами. А к ним нужно только применить «конструктивный подход», и все разрешится каким-нибудь приемлемым способом.
Этот подход будто бы применим и к жизненным проблемам.
В этом большая, но наверное полезная по жизни иллюзия.


Умное лицо.
Умеет делать умное лицо. Улыбка у него умная какая-то, что ли! Так сразу и не подумаешь, что он на самом деле. Пока, может быть, не подойдешь поближе и не увидишь испуг в глазах.


Ночные сомнения.
«А вдруг все эти “правильные” вещи – иллюзия! Наваждение, глупость, страх перед жизнью... Вдруг в последний момент откроется что-то другое – то, что открыто было всегда для многих, всегда удивлявших своей какой-то “неправильностью”!
Ни в чем нельзя быть окончательно уверенным.
Может быть “неправильность” нужна этому миру! Для ориентации в нравственном пространстве. Для того, чтобы правильности было от чего отталкиваться».


Ясность.
Еще несколько слоев завес, мешающих видеть этот мир, спадут с сознания, мутные, грязные окна, через которые мы смотрим на жизнь, отмоются... И наступит подлинная ясность!


Мифы.
Потом становилось понятно, что многое в жизни, к чему относились с почтением, чему доверяли, в чем и не пытались усомниться - это просто такое  заблуждение, миф, легкий, ненарочный обман...
Так ведь всем хочется, чтобы жизнь прошла не зря! Хочется жизнь посвятить чему-то настоящему, за что пострадать или даже еще что-то - больше этого - не жалко!
И сколько тихих разочарований!


Готовность.
«За это можно все отдать», - так чувствуешь в некоторых ситуациях.
Чувство полной, несомненной готовности.
Отдашь или не отдашь – это уже другое дело.
Может быть даже, третьестепенное.


Pro et contra.
Для всего в этом мире находится альтернативное понимание. Иногда просто диву даешься. Исторические события, жизнь выдающихся личностей, произведения искусства, политические взгляды, религиозные воззрения... У всего находятся  свои  pro et contra. Одни и те же факты умудряются трактовать диаметрально противоположным образом.
Самое поразительное – когда находятся альтернативные представления по каким-нибудь естественнонаучным вопросам! Здесь! – где все можно подсчитать, измерить, взвесить... Покушаются на законы Ньютона! А над теорией Эйнштейна просто насмешки строят!


Явка.
Салон красоты. На отшибе. Пусто в освещенном ярким светом зале. За витринным окном видна скучающая работница. Парикмахерша? Маникюрша?
Может быть, это какая-нибудь шпионская явка! Прикрытие для тайных встреч, а не салон красоты.
Видимость, номинальность, условность…


Барабан.
Кто-то, какой-то беспризорный ребенок, неумело отбивает дробь на водосточной трубе.
Это напомнило пионерский барабан, скуку и бестолковость лета.


В вагоне метро.
Забилась в уголок полупустого вагона. Едет, прижимая к животу черный рюкзачок.
Будто это судьба ее. Судьбу везет! Боится потерять!
А может, кошку? К ветеринару!


«Хирургическая» книга.
Научно-прикладная, 1897 года толстая обтрепанная книга. От нее кто-то избавился, выбросив на помойку.
Больше тысячи страниц. Всяких жутких вещей. Которые случаются с женщинами – книга по хирургической гинекологии. Кто-то все это собрал, накопил, изучил... Женского человека как пациента. Инструменты, приспособления, способы зашивания после операций, жуткие патологии...
И все это существует одновременно со схоластикой мыслей и ощущений повседневности.
Захлопываешь книгу и сразу попадаешь в что-то очень простое, миленькое, приятненькое, существующее совсем отдельно от этого мира «страданий и бед».


Приметы.
Люди придумывают утешительные приметы. Приснилось дерьмо - это к деньгам. «Не везет в карты - повезет в любви». Посуда бьется к счастью. И так далее.
И это, оказывается, имеет свое аргументированное объяснение. Известный специалист по «диагностике кармы» С.Н.Лазарев говорил, что  «унижение привязанностей», правильно воспринятое, идет на пользу.
Не придираясь к оккультной составляющей взглядов этого автора, удовлетворяешься таким объяснением. Тем более, что другого и не найдешь.


Сны.
*
Будни. Сон делится на мелкие, аккуратные, бережливые, скупо расходуемые  кусочки. 
В праздники сны набрасываются широкими щедрыми мазками. В снах тонешь как в пуховой перине.
И вот праздники кончились.
*
Сны. В цифровом качестве. Цветные, повышенной четкости.
И все как в прежние времена. Вместо пафосных слов – вопрос о том, кушал ли что-то утром? Всегда так было. Никогда ничего не говорили этакого. Только что-то полубытовое.
Он прижал ее голову к своей груди.
На ней был деревенский желтый с красными цветочками платок.
*
Переработка снами прошлого. Или еще просто прошедшего. Не ставшего еще чем-то, что именуют торжественным словом «воспоминания». Того, что и прошлым по-настоящему еще не стало. Только-только свежепрожитое, не остывшее, не окаменевшее, только что отвалившееся от человеческой жизни настоящее.
И вот все это попадает в сон, и там с этим что-то делается.
*
Цветные, увлекательные сны. Как кино по ящику. Но вот кто-то или что-то нас будит. По изображению идут рябь, всполохи, снег, и, наконец, экран гаснет. Перед глазами черно, непроглядная реальность зимней ночи или рабочего будничного утра. Мы просыпаемся в реальность.
*
Искал, искал перед сном новость поспокойней, но так и не нашел ничего радостного, убаюкивающего. Пришлось засыпать с тем, что есть.
*
Осознанно досматриваешь сон и при этом ждешь звонка будильника. На границе сна и яви. С заходом поглубже то в одну сторону, то в другую.
Выстраивание реальности сна посредством воображения. Как бы усилием мысли.
Сон – это такое особого склада мышление – мышление образами, картинками, зрелищами. Не просто думаешь, а делаешь свои мысли, свое воображение чем-то почти реальным, зрелищным, зримым...
Иллюстрации мыслей.
*
Влияние киноэстетики, киноязыка на  сны. Это очевидно. Кино-сны.
*
Сон – это продолжение в подсознание простого «сознательного» воображения. Воображение совсем легко переходит в сон. Картинки воображения - перед глазами. И незаметно переходишь в этот воображенный мир. Переходишь через невидимую плоскость картинки или киноэкрана.
*
Вел себя во сне неприлично. Приставал, хватал всех подряд и пр.
Очень неприличное «прочее».
*
Внимательно смотрит сны. Всегда. Просматривает.
*
Перед тем как окончательно проснуться, он оглядел напоследок всё внутреннее пространство сна, напрасно надеясь запомнить виденное.
*
Сны? Чтобы по ночам было не скучно. А то ведь столько времени во мраке и тиканье часов!  А так вечером  - сериал, а ночью – сны!
*
В комнате пахло жареной рыбой, будто тот, кто заправляет снами не успел впопыхах унести свой реквизитный запах. Может быть хлопнула от ветра дверь на балкон и прищемила, как шлейф, облако запахов.
*
Проснувшись, еще какое-то время приводишь в порядок сны. Будто в этом есть важный смысл.
Так наводят порядок в гостиничном номере перед сдачей его служителям гостиницы.
Или так было только раньше – в советские времена. Графин на месте, пепельница, полотенца...
Сейчас наверное не так. Но все равно... Зачем-то это нужно – чтобы вещи были расставлены на свои места.
В отношении сна: чтобы была какая-то логика и объяснимость в покидаемом сне.
*
Под утро, когда сны становятся неторопливыми, обстоятельными, они дают себя спокойно рассмотреть и в полудреме, с применением сознания.
*
До будильника оставалось  еще полчаса. Можно было успеть посмотреть еще что-нибудь - первый попавшийся сон. Замелькали какие-то лица, пейзажи, улицы непонятных городов, полузнакомые интерьеры... Совсем так же, как если начать с середины смотреть какой-нибудь сериальный фильм по ТВ. 
*
Дорога. Навстречу едут машины. Все очень натурально. Серый асфальт, трава по обочинам, дома в отдалении…
«Сон или реальность?» Что-то необычное в этой реальности. Сочность красок, неузнаваемое место, все как-то вдруг, немотивированно...
Машины проносятся. «Можно проверить!»
«Нет! Пусть это будет реальность!»
*
Желание.
«Отмотать бы сон назад, чтобы еще раз посмотреть. Записать его на жесткий диск?»
*
Во сне мысли, воспоминания, чувства и какие-то еще другие  элементы душевной жизни чувствуют себя без начальства в голове, выходят из своих комнат, а может быть, из палат, слоняются по коридорам, заходят друг другу в гости, болтают, выдумывают всякие глупости, которые видишь во сне.
Когда утром, проснувшись по будильнику, неожиданно застаешь их за этим занятием, они толкая друг друга, весело или с легким испугом  скрываются там, где им положено быть, по своим  кабинетам и офисам, и все это ментальное учреждение начинает свою повседневную работу. По коридорам теперь перемещаются только деловые, серьезные, служебные мысли.
Конечно, потом в течение дня кого только здесь ни встретишь! А еще и с улицы приходят. Посетители. Всякие! Умники, дурачки, злюки, хулиганы, безобразники... За всеми разве уследишь!
*
Чернота небытия. Однажды показали, дали почувствовать, что это такое. Во сне. Это обрывание всего – в черноту. Как отрезано. Полное ничто. Черное и навсегда. Эта непротянутость человека в будущее, прекращение всякого будущего...
Как выйти из ярко освещенного, теплого дома в непроглядную черноту ночи.
И во сне - весь ужас от этого перехода из света в абсолютную черноту небытия.
*
Сны запускаются с пол-оборота, как кинопленка или видео. Сразу – в гуще событий сна. И эти сны совсем не связаны с мыслями, с которыми закрываешь глаза.
*
Сразу заходишь в сон. На небольшое время. Как листаешь видео. И чего только ни показывают! Откуда это набралось в видеотеке подсознания!
*
Сон – как лоскутное одеяло – из разрозненных, кусочков, эпизодов. Смесь дремотных мыслей и полноценных картинок сна.
*
Подошел к ларьку и осмотрел товар за стеклом. Попросил бутерброд с маслом и чай. Не хотел сильно наедаться, так как подумал, что скоро уже должен проснуться, и будет завтрак.
*
Засыпаешь, видишь какой-то короткий, на полудреме первый сон и взбодрено полностью просыпаешься.
И потом только,  перевернувшись на другой бок, засыпаешь до утра и видишь уже совсем другие сны.
А первый – предварительный – сон  похож на киножурнал или мультик, которые в прежнем еще, советском, кино показывали в начале киносеанса перед большим фильмом.
*
Регулирование психического и физического состояния с помощью сна.
Дозы сна.






«Заниматься любовью».
«Может быть, то, что в Голливуде называется “заниматься любовью”, это оно – то самое -  и есть. То, что всегда представлялось, пусть и наиболее приятной, но не самой главной частью большого, многокомпонентного процесса, может быть, это и есть то самое-самое, а все остальное – необязательные довески. В виде слезных страданий, вздохов, романсов в лунную ночь, любовной лирики... Короче, баловства, или даже в каком-то смысле извращения, эрзаца настоящей любви. И литература в этом ряду – один из видов извращения здорового биологического чувства. Ведь любовь природой придумана для размножения».


Мир.
*
Мрачные хождения по улицам. Переносишь на мир тот душевный мрак, в котором пребываешь, ищешь подтверждения  своим мрачным мыслям о жизни и мире в лицах, разговорах людей. Думаешь, а знают ли они, что мир ужасен?
Мир послушно «меняется» в соответствии с твоим мрачномыслием.
*
Люди меняются – стареют, глупеют... Восприятие жизни меняется. И мир меняется. В том числе от нашего восприятия. Мир стареет и глупеет вместе с нами.




Изменения.
Объективные изменения мира во времени... Они несомненны.
Но так же несомненны и возрастные изменения в восприятии окружающей жизни. И не всегда понимаешь, что именно поменялось, – время и мир сами по себе или наше изменившееся с возрастом восприятие реальности. Отделение одного от другого до полного понимания, что это за изменения, часто и невозможно.
И нередко - как результат безуспешных попыток стариковского понимания -  усталое и равнодушное недоумение.


Мозги.
- Промыли, говорят, мозги. Что ж плохого! Почему считается, что это нехорошо,  – если промыли. Что же с мусором в голове ходить! А тут промыли замусоренные мозги и опять...
- Что опять?
- Есть куда складывать. Красота!


Кажется.
 «Прие-ывается!»  - донеслось и запомнилось одно слово. О чем это она? О какой-то учительнице? О мамочке или папочке? В каком классе она стала употреблять такие слова?
А бывают такие, что думаешь, что у них, может быть, все получится не так, как у их предков.
Думаешь, может быть, они правы в своем непослушании, в пренебрежении к мудрым советам, к условностям, которыми по рукам и ногам  связаны их родители.
Ведь иногда кажется, что чего уж проще! – жить просто, разумно, бодро...
Это наверное тоже из разряда  кажущихся явлений.
«Застава Ильича», «Я шанаю по Москве», «Июльский дождь»...
Им тоже казалось чего уж проще – жить просто, разумно, бодно...


Рептилия.
«Слишком далеко зашел. В суждении, в обсуждении, в осуждении… Никак было не почувствовать себя виноватым, никак вовремя не остановиться и не покаяться. Умом понимаешь - грех, а чувством не чувствуешь. Слишком неожиданно всё.
Проявление. Сволочного. Там, где, казалось, было только идиотское. И до сих пор не веришь. Будто бездны какие-то открываются. Будто тяжелая каменная крышка преисподней души приоткрылась, сдвинулась. И дохнуло, и пахнуло, и ударило в лицо холодной вонью.
К этому надо притерпеться, преодолеть омерзение и страх как перед скользкой, живущей по своим каким-то неясным правилам рептилией. И перестать уже удивляться. Сбросить оцепенение. Перестать вновь и вновь прокручивать в памяти “сцены”. Принять. Как закон природы. Как данность. Не сдвигаемую и не устраняемую…
Если получится. Закрепить в сознании. Эту легкую неуловимую усмешечку, ухватиться за тонкую фальшивую нотку, запомнить ее как медленную гипнотическую, как театральное представление, повадку, как узор на спине, как едва различимые приметы особой опасности… Чтобы опять не попасться, не даться, чтобы вовремя отскочить. На безопасное расстояние...
Только бы это была не плюющая змея!»


Жить в космосе.
Не странно ли! Солнечный шар встает над горизонтом! Оранжевый шар появляется в небе по утрам.
Днем его будто не замечаешь. Днем – это только свет. Но когда видишь солнце вот так – огненным диском, поднимающимся в небе, - тогда только вспоминаешь школьную астрономию и то, что мы обитаем на одной из планет солнечной системы. И, в общем-то, живем в космосе.


26.
Не вызвала никаких внутренних препятствий, конечно же, несерьезная игра воображения в предположении, что в это утро, в эту секунду тебе всего  только 26 лет. Почему-то. Откуда эта цифра?
Весь груз опыта, лет раздумий, разочарований и прочего разом как испарился. Нет ничего! Есть только легкие, почти неощутимые 26 лет.
Подозреваешь, что жизненный опыт – это просто побочный эффект старчества. Настолько от всего освобождаешься по самочувствию!
И вот утро, и как-то почему-то легко. И значит только 26.


Придумывают.
Придумывают дополнительные миры вместо того, чтобы довольствоваться одним единственным, в котором реально живут реальные люди.
Профессия такая. Есть потребность в таком виде труда – вот и трудятся. Создают выдуманные миры.
Во-первых, есть непосредственный спрос у народонаселения, которое любит погружаться иногда в сказочку, в выдумку...
Во-вторых, есть структуры, желающие внушать определенные идеи этому народонаселению, которое любит погружаться в сказочки и выдумки.
То есть, творцы не сами по себе и для себя творят.
А если сами по себе?
То по ним дурдом плачет.


Человек.
Человек относится к себе как к духовному существу. Считает себя духовным существом. Несмотря на все физиологические проявления биологического существа. Проявления и отправления.
Человек как-то сживается с этим противоречием в себе.


Память.
Так мало привычки к самому себе, к своим родственникам, не говоря уже о приятелях, что фабулы вроде «Знахаря» – с потерей памяти -  кажутся вполне правдоподобными. Человек, потерявший память, как бы начинает всё сначала.
«Жизнь моя, иль ты приснилась мне…» Что-то вроде того.
Легко вообразить себя кем угодно. Та же смутность ощущений и в реальности, и в той воображаемой жизни после потери памяти.


Миры.
Этот  мир существует. Просто его сжирает, как пустыня поглощает плодородные земли, другой мир - враждебный, непонимающий, противостоящий во всем…
Но этот мир не выдумка. Просто в нем не можешь постоянно находиться. Или он полосами. Жизненными полосами. И, кроме того,  считаешь, что не имеешь права жить только этим миром. Это как-то не объективно. Вот и получается, что отдаешь «не-этому» миру большую часть жизни. Такое глупое недоразумение случилось в самом начале, такая глупая установка. И в свой мир приходится красться тайком, с оглядкой, ненадолго. Если туда какое-то длительное время не попадаешь, то почти перестаешь верить в его существование.


Впечатления.
Может быть, уже пора насторожиться.
«Понимаешь и не понимаешь что-то в людях, живущих в мире повседневной жизнью.
Будто пережидающих время в каком-то созерцательном оцепенении».
Этот часть  тех мыслей, которые иногда приходят в голову по поводу современности.
Все будто ждут чего-то. Это – ожидаемое – наползает как грозовая туча, нависает, внушает тревожное чувство.
Знаешь и не знаешь, конечно, ничего конкретного. Тревожных сообщений, эсхатологических прогнозов в СМИ сколько угодно. Это ожидание будто сидит в людях. Будто вот-вот будут исчерпаны все возможности спокойного, плавного, предсказуемого движения жизни. И все будто ждут, что это мирное течение вдруг прервётся какими-то катастрофическими событиями, которые разорвут жизнь на «до» и «после». Как это сказано где-то у Симонова.
А ещё у людей преобладает какое-то почти легкомысленное отношение к миру. Они не опасаются своих ожиданий. Вернее апатично, обречённо к ним относятся. Они наверняка пожалеют об этом в случае чего. Но сейчас...
Некое всеобщее  недовольство разливается по Интернету. И остервенение к своим оппонентам и врагам.
И со всех сторон, от правых, левых, умеренных, красных, черных...
Хорошо, если все это только домыслы и личные впечатления.
Меньше надо по Интернету шарить!








к2
 

Кино



Анна Каренина.
«Анна Каренина» Зархи. Все казалось как-то мелко и невыразительно в сравнении с Гриценко в роли Каренина. Его голос с характерной гнусавинкой наполнил собой весь тот киномир.


Алексей Герман.
Они как дети. Побитые жизнью, потрепанные, заскорузлые дети. И как детей их жаль. «Посадим сад и успеем ещё погулять в том саду». Предмет их деятельности - «страшные дети». Они - хорошие дети, которые борются с плохими, страшными детьми. По этой модели можно переосмыслить весь подлунный мир. По ступенькам… Самый верх. Предмет деятельности - весь «детский сад». С плохими и хорошими детьми без разбору.


Женские персонажи.
Фильмы «Ася Клячина», «Курочка ряба», «Сибириада».  Деградация женских персонажей. Савина - Чурикова, Коренева - Гурченко. Вульгаризация, огрубление. Может быть, в этом большая жизненная правда? Это не кажется невероятным. Но от этого не становится менее  противно.


Подсмотренное.
Серия. «Подсмотренное». «Иван Грозный». Герой Михаила Кузмина, наряженный в женское платье, с маской, поющий свою зловещую песню. Красивое русское лицо с мягкой улыбкой. Есенин...  И тот дьяволизм, кривящий вдруг улыбающиеся губы, искажающий лицо. Они все здесь подогреты тем же дьявольским огнем, что и царь. Только у того его душевная выжаренность, чернота - уже на лице, во всем внешнем облике. А эти пока ещё наружно - херувимчики, обаяшки… По ним девки сохнут...
«Топорами приколачивай!»


Андрей Тарковский.
*
«Неталантливый» Кирилл из «Рублева». «Не дал Бог таланта…» Будто бы можно знать такие вещи. Про себя -  как Кирилл, про других - как А.Т.
Момент неистинности. Момент выдумки, неправды. По молодости, должно быть.
Не от Г.Б. - значит неистинно. А.Т. не успел к этому прийти. Его занимали другие проблемы. Они казались важнее. Дитя. Очень талантливое дитя.
Про то, что человек талантлив, всегда можно смело говорить. Здесь в ошибке не будет ничего против Г.Б.
*
«Рублев». Он понял что-то, но на скорую руку. У него вполне конкретная, реальная задача – изобразить на пленке какую-то человеческую жизнь. Он вынужден быть определенным, конкретным. Вынужден выдавать на-гора. Это же и у любого профессионала в искусстве. Вот здесь то и создается ощущение, что «на скорую руку». Как можно с уверенностью что-то знать! А у него персонажи вынужденно что-то знают и понимают. Кирилл, Даниил, Андрей. Феофан.
«Красота без пестроты». И тому подобное.
Только мнения! Это то, что возможно.
На понимание никогда не хватает жизни, а тут изволь понимать, да еще тут же, в любое время, в любых обстоятельствах…
*
«Ностальгия». Церковь. Свечи. Женщины, черные без лиц женщины должны были спросить у этой рыжей с распущенными волосами: «Неужели вы не боитесь… не верить?» Все так давно, так продуманно, так «на века» неизменно, торжественно, отлажено… Слова падре так уверенны, неотвратимы, стопроцентны, что, в самом деле, можно испугаться и подумать, что, может быть, всё это существует, имеет смысл, определяет жизнь людей.
*
Мы отражаемся друг в друге. Может быть смысл «Зеркала» в этом. Отражаются поколения друг в друге. Глядят друг в друга. Повторяются. В бессилии изменить себя, изменить жизнь.
*
Сверхзадача. Сконцентрироваться хотя бы в рамках «Андрея Рублева» или «Соляриса» на тех мучительных мыслях, которые настигают человека, художника. Мысли, которые, конечно, в повседневности надо специально отлавливать, накапливать в словах,  образах, в описаниях чувств, переживаний... Чтобы потом в сконцентрированном виде вложить в свою картину.
Это старые, вечные вопросы. В 20 веке впервые пытались задавать их с помощью кинематографических средств.
Эта тяжелая, непрестанная, неблагодарная  работа. Которая в общем-то ничем не кончается.
Просто работа по собиранию себя, по концентрации.
Работа – как состояние души.
*
«Вот и лето прошло...» - читает Кайдановский.
Стихотворение своего папы Тарковский подарил какому-то Дикообразу!
Как-то обратило на себя внимание  это простодушие. Детское какое-то. И чисто советское. Характерное для того времени, когда все искусство было под крылышком у государства. Особенно такое затратное искусство как кинематограф. Все они чувствовали себя под опекой большого, строгого, не балующего государства.
Они, как дети, бывало, дерзят, своевольничают и, в то же время, хотят «родителю» понравиться, что-то ему доказать. Все время чувствуют себя беспомощными детьми. Они и есть дети – по тому месту, которое они занимают в обществе. Баловство, скоморохи балаганные, шуты, претендующие, как и положено было шутам, на то, чтобы поучать власть.
Государство – строгий родитель, боится, как бы деточки не опозорили на весь мир. Зато, когда детки сотворят что-то выдающееся, особенно «на международной арене», тогда гордости родительской нет предела.
В искусстве то вдруг сталкиваешься с чем-то грандиозным - чуть ли ни Вселенского масштаба (в музыке – чаще), то не обнаруживаешь ничего, кроме баловства, балагана, пустяков...









«Дама с собачкой».
То, что интересовало Чехова в Гурове, - это совсем не то, что было у Баталова в фильме Хейфеца. Герой Баталова-Хейфеца уж точно не мог произнести слова:  «Низшая раса».
Чеховский пустячок. Преобразили. Додумали.


Смятость.
«Проводы белых ночей». Там говорится о «смятости». Нина и Тамарочка. Драматургический ход. Драматургически выстроенное произведение (В.Пановой?). Девятнадцать - Нине. Тамарочке больше. Любят за то, что ещё есть в девятнадцать и что, по большей части, утрачивается потом. Это даже не назвать, не поименовать. Во всяком случае, в нескольких словах. Нет названия. Наивность, чистота, надежды на что-то, непонятное, неясное, тоска детского стремления к этому непонятному, неизвестному... Это всё остается в девятнадцать. Это не берут с собой дальше в жизнь. Может быть, это чувство водится только в том возрасте, как редкий зверек - в заповеднике.


Добрый милиционер.
Добрый милиционер из кино. «Как в кино». У доброго милиционера только лишь фабульная функция. Он нужен для сцены, показывающей простодушное возмущение героя Кадочникова, который решается на почти героический для него поступок - дает пощечину негодяю. Милиционер - символ правопорядка, запрещающего бить человека по лицу. Но фабульно и по жизни пощечина, даже скорее двоекратная оплеуха, необходима. И это от всей души. Это хочется сделать и зрителю... Но вот казус - искушенный зритель отмечает, про себя и вслух, «символизм», фабульную условность появления в кадре милиционера. «Как в кино», - говорит такой зритель. И на многое ещё он реагирует подобным образом: кинолюбовь, кинодеревни, киножизнь... Останавливается на пороге доверия, остается не погруженным в киносон... Символическое, условное искусство. Сочиненная жизнь.


Шелуха.
Снять откровенный - вплоть до порнографии - фильм о жизни в любви. О том темном, невидимом, спрятанном в жизни... А вместо этого…  Шелуха от реальности. Вместо весомой, монолитной, вязкой непроницаемой… реальности. Пелликюль.


Памятник.
*
Что остаётся? Или по тому фильму с Черкасовым: «что остаётся людям»? Что от них остаётся? Тепло от вспоминаний?
Как немного их! – тех, кого вспоминаешь.
Есть определенный тип фильмов, которые останутся памятниками актерам. Памятник Олегу Борисову и Анатолию Солоницыну – «Остановился поезд». Или «Парад планет». Опять же О.Б.
Памятник актерской и личной неповторимости. Памятник творческой, творящей природе. Человеческой энергетике. И даже, можно сказать, памятник характерам, внутреннему миру. Это уже не ушло. Это осталось живым. Это памятник и не актерству даже. Не способности перевоплощаться, не ремеслу, а именно человеческой сути. Это не всем дано было. У других это не получилось. Человек, сквозящий через условность творчества. Человек под гримом творчества.
«Парад планет». Напрасно пытался объяснить приятелю, как это потрясающе.
«- ...неразговорчивый... Почему?
 - Не знаю. Не о чем говорить.
 - Как это не о чем?
 - Обо всем переговорено. Все, в общем-то, известно. Устаёшь от слов».
*
Фразы, которые кажутся гениальными. Запоминающимися, во всяком случае.
Вот фильм с Семиной и Жженовым. Как там он называется? 
«Человек, которого я люблю». Юрий Карасик. 1966 год.
«Хотите чай... Хотите кофе... Прощаться лучше всего за столом».
«Почему-то такая тоска!» - дошло наконец до приятеля.
*
«Не хотите кофе, не хотите чай...»
Это выражение безнадежности человеческих отношений в одноразовой жизни одноразовых людей, с одноразовыми нервами и психическими историями.
Если, конечно, эти человеческие отношения развиваются в реальности, а не в мелодраматическом сериале. И ведь ничем нельзя помочь!






Не про нас.
Эти фильмы были не про нас… Мелодрамы. Мы об этом не задумывались. Как во сне не думаешь, положено нам что-то или не положено. Это теперь - в испорченном виде - мы, конечно, думаем об этом. Думаем, что эти фильмы были не про нас.


Антониони.
*
Теннис в «Blow up». Символ 60-х. Волнами - движения, моды, увлечения. Молодежь. Открыли, будто, мир. Вовлечение в это людей далеких от этого. Вдруг поверивших, увлекшихся, откликнувшихся… Волна подхватывает. Потом всё это куда-то ушло.
*
 «Профессия репортер». Отстраненный взгляд на жизнь людей. Посторонний наблюдатель. Только присутствие. Фиксирование только внешнего, самого внешнего, бросающегося в глаза.
*
«Затмение». «Ветер, шелест листвы в тишине. Одушевленное. Человек теряется в этом одушевленном. Ему слегка не по себе».
В «Блоу-ап» то же самое. Пустынные улицы, парк. «Смятение чувств».
*
«Приключение». «Я писательница вот уже целый  год».
Моника Вити. Как в ней просыпается беспокойство, когда она остается одна! И здесь ветер в деревьях шумит.






Свое кино.
*
«Свое кино». Думаешь об этом, вспоминая всякую кинодрянь, которая, хочешь - не хочешь, оседает в памяти. Сочинение своего кино. Какое оно? О чем?.. Отталкивание. Условная реальность кино. Плохого кино. Кинонеправда. То не так, и это фальшиво, натянуто, притянуто. А больше то, что ими не осознаётся, что прёт из них, и они не стесняясь, не сомневаясь ни в чем, демонстрируют публике свою продукцию. Свои убогие представления о мире, о людях...
Свое кино. Для чего? Для того, чтобы убедить себя и, возможно, кого-то ещё, что мир можно понимать и любить в его подлинном обличье, не делая его примитивно условным, карикатурным, комиксовым, притворным. Пустота на душе после такого, слепленного на скорую руку, кино. Зря прожитое время...
Желание улучшить этот мир, не сходя с места, не вставая со стула? Пониманием, приведением в порядок мыслей, осознанием некоторых важных вещей...
*
Свое кино.
«- Где?
- Что где?
- А я не знаю что где? Это ведь ты говоришь “где”.
- Когда?»
Только свое! И другое совершенно не нужно! «Вот, что характерно!» Это никогда уже не надоест, к этому не будешь придираться, к этому никогда не изменится отношение. Это свое!









Кира Муратова.
*
С. Попов. Актер и сценарист у К. Муратовой. Он есть, и его нет. Для публики. Он маленькая куколка в руках большого играющего ребенка - К.М. Лилипутски маленький. Не можешь думать о нем словами «Божественная тайна», «мятежный человек», «бездны человеческого духа»... Только каким-то писком: «Моя лилипуточка, приди ко мне...» И всё, вероятно, потому, что рядом стоит гигант - К.М. Которая считает себя обыкновенной. Ну да, она обыкновенная. И есть невероятные великаны. Совсем как у Свифта. Что-то в них есть. От природы. Им совсем не надо пыжиться, говорить: «Я! Я!»
*
«Чувствительный милиционер». Можно рассматривать ткань фильма. До сих пор это не приходило в голову. А тут эти повторы, эти неинтонированные голоса, ровные, как ткань с отчетливо видной структурой. Можно просмотреть кусочек этой ткани, этого будет достаточно…
К.М… Такие как она… Не боятся быть неинтересными. Даже в намеке не возникает мысль об «интересности», как авторской проблеме… Здесь вообще нет ориентации на некий средний уровень, на широкие зрительские массы. И никакая элита так же не держится про запас… Это мыслится вообще-то как-то геометрически… Кубы, параллелепипеды… Нечто, похожее на кубики, нарубленные из массы рыбного филе. Ровно, кубично. Филе это уже и не рыба. Зритель – это уже не тот докинотеатровский человек со своей историей, характером и т.д. Это зрительская масса. Зрительское филе. Его заворачивают в ткань фильма.
*
«Мелодия для шарманки». Такую муку сняла! С детьми. Нельзя так! Это уже не искусство. Это садизм какой-то.
Нельзя искуссничать на таком материале. Искусство в любом случае – баловство. Баловались бы другими вещами!»
*
Муратова. С первых картин. По-разному, но почти все – такого же «астенического» свойства, как и главная ее картина - «Астенический синдром».
Все «так». С ней соглашаешься. Как будто. Потому что, действительно, это необычный взгляд, и вроде как похоже на реальность. Потом только, отойдя в сторону, избавившись от внушения ее энергичной творческой личности, начинаешь не соглашаться.
Она бросается в свое «астеническое» представление о реальности, не желая ограничивать себя. «С какой стати!» Нет в ней этого ограничителя. Если не от сверхразумности, мудрости, то хотя бы от понимания, что «так»  не должно быть. Пусть это будет в какой-то мере презренный соцреализм! Все какая-то отдушина в том тупике, куда она загоняет себя и зрителя.
*
Потрепала ее жизнь, да и вычеркнула из списков  живых. Исключила.
И вот в это солнечное летнее утро ее уже не встретить среди прохожих, торопящихся на службу. Она будто не справилась со своими обязанностями. А кто справлялся! Рано или поздно всякий творец проседает, как сугроб весной. Что-то надламывается. Иногда катастрофически быстро, иногда катастрофа растягивается по времени. И какое-то время проходит в растерянном, паническом ожидании катастрофы.







Шекспир.
*
«О Шекспире ничего не могу сказать. Могу о Козинцеве, о Смоктуновском… А о Шекспире не могу… О многом ещё не могу сказать почти ничего».
*
Теория «Гамлета».
Гамлет «медлил». Не потому ли, что не существует ответов на вопросы, которые он сам себе задавал. Обычно говорят: «готовых ответов». Но ответов вообще нет. Как тут не «медлить»!
«Надо было мочить в сортире», а он медлил!
Бессмысленно, но театрально – как и положено в театральной пьесе.
У Гамлета и получилось то, что получилось, в конце концов, чуть ли не случайно, под влиянием минуты.
*
Вдруг понимаешь, зачем тут Шекспир, Пастернак, Козинцев, Шостакович, Смоктуновский и другие собрались вместе.
Теперь, через пятьдесят с лишним лет это особенно понятно.
Нет реалий того мира, в котором создавался фильм, нет живого и горячего противостояния разнонаправленных идейных сил... Все это улетучилось, и осталась старая, знакомая и, одновременно, незнакомая история, увиденная и по-новому рассказанная этими людьми.
Они собрались практически навсегда. Что-то настолько непредставимое пока должно перевернуть страницу истории этого мира, чтобы опять появилась возможность у кого-то собраться вместе и рассказать эту историю как-то ещё, но чтобы это было как в первый раз.





Мордюкова.
Может быть, она попадает своими внешними данными, своими ролями: «Мама», «Комиссар», «Дезертир» (или как там? – «Затмение»?) в самую сердцевину символического образа русской души, русской женщины и одновременно России. Она такая. Неостановимая бабища, что-то втемяшившая в башку, гибнущая от этого, но неколебимо прущая до самого некуда. Потом слёзы, покаяние и какая-то новая решимость на что-то, что может оказаться ещё страшнее  и отчаяннеё,   чем предыдущее. Впадение, периодическое, в разнообразные напасти, из которых она выбирается с присущей ей мощью, безоглядностью, ломовым упорством, не жалея ни себя ни других. Она стоит неколебимо. Пока ее, толстомясую, не забьют до смерти. Но это ещё не скоро случится. Мяса и сил у неё много. Не какие-то там тоненькие березки Аленушки, а именно вот такая – не первая красавица, мощная, с придурью, самовластная…


Начало.
Потрескивание старой пленки в тишине. Самое начало. К тишине прислушиваешься. Чтобы – ну, с самого начала.


Питкин.
*
Неожиданно серьёзное. В «Питкине»! Трагический выверт из клоунады всего фильма. В сцене благотворительного бала. «…Неужели надо обязательно танцевать, чтобы помочь сиротам?» Дело даже не в том, что эта серьёзность в комедии неожиданна. Кажется неожиданным сам поворот в характере персонажа: поворот к трагизму. разрывающему маску клоуна, дурачка. Наверное, вне этого момента всё было бы только смешно и нелепо. Вне этого мгновенного, подгаданного усилия, разорвавшего привычную маску, никакого трагизма не было бы. Люди услышали голос самой жизни. Жизнь вопит.
*
Полицейские привели Линди туда, где должен был быть Питкин. Просто послушались маленькую девочку. Будто наступило уже время, когда на всех будет одна душа. Какая-то тень этого мира. Промелькнула.





Другое кино.
Фассбиндер. «Замужество Марии Браун».
Это другая ментальность. Непривычная для нас. С нашим моральным монизмом. Бытовые герои режиссера перешагивают через то, что было бы непреодолимо неприемлемо для наших «бытовых» героев. У камеры будто некий фильтр, отфильтровывающий всю моральную проблематику. Мораль существует только на уровне каких-то полустертых, редко срабатывающих инстинктов. Эти проблемы даже не обсуждают. Их нет. Есть объективная необходимость того или иного поступка.


Бергман.
Сводит физиология, разводит психика. Психика отменяет всякую физиологию. Не до нее становится.


Кино про баню.
Ежегодный неувядаемый «Легкий пар». Когда глазами героя, изнутри героя смотришь, на то, как поет героиня Барбары Брыльской, временно существуя в потоке её пения, думаешь за героя и как бы за себя самого,  что «так оно и есть». 
Есть эта женщина, есть институт, школа, ученики, поликлиника, друзья, какой-никакой достаток, квартира, мама… Кажется, что чего-то ещё - какого-то не такого, какого-то  другого - нет и не может быть. До сих пор кажется. У Рязанова в этом отношении нет сомнений. Он искренен и ни капли не ироничен. Идеал среднего, мелкого интеллигента. Ведь это так хорошо, так притягательно! Это согревало и согревает. Это тот неизменный коэффициент, на который не одно поколение  множило свою собственную жизнь, чтобы она не казалась такой уж безнадежной. Коэффициент счастья, идеальности, доброты, везучести, любви… Формула перехода от действительной жизни к более-менее  разумной и счастливой. Это, в самом деле, кажется так просто. Для этого ничего не надо.
А мерзкое продолжение истории героев  нарушило все сказочные правила.
«Сказочное свинство!»


Тянет смотреть.
Как старое, глуповатое, смешное кино, которое видел двести раз, но которое то ли по слабоволию, то ли просто по имманентно присущей глупости тянет смотреть. Тянет сидеть в этом расслабленном состоянии детской безответственности, удовлетворения...
Эффект комиксов, комедий Гайдая, семечек…


Эротика.
У этого фильма с элементами эротики нет  социальной сверхзадачи. Из него не следует, например, что надо больше рожать детей и улучшать демографическую ситуацию в стране.


«Три тополя на Плющихе».
Дождь, который, может быть, шёл и на тебя… Нет, конечно, не шёл… Давно это было… И всё-таки дождь из прошлого. Прошлогодний снег, дождь двадцатилетней, тридцатилетней давности. Не люди… Что-то неодушевленное – дома, облака, дождь… Грустно – это не то слово.


Боброва.
*
«Ой, вы гуси». Три брата. Выживание искусства в тюрьме, в лагере. Гитарные песни. Вколачивание слов. Нет, наоборот, отдирание их, как каких-то комьев. Непонятно, каково там – внутри этой эмоции, этого выдирания, этого надрыва.
«Ваш сын и брат». Боброва говорит, что она чувствует себя духовной наследницей Шукшина. Вроде тот же мир, что и у ВШ, но у Бобровой это безнадёжно, до дна. У ВШ больше лирики, даже в безнадежности. У Бобровой ответы просты и естественны.  У ВШ подмешано почвенничество, социальные проблемы. У Бобровой нет уже никаких проблем. Предельная пустота, почти бытописательство. Пронзительное, щемящее бытописательство.
Одна деревня. Только вот семьи «справные» и «захудалые». Братья. У ВШ – деревня-город,  у Бобровой – полудеревня, жизнь в новые времена. То ли город разросся, то ли деревня стала поселком. В деревню пришли городские блага в виде общественной столовой (дом престарелых) со своими помоями. Слияние города и деревни. Пока только в столовой. В виде помоев. Ушел почвеннический пафос. Поумирали старики.
*
«Ой, вы гуси». «В той стране». Тяжёлые усилия. Сделав эти усилия, убеждаешься в том, что они должны были быть сделаны. Душа не загоняется в тупик чернухи. Напротив, всё улетает куда-то, может быть, в то холодное северное небо из фильма. Ничто не задерживается. Это суть народной жизни. Как растения. Проросли, засеянные, выросли, отдали небу свое тепло и исчезли навсегда. Космический сквозняк унёс все жизни. «…все жизни, все жизни, все жизни, свершив печальный круг, угасли...»
В этой их такой жизни есть и какая-то защищенность. От самих себя. От психического в человеке. В неё, в эту жизнь, как проваливаешься.
Эта оглядка на небо с пролетающими облаками, на поля, покорные, смиренные… В этом, может быть, единственная отрада и героев, и зрителей.






«Чтобы помнили».
Л.Быков. Делать усилия, достигать, тянуться, тянуть некий воз… Без этого жизнь пуста. Это было у них у всех. Напряжение. Это почти религиозное. По крайней мере, с религиозным здесь общее то, что жизнь человека мыслится, ощущается, понимается как нечто выходящее за рамки просто временного отрезка, отпущенного на физическое существование. Они жили с ощущением почти бесконечности. В них сидело некое «осуществление». … Им нужно было непременно тянуть жилы из себя. У Л.Быкова – два его последних фильма. Осуществиться, дожать, выплеснуться.


Астрономы.
*
ТВ. Передача про космогонию. «Ну, это мы пока не знаем…» Замечательный американский оптимизм в слове «пока». Будто это возможно – что-то понять. Здоровая психика, нормальная работа. Астрономическая. Веселые, наверное, умные девушки со смешками рассказывают про чёрные мега-дыры в каждой галактике. Обыкновенно выглядящие. Девушки. Ничего особенного во внешности. Бытоживущие.
А вот другой астроном. Герой Олега Борисова в «Параде планет» был другим. Трагизм в каждом взгляде, в каждом слове. И в самом молчании.
Совсем по Ф.А. Степуну: «Носитель катастрофического сознания». Катастрофа в его глазах. Он будто очнулся посреди жизни. Звёзды. Бытовая жизнь. Ясная, расчерченная армейская жизнь. И звёзды. Всё перечёркивающие. Армия своей правильностью – укрытие от бытовой, нелепой, бессмысленной жизни. И звёзды. Все перечёркивающие.
Не сравнить с физиками, космологами, астрономами из реальной науки - полными жизни, интересов, живущими на самом переднем крае науки, с ее захватывающими теориями, экспериментами, открытиями, такими, какими они представляются по книге  Виктора Стенджера «Бог и мультивселенная».
А наш отечественный киноастроном смотрит на свою деятельности с кислым выражением лица. Он просто хорошо учился в школе, поэтому и в астрономы пошел. Никакие звезды его особенно не интересуют.
Это может быть  индивидуальной судьбой, особенностью характера конкретного персонажа Олега Борисова.
«Хорошие ученики мечтают стать астрономами. Открывать звезды. Но всё давно открыто».
Может быть, астрономия на него так действовала. А может быть - бытовая жизнь.
Или это как раз то, что должно быть с человеком. Модель соответствия внешнего и внутреннего, которое должно быть во всяком, прошедшем через жизнь, узнавшем её с разных сторон. Может быть, это истинное, достойное человека отношение. Он не свернул в юморное, искусственно оптимистическое или тупо озлобленное отношение.
*
А может быть это схоластическая выдумка киношников, запертых в своем беспросветном, частенько заводящем в тупики  искусстве.
Характернейший и самый очевидный пример –  «Трудно быть богом» Алексея Германа. Большей мерзости о космических путешествиях трудно было придумать. Хотя это скорее всего не о космосе вовсе, а что-то обобщенное о жизни  на Земле и во всей остальной Вселенной. Трудно и глупо оспаривать эту литературно-киношную выдумку, представляющую таким образом жизнь  смертного, напрасно дергающегося  в своем ничтожестве человека.
А вот у Стенджера народ бодрый. Нобелевские премии отхватывает. Умный народ. Им интересно друг с другом, среди своей науки. Дело горит в руках. Они торопятся, что-то успевают, а до чего-то не доживают, но им постоянно интересно жить в этом мире. И это, может быть, самое правильное отношение к жизни, к науке, к познанию, к смыслу существования... Вот кому позавидуешь!
А не то, что жизнь по старой схоластической сентенции: «Во многой мудрости много печали...»
Тут важно разделение не на физиков и лириков, а на физиков и схоластиков. Последних на свете большинство. Они погоду делают. И в первых рядах здесь – литераторы и киношники. Тянет их в унылую тоску.
Схоластика от бессилия, от неприобщенности к знанию, от неприставленности к серьезному делу.
Может быть, как Кате Кабановой, не хватает всем этим схоластикам систематического широкого образования? Чтобы видеть мир не только из своей схоластической кельи, кухни, кабинета, спальни, студии, питейного заведения...
Попробовали бы включить свет в темном царстве!





«Время, вперед!»
*
Маргулис и Шурочка.
На фоне юморной, карикатурной, плакатно-балетной стилистики - кусочки подлинности: Маргулис и Шурочка. Вне этих отношений - советский полуабсурд, карикатура, утрированность, почти балетная условность... А вот, смотрят они друг на друга, да говорят на ходу друг другу несколько слов, и это протыкает некую поверхность, выпирает из плакатной плоскости показанного, изображённого. Как взрослые среди детей – их подлинность на фоне условности.
Всегда задумываешься над тем, стоит ли воспроизводить этот фон, на изображение которого нужно тратить 99 % усилий? Как здесь. Огромная декорация, огромная массовка, огромный фактографический труд… Такая рама для воспроизведения чувств двух человек…
Просится их как-то определить. Простые? Обыкновенные?.. Подлинные. Взрослые - в «стране-подростке». Единственные, знающие, не упускающие мысли о том, что все в жизни серьёзно. Через пару лет Маргулиса кокнут, и с Шурочкой ничего хорошего не будет. А пока эта дрожь подлинности, серьёзности, нешуточности. В них. В их глазах, улыбках, немногих словах…
*
Это как памятник эпохе. Памятник жизни тех людей. Вовлеченных.
Этот порыв, длившийся, наверное, года так до 1937.
Прораб Корнеев, бригадиры Ищенко и Ханумов, Маргулис, Шурочка Солдатова…
Жизнь протекает в условностях.
В кино свои условности.
Швейцер-Катаев. Как-то сумели. Может быть, даже лучше и не будет теперь-то уж.  Разве что с тенденцией. Но никогда с любовью. И с неизбывной тоской.
Кому они теперь нужны – эти люди!
*
Что сказать! Про то, как обидели всех их... С их  «замесами». Обидели наступившим временем. Обидели тем, что изоврали, насмеялись, наплевали на их «энтузизизм».
А ведь совершенно точно, знаешь, что это было. И было как-то так, но, конечно, глуше, прозаичней, безнадежней, злее, ужасней… Настолько ужасней, что рассказать об этом нельзя.








Вера Панова.
Фильм к столетию Веры Пановой. Парень из деревни, шофёр, его поездки по стройкам… Фильм о простоте. У Пановой всё о простоте. О простом отношении к миру, к жизни, к людям… В этом и стилистика, конечно, 60-х. Будто один на всех разнообразных режиссеров нашёлся мастер, который прошёлся по их работам мастерской рукой. Этот мастер – шестидесятые.
Цитата из фильма: «Хорошим быть лучше. Приятней». И простым быть лучше. Не запутаешься. Будет спокойней. Надо быть проще, бесхитростней. А это предполагает – быть умней, мудрей, добрей, великодушней, благородней… Тогда только все великолепие «простоты» можно  будет оценить.
Впрочем, всё это, может быть, только для своеобразного мира Пановой и применимо. Ее «Серёжа», «Евдоким и Евдокия»… Образцы простой, бесхитростной жизни.


Вонг Карвай.
*
Вонг Карвай. Человечество на новом вздохе. С каждым новым талантливым художником. И не всё еще, кажется, потеряно.
*
«Любовном настроении».
Нельзя сформулировать, что это и почему?
Тесная жизнь. Люди просыпаются от тупоумия буден…
Не схватить то, как это получается. Минимум всего. Гениальная почти пустота мира. Обыкновенные разговоры, несложные мизансцены…
Тончайшие художественные вещи.
Они «репетируют» сцены из книги, которую он пишет. А она плачет по-настоящему. «Мы же репетируем!» – говорит он. Она соглашается, но все равно плачет.
Некоторые моменты по лаконичности и рублености напомнили Акутагаву.
И абсолютная сдержанность отношений. Неколебимая.
И все это погружено в виолончельную музыку.
*
Эта усмотренная у него мера выдуманной внутренней жизни и самых обыкновенных будней. Эти две стихии, в которых существует человек, автор, никак не сливаются в что-то одно. Скорее – одно в другом. Как и положено внутреннее во внешнем. Коробочка внешнего мира. А внутренняя жизнь развертывается почти никак не откликаясь на внешнее, почти не учитывая его реальность. «Мимо».
Это увидено в «Любовном настроении». Хотя, может быть, ничего такого Карвай и не предполагал.
Возможность такой «отчужденной» жизни. Посреди самой обыкновенной жизни. Будто сам по себе. Выгородил невидимыми стенами себе пространство жизни «сам по себе».







Актрисы.
*
Одно только её лицо. Ничего больше. Это не специально. Хотели-то сделать, как положено. Крутили, крутили фабульные штуки… А осталось только её лицо. Молодое, невинное, чистое.
Это так часто встречается в кинематографе.
Вместо всего – улыбка. Во всех ролях. Магическая улыбка. Она заменяла ей всё. Никто так и не узнает, была ли она талантлива, было ли за этой улыбкой что-то. И роли её не мешали улыбке, они подбирались к улыбке. Она ею закрывалась от всего в жизни. Она её оберегала от всего.
*
Она может постареть, измениться с годами. Она непременно изменится. Станет старой, толстой еврейкой, бессильной перед наползанием плоти на её духовную сущность. Но это все равно будет она. Ее можно будет отыскать в глубине зрачков. И ничего не поменяется в отношении к ней.
Так думаешь, глядя на нее. Она плачет под песню про кусок ягненка, который съела кошка… Она плачет о своем, а песня достает это из нее наружу. И будто она плачет от жалобной песни.
То, как она плачет, можно запомнить на всю жизнь. Этого плача будет достаточно.
*
Старость. С психиатрическими гримасами, тиком, с безумием в глазах. Ничего не осталось от героинь ее молодости.  Ее старость будто перечеркнула все ее творческие достижения, все те ее невероятно притягательные образы. Скомпрометированы все те красивые сказочки, которым радовалась публика.
Ничего, в общем-то, неожиданного. Так было и есть - чему удивляться! Но разве скажешь, что все обман, все иллюзия, все химеры! Только потому, что от красоты остается только сморщенная жабья шкурка! Это безверие, конечно же, преодолимо, проходимо насквозь. Только вот все равно не совместить в одном понимании прекрасную молодость и жуткую старость.
Может быть, те, кто снимает «продолжения» романтических киноисторий озабочены тем же: пытаются совместить несовместимое, чтобы понять, как все-таки это может быть.   
Вот и появляются: «Курочка Ряба» в новом времени. Или «С легким паром-2». Зачем-то.
Это как снять продолжение «Алых парусов» или чего-то в том же роде. “«Алые паруса» 40 лет спустя”.
Разбивают зрительские сердца.





Неподлинность.
«Неправильные» кино-истории. И прочие истории. Они толкают сознание на выстраивание неправильных моделей этого мира. Приучают к недостоверным ходам мысли. Это скучно неподлинностью.
И всегда жаль потерянного времени.


Кинореальность.
*
Вопросы нравственности оттачиваются на бразильских и мексиканских сериалах. Персонажи сериалов слились с реальными людьми.
*
«По «Звезде» - документальный фильм о том, как появились «Жигули» в России.
Обмен денег в 1961. Избыток денег у людей. Нужно было дать что-то для того, чтобы население тратило. Сложные многоходовые мероприятия, прежде чем заработал завод по выпуску машин по итальянскому проекту.
И тут же по «Культуре» фильм примерно из того же времени начала 60-х: «Строится мост».
На контрасте: подлинная реальность и искусственно драматизированная кинореальность.
Большие экономические процессы и людская повседневность, характеры, случаи, судьбы, самые разные представления о жизни. И вроде мир один, но насколько на разных этажах этого мир задачи видятся по-разному!
*
Выкраивают киномир по мелодраматическим лекалам. Натягивают реальность на мелодраматические шаблоны, растягивают, подшивают там, где разлезлось, ну и потом обрезают лишнее.
*
Киногрезы. Порождение рукотворных грез. У человека есть сон. А у человечества в массе – эти грезы.
То ли наяву, то ли в том же полусне.
*
Кинообман. Мужественные персонажи, умные, страстные, мудрые, мерзкие, наивные... Не говоря уже про тех, кто изображает что-то сверхъестественное, всякие там ведьмы, супер-герои...
Те, кто по жизни самые обыкновенные, неприметные - на экране преображаются. Тишина! Свет, камера, мотор!
Все можно сыграть. Поучиться в театральном и сыграть. Притвориться. Создать иллюзию какого-то необыкновенного мира. Сценаристы подгонят красивые слова, запоминающиеся фразы, которые уйдут в народ вместе с образами, созданными актёрами.
О них, о этих фразах, непременно вспомнят, когда по телевизору будут говорить о славном пути юбиляра или уже покойника.
«Щас как дам... больно!»
Таков этот мир. Иллюзорный сам по себе. Но ему ещё дополнительно поставляют иллюзии с фабрики грёз.
Иногда ужасаешься такому положению вещей. Ужасает то, что реальный мир с его проблемами, страданиями, болью, горем заслоняется выдумками, часто оскорбительно нелепыми и глупыми.







Фильм про арапа.
Торжество авторского прекраснодушия. Торжество выправленной по этим лекалам истории.
Жалко подлинную историю? Страшную, запутанную, «нерифмуемую»…


Фильм про Сельму.
Танцующая во тьме. Да мало ли… Истории с таким фабульным «раздраем». Особая психология автора. Психиатрия, можно сказать. Своеобразное насилие над Божьим миром, навязывание ему такого хаосного понимания. Это не исследование мира, а умертвление (умерщвление – нечто другое) его и потом препарирование трупа.


Фильм.
Пытаются строить какие-то «чеховские» отношения, говорят так же как его герои, усложняют все, как они, пытаются быть неоднозначными…
Авторы хотят изобразить реальность: все происходит не по прямой формальной логике, а сложно – по внутренним, невидимым связям и душевным движения героев.
Хотят-то они хотят…


О сериалах.
*
ТВ- и кино-мыло. Растрачивание жизни. Будто человечество окончательно что-то поняло. И поняло о себе плохо. И окончательно. Глобально и всеобъемлюще. Остались непонятыми какие-то частности, пустяки, ничего не значащие. «Все! Крышка!»
*
Творцы новой реальности – сериальщики. Иногда эта новая реальность похожа на реальную реальность, но чаще совершенно не похожа и даже чужда ей. Удушающее чужда и порождает чувство безнадежности. Что-то безумно бессмысленное и напрасное.
*
Сериальное времяпровождение. Сериальный времяпровод.
Не докапываются до души. При всех иногда откровениях. Как бы. Схемы. Психологические, морализаторские, социальные, онтологические… Не пытаются открыть что-то жизненноважное, а просто надо чем-то заполнить фабульное пространство.
*
Герои сериала. «Он провел в их чудной компании 37 серий».
*
«Все хорошо кончается. И в каждой серии», - достоинство сериала.
*
У них в комедийном сериале все в норме, все даже хорошо. Ну, или временные трудности, с которыми как раз к четвертой серии должны справиться.
Было бы так в жизни!
*
Сколько серьезной актерской игры, глубоких и затратных переживаний, душевной работы, усилий искренности! И все это потрачено зря. Такие лица прожиты впустую!
*
Сколько пустых усилий! Сериальных.
*
Она десять серий не прощала его!
*
Таланта актера, исполняющего главную роль, может не хватить на всю пустоту сериала. Не заполняет он этот заэкранный мир – так он велик и гулко пуст.
Просчитался актер, влез в это...
А у зрителей только впечатление пустоты и останется.
*
Сериалы – как second hand мелодраматических ходов.
Они бывают такого помоечного качества, что не верится, что кому-то этого добра может быть жалко. Утиль-сырье.
Можно набраться всякого. До этого, правда, никогда не доходит. Но как атмосфера, как мелодраматический дух... Как мелодраматическое отношение к реальности! Этим можно увлечься на какое-то время.
Погрузиться в кружение вокруг нежных чувств, чувствительных ситуаций, обстоятельств...
*
Этот сериальный артист уже примелькался на экране, но фамилию еще не заслужил.
*
Мелодраматические сериалы. Кому-то они нужны.
Может быть, подружкам состоятельных хахалей?
Подружек - с актерскими амбициями.  А хахали с лишними деньгами.
*
Весь романтизм и мелодраматизм сконцентрирован теперь в сериалах.
Концентрат. Витаминный.
Его и употребляют в таком виде. И производят в промышленных масштабах.
Для подъема жизненного тонуса публики, живущей в блеклой, нервной, изнуряющей реальности.
*
Женский сериал. Здесь у самых злых находятся мягкие места, и, в результате, разнообразных по душевным качествам персонажей  как-то удается перевоспитывать.
«Что ж... Зачем нам другое искусство! И, в конце концов, люди не звери. Эти самые мягкие места у них у всех имеются».
*
«Прямо с утра впускать в дом сериал!»
*
Сериальные пешки в фабульных играх. Не жалко. Не затрудняются с ними. Могут морду набить, убить,  заразить болезнями... Расходный материал криминальных сериалов. Бомжи, охранники, бандитские шестерки, милиционеры... Тратят их без счета. Именно, что пешки. Ни биографии, ни мамы с папой, ни фотографий с детского утренника...
*
ТВ-сериал. Опять плюнули в вечность.
Вечность уже вся заплеванная.
*
Бесчисленные сериалы. Выдумки, выдумки... Одна нелепей другой. Им не хватает живой реальности для своих поделок. Живая реальность, настоящие человеческие проблемы им скучны.
Их спасают только живые актеры, которые оживляют глупые выдумки чем-то подлинным – из подлинной человеческой жизни актеров. Среди них попадаются такие, которые способны оживить любую сериальную мертвечину.
Ну, может быть, не любую.
*
- Сериальная халтура. Они и не пытаются делать шедевры. И в мыслях нет. Просто на этом подобии искусства зарабатывают.
- А тут Эйзенштейн с его манерой работы, с его подробнейшими сценариями-партитурами...
- Может быть даже, это у него чересчур. Не стоит оно того. Нужно больше доверять естественности, натуральности актерской природы, каким-то импровизационным вещам, озарениям свыше уже на съемочной площадке, а не пытаться все пропускать через рациональный подход.
- Халтура и начинается с таких рассуждений, с таких послаблений.
- Ой, да это вообще параллельные реальности! Они вообще никогда не пересекаются.
*
Сериальная индустрия. Вдруг поражаешься!  Столько людей занимается такой  дрянью! Годами! Всю жизнь! Сливают свои мысли, чувства, время, жизнь... В кинопомойку.








Расходный материал.
*
Сериальные пешки в фабульных играх. Не жалко. Не затрудняются с ними. Могут морду набить, могут убить,  заразить болезнями...
Расходный материал криминальных фильмов. Бомжи, охранники, бандитские шестерки, милиционеры... Тратят их без счета. Именно, что пешки. Ни биографии, ни мамы с папой, ни фотографий с детского утренника...
*
Страшная сцена из «Неуловимых мстителей». Папаша - дрожащим от ужаса голосом:
«Ку-у-да Гришку дели!»
Еще один сорт расходного киноматериала – дети бандитов. 
*
Поубивали только второстепенных героев.





Счастье.
Сыграла небывалое счастье.
Зачем нам небывалое? Это как обман. Уже не хочешь обмана. А она своей актерской игрой вводит нас в заблуждение.
«Рисует превратную картину жизни».


Хуциев. «Бесконечность».
*
Никто сразу не решился назвать это гениальным. А через какое-то время решили, что это вообще бездарно».
*
Предлагают этому немилосердному миру свои жалкие представления о мироустройстве, свои никому не интересные мысли.
 «…струна звенит в тумане; с одной стороны море, с другой Италия; вон и русские избы виднеют. Дом ли то мой синеет вдали? Мать ли моя сидит перед окном? Матушка, спаси твоего бедного сына! урони слезинку на его больную головушку!..»
И все-таки только это – никому не интересное, жалкое, бедное, бледное… Потому что невыносимо то другое – уверенное, торопливо столбящее все под себя, стоящее твердой ногой в любом вопросе…


«Застава Ильича».
*
Почти 50 лет прошло.  Реалии той жизни скоро сотрутся. Они уже почти пропали. До многого через некоторое время можно и  не докопаться. И вот наш мир существует будто с чистого листа.
Но что это? Вот же! У героев фильма те же проблемы, что и у нас! Легковесное отношение к жизни, споры о ценностях этого мира... И новые поколения по-прежнему  порождают новых сволочей! И как с этим жить? И быть или не быть?
И будто надо непременно заполнить всю шкалу разнообразных типов, заполнить все вакансии: кому быть героем, кому сволочью, кому обывателем... И всё уже было. Чтобы повториться.
*
Несколько нарочитая стилистика фильма... Отчетливо ощущаемая с первых кадров сознательная стилистическая заданность. Не можешь сказать, как это им удалось и кого здесь больше, – Шпаликова или Хуциева.
Они сняли «свое кино». «Организовали» свой киномир, со своей системой ценностей, со своими базовыми понятиями, со своей манерой общения, способами самовыражения... Обозначили в созданной ими кинореальности главные ориентиры, придерживаться которых они предлагали своим современникам и в реальности настоящей.
«Мы не такие, мы совсем-совсем даже другие. Вы обязаны поверить, что мы совсем другие. И с нами нельзя как с ними, по отношению к кому мы другие».
Это желание так понятно и сейчас!
 И может быть, настанет время для столь же пристрастного, бескомпромиссного, завидного порыва к осмыслению себя, страны, истории, жизни и у сегодняшнего кинопоколения.




«Три дня Виктора Чернышёва».
Будто бы срез жизни 60-х. Детали узнаваемые: комсомольское собрание, картошка… Будто бы. Но жизнь осталась обиженной. Она молчит в сторонке, глядя на такое ее изображение.


 «Птицы» Хичкока.
Фиксация психических особенностей, выносимых в творчество. Там эти психические особенности окончательно закрепляются осознанными действиями. Как необходимость, как благо.
Что только не попадает в творческий котел! Каких там только ни встретишь отклонений и необычностей. Авторы воспроизводят свой психиатрический мир. Строят мир под свою психиатрическую историю.


«Обручальное кольцо».
 «Умер режиссер «Обручального кольца».  Это Интернет-известие воспринято с нехорошим, вырвавшимся непроизвольно смешком. Это соединение более чем серьезного – смерти человека – с представлением о этой сериальной продукции, ориентированной не иначе как на бесконечность. Сколько стариков не дожило до окончания сериала! И вот его халтурное дело прервалось таким неожиданным и бесцеремонным образом.
Смерть, вечность, сериалы!
Как-то неравнодушен к сериалам. Будто нет других проблем!


«Парад планет».
«Почему физик! Химик», - сценарная находка. Ею можно гордиться. При всей ее внешней скромности. Она отсылает к шестидесятым – временам сверхпопулярности профессии физика.
Научились легкости, иронии, умностям. Класс специалистов.
Но ничего не меняется в реальности. Что бы кто ни придумал в художественных сферах.
Человечество научилось литературе. Но словесным мастерством уже никого не зацепить.


«Фантазии Фарятьева».
*
Провинциальный городок.
Провинцию жалко как старую деву. Умна, красива… Никому не нужна и неинтересна.
Здесь все развивается по каким-то своим законам. Это полностью самостоятельная и самодостаточная система. Ей почти не нужен внешний – большой – мир.
Это действующая модель мира. Она работает. В ней есть все, что по минимуму необходимо для зарождения и поддержания духовной жизни. Модель мира именно в этом смысле.
Воссоздание почти лабораторных условий для того, чтобы можно было наблюдать человека, его духовную жизнь. Здесь все, относящееся к духовности, представлено в неприкрытой и откровенной обозримости.
И все это на фоне простенького города. Это, вероятно, очаги высшей духовности. Все-таки. Другого и не бывает. Такой именно город нужен был для ясности и прозрачности рассмотрения. Вот он – пустой, ясный, обозримый. Нет в нем больше ничего. И искать не стоит. 
*
Сумрак старых советских мастеров. Не умеют делать вид, что все в порядке. Не проезжают мимо… Того и этого… Так понимают свое дело.
*
Сейчас разучились такие вещи смотреть и понимать. И, в обиходе, вроде как не нужно. И не найти нужного настроения. «И зачем нам чужие болячки!»
В восприятии жизни и искусства образовалась дыра. И она все растет.








Английская мелодрама.
*
Английская киномелодрама. Это какая-то отдельная реальность. Как Гжель, Палех или Хохлома.
Свои неизменные представления о мире, неизменные способы изображения реальности.
*
«Джейн Эйр».
Лубок. Английский лубок. Обитатели цветочного города. Пастораль. Все логично, как вышивание крестиком. Весь набор, весь сладчайший набор для женского сердца мелодраматических штучек. Не жизнь, а миниатюра на крышке шкатулки для пуговиц.





Лунгин.
«Дирижер». 
Мир, в котором распались все старые правила, по которым люди жили веками. Мир перестает узнаваться. Его как подменили. Его никак не собрать в что-то привычное. Нет ничего твердо и ясно установленного.


«Близкая даль».
 С Жанной Прохоренко. Она прожила жизнь в советском кино. Девчонка, молодая женщина, зрелая…
Обычно такого рода фильмы кажутся теперь чем-то напрасным. Все ведь зря. И эти характеры, и эти судьбы, и эти коллизии – нечто эфемерное. И начинаешь сомневаться в том, что эта сгинувшая Атлантида существовала на самом деле. Нет ни страны, ни людей.
А ведь были! Какая-то страна была! И люди какие-то были!
Были прекраснодушные режиссеры, сценаристы, актеры…
И прекраснодушные зрители.
Кто-то еще сохранился до сих пор: фильм зарегистрирован на торренте 3 года 4 месяца, скачан 1190 раз.
Может быть, это остатки, пережитки прошлого - те, кто испытывает  сочувствие к этому зрелищу, запечатленному на кинопленке.
И это в них уже ничем не вытравить. Это своего рода вера. Вера без церквей, без служб, без служителей…
 

Благородство.
«В нем не хватает благородства».
Кому об этом скажешь! Засмеют.
Благородство, порядочность... Понятия, которые многое бы проясняли в нашей жизни.
Они начисто  выведены за скобки производственно, деловой, повседневной жизни. Приучила советская эпоха. Приучила жить по критериям идеологической, административной, финансово-экономической и т.п. целесообразности. А всякие там отжившие дворянско-мелкобуржуазные, абстрактно-человеческие, вшиво-интеллигентские понятия перестали употребляться.
Разве что в кино.
Ну, да. То, что с иронией именовалось когда-то «моралью с экрана».
В фильме «Высота»,  с Рыбниковым и Инной Макаровой как раз об этом говорилось:
«Столько в наших анкетах разных вопросов - нужных, а ещё больше ненужных. А надо бы ещё одну графу завести: "ПОРЯДОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК/НЕПОРЯДОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК" - а ненужное зачеркнуть».
Так то ж в кино!


Шестидесятники.
Разбросаны там и тут кино-памятники ушедшему времени. Один из таких памятников ушедшим ощущениям, мыслям, предпочтениям, реакциям на действительность – «Не самый удачный день». Это наряду с «Июльским дождем».
Как быстро после 1953 года оправились, распрямились, сделались почти совершенно нормальными!
Хотя бы и только киношники. Они, кажется, даже вырвались вперед в этой нормальности.


Диалоги.
- И почему жизнью управляют одни дураки!
- Может быть, потому, что умным это скучно?
Это в связи с фильмом  о Шерлоке Холмсе.
Разговор Ш.Х. со своим братом, Майкрофтом, кажется:
«- Не умничай!
- Детство вспомнил: «Не умничай, Шерлок! Здесь умный я».
- Да, я всегда был умнее.
- Я всегда считал себя идиотом.
- Мы оба считали тебя идиотом. Сравнивать было не с кем. Пока родители не отдали нас в школу.
- Да, это была ошибка.
- Страшная! О чем они думали?
- Возможно о том, что нам нужны друзья.
- О да! Как выяснилось, тебе не чужд этот вид отношений.
- А тебя он не привлекает? Никогда?
- Если даже ты кажешься мне туповатым, представь, каково мне с остальными! Шерлок, я живу в мире аквариумных рыбок».
Примерно представляешь, о чем говорит брат Ш.Х. По аналогии. И в связи с этим задаешься тем самым вопросом: почему жизнью управляют дураки, а не умники, вроде Ш.Х.? И не находишь ответа. Разве что такой экстравагантный, звучащий как цитата из того же кино: «Умникам скучно. Скучно заниматься проблемами аквариумных рыбок».


Мелодраматический триллер.
Любовный мелодраматический триллер. Все решается мелодраматическим счастьем в самой последней серии, в самой последней сцене.


Смелость.
Отвязная,  безрассудная фабульная смелость. Ее открыли благодаря сериальным беспредельщикам. Там все возможно. Слепили, подогрели актерской игрой и подали под музыкальным соусом.
Жажда профессиональной востребованности. У актеров. И не-брезгливость. Они не боятся «плевать в вечность». Да ее, считай, и нет.
У кого-то было о полезности второплановой литературы в общем литературном движении. Второсортная литература – как питательная почва для больших талантов.
Все это имело смысл в прежние времена. Когда было это самое движение. Сейчас ощущение, что все остановилось. И чего-то ждет. Все чего-то ждут. Жуткого.
И вот Поли-Эн уже секретный агент. Вместо ангельской таинственности – таинственность сексота. Это еще не худший вариант. Хуже, мерзее – беспросветный натурализм.


Фон Воляпюк.
«По-г-года!» В смысле «порода»... Они понимали это всегда. Еще до появления генных инженеров.


Суждения.
«Я - следователь» с В. Кикабидзе. Сценарий Вайнеров.
«Мир разумен и добр». Почему-то думаешь, что это не авторское благодушие. В опусах Вайнеров, Юлиана Семенова частенько встречаются отсылки к чему-то, что по специфике жанра не должно там встречаться. Но в советских детективах это сплошь и рядом. Что-то оценивающее как бы с философской высоты жизненные ситуации.
Вот и эта фраза персонажа, процитировавшего слова своего друга.
Может быть, в таких «жестких», «силовых», «насильственных»  профессиях должны быть люди с такими убеждениями. Может быть, они должны постоянно себя преодолевать в случаях, когда бывают вынуждены применять силу, принуждать, наказывать...
А может быть, это прекраснодушие, которое бы мешало им быть настоящими профи.
И в обычной жизни, наверно, полезно исходить из предположения, что «мир разумен и добр».


Рябинина Настя
«Я Рябинина Настя, вступая в ряды всесоюзной пионерской организации, торжественно клянусь...»
Абсолютная ценность детской чистой красоты. И внешней и внутренней. И с этим уже никто  ничего и никогда не сможет поделать. Никакой ядовитый цинизм не справится с этим кристаллом чистоты. Это - пусть маленькое, незаметное, может быть даже, нечаянное  - событие уже состоялось в человеческой духовной истории. И неважно,  что того мира уже не  сыскать, что он сгинул под обломками страны Советов.
Эта запечатленная детская чистота! Только за нее еще Бог прощает человечество. Только ею еще мир держится.


Роль.
Актер неубедительно, скажем так,  сыграл роль ЗК. Как они не стесняются! Ведь будут же смеяться! В камере. Они, наверное, только и смотрят эти бесконечные милицейские сериалы. Подскочит какой-нибудь урка по кличке Кузя к экрану, выставляя перед собой средний палец,  и весь зайдется от злобного презрения: «Лушпайки! Прошмондовки! Плоскодонки!»


«Полторы комнаты или сентиментальное путешествие на Родину».
Фильм о Бродском. Бродский говорит с родителями об успехах в школе. Была математика, были задачи про трубы и про поезда. И Бродский с беспечностью человека не от мира сего говорит, что он не решил ни одной из задач.
А мама его что-то – про то, что надо закончить школу, а сын – про то, что и так как-нибудь все образуется. Он будет писать, ему дадут Нобелевскую премию.
И вот уже все свершилось, жизни прожиты, все встретились за гробом, и, в самом деле, какие пустяки эти задачи про трубы и про поезда!
Фрейндлих кладет Ёсе вареную картошку на тарелку, и он есть ее ножом и вилкой.


«В доме».
Ученик пишет роман, а школьный учитель его наставляет.
Ученик пишет как бы роман. Материал для романа - наблюдения за  отношениями в семье своего одноклассника.
Попутно -  чувство к  взрослой женщиной – матери этого самого одноклассника.
Что-то будто бы на тему семейных отношений, на тему будто бы любви и будто бы  литературы.
Если прикинуть - нелепые выдумки,
Они так и лепят свои романы, а затем фильмы по этим романам.  И другого представления о авторской работе, похоже, у них нет. 
Они думают, что если строго следовать правилам, то все получится.
Увлечь фабулой, хорошо, доходчиво выразить мысль, найти эффектные тропы… 
Сделать так, предусмотреть это, и ни в коем случае не делать этак!
Думают, что можно разгадать секреты Страдивари, наплодить скрипок, прославиться и обогатиться. На большее они не замахиваются.
Такой коммерческий проект, бизнес-план.
В литературе у них есть «непревзойденные образцы», и надо только тщательно изучить секреты старых «мастеров пера».
Интересно смотреть на актеров. На то, как они вкладывают свой духовный и жизненный опыт, желание, страсть в это киноизделие в стремлении  превратить неправдоподобную выдумку в что-то жизненное.
Может быть,  в этом и есть то, что называют «талантом», но понимания того, чем они занимаются, к чему прикладывают талант, у них нет?
В странном мире мы живем!


Семейный сериал.
Сериал из семейной жизни. Рассказы N. о своей семейной жизни.
«Зрители» – сослуживцы из его конторы – давно знают, что это за «кино», и ждут соответствующих мизансцен, диалогов, реплик, «закадровых» комментариев ко всему этому воображаемому зрелищу.
То, как он это преподносит, делает его простые истории чем-то почти художественным. Жанровая окраска, единые стилевые моменты... Он не забывает об этом.
На самом деле все, конечно, не так. В жизни все не так. Никакого единства жанра и стиля. Каждый день по-разному. Но зрители ждут продолжения сериала, и N. идет им навстречу. Он отбирает из всего многообразия ситуаций то, что подходит к его сериалу, ничего не придумывая от себя. Подрабатывает реплики, диалоги, расставляет нужные акценты... Совсем как настоящий автор сериалов.
Действующие лица: он, его жена, дети, его теща, их соседи, их кошка, их приятели и еще какие-нибудь более-менее случайные, проходные действующие лица.
Как-то N. втянулся  в эти нечастые – под настроение -  представления в театре одного актера!
Но все это, слава Богу, не зло, по-доброму, разве только чуть легкосатирически. Никакой чернухи.
В подходящем, не приедающемся жанре лирической комедии. Есть такое определение для не очень смешной комедии.
Как яблоки бывают "с кислинкой". Иногда это то, что требуется.


 «Звуки музыки».
Авторы вложили в своё создание всё свое прекраснодушие. Зажмурились, позабыли обо всем на свете и сделали это. Как-то им это удалось!
И пусть весь остальной мир будет каким угодно, пусть они сами бывают какими угодно!
Их мелодраматическое зрелище заслонило реальность своими яркими музыкальными картинками. Ни просвета не оставило. Они вычистили свой киномир от неоднозначности реальности.
Это как молитва.
Надо сосредоточиться, чтобы молитва «прошла». Отвлечься от того, как оно есть  в слишком разнообразной жизни, отвлечься от разнообразных самих себя.
И надо хоть чуть-чуть верить, что в этом есть смысл!
Может быть, они, как Федор Михайлович, думали о том, что в мире должно быть что-то, что оправдает людей перед Г.Б. И поэтому доверились своему безудержному прекраснодушию, отбросив прочь всякие эстетско-снобистские сомнения.
«Только так и не иначе! А там хоть не рассветай!»


Такое кино.
Играют на российском материале.
Россия - как закоренелый символ империи зла.
Изощряются в актерском мастерстве, в режиссерских находках...
Абстрагируются от реальности. Пользуются стереотипами. Не задумываясь.
Внутри себя они просто «хорошие» парни.
И есть плохие парни. Из России, из Китая, арабы, афганцы...


Куросава.
«Красная борода». Что-то, что создано и существует вне времени, вне сиюминутного, не считаясь ни с чем, кроме того понимания мира, которое исповедует автор.
И гори все остальное ясным синим пламенем!
Чудак, конечно. Как и эти врачи, которые живут в кадре.


«Полустанок».
«Полустанок» Бориса Барнета с Меркурьевым.
Протягивали ниточку: Гражданская - Магнитка – Отечественная – сегодняшних планов громадье – светлое будущее, которое доверяется смышленым, добрым и доверчивым детям из фильма.
И вот мы в том будущем, на которое надеялся герой Меркурьева. И что?
Профукали страну, пообрывали все ниточки!
Профукали такое великолепное прекраснодушие!


Книга Роми Шнайдер.
Что-то она там рассказывает крупным шрифтом разреженными строчками в своей книге воспоминаний.
Можно  просмотреть вклейки с ее фотографиями и не прочесть ничего, кроме заглавия.
Просто рассматривать ее лицо. Пытаясь что-то понять в той непостижимости мира, в котором вдруг появляются такие существа.
Зачем ей что-то говорить,  высказывать какие-то мнения, вспоминать про школьные годы, про любовников, режиссеров, у которых она снималась! Что она такого может сказать! В дополнение к тому, что уже сказано без всяких слов!
Что нам все те, не прочитанные нами истории из ее автобиографии, все ее экранные и заэкранные  истории, которые, вероятно, имеются в ее книжке! 
Когда в ее лице будто уже видишь то невообразимое число возможных и невозможных воплощений ее женской сущности, которые только могут пригрезиться на этой земле.
А фильмы с ее участием! Что нам до фабулы, до тех перипетий, в которые она попадает по воле авторов фильма!
Они все – эти профессионалы, эти мэтры кинематографа, жаждущие славы, места на Олимпе киноискусства  - они просто не знали, что с ней, с ее непостижимостью делать в этом мире!
Пусть бы ничего и не делали! Пусть было бы только ее присутствие в кадре! То как она щурит глаза, улыбается, подносит к губам бокал с вином, произносит незначащие слова! К примеру такие: «Просто живу». 
Это из фильма «Старое ружье»  с Филиппом Нуаре.
«- А вы чем занимаетесь?
- Просто живу.
- Вот так? Да?»
И такое вот «декоративно-цветочное» отношение к ней никак не роняет ее человеческое, женское – или какое там еще - достоинство. Она не становится в наших глазах безмозглой куклой, манекеном.
Просто смотришь на нее и понимаешь, что в этом мире есть важные, главные – мирообразующие - вещи, а есть что-то совершенно второстепенное.


Кинопьесы.
Арбузов, «Таня». Фабульные перипетии с чертежами какой-то сверхвыдающейся драги, с чудесными встречами и прочими нереальными вещами.
Примерно то же самое у Розова в «С вечера до полудня» (реж. Худяков): дипломатка из Бразилии, не состоявшийся чемпион мира, какие-то сложно-выдуманные отношения... 
И при этом необычайно интересно смотреть на игру актеров, которые придали глубину этим далеким от реальности фабульным выдумкам.
В обоих случаях: Яковлева, Волков, Гафт, Филатов, Савельева, Марцевич...
Что же это за фабульные изделия такие, что их непременно надо сразу же  подправлять, наполнять жизнью, подлинными интонациями, страстями, слезами!
А может быть, этот вид искусства по-другому не существует? И эта концентрированная, драматизированная жизнь не может без привычки производить другое впечатление! Было бы попроще, не так вычурно, было бы «как в жизни», и это был бы  уже не театр, а что-то еще.


Герой.
- Это плохой или хороший герой?
- Плохой.
- А почему его жалко?


«38 попугаев».
Создали свой мир. Этот мир, конечно, никто не анализирует так,  как, положим, мир «Войны и мира».
Этот «попугайский» мир по-своему цельный, и как-то отражает реальность. Причем, на грани сверхсерьезных вещей!
Отражает какую-то степень понимания. Какую-то степень приближения к пониманию.
А вот пафос ЛН. Стал он ближе людям?
Актеры равностарабельны и в том, и в другом материале. Освящают своими способностями и тот, и другой, и какие-то еще миры. И масштаб потрясенности можно сравнивать.


Гулая.
*
Фильм про деревья.
«- Опомнился. Я уж вымокла вся.
-  Ну, хоть согреешься.
- Лёнь! Ты можешь мне правду сказать?
- Ну, могу.
- Только правду. Ты со мной время проводишь только потому, что на Зойку злишься?
- Нет.
- А почему? Только правду!
- Ну почему? Почему? Потому что вот ты мне нравишься.
- Врун несчастный.
- Ну, зачем мне сдалась ваша Зойка!
- Ведь она же красивая.
- Красивая. А что разве это самое главное?
- Ну а ты-то понимаешь это? А? … Все-таки плохо, когда человеку все сразу приходит.
- Что все?
- Что! Счастье!
- А как оно должно приходить?
- Как… Постепенно. И очень долго. Так чтоб на всю жизнь хватило. А то вспыхнет как спичка – ни ответа, ни привета».
Так и Гулая... Вспыхнула как спичка…
*
«Тучи над Борском».
Может быть, именно здесь истоки того, что с ней случилось. 
«Омой меня, Господи! Омой меня, Господи!..»
«Дай, Господи! Дай, Господи! Дай, Господи!.. - с нарастанием отчаяния в голосе. - Да! Дай! Дай!..»
И дальше: «Дай, дай, дай, дай, дай…»
Это отчаяние человека, попавшего в безвыходное положение. И она сама виновата в этом. Поэтому помощи ждать неоткуда. Надо пройти сквозь это во что бы то ни стало.
Отчаяние и героини и ее собственное отчаяние – она согласилась играть в этом агитационном фильме.
Согласилась влезть в свои девятнадцать лет в немыслимой сложности вопросы, о которых понятия не имеет.
Может быть, она почувствовала эту сложность, но отступать уже было нельзя.
Может быть, это невольное кощунство и испортило ей жизнь.
Ищешь всегда причины для всего, ищешь логику во всем.
*
«Пристань на том берегу». Постарела  душевно. Больше, чем физически. Постарела, чтобы соответствовать своей героине. Эта роль – это ее «вместилище». Вместилище сиюминутного. Вместилище горечи, прошедшего со съемок «Деревьев» десятилетия.
От нее, прежней, - глаза, чуть улыбки, интонации голоса и экзистенциальное отношение к жизни.
Ситуация то ли героини, то ли Гулаи, то ли Нагибина: ее готовность к какой угодно жизни. Это - схваченное наиболее обобщенно, без внутреннего авторского подсознательного подправления в оптимизм и украшательство - понимание судьбы женщины, ее отношения к реальности, в которой она живет, которую преодолевает. Это то самое знаменитое: «прожить хоть какую-то жизнь».
В общем-то это пугающее отношение. Эта подчиненность такому отношению, смирение с этим отношением.





Ольга Яковлева.
Она где-то посередине между реальностью и  воображаемым миром.
Ее круглые колени под коротким кукольным платьем.
Это отмечаешь про себя, но мысль и чувство не формулируются.


«Мари из порта»
Фильм с Жаном Габеном. Парикмахер, рабочие, официантки, матросы… Что называется, простые люди. Не «занесенные» культурой. Люди будней. Люди каждодневных забот.
Это как удобный фон для изображения чувств - того высшего, что им доступно при их воспитании и образе жизни.


«Свой среди чужих…»
Это будет больше говорить  не о Гражданской войне, а о том кинематографическом порыве, который собрал вместе Михалкова, Солоницына, Шакурова, Богатырева, Пороховщикова, Кайдановского, Райкина, Калягина...
Кинокамера запечатлела их человеческое и актерское естество в их игре.
Игре в понимание, в кинематограф, в отношение к миру, в проблемы, в характеры…
Они здесь во всем великолепии своего молодого желания. Сделать хорошую вещь. Добротную.
Имеющую к чему-то отношение.
Для современного зрителя  теперь-то уж точно неважно - к чему.


Михалков и Кончаловский.
*
Кончаловский и Михалков считают себя способными что-то понимать в истории и современной жизни России и объяснять это народу. Делятся мудростью.
В этой мудрости всегда чувствуется какой-то потолок и стены.
Понимают они жизнь и Россию  совсем по-разному. Но примерно знаешь, что от них ждать.
Их творчество... В нем недостает глубины. Исключение, может быть,  – «Ася Клячина». Такое старое не проверенное впечатление.
Эти моменты: «потолок» и «отсутствие глубины» очевидным образом связаны друг с другом.
*
Тарковские и Михалковы-Кончаловские. Каковы папы поэты, таковы и дети-режиссеры.
Некое соответствие.


Михалков.
*
«Высокое искусство» желает быть продано. Вступает в грязь рынка.
Статья: «нужны ли поэту деньги?» Или: «зачем поэту деньги?» «Высокое» искусство и деньги. И тут же – без зазора – мысль о Н. Михалкове. У него есть любимое занятие – охранять свое искусство от посягательств. Только он должен зарабатывать на собственном «высоком» искусстве.
Высокое искусство желает быть продано. Хоть сто порций!
*
Старые претензии.
Н. Михалков. Ему легко таких играть. Он сам в какой-то мере такой.
«Удобства этого мира. Мир под себя…»
Он был бы прав, если бы не было другой правды, более глубокой, более проникновенной, более уязвимой…
Его правду у него никто не отнимет. Он просто не позволит. Она, эта правда, как место в трамвае. Какая-то она больше бытовая, горлопанистая, с кулаками…






Кончаловский.
*
«Романс о влюбленных» на одном полюсе, «Глянец» - на другом. Корректируешь представления о целом после каждого опуса. Обобщаешь сразу с учетом новой информации. Это обобщение не в пользу Кончаловского.
Начинает представляться, что у него все было случайное, или под чьим-то влиянием.
«Ася...», «Дворянское гнездо», «Дядя Ваня», «Романс...», «Сибириада»... Ни на чем не мог сосредоточиться.
То, что в Америке, вообще не рассматривается.
У него так и не случилось что-то, за что бы он отдал жизнь. Как это было с Тарковским.
Типа занимался киноискусством в чистом виде. Не касаясь по-настоящему реальности. Проходя мимо.
Особого смысла не было никогда. Талант был. Способность погружаться в тему, в чужие проблемы... Но почти всё – только имитация. Видимость. Киноискусство.
*
Жизнь совсем не поменялась за почти сорок лет. По крайней мере, внешне. Тот же народец, те же улицы, дома.
Героиня Купченко. У нее очень важная работа. Она должна стать семейной женщиной. У нее должен быть муж, дом, достаток.
Чтобы были дети и все последующее. Она ради этого появилась в мир. Поэтому она говорит: «Я так тебя ждала». С этим человеком к ней все и приходит. Теперь происходит то, ради чего все напряженно выстаивалось. Та самая важная работа.






Фантазии.
Фильм с Мастрояни и молодой девицей, в которой он подозревает свою дочь.
Эротические фантазии режиссеров, сценаристов, писателей...
Ничего общего с реальностью. Только то, что всякие фантазии – продукт психической деятельности.
Не понять, хорошо это или плохо. Это всеобщее. И для чего делается – понятно. Им всем жалко уходящей жизни, хочется вместить в обычную жизнь несколько. Чем больше, тем лучше. Ну и просто сделать себе и публике приятность.


Старые фильмы.
Варианты:
- Так не было.
- Было и так.
- Но было и не так.


«Молодая жена».
«Девка с переживаниями», - так «отстраненно характеризовал персонаж фильма свою жену, которую играла Анна Каменкова.
Так – с оттенком пренебрежительности - в народной жизни относятся к таким как героиня Каменковой: со сложностями, с посторонними мыслями, с «переживаниями», не имеющими прямого отношения к повседневной беспросветной заботе о добывании хлеба насущного. 
В этом и непонимание, и нежелание разбираться в этом непонимании.
Заранее не принимают, не приветствуют все эти сложности, как что-то излишнее, ненужное в тяжелой простонародной жизни, когда совсем не до баловства.


Мультик.
«Ёжик в тумане». Изображение, звук, музыка, диалоги... «И взрослые дяди делают такое! Занимаются этим! Поисками в этом!»


Не игра.
Она не играет. Она показывает один из имеющихся у нее вариантов самой себя. Этот вариант живет на экране. Может быть, это ее любимый вариант, но все равно это не вся она. И здесь не нужно какое-то натужное старание по созданию образа. Она легко в этом образе живет. Даже с удовольствием. Как же иначе!


До кинематографа.
Подробная «зрительная художественность» рассказов Чехова. Обязательное подробное описание  внешности персонажей, обстановки, нанизывание каких-то еще зрительно-фабульных подробностей происходящего...
И внешность описывается не просто как-то обобщенно, а с разнообразными зрительными подробностями, вроде цвета волос, толщины шеи, формы ушей, упитанности или худобы, особенностей растительности на лице, которые совсем не требуются для понимания фабульно-сюжетной сути описываемого в рассказе.
Думаешь, может быть, это вообще по тем докиношным временам было очень необходимо. Театр, да еще литература такого качества обеспечивали потребность публики в чем-то таком, чем сейчас для нее является кино и ТВ. Рассказы и повести – кинофильм, роман-эпопея – сериал...


«Теорема» Пазолини.
Изображение на экране мира, в котором людей на каждом шагу подстерегают сексуальные озабоченности.
С виду нормальный мир: дома, лужайки, деревья, птицы слышны... Но по воле автора этот обыкновенный мир приобретает навязанный ему какой-то сильно сдвинутый в сторону физиологии смысл. Фабула, изобразительные акценты, музыкальное оформление – все заставляет зрителя погрузиться в искусственно зацикленный на интимных страстях мир.
Конечно, это обман. Выжимки реальности. Концентрат страсти, полученный переработкой повседневности.
И конечно, по прихоти автора. Понимаешь, к чему все это. Это втаскивание в «особенности» конкретного автора. Что бы там ни говорили кинокритики и сам автор, которые приплели в свои объяснения антибуржуазные,  христианские, мифологические, философские мотивы.
Обман зрителей, обман актеров, которых использовали.
Обман искусства будто бы искусством.
Обман Г.Б. будто бы человеческой жизнью.


Фильм "Сёгун".
"Он думал, что у него карма остаться в живых, и он предал всех".
Тут не угадаешь. Один скажет себе в минуту смертельной опасности: "Карма значит такая - умереть", - и умрет не предав. А другой скажет, что у него карма выжить ценой предательства.


Тайна бытия.
Не такой уж, как показалось вначале, наивный фильм о старом поэте  - развратнике, пропойце, воришке...
Соединение несоединимого. Такой фабульно-драматургический ход. Мысли старика, его отношение к жизни вдруг как-то увлекли некого респектабельного родственника старого поэта.
Показавшаяся наивность фильма - в какой-то его будто бы невразумительности. Чувствовалось, что создатели фильма - все, кроме, может быть, сценариста, очень далеки от того, о чем снимается кино. Они не знают, как это изображать, как переживать... Следуют канве фабулы, но не заполняют пустоту живописи. Знают или чувствуют, что в этом что-то есть, но с чем это едят, не понимают.
Зато они могут играть самих себя. Может быть, это то, что и требуется. Им это легко. Старик-поэт не понравился бы им и в реальности, как он не нравится им по фабуле кинофильма.
Тайна поэтического мышления, поэтического подхода к реальности, тайна существования в мире поэтических фантазий, разрывающих привычную картину повседневности... Она, эта тайна, есть. Но обыкновенным, будничным людям, которыми окружен старик, не дано ее постичь в этой жизни.
Жена респектабельного родственника особенно враждебно настроена против старика и совершенно справедливо считает, что ее мужу вредит общение с поэтом: муж начнет думать не о том, о чем положено думать деловому господину. А вдруг ему откроется некая тайна бытия! О которой никто в «бытовом» мире не хочет думать. Это страшная тайна. И она враждебна привычному, уютному, повседневному существованию.


«Поезд в далекий август».
Про оборону Одессы.
Война – работа. Та же, что обычно в мирной жизни, только сложнее, строже, жестче, безжалостней. Работа по выживанию страны.
Фильм дает какое-то представление об огромной, неподъемной махине войны, о процессах, которые одновременно и все сразу закручиваются войной.
Это  и война как таковая – с задачами управления войсками в сложнейших условиях, с задачами снабжения продовольствием, оружием, организацией транспорта, медицинской помощи...
Это и нечеловеческие усилия по поддержанию жизни города, который противостоит смертельному  врагу, пришедшему убивать и разрушать.
Тут и то, без чего невозможно на войне, - необходимость посылать людей на смерть, заглушая в себе нормальные в обычной мирной жизни психологические реакции.
Привычка к фильмам о войне. Там показывается только часть реальности войны, наверное самая главная часть – то, как именно воюют, идут в атаку, берут высоты, форсируют водные преграды...  А тут удалось как-то представить войну со всеми ее составляющими.
Это все как бы  в воспоминаниях главного персонажа, которого играет Джигарханян.
«А вы могли бы жить на таком полустанке долго?» - неожиданно спрашивает женщина, которая едет в поезде с  героем Джигарханяна.
Пустяки уже этой, через двадцать лет, мирной жизни. Которые не совместить с прошедшей войной.
О которой не рассказать.


Кинематограф.
Образ жизни. Образ мысли. Образ жизни сознания. Визионерство. Подглядывание и подслушивание. Видимость. Проявление внутреннего через внешнее.
Всегда что-то коллективное. По договоренности или без нее – по «сапожному мастерству».
Что-то все же чаще всего притягивает людей друг к другу и к действию определенным образом.
Все происходит как бы само собой. Возобновляемый бесконечно процесс. Не остановиться. В это вовлекаются все новые и новые люди. Они входят в этот хоровод, подчиняются его ритму, его стилю, его мироощущению…


Страсти.
Плакат с Чулпан Хаматовой на стене дома. В неком фильме ее по роли истрахивают в какой-то жуткой обстановке. Половой акт показан без всякого сю-сю, как это бывает в мелодрамах со вставными «постельными» сценами. Тут никакой постели и близко нет. Чулан какой-то! И Чулпан отрешенно смотрит своими грустными красивыми глазами  в пространство над собой. Претерпевая. Участвуя в мероприятии только как тело. Это тоже «вставной номер». Но с другой разновидностью полового акта. Может быть, для разнообразия. Кому что нравится.
И при этом всегда кажется, что без этого подглядывания за физиологией процесса можно было бы обойтись. Но ведь не обходятся! Думают, что это нравится публике? Или им самим нравится.
Или такой след в искусстве хотят оставить?
А Хаматова? Отказалась бы! Но нет, не отказалась. Претерпевает. Наверное хочет в своей актерской практике пройти и через это. Пополнить творческий багаж.
И это кино. На нынешнем этапе своего бытования.
Впрочем, киношники давно подняли плану в драматизации жизни, в накале человеческих страстей... Без этого они уже не могут нормально высказываться, это стало некой нормой.
И это не считая того, что по законам драмы реальность и должна сгущаться, конфликты должны возникать на ровном месте, а иначе, кто ж на это пойдет смотреть! Получится тягомотина сильно «авторского» кино.
К этому еще подталкивает и «техническая» особенность киноискусства.
Так на театральной сцене говорят неестественно громче обычного, чтобы быть услышанными на галёрке, а действие состоит из почти клоунских реприз. Как цирке, где коверные  клоуны должны свои реплики выкрикивать что есть мочи.
Нечто похожее и с изображением человеческих эмоций в кино. Нужно преувеличивать все в естественном человеческом поведении по сравнению со среднестатистической реальностью, а иначе, опасаются авторы, можно не достигнут нужной  степени выразительности, и нужное воздействие на зрителя не состоится.
В этом присутствует что-то мировоззренчески расшатанное, неряшливое. Не приучили себя к строгости. Эта творческая, художническая разболтанность кажется им единственным способом существования в искусстве. Они будто открыты всем ветрам. Думают, что иначе на них не снизойдет.
Нет, от этого они никогда не откажутся. Это значило бы плыть против течения. Против мейнстрима!


Ренуар. Последняя любовь».
Просто, без всякой актерской усложненной игры показывать молодую девушку. Просто как биологическое, живое, с «нежной бархатистой кожей», с какими-то несложными, но настороженными, опасливыми переживаниями по поводу неопределенности будущего... Такой вот набор, интересующий художника. И на таком материале – памятник молодости девушки, женщины.
Ренуар: «В жизни и так много неприятного, чтобы я еще умножал это. Нищета, смерть...»


Инопланетяне.
Перебили всех инопланетян, построили на завоеванной планете свой мир и теперь показывают на Рождество трогательные фильмы про Санту, улыбаются детям, рассуждают о вечных ценностях, навещают в приюте престарелых родителей, помогают бедным...
Наверно можно сочинить такую историю. И в ней не будет ничего необычного. Такое на Земле случалось не однажды.


Гром небесный.
Мишель Мерсье... Другие... Они все. Своим актерством снимают как что-то необязательное в своей жизни – то, что к ним приходит с их ролями, то, что накладывается на большую часть их жизни их актерским занятием. В жизни уже необязательно повторять все эти страсти, все эти выдуманные авторами фильма невероятные душевные бури, смертельные чувства... В своей обычной жизни можно, кажется, обходиться без всего этого. Не всем это, конечно, удается. Кто-то почти перестает  различать игру и жизнь.
Игра и не игра. Игра в большую, внешнюю, главную человеческую жизнь, находясь в то же самое время в другой игре – предписанной актерством. Внешняя игра и внутренняя слились в одно неразличимое целое.


«Невечерняя».
Маша со своей  безумной «Невечерней» не смогла пронять Викт;ра-Басилашвили! Ничего в его жизни не поменялось. Не убедила! Хотя казалось бы... Вот ведь для Протасова-Баталова это было так ясно, так непреодолимо!
А Викт;р? Слегка удивился, претерпел это пение... И ничего! И ничего! Это поражает.
Это отсылает к чему-то более масштабному, всеохватному, имеющему отношение чуть ли ни  к судьбам человеческой цивилизации. Показано, как то, за что одни готовы отдать все блага мира и саму жизнь, для других – совершеннейшие пустяки! В этом ощущается что-то, имеющее фатально роковые последствия для людей на этой планете. С этим не знаешь, что делать! И от этого можно впасть в отчаяние.


«Своеобразие».
Солоницын в «Мужиках». Он прекрасно знал, как это.
Если они из этого поднимались, то поднимались очень высоко в своей работе. Большое дело в актерской практике – пройти эту школу. Может быть, большинство из них такие. Познали «своеобразие» этой жизни таки способом. Это знание – пропуск в мир понимания жизни как таковой. По крайней мере большинство так думает.
Неосторожно живут и чувствуют, что другого пути нет. Живут, не жалея себя.
И, конечно, то же самое можно сказать не только об актерах.


Роль.
Радуешься, когда неприятный актер, которого знаешь только по отрицательным персонажам, вдруг получает роль положительного героя. Эта положительность вдруг словно усиливается, делается более надежной, весомой. И все из-за того, что тот шлейф отрицательных впечатлений накладывается на положительную роль. Герой будто становится полновесным. Ему дано знать жизнь всесторонне: и с ее мерзкой стороны, и с положительной – по нынешней роли. Такого положительного героя не проведешь, не обманешь.


«Лурджа Магданы».
Фильм Тенгиза Абуладзе и Резо Чхеидзе, 1955г.
Сцена в суде. Народ смеется с дурачка, который рассказал правду, сам того не желая. И только Магдана серьезна. Она понимает этот мир глубже и трагичней своих односельчан. Она выбрала такое отношение к жизни, которое не  всем по плечу. И на суде речь идет не просто о краже осла, а о чем-то высоком, сверхсерьезном, требующем для своей защиты всех сил от человека.


«Обратная сторона луны».
Не потянули на полноценную утопию. Что-то анекдотичное. А ведь могли бы прикинуть, как все это могло бы быть по-серьезному. Почему-то боятся позитивных фантазий. Утопических. «Гостья из будущего» не в счет. Только что-то мрачное, катастрофическое – вроде Лопушанского или «Терминатора».


Слово на экране.
*
«Иллюзионист».
Говорят о необыкновенных «свойствах сердца», которое не может забыть детскую любовь. Пустые, конечно, слова. Кино-производственные. Надо же публике как-то объяснять словами сложные вещи, случающиеся в жизни!
Что же делать! Все то -  глубоко спрятанное, сверхсерьезное, неперносимое, что имеется в человеке, - вот так только в этой жизни и может проявляться. Тем более в таком грубом искусстве, как кино.
*
«Почему ты такой грустный?» - звучит в сериале или еще где. Техническая фраза. Для того, чтобы появился повод что-то фабульное вытащить на экран или на страницу книги. На самом деле в жизни чаще всего никто ничего такого «грустного» не замечает. Или это не грусть, а усталость или просто особенность физиогномики.
Фабульно-сериальные разговоры. Как бы по технологии фабульного творчества. По-другому ничего не достать из человека, из отношений, переживаний и пр.





«Расписание на завтра».
То, что можно было вместить в маленький рассказик, в пронзительную миниатюру - потому что тут не о чем особенно трепаться - они развернули в сложноорганизованное кинозрелище со всякими полезными для воспитания подрастающего поколения сопутствующими моментами.
А главное было – это история про мальчика, написавшего стихотворение, посвященное девочке, которая в школе не замечала его. Мальчик погиб на войне, а выросшая во взрослую тетю девочка едва помнила этого влюбленного в нее  мальчика. Героев фильма, конечно, все это поразило, но на фоне лирической, детской, назидательной  задумки фильма все это как-то смягчилось, уменьшилось в масштабе.  Поразило, но ведь совсем не так, как такое должно потрясать на самом деле.
Под легким фабульным повествованием только приоткрылась жуткая правда о этой жизни. Которую не описать лирическими средствами.
И это грустно, как все на свете.


«Городской романс».
Музыка Каравайчука. Музыка дает особенное настроение фильму. Фильм вспоминается с музыкой. Такое редко встретишь.


Сергей Соловьёв.
*
«Семейное счастье» по Чехову. Из киноальманаха «От нечего делать». (1969).
Персонаж Бурляева. По словам Соловьёва он увидел его в «Андрее Рублеве». А если покопаться, может быть, режиссёр фильма «Служили два товарища» увидел у Соловьёва а своего пьяненького прапорщика, которого застрелил поручик Брусенцов.
Такое вот это приблизительное, случайное  киношное дело.
Нет, «Товарищи» были раньше – в 1968. Это Соловьёв, похоже, схитрил. Прапорщик Карелова практически один к одному персонаж Соловьёва. Просто чеховский герой перенесён во времена Гражданской войны.
А если посмотреть на Тихонова, как на перенесённого через столетие Болконского?
Соловьёв наверное и о таких вещах мог подумать. С его манерой, с его стёбом, балаганом, постоянным снятием пафосных моментов в его фильмах... Да, наверняка подумал! И ему этот «перенос» представился забавным. И все это с невинностью на лице! Ведь это само  напрашивается! Недаром актёрам после ролей Ленина с трудом подбирали дальнейший репертуар. Это же зрительская психология, от которой никуда не деться. А с другой стороны, что же ему молиться на «Войну и мир»!
*
Вдруг почувствовать эту чеховскую лёгкость. Может быть, прежде всего лёгкость отношения ко всему.
Пародия на жизнь. Соловьёв берет из Чехова именно его сатиру на мир людей. Другой бы прошел «мимо», а Соловьёв именно это и ищет. Выискивает. И находит.
Это как экранизация анекдота в «Городке».
*
Мерзеющий от фильма к фильму  Соловьёв.
В каком-то его фильме, кажется, «Чёрная роза — эмблема печали...», повзрослевшая после пионерского детства героиня Друбич делает важное открытие: «все дерьмо, кроме мочи». Ей приоткрылись мерзости жизни! О, ужас! Мерзкая «правда жизни»!
Что потом? В том-то и дело, что ничего потом. По крайней мере, у Соловьёва.
Сначала «пионерский» ужас, потом балаган «Чёрной розы...» и «Ассы».
«Communication tube» и всё такое прочее. Вот где главный ужас!
Растерянность, потерянность «художника» перед временем.
Виноват ли Соловьёв?
Время, мол, было такое! Разоблачительное. Время «правды жизни». Мерзостей правды жизни.
Прикажете сочувствовать?
Не получается.
*
Друбич у Соловьёва. Может быть, это он её испортил. Постепенно. Все его фильмы – по нисходящей во все больший стёб и пошлость. И главное – непонятно, зачем это нужно! Будто есть какая-то доблесть  выискивать и делать достоянием публики с помощью актёрской игры всякие гадости. Это даже не чернуха, это какой-то фекальный реализм.
*
Претензии к бедному Соловьёву!
Но ведь нельзя принимать мерзости нашей жизни за её суть, считать мерзости «правдой жизни». Да ещё художественно оформлять эти мерзости в своей авторской работе.
Существует такое понятие как «религиозный подход».
Но нужна хоть какая-то вера в то, что мир не безнадёжен.






Виктория Федорова.
Уехала, бросив то, что только от нее и останется - фильмы «О любви», «Двое», «Преступление и наказание»... Ради чего? Ради новых жизненных впечатлений? Наверное.


Мюнхаузен.
«Замечаешь, что Мюнхаузен (в воплощении Янковского-Захарова-Горина) начинает как-то раздражать. С годами. Завиральные истории фон барона, трансцендентные, экзистенциальные идеи не захватывают больше.
Вытащили поэтический взгляд на реальность в эту самую несказочную реальность, и получился дурдом. Общепоэтические представления о мире смотрятся красиво только в условной, полудетской, может быть, как раз в театральной, среде, где люди не живут, а играют в жизнь. Резвятся!
Почему-то перестает это быть интересным. Видны дыры, натяжки, фальшь всего этого балаганного изображения реальности.
Как-то не на все времена получилось.
А может быть, это пройдет? Опять проникнешься...».


 «Чудо на 34-й улице».
Неожиданно непростой фильм в американско-голливудской обертке. «Чудо на 34-й улице» (1994). Фильм про веру. В Санта-Клауса ли, в Бога ли... Прошли, балансируя как на канате, рискуя свалиться в банальности того или иного сорта, которых уже достаточно наплодил голливудский кинематограф.
Люди понастроили церквей, понапечатали Библий, и при этом не в состоянии выйти из реальности в что-то хоть немного приближенное к тому, о чем говорится и в церкви, и в Библии.
Парадокс с религиозными чудесами. Их не выпускают из книг, из Библии. Ну, разве что дозированно: благодатный огонь, плачущие иконы, святые мощи... Да и то как-то не настаивая, попутно... Хотите верьте, хотите нет. Никаких других, новых чудес не пропускают к выявлению и оценке реальностью.
Боятся повредить хрупкий сосуд веры?


Хохмачи.
Брагинский, Горин, кто-то еще в том же роде... Но эти на первом месте. Несколько культовых фильмов, определивших эпоху в культурной жизни страны. В полном смысле слова, без всякого преувеличения. Подавляющее число граждан вобрали в себя эти ситуации, смешные идеи, словечки, фразы, миропонимание, отношение к жизни... Так устроен был тот «двухпрограммный» мир. Да еще – как в анекдоте: «Я тебе попереключаю!»
И вот то, что сделали эти, конечно, талантливые люди, вдруг стало определять духовное содержание подавляющего числа зрителей-граждан обширного государства. Не Чехов, Не Толстой с Федором Михайловичем, а эти хохмачи! Такое информационное устройство этого мира. Исделалось.
Хорошо ли это? Огромный кусок 20 века заполнили своими легковесными, профессионально остроумными, но никак не определяющими существо этого мира творениями. Пустячки, хи-хи-ха-ха.
Опять же, конечно, ни Рязанов, ни Захаров и пр. ни в чем не виноваты. Разве что в том, что делали вид, что это не пустячки. Гордились собой. И да, у них работа такая. Одни делают деньги – это банкиры, финансисты. А они делают мировоззрение. Эти хохмачи! Утешают, веселят, успокаиваю... А под конец даже и пугать начали. Почувствовали свою силу.
Человечество не справляется с такими пустячками. Въезжает и вязнет в них и уже не знает, как из них выбраться. И надо ли? Может быть, так - весело, карнавально - и встречать все, что положено в этой жизни?
Начинаем проникаться всем ужасом тех антиутопических фантазий, которые создает Голливуд как бы в развитие этой тенденции «смеховой» культуры. «Пятый элемент» и пр. показывают нам мир будущего, в котором, кроме маскультурной жвачки, уже ничего не осталось. Мы уже сейчас постепенно начинаем жить в таком мире. Он во всей красе явлен с экранов ТВ, в концертных залах. Попса повсюду.
То, что Кургинян демонстрировал нам своей перевернутой пирамидой. «Свободное» творчество на пару со свободой потребления этого творчества... «Козел на саксе», «Поезд на Чаттанугу», «джаз на костях»... Либеральное: «А чё?»
«Нет низких жанров». И т.п. Выпустили на свободу, на волю.


Халтура.
*
Кино-халтура. И они принимают эту халтуру. Играют, вдохнув в нее свое актерское мастерство, а главное – естество, если оно у них есть. Отливают халтуру в какую-то бронзу.
*
Несмываемые мерзости. В киношной продукции. Наплевали-таки в вечность. Исплевали ее.
*
Актер противно изображал страсть. И где натренировался? В жизни или на съемках?





Раневская.
*
«Красота это страшная сила!»
Дала вдоволь над собой поиздеваться.
*
«Лев Маргаритыч».
Трудно там делать что-то стоящее. Высекать Божественный огонь из повседневной рутины, каким этот мир кажется, если его не собирать, не обследовать, не обдумывать, не перебирать у него все косточки, не выворачивать его на изнанку...
Мир не поддается запросто художественной обработке.


Роль.
Визбор. Роль фронтовика в «Июльском дожде». Не стоило ему браться за это. В 1966 году! При живых фронтовиках. Которым было еще только едва за 40. Неловко как-то. Подставляться. Так нельзя.
Не можешь отделаться от ощущения фальши, неловкости...
И сейчас еще, через семьдесят с лишним лет, это актерство в фильмах о войне воспринимаешь с настороженностью, а тогда это должно было быть еще острее.
Не всякий фильм, не всякая роль, даже и в те времена, вызывает такую реакцию. А вот именно нечто такое – «тонкое», сверхпроникновенное, от души, на полутонах... Фильм «Освобождение» - пожалуйста. Там это вроде иллюстрированной истории войны. Не лезут в самую душу актерскими средствами.


*
ТВ-фильм о Марлен Дитрих и Ремарке.
«Она сделала аборт от Джеймса Стюарта».
Не «родила», а «сделала аборт»! И никто не поражается!


Интонация.
«Молдова-фильм». Из жизни  секретаря райкома. 70-е. Зандерлинг.
Совершеннейшие выдумки. Будут ли им доверять те, кто не знает ничего о том времени?
Интонация. Выверенность интонации. Внушающая доверие интонация. Интонация может протащить все что угодно. Интонационно оправданный мир. Выметенный мир. Выметенный интонацией. И будто бы реально существовавший.
Мир, которого нет. Фантастика людей, отношений, проблем… Социальная утопическая фантастика…
Нет таких людей, таких отношений, проблем…
А что есть? Интонация!


«Родная кровь».
«Воспитательное значение фильмов… Старое советское кино… Нынешнее поколение…» - тезисы доклада какого-то чиновника от кино.
Показали по ТВ сто раз виденную «Чужую родню».  Евгений Матвеев, Вия Артмане...
Можно еще и еще смотреть на это. Слышать латышский акцент Артмане, неповторимые интонации Матвеева... Слушать эту «латиноамериканскую» музыку...
Удивляться этой мелодраматической выверенности! Без фальши и патоки...
«- Ты чего?
- Выдающийся я идиот в своей жизни – вот что. Скажи, пожалуйста, куда это меня все заносит? Ведь домой шел! Лежал бы я сейчас на печи без всяких мыслей. Заместо всего этого – вот... сижу здесь. А в терем тот высокой нет хода... Вот скажи – дурак я или нет?
- Дурак, конешно.
- Точно! Видишь! Непорядок в танковых войсках... Ну? Гасить электричество?
- Гаси!»
Режиссер фильма – Михаил Ершов, композитор – Баснер.
Как-то не особенно интересуются подобными  вещами. По народной традиции...
«Воспитательное» ли это было кино или само это по себе – общечеловеческое, нормальное, не придуманное, естественное, живое?
А их самих – создателей этих легендарных советско-воспитательных фильмов - интересно, кто воспитал до такой нравственной интенсивности?


Забастовка сценаристов.
В США забастовали сценаристы. Оставят народ без сериалов! Какое несчастье!
Немыслимая вещь! Пока не разберешься, пока привыкнешь к новому пониманию.
В обществе потребления существует производство, удовлетворяющее потребность публики и в кинозрелище.
Внешним образом это очень похоже на искусство. Хотя многие считают, что это только имитация искусства.
И «это» нашло свое место в системе потребления.
Может быть, произошло только то, что кино просто встало в общий строй с другими искусствами. Ведь никого не удивляет, что живопись, музыка, архитектура, ювелирное искусство... просто работают, обслуживают определенные потребности человека. Не претендуя на что-то высшее в духовном смысле. Просто работа, просто ремесло.
Производство. Конвейр. Цеха. Склад готовой продукции. Отдел кадров. Планово-экономический отдел.  И так далее.
Забастовали работники сценарного цеха.  Выпуск продукции задерживается. Предприятие несет убытки.
Вот сидит сценарист за рабочим столом и не творит! Не создает нетленные образы. Ждет повышения зарплаты.


Горин-Рязанов.
«Они были… в… черных костюмах и черных полумасках. – На белых лошадях! – неожиданно подсказал Бубенцов».
Чем дальше, тем труднее извлекать смешное из трагического и даже из обыденного. Из реальности.
Эволюция как бы. Уходит легкость.
К этому относишься с пониманием и даже с уважением.


«Обычный месяц».
Производственный фильм с уклоном в лирическую драму. Мелодрама у персонажей Лаврова и Фатеевой не получилась.
Этот уклон, кажется, перевесил производственные моменты.
Чувственные отношения, но зажатые, спрятанные, насколько это возможно, от посторонних. Они такими и остались. И это всегда смотрится сильнее, чем сцены со срывом  отношений в объятия, поцелуи, постель...
И не поймешь – что на фоне чего? То ли чувства, то ли производство.
Из-за «уклона» в какой-то момент думаешь, что чувства, просто человеческая жизнь, одноразовая между прочим, важнее всего остального. Хотя и от производства никуда не деться. Это основное наполнение обычной человеческой жизни.
Но и без того, что называют человеческим счастьем, все обессмысливается. Эта унылая производственная лямка до гробовой доски... Хотя, конечно, люди ко всему привыкают.
Проблемы внедрения «информационных технологий» - если говорить по-современному. Самое начало. 1976.
И  не можешь выкинуть из головы, забыть, как все это плохо кончилось. И с целой страной, и с этим конкретным заводом. В незабвенном 1991 году. Или даже еще раньше.
Но остались фильмы... И будто внешне жизнь ничем не поменялась. Даже технологически, кажется, не очень далеко ушла вперед. И персонажи, и чувства, и любовные треугольники, чреватые супружескими изменами...
И все так же то производство заслоняет человеческую жизнь, то человеческая одноразовость вдруг дает о себе знать, делая все остальное неважным.


«Пароль не нужен».
Губенко, Нахапетов. Их умная сдержанность... Они своими актерскими, человеческими средствами порождают, может быть, мифы. Это не те – древние – мифы про циклопов и богов с Олимпа, это современные мифы.
В данном случае – мифы советских представлений о событиях Гражданской войны.
Актеры должны быть убедительными. Они молоды, привлекательны, у них героические роли. Они выкладываются. Им придумали хорошую историю.
Воображение Юлиана Семенова, актерство, психо-физика актеров – все вливается в миф. Которому доверяет нынешняя публика -  так же как древние доверяли своим мифам.
В искусстве без этого не бывает.
Мир, история, пропускаются через творческую обработку.
Это не прервать, это не остановить. И зачем! Не один миф, так другой.
В некоторых исторических темах хотелось бы, конечно, поменьше пафоса и мифотворчества. Больше сдержанности. Это и достойней, и правильней, и ближе к оригиналу.
Но для таких советов нужно быть «членом худсовета».


Режиссер.
Он будто оскорбляет женщин, которых снимает в своих фильмах, своим своеобразным  отношением к миру.
Женщина ждет любви, биологии, физиологии, а ей предлагают всякие заумные эстетские заменители, приберегая то, в чем отказывают женщине, для другого сорта отношений.
И будто искусство подменяет собой здоровую, соответствующую человеческой природе и мирозданию жизнь.
И пудрят, и пудрят мозги! Протаскивая свое уродство в этот мир, как только могут.
Иногда их жалко.


Фантастика.
«Звездные войны», «Пятый элемент», «Валериан» и пр.
Кажется, все так и будет. Какого бы уровня технический прогресс ни достиг, природа человека все сделает абсурдным. В безграничном космосе, где места хватило бы всем, всегда будет недоверие, подозрительность, глупость, жадность, зависть, жестокость, непонимание...
Понятно, что это проекция человеческого мира на фантатические представления о космическом будущем человечества.
На планете Земля уже тесно некоторым. Человек рвется в космос. Доберутся и до космоса.
Или не доберутся?  С таким неумением жить даже на своей родной планете. И это останется только глупыми самонадеянными фантазиями.
И инопланетяне будут смеяться над ними.
Может быть, они уже смеются.


«Любовь Серафима Фролова».
«Я Ромку теперь за миллион не возьму. Я гордая!» - персонаж Лужиной. Пришла с фронта, увидела там жизнь в подлинном ее обличии, почувствовала отношения людей в их истинном, достойном такой жизни качестве. А тут этот Ромка, таскающий в дом случайных баб!
Да, скоро сказка сказывается...
Шепитько сняла в 70-х продолжение жизни таких героинь – «Крылья». Черно-белая жизнь, упластовывающая все прежде живое, трепещущее... Превращающее все в кусок спрессованного  прошлого.
Эти три красавицы на один фильм. Лужина, Сёмина, Прохоренко. Можно совсем растаять...
Страшно представить их отражение в реальности.
Обратное отражение – реальности в зеркале кино – как бы красит эту реальность.
А если вот так – в духе жесткого гиперреализма, с горечью о прошедшей молодости и утраченном идеальном взгляде на жизнь... Жизнь, которая не красит, превращает этих женщин в старух.
Но пока длится эта сказочка о прекрасных женских судьбах...
«Ты свободна, нет у тебя никого. Или есть?»
Так просто: есть или нет. Свято место... Человеческий выбор невелик. Почти нет этого  выбора. Есть – есть, нет – нет. И надо со всем этим что-то делать. Осуществляться в каких-то формах этой жизни.
И страшно оказаться не реализованным именно в этом чисто  человеческом плане.
Цивилизация размывает такие вещи, делает все относительным, кажется, что можно чем-то пренебречь, прожить и так. И живут. В результате получается что-то, если не несчастное, то все-таки уродское, жалкое.


Будущее.
Может быть, вообще литература, ее функции в жизни переместятся в этот малохудожественный сериальный кинематограф. Там этот нескончаемый поток сиюминутного, повседневного – как золотоносная река. Крупицы чего-то, если не золотого, то ценного и интересного можно выловить. Попадается живое, подлинное, имеющее отношение к искусству. Это может быть фраза, разговор, оценка, взгляд на вещи, фабульный мотив, пейзаж, лицо, мелодия, голос...
А все остальное – в отвалы пустой породы.


Поворот.
Горин с его «откровизмами» в фильмах Захарова...
Замечаешь, где у него поворот.
Поворот замечаешь у многих современников. Тут не нужны, как с  авторами прошлого, особенные старания при изучении их творчества. С современными авторами как-то проще. Знаешь самое главное – тот мир, ту среду, которая их вдохновила. Не претендуя, конечно, на окончательную полноту знания, но это и не так важно.
Трудно обмануть и обмануться. Все шито белыми нитками. Чувствуешь их почти  как самого себя.
Поворот у них случается тогда, когда они находят предел своим способностям в поисках понимания. Они этот предельный для них уровень понимания выкладывают на общее обозрение.
Профессия этого требует.
Если бы это не подавалось как «откровизмы» высочайшего качества, не произносилось актерами как что-то запредельное в достижениях человеческого духа, с этим можно было бы легко примириться, это не коробило бы всякий раз.
«Хорошо сказано!» - часто повторяет Жванецкий на телевизионных встречах, обращая внимание на качество своих «откровизмов». Это та же история.
Они свое бессилие в дальнейших поисках понимания выдают за что-то в высшей степени окончательное в предельное по ценности для людей.
Это их «поворот».


Новая волна.
Они смотрят на мир через рамку киноэкрана. Накапливается кинематографический материал...
Они живут в мире кино. Бесчисленные киноленты их предшественников. Одно им нравится, другое нет. Какие-то идеи ими подхватываются, на какие-то идеи их наталкивает то, что они видят у других. Обычное творчество. Но мир уже не тот реальный мир, в котором они живут и делают все остальные вещи, кроме кино. Это мир кинематографа. Вся реальность, пока она не вошла в киномир, не рассказана киноязыком, для них не существует.

Они мыслят готовыми кинообразами. Они продуцируют не мысли и чувства, а что-то уже привязанное к тому, что однажды увидено на экране. Что-то и они добавляют в это. Поиск не прекращается. Мир перерабатывается под кинозрелище.

У них у всех есть избранные кинорежиссеры. Они пытаются смотреть на мир примерно так, как они. И при этом находить что-то новое, то, что до них еще никто не находил. 

Потом этот мир «новой волны» как-то исчерпал себя. Эта молодая компания распалась, разошлась кто куда. Наверное мир кино усложнился. А кино стало более коммерческим. Их стало слишком много. Они потерялись в этом половодье.

Они кажутся теперь очень молодыми, наивными, простодушными... Носились со своим кинематографом! Дети! Будто это самое важное в жизни. И по-прежнему есть чудики, погруженные во все это. Есть киноинституты, где во всем этом копаются, выстраивают какую-то внятную историю кино, пишут статьи и книги...

Авторское кино. Сейчас это так называется. Эта линия тянется со времен неореализма и «новой волны». Может быть, с еще более ранних киновремен. Работают. Что-то творчески зажигают.

Это не разочаровывает, когда находится новое имя, когда все будто заново. На секунду забываешь о киноискусстве. Какое-то чудо просто искусства, что-то говорящего человеку.

В общем-то все угадано правильно, в Интернете находишь примерно то же, до чего додумался самостоятельно:

«(фр. Nouvelle Vague) — направление в кинематографе Франции конца 1950-х и 1960-х годов. Одним из его главных отличий от преобладавших тогда коммерческих фильмов был отказ от устоявшегося и уже исчерпавшего себя стиля съёмки и от предсказуемости повествования. Представителями новой волны стали, прежде всего, молодые режиссёры, ранее имевшие опыт работы кинокритиками или журналистами. Они были против далёких от реальности коммерческих фильмов и нередко прибегали в кинематографе к экспериментам и радикальным для того времени приёмам».

 «Посредством критики и интерпретаций пионеры французской новой волны заложили фундамент для концептов, которые позже (в 1970-х) были объединены в кинематографическую теорию под названием «Теория авторского кино». Согласно этой теории, режиссёр должен быть автором фильма и принимать участие во всех этапах производства фильма, чтобы выработать свой собственный стиль. Таким образом, фильмы должны стать более индивидуальными и не подвергаться оценке по отдельности, но в свете всех работ режиссёра в целом».

«Четыреста ударов» Трюффо. Этот галоп... Этот почти бесфабульный показ... И слов не так много для говорливого французского кино. Эти длинные прогоны бегущего мальчика...
Под музыку чем-то напоминающую Овчинникова...

Овчинников! Ага! И сразу вспоминаешь о русской «новой волне»  – о наших шетидесятниках.

Шпаликов, Данелия, Кончаловский, Хуциев... Тарковский!


«Нюркина жизнь».
«Я тоже поживу и буду знать».
Героня Варлей смотрит на жизнь как на что-то цельное, обозримое – с началом, серединой и концом. И будто все как на ладони. И ты видишь всю возможную перспективу жизни, и можешь выбрать правильную стратегию.
Конечно, это навязано конкретному персонажу – Нюрке – авторами. В реальности так не живут. Но в советском кино приветствовались такие образцы для изображения на экране. И ничего. в самом деле, плохого. Наоборот, этот плод авторского творчества за сценарным столом, как бы представляет очень мудрый подход к жизненному творчеству. Хорошо так обзорно, разумно, здраво окидывать взглядом себя в этом мире, строить свою жизнь по-доброму, с правильными установками.
Это еще и киношный способ подачи материала, привязанный к необходимости уложиться в определенные рамки по длительности. История должна закончиться примерно через полтора часа, как в этом случае. У сериала более расширенные рамки, но все равно история должна закруглиться в определенный отрезок времени. Весь изображенный мир должен быть собран в что-то компактное, более-менее внятное, доступное для понимания. Должен быть продемонстрирован законченный взгляд на мир, на человека, на жизнь. Другой фильм – другой, отдельный, со своими особенностями вариант миропонимания. Но опять же все должно быть закруглено, все концы спрятаны.


«Молодо-зелено»
С совсем молодым Олегом Табаковым. Это памятник времени. Памятник не Советской власти как таковой, памятник тому пониманию жизни, которое пытались сформулировать в фильме, закрепить средствами искусства как бы на века.
Они умерли раньше коммунизма. Переверзев уже давно, Табаков только что.
Шереметева, слава Богу, жива.
Те, кто делал фильм, думали о том, какие люди должны жить в этих построенных персонажами фильма городах. В прекрасном будущем.
Олег Табаков – это «Современник». Это искреннее желание найти такие ходы в жизни, чтобы сохранить молодую искренность, доверие к жизни, не разочароваться до антисоветчины...
Всем обычным, не травмированным чем-либо безнадежного состояния  людям хочется радостной, здравой, доброй человеческой жизни. Кто может такого не хотеть! Конченные циники, надорванные изнутри люди...
Очевидная связь разочарования в самом себе и  разочарования в жизни, в стране, в людях, ее населяющих. Под это приплетаются политические причины и объяснения.
Может быть, во всем диссидентстве нужно видеть именно это – их собственную слабость, неумение противостоять, гнуть свое, как бы все вокруг ни складывалось.
Жизнь разумная, без истерики, честная, совестливая, без внутреннего разложения...
Для этого совершенно необходимо религиозное чувство.


Мирра.
Ей бы у Ф.М. играть. А она все показала в этом слабом режиссерски, недостоверном фильме. Все выплеснула. Ей нужен был классический высокотрагедийный текст. Это была бы театральная или киношная бронза. Вместо этого несчастный фильм. В котором неловко все, кроме сцен с нею. На нее интересно смотреть. Ее почти не-актерство, актерство на грани подсмотренности в реальности. Красота Лили Брик и какая-то дебильная изуродованность...


Трагики.
«Великий трагик», «великая трагическая актриса»... Если вдуматься, то в этом поименовании есть что-то странное. Штамп времен старого «рутинного»  театра.
«Великий комик» - это уже из эпохи кино. Амплуа комика. С комиками все более-менее ясно. Смех - это насущная потребность человека. Как еда, одежда, кров, здоровье... Смех может стать самоцелью. В этом нет ничего противоестественного. Не то что в случае с трагедией. Тем более если речь идет об амплуа трагика.
Это как профессиональные плакальщицы. Профессия такая - пугать людей, заставлять их содрогаться от ужаса, обливаться слезами, трепетать...
Какую же потребность публики обслуживали трагики? В чем смысл этого сдвига именно в трагедию, в это, в общем-то, однобокое, воспроизведение жизни, не похожее на разнообразную реальность.
А без надрыва нельзя? А посмеяться?


Кино и реальность.
Самый конец одного нелепого фильма. Наряду с глупо комикующими актерами случайно в кадр попал кусок подлинной реальности. По широкой дороге, вроде московского Бульварного кольца, несутся машины. На большой скорости проносятся грузовики с народно-хозяйственными грузами. Деловой, спешащий, что-то строящий, о чем-то хлопочущий реальный мир. А тут эти актеришки, не умеющие делать подлинное искусство! Ряженые, лоботрясы и бездельники, живущие за счет этого ревущего, смрадного, «тупого», неостановимого мира. Живая, настоящая реальность и стыдоба отвязного пустого балагана!


Роль.
*
Татьяна Иваницкая. Таня из «Адъютанта его превосходительства».  Одна роль в кино. Одна такая роль. Такой наполненности, такой полноты! Красота, искренность, положенность, выбранноть, свершенность, неслучайность…
Сплошь – слова, которых не бывает, которых не знает Microsoft Word.
Такая полнота подлинности. Будто она ненадолго шагнула из реальности на экран и вернулась назад.
Будто она в самом деле дочь полковника Щукина, и ей, в конце концов, пришлось уехать после Гражданской войны в Париж. И только поэтому мы ее больше не увидели в кинематографе, а не по какой-то другой причине.
И будто так не сыграешь. Не притворишься такой настоящей.
*
Что-то надо ещё написать о ней.
«Иваницкая Татьяна. Таня из «Адъютанта…». 1969. Одна роль в кино. Одна такая роль. Такая полнота. Красоты, искренности, положенности, выбранноти, свершенности, неслучайности…
Сплошь – слова, которых не бывает, которых не знает Microsoft Word.
Такая полнота подлинности. Будто она в самом деле дочь полковника Щукина, и ей, в конце концов, пришлось уехать после Гражданской войны в Париж. И только по этой причине мы ее больше не увидели, а не по какой-то другой причине. И будто так не сыграешь. Не притворишься. И она настоящая».
Придала подлинности изображаемому на экране.
И не в последнюю очередь тем, что сыграла практически только эту роль. Не мелькала потом на экране.
Не просто роль. Это попадание в судьбу человека, женщины. Судьба, которая пронизывает перипетии истории, поперек времени, границ, обычности, борьбы, войны...
Это одна из зацепок за тот главный образ - женщины на все времена, сквозь все времена.
Она из тех, кого не надо в этой жизни жалеть. Они не совместимы с жалостью. У них как-то все по-другому в жизни. Достоинство перед этой жизнью. Будто то, что они проживают является вечностью, достаточной для них. Для их достоинства.
Они испытывающе глядят на своих временных спутников. С чуть ироничной улыбкой.
*
В некотором смысле она – образец отношения к авторской работе. Не суетилась, не старалась, не толкалась... Сделала что-то значительное и эти запомнилась. И будто ничего больше не надо в этой жизни. Этот творческий аскетизм, минимализм, эта жертвенность своей судьбой ради той творческой работы, в которой она поучаствовала.
Образец жизненного достоинства.
Не у всех такого на всю жизнь хватает.






«Человек с Земли».
О бессмертном человеке. Отношение к подобным фабулам... Это захватывает. Но остается чувство, будто тебя тонко и искусно развели. И дело не в сути того, о чем речь в фильме. Дело в том, что все может быть так или иначе, и еще миллион вариантов реальности возможен. Но бедное человечество не может ничего достоверного узнать о своем прошлом и настоящем. Очередная версия, очередной голливудский трюк. Профессионально сработанный.
И все же это как-то двигает мысль с насиженного места. Мысль о этом мире уходит от схоластической вековой неподвижности.
Хвалят за книжное или киношное воплощение фабульной идеи. Американско-голливудский подход. Рационалисты.
А вообще, они очень уж легко въехали в сложнейшие вопросы, над которыми человечество билось веками и тысячелетиями. А им все на раз-два.


Голливудские сапожники
*
Постельная сцена в американском фильме. Занимаются любовью так, будто это что-то невиданно особенное для человека, никогда не бывавшее с людьми. Как Адам и Ева, только что откушавших запретного плода. Столько американские актеры вкладывают в эту сцену отпущенного им Богом таланта, страсти, самоотверженности, желания во что бы то ни стало сказать что-то новое именно в этой компоненте голливудского представления об успешном фильме. На «Оскара» тянут.
*
Фабульные картинки. Плоскость. Холст. Его проткнешь – за ним пустота.
Такая пустота - после мастерски сделанных голливудских приключений. Калейдоскоп картинок. Комиксы! И пустота - в итоге.
Об этом говоришь, потому что есть представление о чем-то другого качества. Не просто холсты, не плоскость, не тонкий слой экранной ткани, за которой чернота... Что-то другое по ощущениям. При том, что все будто бы то же самое – и холст, и плоскость экранной простыни...
*
Какой-то фильм со Сталлоне.
«- Я сидел, одинокий, в своей квартире и мечтал о такой девушке, как ты.
- Это самое чудесное, что я когда-либо слышала».
Это и есть голливудские сапожники. А если им это скажешь, они возмутится: «Что ж такого! Если так и бывает!»
*
Не веришь этому страданию на лице актрисы с выщипанными в ниточку бровями.







Бурков.
«Все будет “ля-ля”!» 
Как они думают о том, что от них останется? Утешает ли их то, что они наснимали?
Бурков не успел подумать ни о чем таком. Некогда было.
Или успел?
Ну, с фильмом, где у него  это «ля-ля», все в порядке. Как и почти все у Буркова.


«Теория кино».
«Важности! Было б чего теория! Хоть бы и литературы! Баловство! Теория баловства?
Если бы у американцев голливудских спросить, так те с кино выгоду имеют. Вот у них теория! Коммерческого кино. На каких  струнах человеческой психики играть, как правильно увлечь, заинтересовать, потрясти зрителя. Под это подогнать социологические исследования. Для точности дозировки идеологических, мировоззренческих  стереотипов, рассчитанных на разные слои населения. Возрастное, религиозное, гендерное, расовое и так далее адресное распределение “художественных посланий”.
Это все можно, да это все и так есть, и всем этим давно пользуются голливудские творцы “высокого искусства”. Вот им такая  теория нужна.
Но когда заговаривают о теории кино как о высоком искусстве! Тут уж... Эта теория прикладывается  к чему? О чем эта теория? Высокие тонкости? Художественные чудеса? Неизъяснимые словами. Так все это в теорию не упрячешь! Каждый художник заново открывает этот мир в своих творениях.
Может быть, достаточно чего-то не со столь важным названием. Обзор художественных приемов, описание технических средств для достижения тех или иных задач и так далее. Только чтобы знали, что такое уже было, чтобы не открывали заново давно известное.
И опять же все это – баловство. Авторские игры, интересные только самому автору и тем, кто живет примерно в тех же пустяковых проблемах.
Скоморохи, балалаечники, гусляры... На потеху публики. Зачем им теория! Только все испортят. Теоретики!»


«Транзит».
С Ульяновым и Неёловой.
Жена главного героя (голос Володиной):
- Что успел сделать до сорока пяти, то и есть. Если ты не гений, само собой.
- Само собой, - согласился главный герой.
И жена, и он сам согласны на «не гения».
Пьеса Леонида Зорина. Многоумная. Не без натяжек.
Когда что-то лирическое пытаются пристроить к реальной жизни, к такой вот провинциальной жизни – немилосердной, непреодолимой, с дымящимися в морозном воздухе трубами металлургического комбината – всегда возникает  впечатление «выкраивания».
Выкраивают из жизни мелодраму. Предаваться совсем уж вольным фантазиям не хотят – тогда был бы  чистый беллетризм, чистая мелодрама, которая им претит, а вот так-то – будто бы увидено в жизни... Какой-то невиданный зверь. Живущий в глубинке. Чего не бывает!
Неёлова в своем амплуа: «Фантазии Фарятьева», «Осенний марафон». Заводится с полуоборота. По заказу драматурга-сценариста. Будто Ульянов-Багров ей мог что-то такое сказать, будто она могла что-то такое в нем увидеть! Он и по жизни не гений.


Мельницы.
Безудержные кино-беллетристы голливудского толка. Что-то придумали и тут же реализовали. Идея должна работать, приносить доход.
Это как вода, льющаяся на колеса мельницы. Мельница должна крутиться, зарабатывать денежки.
И при чем тут реальность с ее тупиками, с ее подлинными страданиями, с ее проблемами, требующими решения!
А при чем тут беллетристы!


Экранизация.
Два  рассказа какого-то советского «выдатного писменника».
Одна из экранизаций - с Лавровым и Малеванной - про встречу друзей юности на какой-то парт-хоз конференции.
Налет совковости. Как короста. Это бросилось в глаза. Как грязь. Русская классика этого не знала. Там были чистые вещества. Негодяи и праведники, сомневающиеся и безрассудные, одержимые и пассивные... Но они были из цельного металла, без совковой патины, без налета бытовизма, без некой приспособленности к двойственности бытия, без этой пришибленности, подстриженности моральным кодексом строителя коммунизма.
Это какая-то совписовская ложь, имитация, подделка. Они все вымазаны советским бытом так, что не видно того, чистого металла, из которого делаются души.
И общение их не разбивает этой корки, этой засохшей грязи.
С ней, с этой грязью можно было бы смириться, принять к сведению без последствий, если бы хотя бы во время этой беседы, которая должна бы быть в высшей мере, они разрушали бы эту грязную оболочку. Но нет, они полностью выдерживают свои совковые правила.
Не происходит очищения. Они переродились, у них отбиты души. Происходит разговор не душ, а чего-то имитирующего души.
Они не расслабляются и уже, наверное не способны расслабиться.
Пустые разговоры, которые и близко не лежат с потребностью что-то понять в этом мире.
Это наверное реалистично, но до чего же тоскливо.
Сытое писательство. Нежелание говорить обо всем в  высшей мере! Многозначительная пустота. Манекены, выполощенные и выхолощенные духовно.
Похоже, сам автор не подозревает, что здесь нельзя никого обмануть.


«Позови меня в даль светлую».
Персонаж Любшина: «Включишь телевизор, постановку какую-нибудь посмотришь...»
Показаны такие непереносимые люди. Как пример. Пожалуй, это поднято надолго, не только на то «застойное» время. Хотя киношниками, которые всегда несколько либерасты, эта легка ирония, да и не легкая, а легкое издевательство над этим человеком, это, может быть, мыслилась как некий укор тупиковым условиям жизни советского человека.
Теперь все это благодаря, конечно, Любшину гранится, переливается нюансами, недоговоренностями, намеками, иронией, тоской до слез...


«О любви». 2017.
Природа этого, кажется, непереносимого чувства... Что это на самом деле?
Фильм как бы о любви. На самом деле о фальши в человеческих отношениях.
Изображают невиданные страсти в позах из камасутры.
После такого зрелища начинаешь сомневаться во всем.
Человек научился превращать что-то естественное, натуральное во что-то насквозь фальшивое. С помощью искусства.
Драма, кино, литература...
Им кажется они творят свой мир. Почти равные Творцу. Они и творят свой мир. По своему подобию.
Это как с застольными тостами. Пьяный человек что-то пытается объяснить своим сотрапезникам. Как он хорошо к ним относится. 
Все стало можно. У них в руках оказалось искусство.  И что все это – снятое – как не своего рода злоупотребление инструментом искусства!
Или они просто забыли, как это и что это?


«Глаза».
Главный герой сначала как-то не убеждал, но под конец один только его голос уже стал казаться гениальным. Сиплый, подростковый, зажатый голос обиженного ребенка.
Съемка. Все очень просто.
Они попытались схватить какие-то тонкости, которые, может быть, только литературе под силу. Что-то получилось. Движение руки, глаза из-за плеча, походка...
Удалось спасти от грязи кусочек человеческой жизни. Может быть, в этом большой смысл искусства.
Даже Крючкова, которая сначала раздражала своей узнаваемостью, своими актерскими штампами, в конце концов стала значительной, глубокой, неодномерной.
И зрителю предоставлена возможность еще раз убедиться, что это есть, что это можно увидеть, что об этом нельзя забывать.
Ситуация с неузнаванием. Антииолантовская. В этом что-то такое, что вдруг поражает наповал. И это не показалось мелодрамой, хотя ею и является.
Все сглажено, конечно, закруглено, опущено в скороговорке, будто боятся, что перебьют, а может быть, именно в этой мгновенности - подлинность. В жизни все тоже мгновенно и не очень объяснимо.


Пустяки.
Чувствуешь, как «обгоняешь» их. На этих детских, слащавых, штампованных американских фильмах. Про Рождество, про Санту, про Зубную Фею, про милые семейно-воспитательные сложности киноамериканцев…
«Обгоняешь». Все же. Как? Не объяснить.
Душевно как-то? Впусканием окончательного простодушия. Несовместимого с повседневным напряжением этой жизни. 
Обгоняешь в бесполезных для быта пустяках.
«Всё – пустяки», - хочется сказать так размашисто и спорно.  Чтобы оправдаться.
Но есть, конечно, в жизни и не пустяки.
А может быть это полезные пустяки? Душелечебные?


Кино-игры.
Европейский кинематограф 50-х, 60-х, 70-х... Французы, итальянцы – все равно. Это кажется какой-то полудетской игрой. Выглядящие как взрослые, имеющие потребности взрослых, возможности взрослых и так далее – они совсем как дети. И играют они друг с другом. И отчасти с публикой. Но главное - друг с другом. Соревнуются. Играют азартно, жестоко... Следят за каждым шагом соперников.
Но это детская игра в искусство.
Бывают редкие исключения, когда они принимают в расчет только самих себя, забывают о том, что занимаются высоким искусством, забывают о своих друзьях-соперниках, о женах-любовницах, о жюри киноконкурсов...
Это очень редко случается.
Случалось.


«День моих сыновей».
Строят самолеты – нечто очень сложное, трудное... А тут какие-то халтурщики изображают в кино жизнь этих людей, которые строят все это сложное и трудное, так примитивно, пустяшно...


Фильмец.
С серьезными лицами, с психологическим надрывом, по системе Станиславского... пошлят на экране, показывают мерзости.


Детективы
Детективы советских времен. Даже много раз виденные. Тянет опять и опять их прокручивать, погружаясь в то простодушное - на экране, конечно, - время. Время правильных людей. И преступление наказывается в конце фильма, и милиционеры неподкупные и справедливые. Никаких чернушных фабульных окончаний, как стали делать – конечно, более реалистично – в конце 80-х, в 90-х годах.
А драмы там всякие и пр. часто вызывают беспокойство, принуждают к эмоциям, которым не всегда есть желание поддаваться.
Тем более, что часто берутся за все такое по разнарядке или по чернушным предпочтениям.
Дай им возможность порешать социальные проблемы, покопаться в человеческих неурядицах, позагонять зрителей в унылое недоумение не перевариваемых размышлений!
И еще, конечно, все это субъективно, и у многих проблем нет решения.
Не считая того, что все это балаганными средствами. Этакое профессиональное баловство...


Остроумие.
*
«Веселые ребята». Водовоз:
«Хлеб с солью — психоз у этого мерина».
Это похоже на хулиганство сценаристов. Простому водовозу у них известно такое «ненародное» слово как «психоз»!
*
А иностранный магистр Граф Калиостро еще и отменно по-русски шутит:
«Седалища не хватит, господин Федякин!»
Это отмечаешь для себя как дополнительный эксцентрический момент, который позволяет себе сценарист. Горин  в данном случае.
Выделяешь это даже при том, что создатели фильма наделяют остроумием всех персонажей подряд, что, конечно, в порядке вещей для комедии, а  кузнец Степан говорит с латинскими фразами.
Все такое будто позволяет ощутить живую ткань искусства, которым, слегка забавляясь, играя, занимаются живые люди,






«Красные горы».
Что-то неправильное в этом сериале. Что-то не сериальное. Будто взяли какую-то реальную историю, выдернули ее из жизни и показали в подробностях. Ничего в этой истории не меняя в угоду мелодраматическим требованиям сериального или романного искусства. Просто рассказали, не приукрашивая. Со всеми возможными человеческими глупостями и зверствами времени.
Короче, все умерли. Все, кроме тех, кому еще не пришло время.


Мыло.
Телевизионное и киношное мыло...
Растрачивание жизни.
Будто человечество окончательно что-то поняло.
И поняло о себе плохо.
И окончательно.
Глобально и всеобъемлюще.
Остались непонятыми какие-то частности, пустяки, ничего не значащие.
«Все. Крышка».


«Доктор Рихтер».
*
Много говорят о сексе, но это одни разговоры, ничем не подтвержденные. Они навязаны актерам сценаристами. Без них сериал прекрасно бы обошелся. Но им же надо как-то оживлять побочными линиями этот медицинский детектив.
Это такой сериальный шаблон. Во многих сериалах. Методичка у них, что ли, по изготовлению сериалов! По их наполнению.
И много об адюльтере. Легко, лихо, как о чем-то совершенно нормальном, естественно-природном.
*
Персонаж Серебрякова... Его не прекращающаяся боль в ноге делает его таким невыносимым для окружающих.
Какая же боль у тех, кто все время выискивает в жизни одни гадости? Что у них болит?







Быстрицкая.
*
«Добровольцы» с Быстрицкой, Ульяновым и т.д.
Нет на все эти психологическо-киношные проблемы своего Лосева, который бы все нам объяснил до косточек. Почему все это тянется за нами с детства, хотя совсем не похоже ни на нашу жизнь, ни на жизнь наших родителей, ни вообще на реальную жизнь?»
*
Раньше казалось — отними революцию — и всё испортится. Гайдар — это что-то военно-революционное. Плюс дачная тишина «Голубой чашки». Без революции казалось нечестным. Это было, как будто ты собираешься жить только в своём уютненьком мирке, и тебя не касаются страдания простых людей под гнётом капитала.

Ушла политика в прежнем виде. С теми пережитыми и пренебрежительно отброшенными временами. Но то, что первоначально за этим стояло, никуда не делось. Это всё переместилось в какие-то другие вещи, которые и раньше были, но попутно, не так обострённо.
 
«Дальние страны».

«...и заводы и колхозы — всё это части единого целого. <...> ...Васька <...> вдруг как-то особенно остро почувствовал, что ведь и на самом деле всё — одно целое. И разъезд № 216, который с сегодняшнего дня уже больше не разъезд, а станция «Крылья самолёта», и Алёшино, и новый завод, и эти люди, которые стоят у гроба, а вместе с ними и он, и Петька — всё это частицы одного огромного и сильного целого, того, что зовётся Советская страна.
И эта мысль, простая и ясная, крепко легла в его возбуждённую голову.
— Петька, — сказал он, впервые охваченный странным и непонятным волнением, — правда, Петька, если бы и нас с тобой тоже убили, или как Егора, или на войне, то пускай?.. Нам не жалко!
— Не жалко! — как эхо, повторил Петька, угадывая Васькины мысли и настроение...»
 
«Необходимость ощущения счастья. Это заложено в человеке», — смешные, наверное, в наше время изыскания в книгах Гайдара.
 
«...Натка сдёрнула синий платок, чтобы ветер сильней бил в лицо и трепал, как хочет, чёрные волосы».
 
«Добровольцы» с Быстрицкой. И это тоже и о том же.
 
Это так понятно! И до некоторых пор не вызывало сомнения. Что, опять же, глуповато по нынешним временам. «Успокоились вы, ребята», — совсем как сказала бы Алиса, одна леворадикально настроенная подруга юности.
(«Иегова»).







«От нечего делать».
Вдруг почувствовать эту чеховскую легкость. Может быть, прежде всего легкость отношения ко всему.
Пародия на жизнь. Соловьев берет из Чехова именно его сатиру на мир людей. Другой бы прошел «мимо», а Соловьев именно это и ищет. Выискивает. И находит.
Это как экранизация анекдота в «Городке».


Театральное.
*
«День театра». Слишком много в жизни стало балаганно-зрелищного. Грезы, иллюзии, сны наяву, наваждения... Слишком большую власть они взяли над людьми! Эти «властители дум»!
*
Целая жизнь, принесенная в шлейфе на пустую, гулкую театральную сцену.
Как когда-то в гастрольном спектакле «Сорок первый» со Стриженовым и какой-то неизвестной молодой актрисой.
Они приносили на пустую сцену и уносили с нее все, что нужно в данный момент по мизансцене. И этого было достаточно.
Доподлинный костюм, прическа, грим – все, что можно принести на сцену  и унести с нее.
А не какие-то бутафорские ухищрения с условными декорациями и сверхусловными костюмами.
Пусть бы вышла на сцену совершенно живая женщина – накрашенная, теряющая шпильки, разбрасывающая вещи, с настоящими бриллиантами и т.п.
Как надоела балаганная условность, тусклость декораций, пропыленность малоношеных костюмов!
Невыносимо, когда видишь бессильные попытки что-то дать обобщенно, символически. Притворство, обман, поза, манерничание...
В общем-то это по сути отрицание театрального искусства.





«Штирлиц».
Такой детский по нынешним временам фильм. Игры взрослых дядей. Вроде пейнтбола.
Впрочем, судя по сериалу «По законам военного времени», это какое-то общее свойство спецслужб - заниматься интригами и межведомственными распрями в то время, как судьбы государства висят на волоске. Они живут в своем мире. Пусть хоть второе пришествие, хоть ядерная война – они будут заниматься своими подковерными играми.


Актерство.
*
Актерская игра. Показ своего внутреннего содержания. Без этого нутра ничего не получается. У их брата.
Они своим внутренним содержанием способны оживить все что угодно – и серьезную умную вещь и пустышку.
*
Кого только ни приходится изображать актерам! Крутых бандитов или милиционеров, гениальных сыщиков, музыкантов, ученых, супергероев, волшебников, царей и министров, даже Г.Б.!
А что за кадром? Ведь никаких сверхспособностей! Только видимость, притворство, имитация. Тоска смертная!
*
Актер поведал публике на какой-то ТВ-передаче о своей единственной в жизни выдающейся роли - роли оцелопа.
*
Авторы, актёры... Те, кто влезает в «творение» - в творчество.
Опасность слова. Словесности. Пустяки – будто бы! Слова, имеющие  неожиданно серьёзные последствия.
Слово-мысли  – скорее. Одно без другого не бывает. Так что: выбирай выражения и думай осторожно!
Словесническое минное поле.
То же и у актёров. Сколько несчастных судеб!
Удивляются. А по сути – чему удивляться! Занятие довольно противоестественное. Жизнь не реалиями, проблемами обычного мира, а выстраивание какого-то своего, выдуманного, бывает, по неосторожному недопониманию бесовского мира. И уже не могут бросить своё ремесло. Это заманивает.
*
Мерзляев. Кого бы ни играл! Мерзость в голосе, в выражении лица. Склонность к такого рода образам.
В «Противостоянии» ещё можно было ему сочувствовать. Но там тот случай, когда Мерзляев на нашей стороне. Мерзляев, но это наш Мерзляев.







Мелодрама.
Убожество чистой, беспримесной мелодрамы. Невыносимое зрелище. Это актерство со вздохами, с потупленными взорами, со страстными раздеваниями перед камерой...
Иногда это зрелище спасает молодая, свежая, неиспорченная красота. Она сама по себе компенсирует и неумелое актерство, и убожество фабулы, и режиссерское балетоманство...
В красоте уже присутствует та глубина, идущая непосредственно из некого средоточия мироздания, которая, наверняка   отсутствует в ней самой – в обладательнице этой красоты.
Ее красота как окно в тот Божественный мир высокого, до которого почти невозможно добираться в этой повседневной жизни.


«Ёлки».
Тошнотворные новогодние комедии...
И среди них - «Ёлки». Один, два, три...
Мерзость глянцевой не-реальности, конечно…
Но с этим все же миришься как-то.
Они очень хотят быть с Европой, как в Европе, хотят быть Европой…
Показывают, какие мы трогательно хорошие. Показывают русское представление о хорошем. Как бы даже говорят, что мы в чем-то лучше Европы. 
И чему-то их учат, к чему-то в себе их приучают. Хотят, чтобы они пригляделись к нам, чуть-чуть нас поняли, чтобы они  приняли нас и «наше». 


Боевики.
Целый пласт американского кино про доблестных ЦРУ-шников можно уже не смотреть, если в них показывают супергероев, борющихся с злокозненными арабами и прочими террористами, вынашивающими коварные планы против человечества и «демократии».
Какие могут быть террористы в современном мире! В век всеобщей, глобальной прозрачности всех финансовых потоков, с возможностью отслеживания передвижений людей, оружия, размещения баз подготовки боевиков и т.п.!
Понятно, что с терроризмом всерьёз не борются. И больше того, все эти,  так называемые террористы, - это, по сути, бойцы иррегулярных армий денежных мешков и известных всем государств, преследующих свои сатанистские цели.
Поэтому уже не можешь без иронии и раздражения видеть важные, пафосные лица президентов, генералов, отдающих приказы шварцнегерам, брюсам-виллисам, сталлонам и пр.!
Тем более что всё это стряпают по насквозь заштампованным сценарным рецептам голливудских сапожников.
От этого зрелища омерзение возникает как бы по двум причинам: и оттого, что тебе пытаются внушить превратные представления о реальности, и оттого, что делается это халтурными средствами.


Смех.
ТВ на кухне. Фильм. Во время чистки картошки. На слух.
«Советский девичий смех», - такое определение вдруг выделилось из жиденького потока попутных мыслей.
Реальная вещь! Отдельная, узнаваемая, характерная... Ненаучная, конечно. Для личного пользования.
Девичий смех из советских фильмов 70-х годов.

 
Братья.
«Братья Карамазовы» Пырьева.
Братья: Дмитрий, Иван, Алексей, а также  Валентин Никулин.


«Допрос».
Фильм конца 70-х с Калягиным в главной роли.
В памяти до сих пор его фирменные интонации, когда он яростно допытывается у подследственного о виновнике гибели Руты Балодис.
Фильм-разоблачение. С момента выхода фильма на экраны не возникло желание пересматривать его, хотя в те времена фильм произвёл сильное впечатление. А тут почему-то всплыли в памяти имя Руты Балодис и страстный голос Калягина:
«Ну, вспомните хотя бы Руту Балодис!»
А ведь и в любом деле надо так же тратить себя, добиваясь чего бы то ни было в этой жизни! С нервом, с криками, уговорами, запугиванием...
Так наверное устроен человеческий мир. Всё - с боем, с психическими затратами, отчаянием... Пока, бывает,  за горло кого-то не возьмёшь!
И это не с одним только криминалом, а и на производстве, в науке, в политике – всюду. И бывает так же яростно и так же непримиримо. И смертельно опасно.
Всюду надо преодолевать непонимание, непорядочность, тупость, равнодушие, лень... Чтобы сделать что-то достойное в этой жизни.


Волшебная лампа Аладдина.
Аладдин. Его отношение. Его интонация! Безнадёжная:
«Убей!»
И тонко всё  чувствующий и понимающий джин!
- Великодушно прости, но я должен тебя убить
- Убей!
- Я твой друг, но я раб лампы.
- Да-да, конечно.
- Я раб лампы, но я твой друг.
- Так раб или друг?
- О-о-о!







к3

Книга разговоров.


Разговорный жанр.
«Жизнь у неё интересная...» Будто говорят о книге или кино. Пишут книгу разговоров. Строят замки из песка. Совершенствуются в разговорном жанре. Зачем нужны книги, когда есть разговоры.
Два друга идут по парку с бутылочками пива и рассказывают друг другу свои ненаписанные книги. Всё у них уходит на рассказывание своих книг, которые они никогда не напишут.
Очевидность человека. В словечках. Нужны только «случайные», неожиданные разговорные слова, чтобы вдруг почувствовать и понять эту очевидность.
Неинтересные среднестатистические подробности. Поданные сверхсерьёзно. К словам нельзя относиться серьёзно. Интересно подсматривать за тем, как в разговорах проявляются спрятанные обычно ходы мысли. Иногда достаточно обрывка фразы... «Одень «капишон»! Всякий раз поражаешься этому ощущению проникновения во внутренний мир. С чего бы вдруг? Приоткрывается. Чужое. Наполненное. Прихотливое. Разнообразное.
«Лирические подробности жизни». Приходится преодолевать неприязнь к «среднестатистическим подробностям». И именно так. Через лирические подробности. Заманить себя в беллетристику чужой жизни.
Знать жизнь - это значит знать содержание нескончаемых застольных разговоров, излияний, откровений... Поэмы чужих жизней.
*
В реальном, не выдуманном, не книжно-сериальном разговоре всегда мало логики. А больше сиюминутных настроений, хотений, застарелых мнений, с которыми никто не думает расставаться...
*
Показывает спутнице свои черные туфли на высоком каблуке:
 «”Шарль Жордан”. Тысячелетней давности. Но такие пикантные!»
Сохранять чужие разговоры в относительной вечности Интернета!







Графин.
«Хрустальный графин там продают, - пенсионер на лавочке. Ему очень хочется быть интересным, полезным компании на лавочке. - Дешевый хрустальный графин».


Интервью с футболистом.
Это так же занимательно как интервью с футболистом. Очень занимательно. «Получил я, значит, мяч, обработал его, прошел по левому краю, обмотал одного, другого и навесил пас в штрафную площадку набежавшему Ёлкину. А он как даст по мячу!»


Достоинство.
«Если ты уйдешь, у меня достоинство есть». Стоят на солнечной стороне улицы у стены дома. Прикидывают. Не верится в то, что у неё есть достоинство. В обычной жизни достоинства не бывает. Слова. Литература. Актерство... Но чернушный театр реальности заставляет играть другие роли. Те, в которых нет никакого достоинства.


Больной.
Разговоры о больном. Два типа отношения. Один – «успокоительный»: «Ну, он не будет залёживаться, ему что-нибудь сделают... Больно, конечно... Что-то камневыводящее...» Второй подход – «пессимистический»: «Ну, это серьёзно... Опухоль... Хорошо бы, конечно, если это только камни... Надо перетягивать канал, соединяющий почки, чтобы не перекинулось на вторую почку... Надо жить на одной почке...»


Германский язык.
Две женщины, неопасные, лежащие в стационаре только в периоды весенних обострений, а сейчас выпущенные. Обсуждают в голос в полном автобусе какой-то виденный накануне фильм. «Откуда он знает германский язык?» Взахлеб. Неожиданно столько слов. Все как у обычных. Только громко говорят. И громко говорят глупости. Озвучивают свои недолеченные мысли.


Графики.
Эта бедная цыпочка со второго примерно курса принуждена строить графики. «Сложные?» - «Иногда попадаются сложные, но бывают средние». Даже если  средние, всё равно это как-то неправильно. Противоестественно.



Блин, короче…
«Блин... Короче...» - неказистая девушка, волнуясь, что-то рассказывает красавцу в черной майке. Влад Сташевский слушает её, снисходительно улыбаясь.


Негр.
Торговка и негр на Сенной. «Что такое? Что ты хочешь?» - «Бутыльку открыть». – «Давай сюда, девочка моя», - смена интонации от чуть испуганной и раздраженной - к ласковой.


Разговор.
«…есть?» - «Ёк!» - «Вообще?!»


Мама и сын.
«Что ты делаешь!» - стесняясь прохожих, говорит мамаша и краснеет пятнами. У сына хитрая, шкодливая физиономия... Но что он там делает, осталось за кадром…
Усталая, испуганная, отчаивающаяся мать. Необязательно пространно, необязательно много говорить.


Коньки.
«У Кирилла едут, а у меня не едут. У него скользят», - говорит с обидой, «надувая» губы. Действительно не скользят. Роликовые коньки. Может быть, по причине дешевой «нефирменности».


Халтура.
«Я вчера работал... На халтуру ездил...»
Разговор. Кажется, что мир становится понятней благодаря тому, что мы узнали, что один из двух подвыпивших мужиков вчера ездил на халтуру. Какое-то облегчение испытываешь, будто сделал онтологическое открытие. Ещё одна тайна мироздания покорилась тебе.


Разговоры.
«Замесить густой разговор».
«Отделались разговорами».
«Смятый какой-то получился разговор».
«Разговор не получился».
«Работа, состоящая из деловых разговоров».
«За разговорами и жизнь прошла».
«Женские разговоры».
«Детские разговоры».
«Разрешенные разговоры».
И так далее.
Часть из этих фраз – «авторская». Такой есть вариант употребления слова «авторский». Говорят, например, об «авторских» игрушках. То есть что-то «авторское» - это не ширпотреб, не валяется где попало, не принадлежа никому. Задумано, написано «автором»!
Впору  заявлять об авторских правах.


Цыганки.
Цыганки, встреченные у перехода. «Граждане пассажиры, скажите, сколько времени?» - спросила одна из них и засмеялась. То ли она так остроумничает, то ли, в самом деле, заговорилась. Фраза прозвучала зычным вагонным голосом, каким они работают в поездах: «Граждане пассажиры, мы сами не местные... Дай вам Бог здоровья... Поможите, кто чем может!»


Клиентура.
«Ты мне клиентов отпугиваешь». Старушка продает семечки у перехода напротив метро. Она отгоняет от себя ещё более старую старушку, неопрятную, всклокоченную, с непониманием на лице, наверное, свою мать.


Названия.
Дети. Девочки лет восьми-двенадцати, два мальчика лет восьми. Идут шумной ватагой. «У мужиков это называется залупой, а у собак... Сейчас вспомню...» - «А ты откуда это знаешь?»


Женские разговоры.
*
Женские разговоры. До мельчайших подробностей и изгибов доходят. До количества порошка, засыпанного в стиральную машину.
*
Им кажется, что, разговаривая, можно что-то исправить, улучшить в их жизни. Заговор от сложностей жизни.
Так оно и есть.
*
Женские проникновенные разговоры. Женщины на остановке. И другие женщины… На другой остановке… Или на кухне... Или в очереди... Другие разговоры... И какие они одинаковые! Как легко находят и всегда будут находить общий язык!
Разговоры в марте. «Тебе в шубе не жарко? Не пора ли уже без шубы?» - «Скоро надо будет снимать. Я вчера днем запотела». Не «вспотела» - «фу, как вульгарно, неэстетично, и потом воняет, а именно - «запотела». Как оконные стекла или, ещё лучше, как поллитровка, принесенная с мороза.
*
Плетут как длинную нить свою жизнь. Плетут, в том числе, и разговорами. Вплетают в жизнь чудеса словотворчества. Плетут, вплетают, связывают, сшивают…
Или рвут, разрывают, разрубают… Отпиливают.
*
Теория женских разговоров.
Им представляется это главным лекарством от жизненных бед.
Многочасовая молотилка, мельница смыслов, мнений, историй, фактов, домыслов...
Разговорный блендер. И разговорные смеси. Душелечебные.
Их на это хватает!
Но и у них наступает когда-то  ощущение перебора. А за ней и опустошенности.
10473. «Разговорная» женщина. Они все в какой-то мере «разговорные», но эта – феномен. Ей бы проповеди читать или в парламенте парларить. Если бы еще знать, о чем она говорила. О чем? – ясно. О взаимоотношениях дочери и зятя. Но все эти бесчисленные подробности быта и разговоров остались непонятыми. Только вкрапления русских фраз, ставших чуть ли не поговорками, позволяет улавливать общий смысл. Фразы подчеркивали какие-то важные мысли по ходу рассказа… Разговор – важнейшая духовная потребность, чуть ли не главная составляющая их жизни. Это укладывание всего духовного добра по полочкам происходит именно в разговорах».
*
«Разговорная» женщина в переполненном автобусе, едущем из села в районный центр.
Они все здесь, эти простые колхозницы, в какой-то мере «разговорные», но эта – феномен. Ей бы проповеди читать или в парламенте парларить!
В общих черта ясно было, о чем она говорила, - об отношениях дочери и зятя. Но все эти бесчисленные подробности событий бытовой жизни остались, конечно, не очень понятными. Только вкрапления русских фраз, употребляемых местными жителями для подчеркивания и усиления особо важных мыслей, позволяли улавливать общий смысл.
Ехать было около часа, а женщина почти не замолкала всю дорогу.
Вот когда открывается то, что разговоры – важнейшая, чуть ли не главная, духовная потребность их жизни!
Это укладывание всего духовного добра по полочкам происходит именно в разговорах...
*
Разговорные чипсы. Разговорные семечки. Не остановиться.








Ванна и кафель.
Говорят о ванне, туалете, кафеле... Бывшая романтическая красавица. Прошло одно время, пришло другое. Пришло время говорить о кафеле с каким-то невзрачного вида облезлым господином, прогуливаясь по маленькому, загаженному собаками парку позади ТЮЗа.

Очки.
Автобусная остановка. Два алкашных гражданина средних лет.
- На х.., типа, сука-б-ть…
Можно подойти к ним. Профессор Хиггинс с блокнотом.
И понять, что разговор, почему-то невозможный без «б» и без «х», шел об очках.
- Тут пассажиры ходят, а он поехал! - на некоторое время отвлекся один из них, глядя в след  машине, проехавшей по тротуару.
И ведь на чистом русском языке! Хотя мог бы внести соответствующее случаю разнообразие в свою лексику. Это было бы воспринято окружающими  сочувственно. 


«Кутирье».
«Кутирье», - сказал один бомж другому. Потом ещё раз повторил для твердости: «Кутирье». У бомжа, знающего это слово, самое что ни на есть пропитое лицо, опухшее, в щетине, с кровоподтеками. Всё про образ жизни – на этом лице. «Кутирье», - ещё раз донеслось издали. Значит, не послышалось.


Не сомневаются.
«Ещё будет бабье лето…» - они не сомневаются. Они живут с усвоенными привычными понятиями, пользуются ими, ориентируются среди них как в знакомой с детства, родной местности. Они не сомневаются. Они не сомневаются в реальности понятий, с которыми живут. Они живу в устойчивом мире понятий. Они никогда не сомневаются.


Случайные разговоры.

*
«Такой настойчивый! Хочу! – и все! Как мочевой пузырь!»

*
- Я, смотри, лаваш купил.
- Ну, ты прям деловой!

*
«Николай Григорьевич! Какими судьбами! Извини, Николай Григорьевич, забыл твою фамилию».

*
«Значит, давайте решать вопрос».

*
«Алкоголики - это больные люди, а пьяницы - это просто безалаберные».

*
«Убери свое ведро, урод, бля!» - шофер грузовика по поводу «Запорожца», замешкавшегося перед светофором на перекрестке.

*
«До чего люди поганые! Слышишь?» - остальное было не разобрать. Кондуктор и водитель автобуса.

*
Мальчик и мама. Мальчик куда-то влез и испачкал руку. «Прости меня. Прощаешь?»

*
Папа дает советы, как плавать в бассейне: «Подплыви к бортику, отдохни...»

*
«Надо в школу лечь пораньше. Потому что будем с тобой кататься», - бабушка, озабоченная гололедом, - внуку-первокласснику.

*
Начало «мудрых», «философских» разговоров: «Я не знаю, долго ли мы ещё протянем...»

*
«Что он сегодня в Шумахеры записался?» - контролерша о водителе автобуса, который дергает автобус, резко тормозит.
*
«Я не пойду туда садиться», - махнула бубликом в сторону полного вагона метро. Она самая красивая среди подруг. Она имеет право покапризничать.

*
«Оно даже слегка лимоном отдает», - разговор трех бомжей по пути к парфюмерному киоску.

*
«...убивать, воровать, ****овать...» - попрошайка-старушка, видимо, убеждая в оправданности именно своего выбора.

*
Дворничиха метет прелые прошлогодние листья, присыпанные снегом. «Говорят, на том свете есть жизнь... Вот как листья сгнием и всё».

*
«Я нищий пенсионер!» - раздражается, наконец, старик на не дающего ему проходу коробейника, у которого в мешке «куртка, не дорого, из Германии».

*
- Мин нету?
- Нету, - дворничихи метущие под аркой.

*
«Маркова и Калинина! Где вы спрятались? За вами бабушки пришли», - вахтер в школе.

*
«А ведь ты еврей, Ковалов, еврей. Ведь еврей? Скажи, Ковалов! Скажи! Ведь ты еврей? Я знаю».

*
- Я на вас жалобу напишу.
– Пиши, - не испугались они.

*
«Мама, я муху убил. До крови».

*
«Халтуру получил, пьяный спит».

*
«Я сам как плотник».

*
- Почему мы такие, а не такие?
– Такие, такие…

*
«Не подтачивай мое здоровье».

*
«Гаси компьютер!»

*
«Разве Шнитке живой?»

*
«А Лариска Таньку так приревновала!»

*
«Да, сучка может увести. Эта сучка может. Млекопитающие разных пород.  Природа!»

*
«Смотрю, стоит у стены, платье такое красивое, и вдруг как запоет: «Степь да степь кругом...» Так смешно стало».

*
«Читверг, читверг…» – он так и пишет. По лицу видно.

*
«Срывают и ходят по дубленкам. У нас ведь в раздевалке тесно».

*
«У меня круг знакомых знаешь какой! Леня этот...»

*
- Алеша, дай ключ входной.
– Там Наташа дома.
*
«Первого числа, когда Ленка приедет...»

*
«Ты злая идиотка, а не мама!»

*
«Проникновение в психологию, х-ё-мое, стыц-п-здыц...»

*
«Ну, где там что?»

*
«Так-то оно, бл-дь, конечно, не х-ево».

*
«С ним как встретишься, так нажрешься».

*
«Каждый  заслуживает то, как он живет».

*
«Ты посмотрела б, какие у меня колготки, блин».

*
«А план там продают?»

*
«Ельцин... Чубайс живет с его дочерью».

*
«Показывать будешь дома, а здесь предъяви».

*
«Люди понимают, что если не они, то кто?»

*
«Несостоявшийся зять... Хе-хе».

*
«Катя, возьми Аню».

*
«Надо написать контрольную на четыре, и будет годовая четыре».

*
«Я человек полный...»

*
«Курит! Воняет как от паровозной фабрики!»

*
«Обслуга... На подносах... Салаты-х-яты...»

*
- Аэрогеодезия?
- Да.
– А сокращенно как?
- Аэро-Гео-Дезия.
– Больше не сократить?
- Нет, знаете ли...

*
«У тебя, говорит, мечта, бл-дь, есть? Что подарить-то тебе, с-ка-бл-дь, на день рождения?»

*
«Машина как не наша».

*
- Он её любит, а дальше я ещё не читала...
- Этот наверное умрет, и она останется с ним.
-  Я тебе позвоню.

*
- Он в проводах разбирается.
– Электрик что ли?

*
«Явлинский? С одной стороны он абсолютно прав, а с другой он демагог, каких ещё поискать».

*
«Ну, милочка, что же ты хотела?! Так не делается».

*
«Жрать хочу как свинья».

*
«А я вчера проснулась, короче...»

*
«Думал, будет напряг, а они сами рады...»

*
«Але! Будьте добры... Ой, извините, не ваш голос».

*
«Ал-лё!.. Это не вы. Мне нужен был другой».

*
«Ты где х-яришь-то?»

*
«Это происходит, когда температура достигает, независимо в кельвинах или градусах, нескольких тысяч».

*
«Я грущщик по жизни. Помочь донести?»

*
«Ветры Сахары дуют на Молдавию».

*
«Собаки, зараза, не понимают, что часы перевели! Будят, собаки, в пять часов».

*
«Поганая! Ты доведешь, что срок мотать буду».

*
«Вам на один номерок? У вас билеты или отношения?»

*
«Антонова из Снегурочки сделалась снежной бабой».

*
«Молодось».

*
«Что такое гедонизм, харизма и конформизм? Три дня репу чесал…»

*
«Зачем? - допытывался он. – Чтобы что?»

*
- Мокрым предметом выключал свет и…
-  Каким мокрым предметом?
– Зонтом.

*
- Откуда моль взялась? Опять летает…
- Она вылетела из дырки в твоем свитере.

*
«Он еврей, но хороший еврей».

*
- У тебя «Ношпы» или «Алахола» нет? Ты не принимаешь?
– У меня есть «Фурацилин».

*
«Я не обедаю, я не обедаю… Наберет в столовой булочек… «Вера Николаевна, это все ваше?» – «Ну, я ведь не обедаю»

*
«Никто не хочет рубль хорошей мелочью?»

*
«Бежевая шляпа, коричневое пальто, голубые туфли! Представляешь!? Я чуть не умерла».

*
«Девяносто девять процентов разговоров о «бутылке» ничем не кончаются. Такой мужик пошел непьющий, не кончающий!»

*
«Я сейчас переживаю за кошек 19-го дома. Ты их подкармливаешь?»

*
- Кем она работает?
– Вором на хладокомбинате.

*
«Вон два идут. Идем подвалим!»

*
«Я не читаю стихи, в которых упоминаются Шекспир и Эйнштейн».

*
«Это не ротвейлер, это просто какая-то собака…»

*
«Ты спишь? Ты спи…»

*
«Влип по пьяне, а потом еле отмазался».

*
«С тобой сейчас чё в таком виде разговаривать?»

*
«Я устроюсь в сварочный цех. Я устроюсь в сварочный цех. Я устроюсь…»

*
- Кем вы работали до пенсии?
– А, ерундой. Заведующей канцелярией.

*
«Я не какой-то там онанист, чтобы влюбляться. Я просто трахаю. Что мне делать больше нечего – влюбляться!»

*
«Ты тонкий знаток чего?»

*
«Ты веришь в суперклей?»

*
«История такая: набомбасился я, значит, в Бомбей…»

*
«Это последняя маленькая. Ты так сказал. Ты хозяин своему слову или тряпка! Ты. Так. Сказал».

*
«Девушек  не принимаю. Будут парней водить, много готовить и стирать».

*
«Блин, как я рада».

*
«Давай мы успеем на трамвай!»

*
«На какие вопросы отвечает сказуемое».

*
«Шо вы хочите? Ето? Ну, ложите, ложите!»

*
«Тридцать первого бывает мая?»

*
«Ты видела их? Какое небо и земля! Правда?»

*
«Яйца. И пораньше приходи!»

*
«Возьми её за ручку, Даша, и идите домой. Бабушки вам откроют».

*
- Он съел, наверное, что-то.
– Не знаю, съел или выпил…

*
«Спокойно! Яблочко не усвоится».

*
«Завязываю. Даю слово. Только не бей!»

*
- Галя, ты ела суши? Тебе понравилось?
– Ела.

*
«Начинаем мало есть».

*
«Петрова вышла замуж за Сидорова и взяла его фамилию».

*
Дворник: «Бросай туда в коробку, в баке уже нет места. Демократия! На восемь домов один бак! Пусть там до Ноева потопа лежит!»

*
«Настя, нам уже ничего не нужно».

*
«Слушай! Зае-ал! При всем уважении».

*
«Демократы!» – о ком это он плохо подумал?

*
«Любую. Но только не эту. И не ту!»

*
«Что же жаловаться на дуру другой дуре? Ну, или дураку?»

*
«Это такая компьютерная ходилка, вернее стрелялка. Ну, там ещё надо мир спасти».

*
Оценка обоев: «Добротные, выглядят как не дешевые».

*
- Сынок, дай закурить!
– У меня слишком слабые для вас.

*
«Зина, у тебя есть лишняя тряпочка, чтобы ты мне ее подарила?» - это еще не Одесса, но уже Тирасполь.

*
- Это не по-мужски».
- Что не по-мужски?! А если под дых?!

*
- Ваша жена русская?
- А что это не видно?
– Я на глаз не умею определять.

*
«Мужчина, дайте два рубля, чупа-чупса очень хочется».

*
«Она мне должна проставиться водкой с курицей. Конкретно».

*
«Потом поехали кошку отвозить на процедуры, что б она сдохла!»

*
«Как будто не пятница, а штаб революции».

*
«Купи не-пельмени».

*
«Я салом не страдаю. Вот караси! С ладошку! Не больше».

*
- Вы не правы.
– Ну, конечно! А кто ж еще прав?

*
«Как пишется «спортокиада» или «спортакиада»?

*
В трамвае. «Сделай мат потише!»

*
- Есть улица Грибоедова?
– Нет. Хватит ему целого канала. Зачем ему еще и улица!

*
- Почему не спишь?
– Жду.
– Чего?
- Когда спать захочу.

*
«Ты дура потому что. Понимаешь?»

*
«Вот блин! Я думал, что вечер, а это утро».

*
«Привет! Как жизнь? Ты бабушка? Нет!?»

*
 «Куринную грудку и три крылышка».

*
«Зая! Не морочь мне голову!»

*
«У меня есть одна идея фикс», - сказала парню его шепелявая подруга. Выбирала бы слова!

*
- Девушки! Заберите меня с собой!  - еще не успел переодеться, только еще топчется у дверей бытовки. Дорожный строитель.
- Нас! - вдогонку подправляет его приятель.

*
- Чей каша?
– Мой.
А надо было ответить: «Моё».

*
«Тут как ни хоти, все равно не сможешь».

*
«Я схожу пива попью, а ты разогрей ням-ням».

*
Кроссворд. Угадывание: «Кляча, наверное. Если «я» в конце».

*
- Как дела?
- Отличненько! Ы-ы-ы!»

*
«У весны задержка». Шутку не оценили. Не поняли. Обидели пошляка.

*
- Я с работы всегда иду пешком.
- Ты ж больная.
- Ты зато какая?

*
«Дай я ему дам!»

*
«Рот закрой-да!»

*
- Ты посмотри, как бегаешь!
- Мне так удобно».

*
В мобильник: «Папуля, привет! Тебе пива к футболу купить?»

*
«Кате много лет. Недавно исполнилось  восемнадцать. Я не буду говорить сколько раз».

*
«Моршанская, ты что куришь?! При ребенке!»

*
«Впереди паровоза побежали на те же грабли наступать».

*
«Это брехня и ложь!» - Гиви.

*
«Как говорится, дважды три – шесть».

*
ТВ. «23 года коту на смарку».

*
 «Он уже все буквы знает, считает до десяти и дальше…»

*
«У меня такая же история. Три внука и все мальчики».

*
«Будьте россиянином! Немного не хватает. Мне стыдно… Дай вам Бог здоровья!»

*
- До звезд миллионы световых лет. Представляешь!
- Да, не ближний свет.

*
«Мама, я хочу бананчик», - мама умилится этому ласкательному «бананчику» и купит оный.

*
«Они даже не подозревают, какие бывают люди высшей марки».

*
«Им никогда не доказать, что мы дураки».

*
«Как правильно: с годами теряют фигуру или, наоборот, приобретают?»

*
- Я давно мечтал выучить это стихотворение.
- Ну и мечты!

*
«Я не пойму, что вам надо, мадам!» Ленинградки! Лениградские старушки.

*
«Тише! Она слушает Шопена!»

*
- Несправедливость.
- Несправедливость? Может быть, наоборот, это то, что заслуживаешь?
- Все равно обидно.

*
«Так больше не смейся!»

*
«Слышишь, какой у меня голос! У меня его просто нет!»

*
 «Зашиться ей надо. От болезненного пристрастия. К шопингу».

*
«Скоро сороковник!» - со вздохом, не шутейно сказала двадцатидевятилетняя Марина.

*
«Мне абсолютно фиолетово». Англичаны давно бы уже вставили это  словоупотребление в свой Оксфордский словарь.

*
«Склероз – это хорошая болезнь. Каждый день узнаешь что-то новое».

*
- Тебя хоть собаки любят!
- Меня только собаки и любят.

*
- То ли эстет, то ли пижон.
- Ферт!

*
«Знаешь, какая песня меня удивила? “Потому что нельзя, потому что нельзя, потому что нельзя быть на свете красивой такой”».
*
«Гори оно медным тазом!»

*
- Боже, какая тоска!
- Боже, какой ты депрессивный!

*
- Ну удиви, удиви нас!
- А вот!
Не удивил.

*
- Что-то голова болит!
- Может быть, уже пора голове болеть?

*
 «Щас снегопад пойдет».

*
- Напускное благодушие.
- Хорошо не «благородство».
- А что труднее напустить?

*
- Похожа на Марусю в детстве.
- Ты что видел Марусю в детстве?

*
- Он еще что-то хочет от женщин.
- Что от них можно хотеть!
- Ты спрашиваешь! Забыл что ли?
- Я не спрашиваю, я возмущаюсь!

*
«Всего доброго!» - и прерывает ненужный ей разговор с неинтересной, надоедливой старушкой.

*
«Хватит! Одних вас слышно. Балалайки вы».

*
- Тебя что обидели?
- Кто!

*
- Давай!
- Нет!
- Ты ничего не понимаешь.

*
«Смотри! Полная луна! Давай подойдем к ней поближе!»

*
«Эротика – это еще мягко сказано!»

*
- Тили-тили! Повторяй!
- Тили-тили!
- Трали-вали!
- Трали-вали!
- Молодец!

*
- Грустномордый яйцеглист.
- Что это?
- Это поток сознания.
- Ну и сознание у тебя!

*
«Как ее фамилия? Но не Поземкина - точно. Поземкину  мне не подсказывай! Как-то по-другому. Поземкину я знаю».

*
- Дождь мелкий.
- Дождь мелкопакостный.

*
«Он, короче, поддался на ее чары».

*
«Я тут подумал смешное!»

*
«Дай рублей двести налички!»

*
- Я за трезвую жизнь!
- А если органолептически?
- Ну, если только...

*
- Ты на таракана стал похож.
- На себя посмотри!
- Я же по-дружески!

*
- Тебе так идет прическа! И цвет волос - ну, точно твой!
- Я вообще красивая!

*
«Кто в ажурных чулках, в мини-юбке и на высоких каблуках – тот дура».

*
«Хорошо у нее все закругляется!»

*
На платформе в Семрино: «Было бы жорево и порево! А порево там всегда есть».

*
«Что сможешь, то и сделаешь, – не больше!»

*
- Неожиданности кончаются.
- Как они могут кончиться!
- Неожиданно.

*
«Ты что все спотыкаешься! Хочешь упасть!»

*
«В духовке нажарю ему, блять! Ой, прости, Господи, мою душу грешную! Котлеты...»
*
Диалог.
- Вау!
- Фу!

*
- Я не сплю, не сплю!
- Спишь! Еще как спишь! Что я не слышу!

*
«Девочки, идите сюда!» - и косяк возрастных «девочек» - уборщиц из управления – потянулся по коридору в сторону кладовой, где им должны выдать мешки с запасом туалетной бумаги.

*
Улица. «Привет, Дашенька моя сладкая!»

*
Вокальные звуки умеет издавать? Это хорошо.

*
«Электронно я с вами».

*
«Тяжелый год…. Погода одна чего стоит!»

*
- Поплакать, что ли, от всего этого?
- Утром!
- И что?
- С самого утра!?

*
«А мама ничего! Мама ничего! Мама - и на вид, и так!»

*
Улица: «Ты узнала что-нибудь на тему близости?»

*
Улица. «Если ты не собиралась есть сардельки...» Кусочки чужой жизни. Самые мелкие кусочки земных дел.
Как-то в  них вовлекаешься... Попутно.

*
«Есть субординация, и вы пользуйтесь субординацией!»

*
«Лиза, зараза! Вылези из-под стола!»

*
- Мне приснился кошмарный сон.
- Что?
- Приснилось, что сегодня не суббота, а уже воскресенье, и завтра надо будет идти на службу.

*
- Мусульманцы.
- Христарадничают.
- Это вряд ли! У них это по-другому должно называться.

*
«Они, бл-дь!..» - и дальше не знал, что сказать.

*
- Едешь в Париж?
- В Парижополь!

*
Две девочки: "Мне здесь всё нравится!" - "А мне всё-всё!"
Ей всё нравится в два раза больше.

*
Полупьяный тащит пьяного: «Что ты меня позоришь! Что соседи скажут! Скажут, что я связался с пьяницей. Иди ровно! Пить не умеешь».

*
Девочка проводит для мамы  экскурсию по «Дикси»: «А здесь у нас сладкая комната». 

*
«С праздником поздравил! Пьяный что ли?»

*
«Не совсем интеллектуал. Нет,  ну совсем не интеллектуал!»

*
«Сейчас как залужу, да как припаяю!»

*
«Миша, Сашу слушайся! Саша, посмотри за Мишей!»

*
«Алё! Ты купил то, что надо? Твою мать!»

*
- Это наверное Диля идет.
- Какая Диля?
- Ну, та, что была объявлена на той водосточной трубе.

*
«Сегодня было столько машин на улице! Одни машины!»

*
- Узбекские заробитчане.
- Как! Может быть, украинские?
- Ну, это было бы уже «масло масляное».

*
- Денег-то хватит?
- Если не будем ничего покупать, то хватит.

*
«Дикси».
- Пакет?
- Нет, солнышко.
- Товары по акции?
- Нет, зайчик.

*
Ведут разговорный подкоп под своих ближайших родственников. Заговор.
«А чё! Ну, реально обидно!»

*
- От солдата пахло керосином.
- Ну и что?
- На весь вагон!
- А-а!

*
- И-к!
- Шампанское?
- Овсянка.

*
«Все штаны в коте!»

*
Ругает супруга за то, что он пробует немытые фрукты, только что купленные на Сенном рынке:
«Я к тебе в Боткинские бараки ходить не буду!»

*
«Надо ему харю почистить». Милиционеры. Привычка к насилию.

*
ТВ. «Она еще в хорошем состоянии», - о жене, которой только еще 31 год.
Как об автомобиле. Б/у, но в хорошем состоянии.

*
«Нечего здесь вежливость проявлять!»

*
«Смотри в центр, не шевеля глазами». Ей в изни недостает культурных занятий. Сейчас она запала на оптические эффекты.

*
«Это ты сама по себе Родригес или по мужу?»

*
- Где-то здесь ёлки продавали. Не скажете?
– Когда?
– Да недавно. Недели три назад. Как раз перед Новым Годом.

*
- У нее наполеоновские планы.
- У кого?
- У бабушки.

*
«Она медсестра. Это востребовано. Так как сейчас много болеют».

*
«Ничего о вас никому не говорил. Чтобы не распространять плохое».

*
- Интересно, Мищенко храпит во сне?
- Не задавай постмодернистских вопросов!

*
Улица. «Наточка, аккуратно! Там какашки».

*
- Они думают, что они берут меня за душу!
- Разве не так?
- Где они и где моя душа!

*
Бабушка и внучка - обе на самокатах. Бабушка жалуется на ходу: «Я кататься умею, а тормозить нет».

*
На Сенном. «Хочешь купи, хочешь не купи».

*
- Рай! Марина говорит, знаешь чё?
- Чё?

*
- У метро раздают календарики со схемой метро.
- Думай, что говоришь!
- А что?

*
Рынок. «Дорого! Почем хочешь?»

*
- Наплевать!
- На что?
- На все!
- Это неконструктивно.
- Наплевать!

*
«Ой, это так здорово! Спасибо вам большое!»
Легкий голос. Легкость интонации. Это и внутренняя легкость. Легкость в общении. Легкость в хороших, добрых чувствах к людям.

*
«- Как живешь?
- Хорошо.
- Молодец!»
Очень лаконичный вариант. Непроницаемый, круглый, не дающий зацепиться ни за что. Ни за юмор, ни за жалобы. Общение двух бильярдных шаров. Ударились слегка  и раскатились по своим жизням.

*
– Je crois en l`amour ;ternel.
- Вот как! Везет дуракам на разные веры!
 - Почему же вам не везет?

*
- Как ее зовут?
- Ингрид.
- Ладно,  хоть не Индира!

*
- Человек – переменная величина.
- В чем же его переменность?
- А ты что, сразу возражаешь!
- Я не возражаю. Пусть будет переменная!

*
Кишинёв.  «Пяца чентралэ».
Продавец персиков.
«...сладкие, как я! У меня четыре жена. Одна говорит: ты сладкий как мед!»

*
- Можно движок прозвонить?
- А что с ним?
- Он делает так: «У-у-у! У-у-у!»

*
- Улица Днепропетровская есть, а города с таким названием уже нет.
- Может еще будет.

*
«Ты все сделал? Нет?! Козел! Всё, не обижайся, что я тебя козлом назвал. Урод!»

*
«Великолукский». О сосисках.
- Вкусные?
- Не оторваться! Начинаешь кушать - не оторваться!

*
- Дуры ходульные!
- Где?
- Вон пошла одна! Пошпилила на шпильках!

*
Урок физкультуры: «Максим, живее! Виктор, неси мяч! Как вареные мухи!»

*
- Дать, что ли, зарок не смотреть тупые сериалы?
- Сериальное дерьмо?
- Да.
- Дать!

*
- Встретились как-то женщина-вамп и мужчина-мачо. Однажды.
- И чё?
- Не знаю. Что-то.
-  Что, остроумия не хватает?

*
Улица. «Низы не могут, верхи не хотят», - из разговоров двух «узбечек».
Наверное прихватили еще советской школы».

*
- Не сколько жизнь ломает, сколько водка доламывает.
- Кто это сказал?
- Какая разница! Кто-то.

*
- Поду.
- Поди!

*
- Субботник – богоугодное дело или нет?
- Ну, большого греха нет.

*
Служба. «Ты еще курить или уже работать?»

*
- Красивая как Мария Шарапова.
- Вот даже как! Она что, эталон красоты для тебя? Подумаешь - Афродита Милосская!
- А ты что, злисси?

*
- Спи тихонько!
- А я как сплю!

*
- На многое, конечно, можно наплевать. В первом приближении.
- А во втором?
- Чревато.





В метро.
*
Станция метро «Адмиралтейская».
- Посейдон почему-то едет на четверке коней.
- То есть, почему не на тройке? Наверное потому, что он не русский.
*
Объявления по громкой связи в метро про «досмотр физических лиц».
- Додумались! Уже обращение «граждане» их не устраивает!
- Бывают и не граждане. «Физические лица» - более юридически точно.
- Все равно противно.





2000 год.
«Они хотят, чтобы мы за Путина голосовали? Пусть аванс тогда в пятницу заплатят!»


Сон.
- Приснилось, что Варвара  звонила.
– Чего бы ей звонить?
– Забыла. И не успела удивиться.


Праздник.
- Сегодня праздник.
- Какой?
- Большой праздник. Работать нельзя.
- Какой праздник?
- Ну там… гадюки еще выползают...


Футбол.
- Играли?
- Играли.
- Ну и как?
- Как-то так.
- Проиграли?!
- Уступили, а не проиграли».


Детские разговоры.

*
«А ты тоже так умел? Раньше. Когда я еще не рождался зимой?»

*
«Если бы у нас была собака-девочка, мы бы ее назвали Рая. Правда?»

*
«Ура! Скорая помощь приехала».

*
«Нельзя достать – расстояния много».

*
«Осторожно! Корова! А то она на нас сейчас замычит».

*
«Атомная американская бомба».

*
«Щас как сяду, и у тебя вырастут маняшки».

*
«Вдруг пришла русалка, поцеловала его в самое сердце…»

*
- Я бы хотела быть голубем.
- А я хотел бы быть снегирем.
- Да. Это красивая птичка.
- Она прилетает зимой.
- Ты будешь ждать до зимы?

*
«Мама! Красиво он набулькал!» - о прогулочном катере, проехавшем под мостом.

*
- Хочешь молока с хлебом?
- Нет, хочу пепси с чипсами.

*
Настя, лет четырех: «Я их к;том искусаю». Белым, пушистым котиком из Жлобина.
*
Первоклассники делятся воспоминаниями: «А у нас в саду был Яблоков. Знаешь, как мы его звали? Яблоко несчастное. Ха-ха-ха!»

*
«Тетя Оля добрая. Тетя Наташа средняя. И добрая и злая».

*
«Ещё маленькая минуточка».

*
«Я всех раньше вырасту».

*
«А потом, когда будет денежкоф, купишь киндер?»

*
«Я больше вас знаю, что это ромашка».

*
- Мне папа купил мороженое.
– А у меня папа Андрей.

*
- Мы сейчас зайдем к дяде Жене, а потом - домой.
- А как дядю Женю убивали?
- Кто его убивал! Его не убивали!
- Ножом.
- Так, порезали немножко.
- Плохая тетя?
- Да.
- Жена?
- Ну да.
- Она притворялась хорошей?

*
- Маша, скажи Ма-ша!
- Мария.

*
- Осторожно – лужи!
- Я буду плыгать. Ладно?
- Не надо прыгать!

*
- Марина, кто выше?
–  Не знаю.
– Вот видишь, я выше.
– У меня метр сорок два.
– А у меня метр сорок три.
– А у меня метр сорок четыре.
– А у меня…

*
«Вечноколючее дерево».

*
- Я буду кушать. Честно! Купи-и-и!
- Ты будешь кушать без апатита.
– Я буду…
- Не спорь.
– Я не спорю. Купи-и-и!

*
«Тут уже вспахали, будут сеять урожай».

*
Сын - у мамы: «Ты можешь прочитать умную книжку? А еще умней? А самую умную?»

*
«Я не девочка, я Катя».

*
«Я умею не падать», - Валя Непряхина.
Ей еще только пять лет. Полезное умение для ее возраста.

*
«Ты плохой, ветер!»

*
Детская площадка «Ленгаз».
- А где Олеся?
- Дома.
- За что?

*
- Когда она придет? Поздно?
- Она придет раньше, чем поздно.

*
- Скажи «ракета»!
- Ракета.
– Твой папа – начальник туалета.
-  А ты скажи «подвал»!
- Не скажу!
- Ну, скажи!
-  Подвал.
- Тебя скелет поцеловал.   
- А теперь ты скажи «подвал»!
- Подвал.
- Тебя Спайдермен поцеловал! Ха-ха-ха!

*
Магазин. Девочка обращает внимание мамы на яркие цветные школьные пеналы
- Мама, у меня такое есть.
- Да?

*
Дети на улице. Самостоятельные. Отбились от рук или сами по себе такие. Стоят перед «Зоомагазином».
- Мы зайдем в этот собачий магазин, увидим рыбок.







Воспитательные разговоры.
*
«Ты уже два раза сделала то, что я тебе запретила делать».
*
«Ты по-русски не понимаешь, будет по-плохому».
*
«Ты же хороший мальчик, не надо кусаться!»
*
«Марина, я иду с ремнем».






Ужины.
*
- Мама, дай!
- Ты не будешь ужинать.
- Буду.
- Не будешь.
- Буду.
- Я тебе не верю.
- Буду. Дай!
- Придем домой, тогда дам.
- Тогда не буду.
- Ну и не надо.
*
- Я буду кушать, честно… Купи-и-и…
- Ты будешь кушать без апатита.
– Я буду.
- Не спорь.
– Я не спорю… Купи-и-и!»


 


Девичье.
*
- Надо мужика с джипом найти.
- Сложно.
- Вон! Уезжает.
*
- У них на свадьбу ушло миллион рублей! Свадебное путешествие – только пятьсот тысяч!
- С платьем?
- Да. Платье из Италии. Две с половиной тысячи евро.





Лампа.
- Мне лампу неоновую… Такую длинную. Совдеповскую.
- Отечественною?
- Я и говорю…


Получка.
- Куда ты снял такую сумму, мудила! Тебя же сегодня же вечером обыщут.
- Ничего, не обыщут.
- Рассказывай сказки!


Анекдот.
- Вы что наш человек? –
- Как это? –
- Ну, как Эйнштейн, допустим…

Леди Джейн.
- Скажи «Леди Джейн». Ну, скажи: «Леди Джейн». Я тебе тоже ничего не буду говорить… Скажи «Леди Джейн». 
- Леди Джейн.


Палочка.
Старушка с палочкой и девочка трех лет сидят в трамвае напротив друг друга.
- А какая у тебя палочка?
- Обыкновенная, вот какая.
- Обыкновенная?
- Будешь старенькая, будешь тоже с палочкой ходить.
- Да. Мама мне купит палочку.


Через окошко кассы.
- Я ей говорю подожди немного…
- Да-да. Да, да. Да.
- А она  - «Я с работы»…
- Да-да. Да, да. Да.
- Подумаешь барыня какая!
- Да-да. Вот сука какая! Да-да...


Удивление.
«Никогда раньше не было с этим проблем...» - удивляется. Действительно, с ним это впервые. Еще удивляется.


F6.
- Что случилось?
- Я f6 прозевал.
Это знаменитый Сушков. Действительно прозевал. Даже N. видел этот f6.


Девочка.
«Вот одна девочка шла, шла… Такая была живая. А пьяный дядька на машини… Рулит, рулит. И…»


Инженерши.
«Что, Танюша, мечтаешь?» – «Да. Думаю, как там будет захлопка, если маховик уходит в сторону?»


Алфавит.
- В – как галочка, С – как доллар, К – как русское…


Малолетки.
«…два дня в неделю». – «Но там же надо раздеваться?!» - «Только верх. Станцуешь и все».


Галантный разговор.
-  Нона Викторовна! Ведь весна уже кончилась.
-  Что?
-  Весна кончилась, а вы все цветете.
-  Говорите громче, я плохо слышу.


Полуфилософский разговор.
-  Как все противно!
-  Да. И голова болит.


Оскорбление.
- С вашей полнотой…
- Что я толстый?
- Конечно.
- Вы меня оскорбляете.
- Чем же?


Облигации.
Выплаты по облигациям 51-го года. Старики.
- Ну что будем делать? В ресторан пойдем?
- В аптеку.


Комплимент.
-  Что ты такой мрачный?
-  А ты что сияешь?
-  Сияю? Спасибо.


Гадание.
Девица и тетка за ларьками у метро: «Придет к тебе во сне сегодня твой суженый-ряженый. Ты встань и скажи: семьдесят семь».


Две сестры.
Танька ходила в театр и смотрела «Две сестры». - «Чехова?» – «Да, Чехова».


У этой Ани много вопросов.
«Вы живете в России, где у вас Ельцин есть?»
«Я буду делать купальник (два холмика из песка). Или очки. Или…»
«Дядя Сеня, а песок в пупок не попадет?»
«А той речке сколько лет?»
«А день рождения когда кончится?»


Дед и внук.
-  Когда ты вырастешь, построишь мост, его назовут твоим именем. Мост имени Олега Тарасенкова.
-  А ты его сторожить будешь?


О чем говорят.
Две девочки лет тринадцати разговаривают про нахимовцев. Девушки постарше – о «задержке».


Машина.
«Сдай на права и купим машину». – «На какие шиши?» – «А мы купим маленькую и подержанную». – «Очень маленькую и сильно подержанную».


В автомобиле.
- Бабке все равно, - о старушке, переходящей дорогу в неположенном месте.
- Зато нам не все равно.


Тема.
«Сколько стоит эта тема?» – а продавец и не переспрашивает, он все понимает. Его эта смысловая глубина вопроса не раздражает, может быть даже, она ему нравится, может быть это его языковая среда. Он и отвечает без запинки что-то вроде следующего: «Двадцать пять рублей – за один погонный метр».


Детская игра.
- Мы играем в мясорубку».
- Как это?
- Я тебя запятнала, ты – мясорубка… Коля, он мясорубка.


Экстремист.
«Автомобили надо усмирять как диких зверей. Да? Старая идея. Предупредительные проколы шин. Предупредительные разбития окон и фар. Предупредительные процарапывания позорных надписей. Предупредительная засыпка сахара в бензин. Наконец, казнь в виде смятия под прессом. Ну, и ещё что-нибудь. Жесткая дрессура. Этого дикого, несущегося по улицам стада. Никаких штрафов – этого либеральничания с миндальничанием. Только карательные меры».


Западный ветер.
«Я это с годами понял…» Им есть кому всё это рассказать. Сколько откровенных разговоров шелестит на ветру, тает в воздухе! В теплом влажном воздухе. Весь день дул мокрый западный ветер.
«То, что видел западный ветер».


Вопрос.
«Где он ещё постоянную бабу найдет?» В его мире для всего подобраны точные слова. Никаких словесных и понятийных излишеств. Все названо правильно.


Тамерлан.
Перед интеллигентной ленинградской старушкой в окошко сберкассы стоит нерусская женщина со спокойным щекастым мальчиком на руках.
Ни к кому не обращаясь старушка дружелюбно-ласково произнесла низким надтреснутым голосом: «Тамерлан».
В этом простодушии столько от «ленинградских» времен! Тогда вместо политкорректности был обыкновенный советский небрезгливый интернационализм. Ну, тот, который показан в фильмах «Свинарка и пастух» и «Цирк».
Правильно ли поняла ленинградскую старушку женщина с ребенком?


Такой человек.
Неразговорчивый. Как собака. Всего два слова: «Гав-гав!» Даже одно.


Ситечко.
- У вас есть ситечко?
– Что?
– Ситечко.
– Какое?
- Ну, помните? Такое, какое Остап Бендер украл у мадам Грицацуевой, а потом отдал за стулья Элочке Людоедке.
– Не помним.
– Ну, как же так! Ситечко для чаинок? Си-теч-ко! В носик!
- Ах, такое! Нет, такого нет.


Погода.
-  Ну, погода-то всё же хороша?
– Погода хороша, хотя могло быть и потеплее. Но погода это что-то другое…
Хотелось смягчить его сердце хоть одним положительным впечатлением. Но Петр Саныч не поддался.


В автомобиле.
«Радио для шоферов». Не хочешь, чтобы с тобой так разговаривали. И не можешь поддерживать такой разговор.


Командировка.
- Ты там не увлекайся!
- Чем?
- Ничем.


Диалог.
- Я ж упаду на улице.
– Не упадешь.
– Упаду.
– Не упадешь.
– Упаду.
– Мы тебя поднимем.


Жизнь.
«Жизнь не борьба. Или, может быть, и борьба, только правильно ли это? Это неправильно».


Старик и дети.
Старик, умевший разговаривать с детьми. Он целиком владел их вниманием. Умение что-то внятно рассказать, доступные пониманию фразы, сказанные тихим голосом…
- А капустницы вредные, плохие.
– Они не плохие, они какие есть.
Это так ясно становилось! Хоть кому.
Вот и девочка тоже из благодарности делится со всеми своей нажитой мудростью:
- Самое страшное – это желтуха… И сердце.


Подруги.
Разговоры. Все разложат по полочкам. Ничего не останется валяться в неприбранном виде.


Бытовые разговоры.
Выберутся из ссоры бытовыми разговорами… Но ведь ссора в том и выражается, что не хотят вести  бытовые разговоры.


Ослышки.
«Я так испугалась! Как ты думаешь, мир спасется?» - ослышки. Всего лишь.
Не могут же на улице беседовать ангелы.
Или могут?


У магазина.
- Если упаду, тебе будет жалко шампанское или меня?
- Дай подумать!


***
- Красивая ты баба.
– Я не баба.
– А кто ж?


Петруччио.
Нелады с женой и дочкой: «Приходят и – раз! – телевизор на другую программу.  Дверями хлопают. Поэтому я такой злой».


Звонок.
- Позвоните Воробьеву!
- Как его зовут?
– Борис Александрович.
– Борис Саныча, пожалуйста… Боря, здравствуй, это М-ко…


Свиньи.
«Старики недовольны. Говорят, зачем им свиньи? «Всё равно помрем, - говорят. Не надо нам свиней!» Представляешь? И всего остального им не надо».


Ссора на два квартала.
- Поссорились и два квартала не говорили друг с другом.
– Шесть месяцев!
- Смешно-о-о.


Слова.
- Нельзя в детстве говорить такие слова!


Диалог.
- Что ты мне говорил!
«Что я ей говорил!?»
- Что я тебе говорил?».


Перед командировкой.
Напутствие: «Поселят в гостинице, постарайся спать на боку».


Варвара.
- Приснилось, что Варвара  звонила.
- Чего бы ей звонить?
- Забыла. И не успела удивиться.


***
- Какой сегодня день? Суббота?
- Нет.
- Неужели уже воскресенье? Будни? Понедельник?!
- Среда.


Детская поликлиника.
«За свою зарплату, за три копейки я еще должна с вами ругаться!?»
Хамские отговорки. Оттачиваются годами, совершенствуются. Тщательно отбирается каждое слово. Чтобы от души и остро, точно и оригинально. Почти художественное произведение.


Разговоры.
«Бабские» разговоры. А чем лучше «мужиковские»!
«Ну что! У тебя все есть. Руки есть, ноги есть!..»
Кажется, что жизнь вот-вот наладится.


Люся.
- Люся беременная. Но никто не видел ее парня. Курортный роман.
- Но он хоть не негр.
- Ты что расист?


Подружки.
У них не бывает неловких пауз в разговорах. Их несет. Они и просто дыхание друг друга готовы слушать в мобильнике.


Фу-фу!
Витрина мясного магазина. Девочка увидела поддон, с горкой наполненный куриными сердцами.
«Фу-фу! Давай сюда больше не будем заходить!»


Лекарство.
- Как его принимать?
- Три раза в день.
- До или после еды?
- Как вспомнишь.


Монастырь.
- Попова ушла в монастырь.
- Как! Попова?!
- Попова.
- Бросила курить и ушла в монастырь?
- Да не та Попова!
- А какая?
- Другая.


Смешная история.
- Рассказать смешную историю?
- Расскажите!
- Однажды я опаздывал к поезду. Раннее утро. Проспал. Тормознул машину. Черная «Волга». А в ней левачил негр.
Она не засмеялась.
- Представляете: черная «Волга», а в ней черный человек. Ранним полутемным утром… Это в нашем городке!
Но она все равно не рассмеялась.


Буквы.
«Е и Ё – тоже братья».
Есть такое бабушкино мнение.
А кто ж еще у нее «тоже братья»? Не иначе как И и Й.


Дорогая.
- Она вся такая дорогая!
- Какая?
- Какая-то норковая!


Сумка.
- Ты понимаешь, что тебе еще рожать надо!
- Да она легкая!
- Дай сюда!
Дочери еще только лет тринадцать, но мама строга и неумолима.
У них есть главное дело в этой жизни. Надо же понимать!


Диалог о Турции.
- Как ни приду -  на кухне гора грязной посуды! 
- И кто ж это не моет за собой?
- Это задача с тремя неизвестными.
- Ну, теперь-то, когда  два неизвестных уехали в Турцию, задача должна  упроститься?
- Да уж с одним неизвестным как-то полегче будет.
- Справишься! А ты сам почему не поехал в Турцию?
- Зачем мне это баловство!


Мобильные» разговоры.
- Видишь зелененькое здание?
- Эрмитаж, что ли?
- Ну, короче, стой там! Мы подойдем.


После школы.
- Ты не кушал?
- Угу.
- Вообще ничего не ел!?
- Угу.
- И не надо.


По мобильнику.
Провокационный вопрос: «Ты не скучаешь там без меня?»
И провокационное предложение: «Если будет желание, выйди встречать».


Знаменитости.
Рассказывали, кто каких знаменитостей в жизни видел. От самых великих до «бесфамильных» актеров сериалов.
Это были иногда захватывающе интересные истории.
Ростропович, Юрский, Андрей Петров, Хиль, Белинский... оказывались вдруг на тех же улицах, дворах, в соседних парадных...
Их – знаменитостей – не много, они живут в другое время суток и поперек повседневной реальности. Не так-то просто их повстречать! Каждая встреча - событие.
И какое-то даже украшение жизни простых смертных. Будто откололась и попала в руки блестка от мимолетной звезды.


Улица.
«Бегом на травочку!  - своим мелким, в жилетиках, пинчерам, должно быть. - Бегом!»
Теперь от этой старушки останется этот пустяковый разговорный след в относительной «электронной» вечности.
И, может быть, никаких других следов не останется.


Серьезный разговор.
- И что дальше?
- Во мне достаточно жестокости, чтобы ударить тебя.


Зеркало.
- Ты посмотрелся в зеркало, когда вернулся?
- Посмотрелся.
- Точно? А то ведь не повезет!
- Да, точно! Я еще сказал себе: «Какая отвратительная рожа!»


Летом.
- Июльская тоска. Во все времена. Что-то именно в июльской тоске есть специфическое.
- Это как чернила для второго класса.


Диета.
- Знаешь диету по системе Ковалова?
- Ну?
- Запиши! Утром - чай. В обед – баян. А вечером -  собрание.
- Кто такой Ковалов?


***
- Почему жизнь становится все противней? Вот уже и сирень отцвела.
- Как!
- Вот так!


Фигура речи.
Улица. «Все через жопу!» Но видно было, что она не имела в виду буквально этот орган. Это была просто фигура речи. Несколько эмоциональная, экстравагантная...
Нежное создание, в общем-то! Скорее всего она хотела сказать: «Как-то все неправильно в этом мире!»


Левой.
- Почему-то при ходьбе громче стучит левый каблук.
- Шаг у тебя революционный.
- Это как?
- Ну, так: «Левой! Левой!»
- А-а! Это где «клячу истории загоним»?


Рынок.
- Вот, пожалуйста, нектарын, мандарын...
- Рылом не вышел.
- Что?
- Дорого, говорю,  для меня.


Выбирает дыню.
- Подберите мне! Если вы в этом что-то понимаете.
- Я вчера вечером одну кушал.


Коллега.
- Что ты о нем можешь сказать?
- Что? У него красивая дочь.
- А еще?
- Ну что еще? Ей однажды стало дурно во время донорской кровосдачи.
- И все!
- А что же еще?


Спасибо.
- Хоть бы спасибо сказал!
- Я и сказал! Ты просто не услышал.
- Очень тихо сказал. Может быть, еще и про себя - подумал только?
- Думаешь, Бог не услышит?


Тапочки.
- Не прост человек. Не просто его существование  в этом мире!
- С чего ты взял!
- Он не может прожить без домашних тапочек.
- Может! На спор!
- Ты можешь. Но некоторым трудно.


Космос.
Пенсионер – другому такому же глубокому пенсионеру что-то на ходу рассказывает. Не бытовое. Воодушевленно.
Некуда ему сунуться со своими космогоническими прозрениями!


«Дикси».
- АОС! Для мытья посуды! Купите по акции!
- Я этим не занимаюсь.
- А сударыня? Сделайте ей приятное!
- Сама сходит.
- Сама сходит? Хорошо.


Ночью.
Что-то ей смешное сказал ночью. Когда не добудился.


Счастье.
- Ненасытные люди! Им все счастье подавай и подавай!
- И что?
- Ну, в самом деле!  Все мало и мало!


Третий ребенок.
Разговор о детях – как о способе укрыться от трудных времен, которые случаются в учреждении.
«- Первый ребенок – по любви, а второй...
- По производственной необходимости?
- Можно и так сказать.
- А  третий?
- Третий? Тут уйдешь, и неизвестно, что будет».


Созвучия.
- Как там у Пушкина? «Я в сердцах людей нашел созвучия своим созданьям». Такие, значит, были авторские самоутешения!
- Они же и остались.


Писатель.
- Сначала одни дети были маленькие, потом другие
- Тебе хорошо было бы быть писателем – в голову все время приходят какие-нибудь глупости.
- Спасибо.
- И ты их не стесняешься.


Звери.
- Волки, тигры и прочие хищники плохо относятся к человеку. Как к еде, в общем-то, относятся.
- К еде и плохо?
- Ну, значит, хорошо относятся. Как к еде.


Лектор УМЛ.
*
«Эмоции» – от французского «эмойшин».
*
«Пословица о том, откуда рыба гниет, оказалась пророческой».
*
«Как правило, всегда имеется три момента во всем: большой, средний и малый. И так во всех сферах».




По-военному.
«Это надо сделать немедленно…» – военмор о чем-то говорит своей женщине. Неважно о чем.
Важно, что - «немедленно!» Не «быстренько», не «скоренько», не «срочно» и т.п., а именно «немедленно!»
У него выработалось это умение находить однозначные, «строгие» слова. И не только на службе.


«Научные» разговоры.
Есть научные разговоры  с математическими выкладками, описаниями теорий, фамилиями и формулировками законов. Разговоры с определенным, строго обозначенным предметом разговоров!
А есть схоластические беспредметные разговоры, от которых только эмоциональный эффект, как например, от разговоров о вечности и бесконечности  - с провалами в «ужас бесконечности». Никакого научно-полезного результата.


Регина Абрамовна и Зоя Михайловна.
- Я себя ощущаю тридцатипятилетней. Пока не гляну в зеркало.
- И я.


«Здрасти!»
«Буна зиуа!» - поприветствовали они продавщицу фруктового лотка. Веселые молодые люди приняли ее за свою. А в ответ лотошница что-то недовольно пробурчала.
Может быть,  ей понравилось бы «здоровеньки булы»?


Диалог.
- Денег нет, тараканы на кухне...
- Сын двоечник...
- Не подсказывай!


Лекции по ГО.
*
«Как правило они что?»
«… не попали что?  - в органы дыхания».
«… и других что? – опасных химических веществ».
«Мы будем находиться что? – на улице».
«Время защитного действия наших с вами что? – противогазов».
«Надежность их что? – очень надежная».
«А в конце показано что? – санитарная обработка».
«Могут применяться что? – защитные средства».
*
«Взрывы делают опытные работники».
«Работа с персоналом – это не вредно».
«Всё материализуется. Вы поосторожней! Не накручивайте то, чего еще нет!»
«Нет смысла скрывать. Оно не надо».
«Достаточно печально».





Но всем понятно!
*
«Щас начнется волокита! Надо ее ускорить!»
*
«Необходимо держать в курсе зрения».
*
«По ходу подхода этой даты…»
*
«Тянули эту резину».
*
«Выживаемость людей».
*
«Эти даты уже ушли наверх, мы ничего менять не будем».
*
«В оборонке собран весь интеллектуальный мозг».
*
«Подрядчик тянет резину за хвост».
*
«Не надо выговаривать большие морали».
*
«ТВ. «Я плакала до слез».
*
 «Мы уже не относимся к этому поколению».
Но всё понятно. Хотела сказать, что они уже вышли из этого возраста.
*
«Мне все это было ужасно», - из юмористического отрывного календаря.
Спрямление мысли, упрошенный вариант ее выражения.
Но всем понятно.
*
«Вытащи из розетки холодильник».
*
«Математику считать надо».
*
«Улыбочные зубы».
*
«Медицинское лекарство».
*
«Штраф за внеположенное место».
*
«Испортился свет».
*
«Не на те ноги тапочки надел».
*
- Еще сто лет назад так и говорили: «курение табака», «о вреде курения табака»...
- Что еще можно курить!
- Мало ли! Курить фимиам. Или курить кальян. Но дело не в этом. Нельзя даже сказать, что это некая тенденция к упрощению разговорного языка. Сокращают лишнее - какой-то довесок, без которого смысл не теряется. В 99% случаях речь идет о курении именно сигарет, трубки, табака. И все же здесь какое-то смысловое  смещение, сложившееся еще и потому, что так сложилось. Сместился центр тяжести. Так стало удобней.
*
«Автобус здесь кольцо делает».








Гости с юга.
*
«Жарко в ноги».
*
«Он не поехал туда на какие-то гульки».
*
«Выпила коньяка, мне еще хуже стало».
*
«Это скрипка! Нужно петь изнутри!»




Хиромантия.
- Вот книга по хиромантии... Не хочешь! Ты что, не веришь в хиромантию!
- Всего не охватить.
- Ты же веришь в другие глупости, должна и в эти верить!
- Отстань!
- Наверное нельзя во все глупости на свете верить? Да?
- Иди в баню!


Поговорили.
- Но ты не говорила!
- Отстань, дурак!
- Сама дура!
Поговорили. Но они не обиделись друг на друга. Что это? Такое отношение к словам? Или просто такие отношения?


«Дикси».
- Вот это купись?
- А ты знаешь, что это такое?
- Это сёк.
- Это не сок.
- Сёк!
- Не размахивай лопатой, Вероника!
- Сёк!


Мотопрогулки.
Байкеры с табличкой «Эх, прокачу!» у Казанского моста на Невском.
- Прокатиться не хочешь? – спрашивает муж.
- Нет, не хочу. Я жить хочу, - отвечает жена.


Приметы.
- Приметы – серьезная вещь. Вернулся утром  за зонтом, и вот - весь день шел дождь!
- Так может быть, это везение!
- Да? И то правда!


Антенна.
Надо было соединить два куска кабеля от спутниковой антенны.
- Нет ничего специального?
- Нет. Соединим по-русски.
И скрутил сначала экранирующую оплетку, а потом и срединный провод.
- Можно было сказать более политкорректно: «Соединим по-рабоче-крестьянски». Хотя в отношении одного это политкорректно, в отношении другого – не очень.
- Что, думаешь, рабочие с крестьянами обидятся?


О кафе.
«Мы будем заниматься элитными кафе».
Неужели они так решают сразу, а не  в результате некоторого «кафейного» опыта? Сразу решают стать культурными цветочницами. Минуя этап продавщиц «фиялок»!


ЖКХ.
- Grand merci beaucoup!
- Pas de quoi!
Вот какие культурные работники встречаются сфере ЖКХ!
И главное – без запинки, сходу, будто это не какая-то остроумная заготовка, а что-то повседневное, на автопилоте.


О гостиницах.
- Распиливает ночную тишину тоненьким как ножовочное полотно храпиком.
- Все тебе надо замечать!
- Как же не замечать-то! И захочешь...
- Тоненьким – это хорошо! Бывает и не тоненьким!
- Разве что.


Паспортный стол.
- У вас упало.
- Спасибо.
- Вы замужем?
- Уж и не знаю…
- Как это?
- Девять лет как не живем вместе, уехал и ни звуку.
Разговор совсем не для этого казенного учреждения, не для этой  очереди перед окошком паспортистки. Здесь  в таких нюансах не станут разбираться. Замужем можно быть или не быть. Других вариантов, как и в заполняемых здесь бланках, быть не может.


Улица Рубинштейна.
- До 27-го года она называлась Троицкой.
– Почему ее переименовали?
– Ну, надо же было что-то назвать – человек-то был хороший.


Шоколад.
- Всё по 10.
- Всё по десять!
- Я, я, натюрлих!
- И всё просрочено?
- Вас?


Болезнь.
- Один слесарь с Приморской говорил, что «если человек хочет жить, то тут медицина бессильна». И дальше – иллюстрация этой сентенции. Про то, как некий Толян болел туберкулезом. «У него легкие были как простреленные. Жена отказалась от него в больнице. А детям сказала, что папка умер. А он раз! – и через год живее всех живых».
- Ты слегка приукрасил, конечно, речь слесаря!
- Зачем! Ничего не приукрашивал! Так и было!
- Остроумный слесарь.
- А то!


Разговоры с курами.
«Была нахалка с пеленок! Как была цыпленком, то всегда лезла!»


Обида.
- Проглоти обиду!
- Не глотается что-то.
- Глотай, тебе говорят!


Комиссия.
- Где наши передовицы?
- Ушли. Стесняются.
- Ну вот, ушли! Наши женщины не выносят публичности.
- Да. Не хотят быть  публичными даже в таком виде, даже чуть-чуть.


Школа злословия.
- Противно кашляет!
- Нельзя так говорить!
- Это еще почему?
- Это увеличивает зло в этом мире.
- Как!
- Злые мысли, необъективные суждения – этого достаточно.
- Почему же необъективного?
- Потому что – субъективного! Из субъективного мнения рождается что-то объективно  негативное - злые мысли  о людях, о мире в целом. 
- Что же молчать!
- Лучше помолчать! Не выпускать из себя негатив во внешний мир.
- Копить его в себе, что ли!
- Ну, если не можешь контролировать злые мысли в самом себе, то не распространяй их на окружающих!
- А как же «школа злословия»!
- Кто сказал, что это хорошо? Ничего хорошего!
- Зато весело!


Одесский разговор.
«Будьте вы мне здоровы», - сорвалось с языка это что-то одесское. Кишиневское, во всяком случае.
Игривость подсознания. Которое любит подшучивать над небрежным человеком.
Сказанул в разговоре с почти одесским человеком.
Если понимать – конечно,  неловко получилось. От склонности к подыгрыванию собеседнику.


Перекур.
- Некоторые современные девушки, оказывается, ходят на перекур с красивенькими портсигарами со встроенными зажигалками. Очень удобно! Ты знал?
- Все равно дуры!


Желание.
Трамвай № 3. Идет мимо Марсового Поля, по Садовой в сторону Сенной площади.
- Можно загадывать желание.
- Почему?
- С одной стороны Михайловский сад, с другой – Михайловский замок, и ты – Миша. А я посередине между всеми вами.


Киевское шоссе.
- «Не врубился в Канта», - так сказал бы Биркин.  Надо же чтобы и Биркин что-то сказал!
- Да, пора уже ему что-то сказать. А то время идет...


Выбор.
- Или зарплату надо прибавить или...
- Или что?
- Или есть надо  меньше.
- Одно из двух?
- Вроде того.
- Трудный выбор.
- Какой тут выбор! Тут и выбора никакого нет. Кто ж тебе даст выбирать!


Беседы с Ангелом.
*
- Вот хромает старый автор, так и не выбившийся в писательские люди. Усталый, равнодушный...
- А надо было? Выбиваться.
- Может быть, и не надо было. Может быть, это важно, что писательский хлеб ему не нужен был никогда. И не нужен сейчас. И хорошо то, как и что есть.
- Экий жизненный минимализм.
- Отстань, дурак!
*
- По лицу видно, что гений.
- Как это? По лицу можно определять только явных не-гениев!
*
- Как это?
- Это как если у тебя праздник, а тебя никто не поздравляет!
*
- Как представишь ее лицо, торчащее из-под одеяла!
- И что?
- Ну, представь! Ты входишь в спальню, а там такое!
- Что?
- Лежит -  одна голова видна. И смотрит!
- На кого?
- Ах, тебе это не объяснить! Говорю же! Смотрит! Голова!
*
- Хотят куда-то далеко уехать.
- Почему далеко?
- Если бы не  далеко – пошли бы пешком. А тут ждут трамвая.
*
- И вообще... Ездить в отпуск в Турцию - это пошлость.
- Ну ты радикал!
*
- Длинные, бестолковые диалоги!
- И что?
- Ты хочешь, чтобы все это читали?
- Ты хочешь меня обидеть?
- Нет, но как-то захотелось навести порядок в свете взятого в библиотеке Олеши, который справедливо писал, что тексты должны быть «одноприсестные» - для современных читателей и современного образа жизни.
*
- Ты умеешь засыпать?
- Что в этом хитрого! Это все умеют.
- Не все. А я умею. Хоть и не знаю, как это происходит.
- Никто не знает.
*
- Света Мебельная. Только вот граф не Крестовский, а Звенигородский... Так просто и понятно!
- Тогда что? – Матрена тоже Звенигородская?
- Ну, Матрена уже известная и неповторимая личность. Она может быть и так как есть.
- Дурдом!
*
- На самом деле никаких понедельников в природе не существует.
- И вторников?
- И вторников!
- И пятниц?
- И суббот с четвергов. У природы. Или у Г.Б. Есть жизнь звезд, галактик, миллиарды световых лет... А тут какие-то паршивые дни недели! Представляешь?
- Не представляю.
- Вот именно!
*
- Почему люди не остаются такими, как дети? Ясными, солнечными, любопытными... Почему они портятся от времени?
-  Что за наивные вопросы! Жизнь такая.
- Какая? Жизнь как жизнь. И почему она должна  портить детей?
- Но ведь портит! Все люди портятся от жизни.
- Все равно странно!
- Ты лучше таких вопросов не задавай никому!
- Почему?
- Они пугают людей.
- И тебя?
- Мне можно.
*
- Подлости в этом мире легче живется.
- Думаешь?
- «Слаб человек, мягка человеческая глина». Как еще человечество выживает! Удивительно! Может быть, подлость, предательство, мерзость человеческая, зло – одним словом – противоречит каким-то неочевидным, но действенным законам мироздания? Закон сохранения мира не позволяет злу брать верх. Несмотря ни на что.
- Все может быть.
- А ты не знаешь?
- Как тебе сказать...
*
- Я не обязан всем нравиться! Знаешь соответствующую поговорку про рубль?
- А может, это неправильное отношение к вопросу. Надо нравиться! Чтобы не портить картину мира в глазах окружающих.
- Как это?
- Не портить самим собой. Таким несовершенным! Таким не нравящимся!
*
- Всё от нестрогости!
- Какой-такой нестрогости?
- От нестрогости жизни. Позволяют себе много!
- А тебе как хотелось?
- Да, никак! Я просто объясняю.
- И что? Если ввести радикальные строгости жизни, то можно помочь этому миру?
- Во-первых, не ввести, во-вторых, не поможет. Но мир несколько улучшится.
*
- Хочется окончательно расплакаться, чтобы...
- Чтобы что?
- Чтобы всё. Чтобы окончательно.
- Не получится.
- Что же, значит, жизнь должна и дальше оставаться такой несчастной?
- Спрашиваешь! У всех несчастна, а он спрашивает! Ты что, лучше других!
- Но как же тогда?
- Никак. Или ладно! Поплачь!
*
- Жизнь вконец опошлилась.
- Не выдумывай!
- А может быть, она такой и была всегда, но так не воспринималась.
- Тут - какой подход выбрать. Жизнь такая разнообразная! Кто на что обращает внимание.
- Наверное. Наверное, это кажущееся противоречие. Многогранность, многоуровневость жизни надо понимать и принимать как есть.
- Ну вот! Сам все понимаешь!
- А если подобрать строгие формулы для описания этого психологического феномена – принятия, переработки внутри человека этого разнообразия жизни?
- Зачем?
- На бытовом уровне все это совершенно понятно. Человек виртуозно, без запинки все это понимает, и это не вызывает почти совсем никаких психологических трудностей. Духовное – это духовное, низкое – это низкое. Есть главное, есть остальное.
- Ну вот! Чего ж еще!
- Да, конечно. Но знаешь... Бывает противно.
*
- Страховщики на Марата.
- Страхуют-то они от чего?
- Ну... От разного в жизни. От несчастных случаев...
- А от несчастной жизни?
*
- Изнутри человек вот такой.
- Не говори гадости!
- Такой, такой!
*
- Все хитрят.
- Не все!
- Ладно, не все. Это и удивительно!
*
- Главное в красоте женщины – это в старости не выглядеть идиоткой.
- Только выглядеть?
- Ну да, дурость идет изнутри. Зачем им только красота дается!
- Куда она уходит? – вот вопрос. Эта ирония в глазах, блестки ума, веселости, понимания... Куда-то все это бесследно пропадает.
- Будешь тут иронизировать, блестеть глазами, веселиться, когда видишь свое отражение!
- Ну, не так буквально!
- Бывают редкие исключения.
- Внутренние.
- И я о том же.
*
- Они идут рядом, держась за руки. И будут так идти... И если когда-нибудь кто-нибудь из них не обманет другого...
- То что?
- Что? Вот Наталья Геннадьевна радуется, что муж возвращается домой с дачи после трехдневного там пребывания. Радуется и не может удержаться от того, чтобы не сообщить об этом своим коллегам по службе. Простодушно. Просто так! Потому что у нее хорошее событие намечается. А ты еще спрашиваешь «что?»
*
- Жизнь превращается в кошмар.
- Так нельзя говорить.
- А как можно?
- Твое восприятие жизни сместилось со временем в сторону мрачности. А жизнь – какая была, такая и есть.
- Ах, оставь ты меня со своими прописными истинами!
- Как хочешь.
*
- Как правильно: «картошка в мундирах» или «картошка в мундире».
- В мундире.
- Но много ведь картошек! Должно быть много и мундиров! Каждая в мундире.
- Спроси у дяди Вили!
*
- Им за сорок. И они уже полные и окончательные реалистки.
- Насчет полноты... В фитнес, конечно, не ходят.
- Какой фитнес! Они с ночной смены идут!
- И курят!
- Откуда ты такой правильный взялся! Только ты не обижайся!
- Я не обижаюсь.
*
- Молодой человек. Совсем новенький человек. Густые черные волосы, гладкая кожа, острые глаза, упругая, лёгкая поступь... Не курит, не сильно выпивает... Торопится на службу. Карьера не ждёт.
- И что прицепился!
*
- Непонятно, как можно экзистенциально врать, подличать!
- Это как – экзистенциально?
- Это значит - сознательно. Выбирая раз и навсегда сторону зла. Жить осознанно жизнью морального урода, монстра... А как же дети, женщины, чувства! Не понять.
- Ты ещё вспомни про театр, музыку, сериалы!
- Я серьёзно!  Сознательное зло! Знать, что делаешь злое, подлое, нечестное, мерзкое... И сознательно идти на это! Находить себя в этом! Вот, что странно в людях.
- Это мне надо бы удивляться!
- А ты не удивляешься?
- Удивляюсь.
- Но не очень?
- Очень! Что, пристал!
*
- Очень уж они приземлённые!
- Они бы с тобой поспорили.
- Наверное.
- Может быть, так вообще нельзя говорить о людях. Так определённо и закончено. И пользуясь ярлыками.
- Но ведь есть совсем очевидные вещи! Интересы, образ жизни...
- И что? Все это недоказуемо. Человек не может быть ни полупустым, ни вообще пустым. Чем-то он себя заполняет по полной.
*
- Неразгаданные тайны... Их преобладание в жизни людей... Поговорка о том, что все тайное становится явным, врёт.
- Просто лень ими заниматься.
- Нет, тайны уходят вместе с людьми.
- Кому они нужны – эти тайны!












Огороднику на заметку.
Теоретическое объяснение действия средства для борьбы с медведками.
Разноцветные зернышки, чем-то обработанные, сыплют в лунку при посадке семян огурцов или помидор.
- Медведка их употребляет. У нее начинается понос, она выходит на поверхность покакать. Тут их замечают пролетающие птицы и съедают.


На кассе.
Кассирша из «Ашана»:
«Спасибо за понимание. Хоть вы и не поняли».
Виновник легкого нервозного недоразумения, случившегося на кассе, уже отошел в сторону, и эта реплика произнесена продавщицей спокойно и вполголоса только для нее самой. Для обозначения ситуации, вслед ситуации.


Шахматные скамейки.
*
Сеанс одновременной игры на одной доске. Такое бывает на шахматных скамейках.
*
«Лошадью ходи».
*
«Куда ты пошел? Ах, ты туда пошел!.. Ах ты жулик!»
*
«Леша, как это ты, дурак-дураком, а в шахматы хорошо играешь?»
*
«Шахматное»: «На всякую случку».
*
«В детстве надо было развиваться».
*
«Старогоршковость трижды усиленная», - термин «скамеечных» шахматистов.





Понятия.
- Для них еретик хуже грешника.
- Еретик – системный грешник.
- А если греховодник?
- Ну, это из другой оперы.


Фантазёры.
- Увидеть мир через, положим, двести миллиардов лет. Такое желание никакой джин, никакая золотая рыбка,  тем более щука, которая «по щучьему велению»,  выполнить не сможет. Вот где подрывается доверие к сказочным персонажам! А хоть и не к сказочным! А и ко всем, кто в мире сказочно-мифологических условностей обладает как бы всесильностью.
- А может быть, просто подождать нужно? Эти двести миллиардов. И чудес никаких не понадобится.


Смешно.
- Как тебя зовут?
- А вот так, - и он, сложив губы трубочкой, присвистнул.


Молчание.
- Зачем что-то вообще говорить!
- Как это?
- Ты что-то скажешь, она – что-то в ответ.
- Молчать, что ли?
- Какой-то производит словесный, разговорный мусор!
- Ну, молчи, молчи!









к4

Книжная полка.


Марк Аврелий
*
Добрался и до Марка Аврелия. А там и до Плиния Старшего, с Младшим заодно, недалеко.
«Как быстро все исчезает: сами тела в мире, память о них в вечности!»
Память в вечности. Точка, на прямой. Память, какая бы ни была. В вечности! Что с ней делать в вечности? Тянуть по вечности хвост памяти? Память и вечность! Только людское: «Веч-на-я-а-а  па-а-мя-а-а-ать!»
Пустые разговоры.
*
Не прост, не спокоен, импульсивен, страстен.

Акутагава Рюноскэ
*
Схема. Нужна для того, чтобы сразу приступать к сути. Схемы есть у А.Р.: музеи, клубы, сидения, гости, посещёния и т.д.. Схема – нечто, охватываемое одним взглядом, с ясной идеей, ощущаемое как целое, то, что можно подержать в руках. А не тонуть в чем-то неопределенном.
*
Правильно угаданный А.Р. Что-то взрывное, на пределе, на взводе. Под оболочкой лихорадочного, уже немного взвинченного спокойствия. Нетерпение гранаты. Жаждущей поскорее исполнить свое предназначение.
*
Автор «изнутри». Не знаешь, как он выглядит. Слышишь в темноте его голос. Вернее,  видишь его глазами и слышишь ниоткуда, или скорее, из себя его голос. Сидишь в нем, как в танке и смотришь в амбразуру. Все видно, но как-то вынужденно - что покажут. Понимаешь его изнутри. Здесь нет деклараций, стремления кого-то в чем-то убедить. Следование за мыслью, за взглядом, за интонацией, за отношением, за пристрастиями...
*
Законченность, жесткость спрятанного под чем-то неопределенным, обычным и, вроде как даже, необязательным, внешним. Новелла длится до тех пор, пока не почувствуется эта жесткость. Иногда это проявляется в какой-нибудь финальной фразе, в авторской оценке, сомнении, сетовании, предположении. Этого оказывается достаточным, чтобы мгновенно изменить восприятие всего предыдущего текста.
*
Робость перед таинственным миром. Это скорее всего что-то национальное. Отношение к миру. Такое отношение. Охватывающее. Предполагающее безоговорочную почтительность. Без европейской самонадеянности. Мир таинственный, многослойный, непостижимый. Человек знает только кусочек этого бесконечного мира. Знает все о временах года, о растениях и животных, которые его окружают, знает свое ремесло, знает правила, по которым должны жить люди… Это человеческий мир. Но есть еще мир таинственных сил, есть непознанные механизмы, движущие все в этом мире.
*
Герои Акутагавы, не стыдящиеся своего «литературного» сознания. Для нас эта литературность – признак того, что автор далек от реальной жизни, не знает ее. А для японцев наверное это не так.





Ахматова.
*
У неё есть «неконцертные» стихи. Открытый текст.
«De profundis… мое поколенье мало меду вкусило и вот…» «…интриги, чины, балет, текущий счет, на ветхом цоколе дворянская корона и ржавый ангелок сухие слезы льет».
Пережила нищету, горе, страх за близких.
Переучилась для сов.жизни. Дворяночка. До немыслимой простоты всё упростила в своей жизни. Только поэзия, только слова. Всё остальное неважно.
«Этот дождик, солнечный и редкий, мне утешенье и благая весть».
*
«И будто ответом на всякие глупости - Ахматова:
«Тянет свежестью с Москва-реки, в окнах теплятся огоньки…»
Какого еще надо?! Не своротила горы, не перевернула землю, не взорвала мир. Сказала только то, что можно сказать об этом мире».
*
Как подтверждение того, что интонацией можно преодолеть этот мир. Ничего, кроме интонации. Какие-то смысловые моменты, метафоры, красоты… - всё это неважно. Важна интонация, с которой, кажется, можно пройти этот мир насквозь.
*
Сохранение своей поэтической сущности в обстоятельствах бытовой жизни. Это главное, может быть. Трудно сказать, откуда к ней это пришло. Продукт ли это советской эпохи или она бы к этому и так пришла.
Да нет, без Советов не обошлось. Так жизнь далась. И жизнь дала…
Уроки классики. Авторские уроки. Только в этом. Хотя этому, конечно, не научиться.
*
Пишет о себе. Проводы земной жизни стихами. Как Мария Лухан - куплетами. Только о себе.
*
«... как по земле с котомкой ходит лихо...» Остался только этот вычищенный стихами образ поэтической души. Телесное уже почти не принимается в расчет. Чистое поэтическое слово.
*
У нее непостижимая, потрясающая  уверенность в том, что и как  она пишет. Не только в словах - это само собой, а и в интонации! И в отношении к миру! Она уверена в правильности своего понимании этой жизни!
*
«И кажется такой нетрудной...» Вот, что у нее хорошо – это спокойное, добытое годами трудной жизни понимание!
И, может быть, это не одни только слова.
Да и неважно, что это было для нее самой, – просто слова, поэтическо-стихотворный ход или реально нажитое.
Для читателя, с его верой в поэзию, – это выражение жизненной мудрости, которой нужно пытаться соответствовать и в своей жизни.
*
«Звенела музыка в саду
Таким невыразимым горем.
Свежо и остро пахли морем
На блюде устрицы во льду.

Он мне сказал: "Я верный друг!"
И моего коснулся платья...
Как не похожи на объятья
Прикосновенья этих рук.

Так гладят кошек или птиц,
Так на наездниц смотрят стройных...
Лишь смех в глазах его спокойных
Под легким золотом ресниц.

А скорбных скрипок голоса
Поют за стелющимся дымом:
"Благослови же небеса -
Ты первый раз одна с любимым".

Ирония, легкая отстраненность. Именно кошки. Которая только сама  и знает, что ей нужно.
Или не знает толком. Но ей известно, как это бывает с другими. И слова из этой сферы человеческой  жизни она знает: «любимый», «прикосновенья», «объятия».
Кошка. Изучает повадки хозяина. Или того, кто считает себя ее хозяином.
Это общеженское, не подозревающее, что оно общеженское.
Общеженское незнание.
Не литература, а психологический тест.
И это принимаешь спокойно.
«Лишь смех в глазах его спокойных».
Приучено спокойно. Понимаешь и принимаешь то, с кем имеешь дело.
«C`est la femme». Как «c`est la vie».
*
«И над цветущею черешней...» Сомненья взяли. Откуда в Комарово черешня! Если не Комарово, то что? Где этот самый «воздух вешний», морской свершает перелет? Может и не Финский залив, а так – какое-то воспоминание о чем-то другом!
Потом-таки вспомнились жалкие, кислые как бы «черешни», которыми однажды угостил знакомый дачевладелец.
Да, не придумано это для рифмы: «нездешней - черешней»! Все по правде. И в Комарово водится черешня.
Здесь всё свое – местное, со своим достоинством и традицией, и другого никто не желает. Не приучен. Не видел, не пробовал, не подозревает, не принимает... Не без некоторой гордости.
*
«Анти-Ахматова».
Спокойно к этому относишься. Это не способно ничего изменить. У нее есть такие стихи, такие строчки, такие слова! Всю ее переносишь именно в эти строки и в эти слова. Не замечая, не вдаваясь, не думая обо всем остальном.
«Есть в близости людей...»
«Там есть прудок, такой прудок...»
«По земле с котомкой ходит лихо...»
«Многое еще наверно хочет...»
«И кажется такой нетрудной...»
«Подумаешь, тоже работа...»
Наверное, допускаешь, что всякого может быть намешано. Человеческое, самое разное, женское, что-то бытовое, профессионально-писательское... Но за всем этим видишь и то главное, что есть в поэте – ее авторскую сверхпотребность в понимании, в переживании этого мира, то есть то, для чего и нужна словесность. Все это можно видеть только в строчках, в словах. И дальше можно уже ничего не принимать в расчет. Никакие «малаховско-гузеевские» бабские разборки.
*
«А мальчик мне сказал, боясь,
Совсем взволнованно и тихо,
Что там живет большой карась
И с ним большая карасиха».
Это изначальное, полудетское ощущение жизни.
Ее стихи вспоминаешь с облегчением.
Может быть, никто не понял это облегчительное свойство ее поэзии.
Во всяком случай, совсем не так звучат стихи ОМ и МЦ.   
И это такая немного игра. Чисто женская.  И ее чудесная женская душа! Еще не запинанная, еще не измочаленная не только литературной жизнью.
*
М. Ардов, «Улыбка и мурлыканье».
«У Ахматовой никогда не было и быть не могло никаких политических иллюзий. Она никогда не была «советским писателем», она всегда была великим русским поэтом».
Так легко рассуждает. «Русские поэты» прожили эпоху, будто прошли через загаженное нечистотами, зараженное чумой место в истории России. Пережили мрачные времена бессмысленного тоталитаризма, уцелели...
Достаточно ли того понимания, которое им дает их принадлежность к поэтам,  к русским поэтам?
Они воображают, что живут в вечности, вне разнообразия времен.
Как бы они себя понимали, не будь 1917 года? Пописывали, издавались, выступали в салонах... Упокаивались, когда придет их время, на литературных мостках Волковского кладбища...
Но 1917 год пришел. И не позволил им пописывать как раньше. Время помешало им жить по-прежнему.
Они не приняли этого нового времени, мало приспособленного для их поэзии, для их образа жизни и мыслей.
Что поделать! Не только поэты, не только такие поэты, жили в России.
Поэты часто живут трудно.
Но вычеркивать советское время из истории России!
Это, по сути, была внутренняя эмиграция. Одни уехали в реальную эмиграцию, а они остались, не принимая этой жизни в России нового времени.
То, что в 1991 году всё советское устройство жизни рухнуло, не означает, что эмигранты – и «наружные» и «внутренние» - оказались правы в своем убеждении, что 1917 год – это бессмысленное зло, нечто, что надо изъять из истории и забыть как страшный сон. 
Выход? Отвлечься от чисто политических моментов в их поэзии? Пожалеть их? Принимать только то, что действительно вне времени, что останется для будущего как русская поэзия?
Уже согласились с тем, что они не были «советскими» поэтами. Это определение накладывает определенные политические требования, которым они не соответствовали.
Советское время – это еще и время соревнования систем. Ну, не захотели они участвовать в этом соревновании. И они, рожденные в капитализме, не видели в нем большого зла и поэтому  не сочувствовали социализму. Еще в те времена, при их жизни, когда острота политической борьбы снизилась, к этому стали относиться снисходительней.
Тем более сейчас.
При этом нельзя считать, что они с победителями – с этой либерастской кодлой ненавистников России.
По мере политизации общества их опять потащат на баррикады. С одной или с противоположной стороны.
Просто русскими поэтами им не дадут быть.
*
«Там есть прудок...»
Они в полноте этого мира находят себе такой уголок, куда можно забиться и там оставаться, сколько потребуется. Это та последняя, тупиковая глухая комната в каком-нибудь подземном лабиринте. Может быть, это единственное реальное убежище в этом мире, в этой невообразимой жизни, то место, где только и можно по-настоящему прятаться, где можно чувствовать себя в безопасности. Все остальные убежища – совсем не то.
Это убежище по суть – в самом себе. Там никто искать не будет, а если и будет, то что там можно найти! В потемках. Чужой души.
Это, конечно, иллюзия. Иллюзия спрятанности. Как и все на свете, конечно, иллюзия. Но эта иллюзия наиболее реальная и «отвечает требованиям безопасности». 
*
«Налево беру и направо, и даже, без чувства вины, немного у жизни лукавой и все - у ночной тишины».
Тонкая поэтическая материя. Ее еще не так просто добывать!
Есть такая песенка:
«Мой Лизочек так уж мал, так уж мал,
Что наткать себе холстины
Пауку из паутины
Заказал, заказал».
И не все поэты знают, что и как можно «подслушать у леса, у сосен молчальниц на вид...»
*
Запечатлела момент.
«Я говорю сейчас словами теми,
Что только раз рождаются в душе.
Жужжит пчела на белой хризантеме,
Так душно пахнет старое саше.

И комната, где окна слишком узки,
Хранит любовь и помнит старину,
А над кроватью надпись по-французски
Гласит: "Seigneur, ayez pitie de nous»*.

Ты сказки давней горестных заметок,
Душа моя, не тронь и не ищи...
Смотрю, блестящих севрских статуэток
Померкли глянцевитые плащи.

Последний луч, и желтый и тяжелый,
Застыл в букете ярких георгин,
И как во сне я слышу звук виолы
И редкие аккорды клавесин».

А упоминание цветов усиливает впечатление непостижимой краткости всего происходящего. И мы не можем удержать что-либо в этой жизни, как не можем уберечь от увядания цветы. Вот они еще в полной силе красоты, свежести, радости полноценной жизни. А вот уже все это куда-то ушло.
*
«...морской свершивший перелет...»
Поэтическая мысль обрывается чуть ли ни сразу. Ее нельзя протянуть до самых крайних пределов понимания происходящего в поэтическом тексте. Поэтическая неопределенность принимается как данность – на полу-ощущении, на полумысли. В поэзии это допустимо. Еще и обижаться будут или презирать за дилетантский подход, если усомнишься в чем-то.
«Здесь всё меня переживёт,
Всё, даже ветхие скворешни
И этот воздух, воздух вешний,
Морской свершивший перелёт...»
«Воздух вешний» - это понятно, но почему «свершивший перелет»? Что там на другом берегу Финского залива? Вешняя страна? А в Комарово весны еще нет?
И это не «заметки крохобора», это попытка понимания поэтических процессов. Как появляется поэтический текст? Как он воспринимается?
На Старой Деревне выйдешь из метро в ветреный день, ощутишь этот воздух в лицо с залива, так сразу и вспоминаешь про этот морской перелет.
*
«Поэма без героя».
 «Кто, когда и зачем встречался,
Кто погиб, и кто жив остался,
И кто автор, и кто герой, -
И к чему нам сегодня эти
Рассуждения о поэте
И каких-то призраков рой?»
Все кружева словесности – оправдание, заговаривание вины, неумение заглушить укоры совести…
Н.Г. Это понимаешь почти сразу – из краткого биографического очерка. Куда от этого уйдешь? Эта вина-не-вина…
«Когда в тебе пятно единое… Единое… Случайно завелось…» Почему-то уверен в этом. Ведь это так по-авторски понятно, так реально, реальней самых реальных вещей.
Бедная она бедная. Такой стимул к авторской работе! Справедливый, впрочем. Каждый сам себе судьбу выбирает. Даже не делая этого. И не думая об этом…
«Я зеркальным письмом пишу,
и другой мне дороги нету –
чудом я набрела на эту…».
Да, это документ! Откровенней и ясней не скажешь. В литературе. Это значит, что и нигде и никак.
И это не похоже на книгу, изданную в 77 году. Олухи! Это не игры, это не бирюльки!
*
«… и все у ночной тишины».
Неслучайность фразы. С большими авторами это так и бывает.
То, что не совсем понятно простым смертным.
Неслучайность. За ней следует несомненность.
*
«Трагический тенор эпохи». Может быть даже, просилось – «кенар». Но не стала так уж сильно насмешничать.
Но ей Блок с его романсовой театральной откровенностью не мог нравиться. Ей, конечно, ближе были сдержанность и интеллектуальность ОМ. Он, как и она, не подставлялся излишней душевной вывороченностью. Да у них этого и не было. Больше холода в душе, сдержанности, трезвости. Не позволяли себе и на миру и внутри себя распускаться, как бывало с Блоком.


 
 


Белый.
*
Сатирический пасьянс. «Серебряный голубь». Вот и не угадать время по «Серебряному голубю». Каково оно было? Не угадать. Как по лубку. Не угадать, как по карнавальной маске не угадать выражение лица. И не потому, что мало примет времени. Может быть, и не мало. Несовпадение тех, девятьсот девятого года, ощущений автора и наших нынешних, всезнающих представлений о времени. В нем, кажется, должно было уже всё быть. То, что вышло на свет Божий в семнадцатом. Где оно всё? Где оно всё было? Олитературенный мир. Лубок. Трактирная вывеска. Как они себя понимали? Вопрос без ответа.
*
«Сатирик». А раньше представлялся каким-то философствующим лириком или лирическим философом. Теософом. А ему, оказывается, больше нравилось быть сатириком. Вторым Гоголем. Чтобы о нём говорили, что он вырос из гоголевской шинели. Из той, надетой скульптором на печально повесившего нос Гоголя, длиннополой шинели.
*
«Петербург». Кажется, что мысль вот-вот поскользнется на этом паркете.






Битов.
*
Странное чтение. Сатира? Вязнешь в тексте. Бормотание его – это стиль, а не то, что казалось раньше, - не небрежность, не пренебрежение, не лень и т.п. Он такой от природы. Творит свою многовариантную реальность.
*
Тяжеломыслие. Напряженное, уязвленное… Какая-то скрюченность текста. Слова будто выдавливаются с превеликим трудом.
Он, кажется, хочет поведать какую-то страшную тайну, мнется, копается в мусоре слов, бормочет что-то и ничего толком не говорит. То ли не помнит, что это за тайна, то ли она не страшная и ему уже как-то неловко за нее. Нагнетание значительности. Изломанная, будто бы не с проста, форма изложения. Церемонные раскланивания с читателем, объяснения чего-то, что не вызывает никаких вопросов и не требует непременных объяснений.
При этом встречаются куски текста будто бы от души. Умные и интересные мысли. Открытый текст.
*
С каким трудом, должно быть, даются ему очередные писания. Ничего ведь нет, кроме этих невнятных воспоминаний о 60-х, 70-х...
Хотя так и должно быть – только «невнятные воспоминания»! Но уж больно натужно у него все, самому себе не интересно… Но надо писать. Профессия обязывает.
*
Заметка в Интернет-новостях: «3 декабря 2018 г. умер Андрей Битов выдающийся русский писатель».
Много важности в нем было, конечно, но он хоть что-то из себя представлял.
Впрочем, впечатления от него – более чем десятилетней давности.
А получать новые впечатления в наше время от таких авторов всегда опасаешься. Боишься в высказываниях на разные темы, даже самые нейтральные, напороться на либерастскую пургу.
Ну вот, он и отошел в мир иной.







Блок.
*
«...и мнет ковыль...» Сознание автора парит в четверти метра над землей, а не ступает. Легкая поступь. Неосновательная. Не мнущая ковыль. Образы легкие, растворяющиеся как туман при попытках их схватить и «привести в стойло» здравомыслия, ясности, ощутимости. Может быть поэтам другими быть нельзя?
*
«Не пропадешь, не сгинешь ты, и лишь забота затуманит твои прекрасные черты...»
Что это? Вера такая? Или точное знание? Знание, основанное на понимании  этого географического места, этих людей, порожденных этой географией, выросших в ней?
Или это просто поэтическое прекраснодушие?
Ну, не сболтнул же он это от минутного воодушевления!
*
«Протекли за годами года,
И слепому и глупому мне
Лишь сегодня приснилось во сне,
Что она не любила меня никогда...

Только встречным случайным я был,
Только встречным я был на пути,
Но остыл тот младенческий пыл,
И она мне сказала: прости.

А душа моя — той же любовью полна,
И минуты с другими отравлены мне,
Та же дума — и песня одна
Мне звучала сегодня во сне...»

Это напоминает заготовки для красивого оформления чувств. Темплеты.
Эстрадная песня – из той же породы.
Исследование новых понятий. Осваивание. Подбор точных слов.
Это и лаборатория по исследованию проявлений подлинных чувств и подборка красивых фраз для выражения чувств или чего-то подобного в реальном человеке.
Конечно же, все это больше словесное творчество, чем реальность.
*
«Вдруг под ветром взлетел опадающий лист...»
Взахлеб спешит поэтически высказаться. Даже в ущерб обычному словоупотреблению. С небрежным выражением смысла. Но всем, конечно, понятно. Ему хочется. И так сказалось. Чем это берет? Не можешь сформулировать. Может быть, интонацией. Этим накатом поэтических картин.
Страдаешь от несовершенства чужих стихов.
Нужно строчки считать. Безупречные. Как ОМ считал. Построчно ценить поэтов.







Бродский.
*
Он отмахивается от впечатлений, от их многообразия. Как и всякий человек. Как и всякий поэт. Как и всякий большой поэт, в конце концов. Даже поэт со знаком нобелевского качества. Отмахивается статьями, усталыми упоминаниями одного, другого, третьего. Отмахивается, чтобы не быть подавленному этим многообразием, этим кишением реальности. Это так понятно. В мире тщеславных людей. Многообразие мира, событий, книг, городов, архитектурных памятников, людей...
*
Вот уж кто абсолютно не принимал участия в действительности! Умение не видеть, не знать, не помнить, не отвлекаться.
Умение жить только в мире поэзии. Даже не в мире литературы – мир литературы это уже слишком широко, непредсказуемо, перемешано с грязью и вонью реальности.
Читаешь больше для того, чтобы уловить, прочувствовать (понять это нельзя) это его умение жить и работать в состоянии вненаходимости, отрешенности, непричастности.
Власти им брезговали. Он до сих пор вызывает брезгливое чувство. Богоизбранный пасынок. В мире и там, где родился. Он уплыл мимо всех и от всех. У него брали интервью на ходу. Маленькая Богоизбранная лодочка с косым парусом.
«А они океанские лайнеры?» Вроде того.
*
«Вообразить себя поэтом». Не стихотворцем, не версификатором, а поэтом по состоянию души, образу мыслей и жизни. То, что высокомерно не допускал И.Бр.
Как он в своей ревности стремился поотцеплять всяких недостойных, уцепившихся за борта поэтической лодки. В которой было место, может быть, только для него и ещё для двух-трех.
Произвол, несправедливость, поэтическая вольность...
И все же: правота именно поэзии. Может быть, И.Бр. отвращался от беллетристической болтливости и ни от чего больше?
 *
Проповедь не поэзие-центризма, а стихо-центризма. Упор на язык, на звуки, на рифму, на концентрацию, словесную экономию и пр. «...любая реальность стремится к состоянию стихотворения - хотя бы ради экономии». «...конденсированный вариант реальности».
*
Проза поэтов. Хоть Бродский, хоть Б.П. Избыток подробностей. Будто в подсознании у них – доказать наглядным примером, что поэзия более экономный вид писаний. «Вот видите, сколько слов затрачено, а стихами все было бы проще».
*
Эстафета спокойствия и достоинства, восходящая к Ахматовой.
«Примерно этому — а не навыкам стихосложения — мы у нее и учились».
Умение входить в такое состояние, в такое отношение и находиться в нем – может быть, самое драгоценное. Во все века.
Удобно из этого состояния задавать вопросы. Самому себе, ГБ…
Понимание того, что спешить и стараться бесполезно и бессмысленно.
*
Стихотворение «Сретенье», написанное незадолго до высылки.

Сретенье
Анне Ахматовой

Когда Она в церковь впервые внесла
Дитя, находились внутри из числа
людей, находившихся там постоянно,
Святой Симеон и пророчица Анна.

И старец воспринял Младенца из рук
Марии; и три человека вокруг
Младенца стояли, как зыбкая рама,
в то утро, затеряны в сумраке Храма.

Тот Храм обступал их, как замерший лес.
От взглядов людей и от взоров небес
вершины скрывали, сумев распластаться,
в то утро Марию, пророчицу, старца.

И только на темя случайным лучом
свет падал Младенцу; но Он ни о чем
не ведал еще и посапывал сонно,
покоясь на крепких руках Симеона.

А было поведано старцу сему
о том, что увидит он смертную тьму
не прежде, чем Сына увидит Господня.
Свершилось. И старец промолвил:
“Сегодня,

реченное некогда слово храня,
Ты с миром, Господь, отпускаешь меня,
затем что глаза мои видели это
дитя: Он - Твое продолженье и света

источник для идолов чтящих племен,
и слава Израиля в Нем”. - Симеон
умолкнул. Их всех тишина обступила.
Лишь эхо тех слов, задевая стропила,

кружилось какое-то время спустя
над их головами, слегка шелестя
под сводами Храма, как некая птица,
что в силах взлететь, но не в силах
спуститься.

И странно им было. Была тишина
не менее странной, чем речь. Смущена
Мария молчала. “Слова-то какие...”
И старец сказал, повернувшись к Марии:

“В лежащем сейчас на раменах Твоих
паденье одних, возвышенье других,
предмет пререканий и повод к раздорам.
И тем же оружьем, Мария, которым

терзаема плоть Его будет, Твоя
душа будет ранена. Рана сия
даст видеть Тебе, что сокрыто глубоко
в сердцах человеков, как некое око”.

Он кончил и двинулся к выходу. Вслед
Мария, сутулясь, и тяжестью лет
согбенная Анна безмолвно глядели.
Он шел, уменьшаясь в значенье и теле

для двух этих женщин под сенью колонн.
Почти подгоняем их взглядами, он
шагал по застывшему Храму пустому
к белевшему смутно дверному проему.

И поступь была стариковская тверда.
Лишь голос пророчицы сзади когда
раздался, он шаг придержал свой немного:
но там не его окликали, а Бога

пророчица славить уже начала.
И дверь приближалась. Одежд и чела
уж ветер коснулся, и в уши упрямо
врывался шум жизни за стенами Храма.

Он шел умирать. И не в уличный гул
он, дверь отворивши руками, шагнул,
но в глухонемые владения смерти.
Он шел по пространству, лишенному тверди,

он слышал, что время утратило звук.
И образ Младенца с сияньем вокруг
пушистого темени смертной тропою
душа Симеона несла пред собою,

как некий светильник, в ту черную тьму,
в которой дотоле еще никому
дорогу себе озарять не случалось.
Светильник светил, и тропа расширялась.

Удивляешься не теме стихотворения, а именно тому, что это последнее стихотворение, написанное в России. Человека высылают, у него по тем временам фундаментальные изменения в жизни.
Раньше уезжали навсегда. Он и уехал навсегда.
А Бродский пишет стих на библейскую тему!
Это должно бы быть главным сожалением авторов, которым не дано в этом мире понимать такие вещи.
Не какая-то там примитивная завись к «священному дару», к «бессмертному гению», а именно к этой способности жить только своими авторскими, поэтическими задачами, держать их постоянно на рабочем столе при всех обстоятельствах.
Есть вообще совершенно бытовые вещи.
Есть абсолютно советские папа и мама, для которых отъезд Ёси – главное и неизлечимое уже горе их жизни.
И есть авторская, поэтическая работа, которая идет своим чередом поверх повседневности разного качества и значения.
Реальность или мешает или способствует поискам ответов на вопросы, которые сам автор ставит себе в этом мире.

И вот это о том же:

«В 1964 году ... я попал за решетку... В третий, по-моему раз. И меня повезли на север со сроком пять лет и так далее, так далее, так далее. И я к тому времени уже писал стихи и в общем... стихи для меня... и в общем чувствовал себя лучше всех и вся. По крайней мере порядком выше всех и вся. И оказался... Я помню купе...»

*
Попробовать читать Бродского не как стихи. Преодолеть внутреннюю раскачку. Удастся ли!
«Жизнь начинается заново именно так — с картин изверженья вулкана, шлюпки, попавшей в бурю. С порождённого ими чувства, что ты один смотришь на катастрофу. С чувства, что ты в любую минуту готов отвернуться, увидеть диван, цветы в жёлтой китайской вазе рядом с остывшим кофе. Их кричащие краски, их увядшие рты тоже предупреждают, впрочем, о катастрофе».

Неприятно вдруг от ритма. И от клацанья -  в замок соединенных рифмой строк. Будто друг к другу приговоренных. Будто у домашних птиц по-одинаковому вырван кусок хвоста, чтобы хозяева их узнавали по этой особой примете.
Курятник мыслей может существовать и без этого мучительства.

«Каждая вещь уязвима. Самая мысль, увы, о ней легко забывается. Вещи вообще холопы мысли. Отсюда их формы, взятые из головы, их привязанность к месту, качества Пенелопы, то есть потребность в будущем.
Утром кричит петух. В новой жизни, в гостинице, ты, выходя из ванной, кутаясь в простыню, выглядишь как пастух четвероногой мебели, железной и деревянной».
*
«Джаз предместий приветствует нас,
     слышишь трубы предместий,
     золотой диксиленд
     в черных кепках прекрасный, прелестный,
     не душа и не плоть --
     чья-то тень над родным патефоном,
     словно платье твое вдруг подброшено вверх саксофоном».
Автор не уточняет кого «нас», и платье просто «твое».
Он  входит в это поэтическое пространство. Со своими обитателями, своим пейзажем, шумами, запахами, со своими поэтическими законами цвето-звуковосприятия. Входит вместе с кем-то. Вместе с каким-то лирическим героем. Не называемым. И отвлекается от внешнего мира.
Мы точно знаем, что нам показывают. Внутреннее кино. Авторское. Никакой реальности. Есть только приблизительная и условная связь внутреннего поэтического мира с миром реальным – с этим «парадизом мастерских и аркадией фабрик».
*
1962 год.
«Добрый день. Ну и встреча у нас.
     До чего ты бесплотна:
     рядом новый закат
     гонит вдаль огневые полотна.
     До чего ты бедна. Столько лет,
     а промчались напрасно.
     Добрый день, моя юность. Боже мой, до чего ты прекрасна».
И те уроды посадили его за тунеядство!
Отчетливо ощущается вековой гул русской поэзии на глубину, по крайней мере, ста пятидесяти лет. Тут и Пушкин, и Блок, и Ахматова...
*
«Рыжему-таки сделали биографию», - можно так зло сказать.
Ему не дали побыть самим собой, сделать – если бы он это захотел - себе биографию самостоятельно. Тянули, толкали…
Но и тут не сказать, куда тянули и толкали, нужно ли это ему было? Пожалуй, что и не нужно. Хороший парень был и без того. Рыжий такой.
*
«В деревне Бог живет не по углам…»
*
Важно осторожно пробираться по мыслям и словам...
Хотя какая там осторожность! Не уберечься от глупости, от непонимания, запала опрометчивости...
А у И. Бр. все получается. На удивленье. Такое качество понимания!
Он будто один такой на всю ту эпоху.
Это не детский лепет площадных шестидесятников. Которые по жизни были заняты обслуживанием населения. При всех их «достижениях»!
У И. Бр. совсем другие интонации, другой взгляд на мир, на самого себя, другой уровень понимания... Он не культработник.
*
Он это серьезно!
«В деревне Бог живет не по углам,
как думают насмешники, а всюду...»
Это скольжение, проскальзывание в сущностные вещи. Вместе со словами, вслед за словами. У поэзии такая способность. Не объясняя все до винтиков, не раскладывая по полочкам. А сразу – и уже где-то очень близко.
*
Он сторонний наблюдатель. Смотрит на все со стороны. И как атеист, и как городской житель, и как интеллигент, и как иудей.
Это их Бог – русский, деревенский, мало имеющий к нему к простому  «очевидцу», случайному здесь прямого отношения.
Его не принимают в эту компанию. У них свои дела.
Он такой же наблюдатель, как и сам Бог. Все это видит вместе с Ним.
Из-за его плеча.
*
«В деревне Бог живет не по углам…»
Деревенское, будто неспешное, упорядоченное, кажется на века, существование в этом глухом деревенском углу.
Бог и человек… Кажется, и того, и другого сослали сюда из шумных, бестолковых городов. Чтобы они в тишине поразмышляли над мироустройством.
Бродский создает такую словесную конструкцию, в которую вписан человек и Бог, и которая в немногих словах позволяет представить  их сосуществование в этом смиренном месте.
Не можешь не думать о том, что в словах всё дело. Будто только благодаря им мир таков, каким он начинает видеться за этими словами.
И предоставленная для понимания реальность трактуется Бродским прямо набело, без предварительной подготовки и теоретических выкладок.
В этом будто бы незамысловатом, из случайных наблюдений наброске на материале жизни северной деревни угадано что-то существенное, неизменное, не по прихоти, а вынужденное. И чуть ли ни до второго пришествия.
Почти предельно упрощенное существование. Только самое необходимое для выживания.
Тоже, наверное, чтобы можно было не отвлекаясь думать об этом суровом земном мире.
Почему он так неласков к человеку?





Булгаков
*
«М. и М.» – нечто дырявое, как кружево. Кажется, что вот дыры чем-то заполнятся и будет вещь.
*
Любимый автор «технической» интеллигенции.
*
«Свежесть осетрины», печатание-непечатание, критик Латунский, даже «квартирный вопрос», который, как известно,  для некоторых - «самый важный в жизни»… Не слишком ли все это несущественно!


Бунин.
*
Начало «Жизни Арсеньева». «Всё и все, кого любим мы, есть наша мука, - чего стоит один этот страх потери любимого!» Зачем он пишет это? Не утерпел?
Душа. Она, в самом деле, живет в любви. Это ее среда обитания.
Без любви душа никуда не исчезает. Она остается. Но её не чувствуешь. Она не болит. Она ничем себя не проявляет. Будто и нет души.
Орган любви. Настоящий. А не то, что в обиходной анекдотической действительности имеют в виду в подобных случаях.
*
И.Б. вел нищенский - от одного почти случайного заработка к другому – авторский образ жизни. Стихи продавал построчно, выступал на вечерах за гонорары, что-то то тут, то там издавал. Ничего не изменилось. И нынче все так же: случайные заработки, поденщина, вечера, семинары с кормежкой, спонсоры и меценаты, к которым надо идти на поклон.
*
От И.Б. ощущение, ассоциирующееся со словом «железный». У него не письмо, а чугунное литье, так все прочно и закономерно.
Мир И.Б. «Отбор» в этот мир. Не все темы годятся для «чугунного литья». Не всё годится для его «чугунно-литейной» прозы.
*
«Чистый понедельник». И.Б. в 44 году. Воспоминания или выдумки, полуреалистические, полунафантазированные. Воссоздание давно исчезнувшего, бесконечно далекого мира. И той его сердцевины, той главной движущей силы невыразимой притягательности -  атмосферы отношений мужчины и женщины. Всё это утрачивается с годами, стирается временем. А может быть, этого никогда и  не было. Но вот под пером автора – родилось. И в этом мире можно пожить. Он всегда воспроизводим. Снял книгу с полки и всё.
*
Бунинское «прозябание» в уездном сонном городишке. Его герои были лишены и того призрачного, привнесенного, внушенного школой и институтом советских времен ощущения нужности производству, социалистическому отечеству…
*
«Без роду-племени», 1897 г. Попахивает «Нивой», но хорошо. Властно, свежо, сильно. Наивно. И всем ветрам открыто. И грустно. Кажется, что та жизнь все так же шумит где-то там на глубине 1897 года.
*
«Это как зажечь еще один костерок в бескрайней ночной степи: в наивном желании осветить мир».
Если бы прочел такое у кого-нибудь, то оставался бы равнодушным к этой мысли до тех пор, пока не вспомнил бы небольшую в алом шероховатом переплете книгу И.Б. «Любовь», где собраны рассказы о любви, начиная с первых и кончая самыми последними, может быть, датируемыми сорок пятым, сорок третьим годами.
Что можно сказать? Эволюция. Это естественно. Но что-то еще?
Чтение всего этого  – такое же безнадежное, по сути, дело, как было когда-то и их написание.
Легкие, схематичные, графичные, может быть, в какой-то степени карикатурные, однотонные последние рассказы. И полновесно живописные, мрачноватого колорита – дореволюционные. Последние – занимательнее, острее, тоньше. Ранние больше оставляют памяти. Где-то в середине – лучшее.
*
«Жизнь Арсеньева» Все в прошлом. Промытая, вроде бы та же бунинская живопись. Промытая – она понимается лучше. Лирик. Арсеньев. Поэт уездного городка, летних пыльных улочек с одноэтажными домами с открытыми окнами, полусонной жизнью, праздностью, бродяжничеством, созерцанием какой-то обалдевшей, взморенной жарким летом российской жизни, с ее базарами, пристанями, пароходами, гостиницами, суетой, криками… Все время будто идешь в жаркий день по базару, от солнца не скрыться, больно глазам, мысли нет.




Вагинов.
*
У Вагинова, действительно, можно найти многое. Излом и надлом. И его некая небрежность, сваленность, набросанность... Всё это как-то успокаивает в отношении собственной небрежности, сваленности и набросанности.
*
Мотивы из К.В. Вообще-то это читается с трудом. В холодном мае достаточно холода и без этой неуютной прозы. Однако - мотивы... Фабульные и сюжетные.
И другое. Бахтиновские схемы взаимосвязи автора-героя-читателя. Утрированная проза. Кажется, что авторский мир, да и сам автор, помещаются в игрушечной табакерке. Так рисуют примитивисты. Не возникает мысли о сопоставлении этого мира и реального. Мир на ладони.


Винокуров.
Сборник 64-го года. 9 копеек – на обложке, 5 нынешних рублей -  из ящика «малоценки» в «Старой книге».
Установка – поднимать над бытом, возвышать, воспитывать, учить чему-то возвышенному. Типичная интонация совписовских времен.
Но в этом иногда проскакивает другое. Простое. Будто нет этой самой обязательной возвышающей установки. Будто забылся. И понесло его, понесло…
«Весна. Мне пятнадцать лет
Я пишу стихи.
Я собираюсь ехать в Сокольники,
Чтобы бродить с записной книжкой
По сырым тропинкам…»
Вот, оказывается, как это бывало с ними.
Попадаются стихотворения.


Вознесенский.
*
Метр. Маэстро.
Сколько слов потрачено!
Для них рынок начался уже давно. Их фабрики по производству предметов искусства пыхтят без остановки с пятидесятых годов. Без выходных. Ремонты, реконструкции, замены устаревшего оборудования, расширение производственных площадей, обновление продукции происходят без остановки производства. Не дай Бог.
И все-таки его не пустили к чему-то высшему. Он терся под дверью, маялся, как некто, вызванный «на ковер» к начальству и забытый.
*
Обыгрывание, игра. Как с мячиком – так, этак, подбросит, надавит, кинет, приладит к какой-нибудь части тела (груди женщины, Вильгельм Тель, яйцо…), вывернет наизнанку, подожжет, краску соскребет ногтем, оденет на палец, как Образцов куклу и т.д. - на сколько хватит фантазии. Так происходит с каким-нибудь словом, понравившимся ему, фразой, фактом, каким-нибудь случайным совпадением смыслов, звучаний слов… Простым смещением, сдвигом смыслов, предметов, из чистого интереса, играя, обыгрывая, забавляясь.
*
«Часы» - «трусы».
Поэтов оцениваешь – принимаешь или не принимаешь - по интонации.
Здесь отвращает именно этот неубывающий задор и «социальность» шестидесятых. Не постаревшие мальчики.
Лермонтов – мальчик-старик, Вознесенский и Евтушенко – старики-мальчики.







Гайдар.
*
А.Г. «Голубой чашки» и А.Г. ужасов Гражданской. Неразорванное время. Его жизнь вместилась в это неразорванное время. Это же очень быстро. Каких-то двадцать лет серьёзной жизни. Не успеть усомниться. Хватило запаса той самой «энергии заблуждения». На одном дыхании. И не только это. Ещё что-то. Что-то в человеке. В природе человека. Пока не пройдена некая черта, пока не сломано что-то. По-видимому, он не перешел. «Так не притворишься».
*
Проницаемая проза Гайдара. Всё ясно и обозримо от начала до конца. Как аквариум.
Это своеобразный, неповторимый опыт. Авторского пути. В поисках некого - выкроенного из пространств физической, духовной, социологической и прочих реальностей - мира, где человек мог бы сохраниться как человек.


Гоголь.
*
Зрелость автора «Тараса Бульбы». Это в чем-то серьёзней и мощнее  Пушкина. Это больше, серьёзней, современней, «через голову», Ф.М. и Л.Н., не говоря уже о всех прочих. Это безжалостней к человеку. Потому что ни в грош не ставится человеческое. Тёпленькое, милое, добренькое, с мамками и няньками человеческое. Это религия. Это христианство. Это космос. Это неуют истины. Это продуваемая насквозь, неприкрашенная правда о жизни на земле…
Ничего такого, конечно, у Гоголя не найти. У него про горелку, курени, побитые горшки, материнские слезы, рыцарский козацкий дух... Это те реалии, гоголевские или российские, времен Бульбы, которые не суть важны для понимания чего-то общего, охватывающего, и в то же время, пронизывающего до основания. Как в Библии не суть важны реалии того библейского мира. Мы от них отвлекаемся, воспринимая только существенное для нас. И даже это по тексту Гоголя: «жидовины», «татарва», «ляхи», «поганые»... - так «в конечной инстанции», так равнодушно к тому, как это выдумано современной цивилизацией, «крючкотворами-бумагомараками» и «гречкосеями»!  \
*
Присутствие Гоголя. Легкое присутствие. Он уже настолько в нашем литературном мышлении, что чтобы это почувствовать, надо в него войти и выйти, как надо войти и выйти из комнаты, чтобы почувствовать запах.


Гончаров
Гончаров будто устал от гонки, плюнул на всё и заговорил просто и от души. Больше для самого себя, чем для заносчивых и ревнивых собратьев по ремеслу.
Вот ведь даже Чехову показалось, что «ничего в нём нет».
Суета сует. Топчемся на месте. Гончаров, может быть, это уже давно понял. Ничего другого ему не оставалось делать: нет у него ни особенных мыслей, ни великих идей… Ну да, и Бог с ними!
Всё возвращается на круги своя. Блуждания и Л.Н., и Ф.М. и т.д. и т.п.


Горький
*
«Дети солнца» Леонида Пчелкина по Горькому. Смоктуновский, Демидова, Симонова, Лазарев, Ступка, Гундарева…»
Драма. Разрешено говорить все, что в обычной жизни они не решатся говорить. Будто автор загипнотизировал их и заставляет говорить, говорить… Они совсем не думают этого - того, что им написано в ролях (предписано по роли). Им вообще ничего не хочется говорить и думать. Но вот их накачивают словами, красивыми и умными фразами и они говорят, говорят… Они будто отбывают драматургическую повинность, барщину. Вне этих слов жизнь их движется туда же, куда двигалась без помощи слов. Но вот они вынуждены высказываться - развлекать почтеннейшую публику.
Конечно же, в изображенном не узнаешь реальности. Есть только добросовестная актерская игра. Они делают все, что могут для этого текста.
У этих известных актеров уже очень много штампов, нажитых за годы актерства. По этим штампам вспоминаются их прошлые роли. Они накладываются на текущую роль и, естественно, не совпадают с ней.
*
«Сознательная авторская работа – глупость. Строить образы, разрабатывать композицию, поднимать жгучие вопросы, развивать актуальные идеи…
Сейчас с таким предубеждением думают о пьесах Горького. «Варвары», «Мещане», «Дети солнца», «На дне». Не уберег он свои тексты.
На празднике Достоевского в библиотеке на Фонтанке надо было угадать автора цитаты о Ф.М. Угадывание происходило больше по описанию автора цитаты. Это было сделано для облегчения процедуры получения приза. Про Горького, автора  критического высказывания о Ф.М., на билете было написано что-то вроде: «зачинатель социалистического реализма». Саму цитату уже можно было не читать.
Испортил он себе творческую биографию. Как-то допустил. Поддался.
*
«Егор Булычов и другие». Другие пьесы.
Все думали, что все это  было создано на века. Что и через сто лет с его видением России будут считаться, пользоваться его произведениями как первоисточниками...
Подпустил туда – выдумки или не выдумки – что-то из политической жизни. Вроде как реалии времени. Такие реалии, о которых теперь сожалеет Россия, пытается стыдливо забыть. Как о заблуждениях молодости.
Как о преданных идеалах молодости. В этом главная стыдоба!
Суть заблуждения была сформулирована в перестроечные годы: Россия, казалось, открывала двери всему человечеству в светлое будущее, а на самом деле...
Устыдились! Теперь в пору стыдиться этого стыда.
Но тут еще предстоит длинный путь переосмысления, отделения представлений о более-менее справедливом обществе от того морока социального переустройства жизни через насилие, через ломку, через безоглядное выкидывание на помойку прежней жизни, истории, традиций, верований. Через предательство самих себя как цивилизации со своей историей...
А что Горький?
В любом случае, даже если Россия опять вернется к «светлому будущему человечества», эти «приметы времени», эти «положительные примеры», разбросанные по его пьесам, будут вызывать отторжение своей нарочитостью, притянутостью, навязанностью идеологическими предпочтениями автора.
Мы-то теперь знаем, что за всем этим стоит. Какая бездна разочарований! Знаем, как все невероятно сложно и непонятно. До сих пор. Знаем, что тот «заход» оказался тупиком, из которого только еще предстоит выбираться.
Может быть, впадая в новый виток заблуждений.
*
«Дачники». Телевизионный спектакль 1979 года. 
Горький вызывает раздражение. Своими концентрациями интеллигентских разговоров, стенаний, жалоб, прозрений, глупостей...
Он знает, как писать пьесы, как продолжать лучшие традиции русской литературы, как поднимать вопросы... То есть литература у него уже в кармане.
Как и у постмодернистов конца ХХ века. Которых уже всему научили в литературном институте. Имени М. Горького. Все эти измы, лишние человеки, тенденции... Осталось только играть, забавляться этими литературными прибамбасами, обыгрывать их так и этак...
А может быть, раздражает прекраснодушие предреволюционного модного писателя. «На дне», «Дачники», «Мещане»...
Детский лепет в сравнении с грозной надвигающейся реальностью 17-го года, Гражданской войны, всех последующих лет.
Невольно все это смотришь и слушаешь, имея на заднем плане современные представления о том времени – то чего совсем не знают ни персонажи, ни сам автор.
Не угадал. Чехов умер. И с ним умер его театр. Чехову продолжатели не нужны. Это жалкое зрелище. На фоне времени и реальности.
Никто мир этим не лечит и лечить не может.
Мир поставили в угол, наказали розгами. И все эти стенания интеллигенции  улетучились без следа.  Все эти красивые слова и чувства... Барское баловство. Или «мелкобуржуазное».







Гофман.
Гофман  (в изложении Габриэль Виткоп-Минардо) сам о себе:
«...низменное окружение тянет его вниз».
Слова Гофмана. Оказывается и такие, как Гофман, способны думать так упрощенно. Не по-чеховски, можно сказать. Думалось всегда, что такое под запретом у больших авторов. Будто бы им должно было бы хватать мощи их личности, чтобы уходить от такого примитивного хода мысли в жизненных ситуациях. Будто бы они должны быть по-любому выше.


Грибоедов.
Грустный, «вазир-мухтаровский», Грибоедов. Еще и музыка. Музыка все расставляет по своим местам. Несомненностью. Мерило. Даже в не связанных с музыкой случаях.


Грин.
*
Излишества стиля. Стиль излишеств. Много лишних слов. Словесное рококо. Причудливые изгибы, пропадающие и вновь возникающие непонятно откуда и зачем линии, наплывы, завитушки, хвостики и тому подобное. Здесь не вполне это. Но все же... Очень много слов для каких-то несущественных, излишних, но стильных, стилеобразующих деталей. Ненужная обстоятельность. Но она здесь от любви к делу. Как есть люди, которые влюблены во все морское, связанное с морем, так он влюблен во все писательское.       /
*
Пустота в его мире. Пустой город. Один-два героя, остальное - манекены и декорации.
*
Детско-юношеское чтение. Это прочитано было однажды и впиталось, разошлось по авторской крови, как допинг. В этом уже невозможно открыть ничего литературоведческого. Сплошные нежности, не интересные посторонним.
«Я услышу, как звучит ее голос, говоря «ты». И я почувствую силу ее руки, - ту особенную женскую силу, которая, переходя теплом и молчанием в наши руки, так электрически замедляет дыхание».
*
«Алые паруса». Свежесть этюда... Этой книги боишься. Боишься ее сверхмерности.
«... вы, как и большинство, слушаете голоса всех нехитрых истин сквозь толстое стекло жизни; они кричат, но вы не слышите».
*
Герои Грина, ведущие «торжественную жизнь».
Это главное, что нащупывается в «осознанных», «устоявшихся»  писаниях Грина. Вектор усилий. Если понимать.
Не полусонные будни, не мерзости реального мира... Но и не тот, как бы романтический,  полный отрыв от повседневности.
Поиск выхода из повседневности в эту «торжественную жизнь».
И это кажется таким возможным!


Лев Гумилев.
*
Гумилев, «Конец и вновь начало».
Его послушать, так в жизни вообще не существует ничего, к чему стоило бы относиться с пафосом. Все, чем объяснялись всегда действия людей в жизни, - это вывески. Прикрывающие пассионарность. Которая только и заставляет действовать людей. А смысловое, идеологическое прикрытие пассионарности - что-то достаточно случайное. В жизни людей и народов всё может таким образом повернуться, а может этаким. И пассионарность может быть приложена к чему угодно. Суть идей, за которые умирали люди, не имела значение. Это замешанное на биологии начало в человеке толкало на пассионарные подвиги.
Гумилев был с юмором.
*
Гумилев - с мемориальной доски на Коломенской... Показался каким-то  несчастным.
Каким он и был наверное все детство и молодость.
Но теперь, после чтения книжки «внутреннего предиктора СССР» по  социологии, в которой нелестно отозвались о теории пассионарности, эта несчастность, обиженность Льва Николаевича как-то бросилась в глаза.
«Если же метрологическую состоятельность научных исследований не удаётся обеспечить ни осознанно, ни бессознательно, то наука вырождается в графоманство, а построенные графоманами теории-концепции оказываются наукообразным вздором, жертвами которого могут становиться целые общества и региональные цивилизации, если псевдонаучные теории-концепции входят в систему образования, в результате чего на их основе строится практическая деятельность во всех сферах жизни общества (тому примерами — марксизм, гитлеризм, теория “пассионарности” Л.Н. Гумилёва)».
Лекции на ТВ 90-х... Симпатичный старик. Заслушаться можно было.



 
Джойс.
*
Почитаешь Джойса, и все уже начинает казаться джойсовским, все оценивается с той же дурацкой ядовитой интонацией, от какой тошнит soi-m;me. Конечно это «наведение» джойсовского восприятия мира достаточно быстро проходит, рассеивается, но что-то все же на бумагу успевает попасть.
*
Вообразить, что у бедных ирландцев это и все их литературное достояние. Все, что есть у этого народа!
И весь остальной мир им не очень интересен.
Джойс будто описал магический круг, из которого они уже не могут выйти, – так и живут в этом пространстве города-книги.
Вполне возможная ситуация. Таков выбор некоторых народов. Как в Румынии-Молдавии – их тарафы, для других, более диких, еще что-то подобное. Часто это как раз музыка. Испания, Аргентина, Бразилия... Что-то их специфическое. Они в этом находят свой Путь. В высшем понимании слова.
*
Эти потоки сознания довольно простодушны.
Стремление к какой-то дополнительной полноте изображения.
Будто холст с двух сторон исписывает…
Или фанеру.
*
«От первого лица» надо все время что-то обо всем думать. Голова не должна выключаться. Это сложно. Да и хочется просто не понимать что-то, не знать, не замечать… Быть рассеянным и легкомысленным.
Джойс очень просто подошел к этой проблеме, механически соединив «думание» героев с внешним, объективным их видением. И первое и третье лицо попеременно.
*
Наверное умный, наверное талантливый, образованный и т.д. – Джойс. Но как-то мерзковато находиться в его книге, в пространстве его сознания. Вернее в «потоке» его сознания. Мерзкие персонажи, не отличимые от автора. Мерзкие мысли персонажа-автора.
Может быть, читать это как чужие рабочие тетради. Воспринимать как исходный, первозданный жизненный материал!
Этот массив текста... Ему наверное было лениво приводить его в употребимый для читающей публики вид. Может быть, Дж. даже гордился собой – своей непроваренной сложностью. Равно как и посейчас гордятся собой те, кто осилил этот кирпич.
Этот тотальный перевод реальности в литературу.
Что он хоте доказать самим фактом опубликования своего труда?
Все-таки наверное это литературный курьез.
Останавливаешься в понимании на этом.
*
Хочется и что-то хорошее сказать о нем.
Джойс в какой-то мере раскачивает, расшатывает авторское сознание. Расширяет представления о дозволенном в литературе.
Почему бы, например, ни соединить явь и сон! И при этом не сильно утруждаясь ясностью изложения. Читаешь и диву даёшься. И так можно! И это невообразимо что является высокой литературой!
Почему Джойсу можно, а другим авторам нельзя!
*
Хотелось возмутиться: «Зачем!»
Зачем это разрушение традиционных форм литературы?
Так как это делал Джойс, к примеру.
«По предложению Стивена, при одобрении Блума, оба они, сначала Стивен, а затем Блум, в полумраке помочились, причём бока их соприкасались, органы мочеиспускания были сделаны взаимно незримыми путём ручного кругоохватывания, а взгляды, сначала Блума, а затем Стивена, устремлены к светящейся и полусветящейся тени на экране.
Сходным ли образом?
Траектории их сначала последовательных, а затем одновременных струй не были сходны; у Блума длиннее и ровнее, в незавершенной форме раздвоенной предпоследней буквы латинского алфавита, как у того, кто в последнем классе (1880) мог достигать наибольшей высоты по сравнению с объединёнными силами всех конкурентов из школы в 210 учащихся; у Стивена выше и с присвистом, как у того, кто в последние часы истекшего дня ещё более увеличил чувствительное давление в пузыре за счет мочегонных средств».
И так далее в том же духе.
Никто не сможет убедительно объяснить, зачем он это делал!
Продвинуть литературу на какие-то новые высоты, не известные ещё ни Толстому, ни Чехову? Сомнительно. Скорее всего Джойс  сразу решил, что это им не по плечу.
Надоела старая литература? Вполне вероятно. Традиционная литература закончилась. Что же делать! Ну, так, займись чем-то другим! Пойди работать кочегаром на котельную!
Зачем выбирать именно литературу для такого способа самоутверждения!
Никому не может надоесть традиционный лес. Кому не нравится – пожалуйста, на выход.
Нет, начинают вырубить лес! Вместо леса появляется степь, потом пустыня – эти варианты постмодернистского леса.
Открыть что-то новое в понимании мира? Сомнительно. Такими пафосными вещами они не занимаются. Это задачи для тех, кому не надоел традиционный лес.
Получается что из баловства.
Короче, дурдом плачет.
 
«Какие различные проблемы представились каждому из них в связи с незримым слышимым параллельным органом другого?
Блуму: проблемы возбудимости, набухания, твердения, чувствительности, величины, гигиеничности, волосатости.
Стивену: проблема священной целостности Иисуса обрезанного (1 января, праздник, когда предписано быть у мессы и воздерживаться от работы услужения, за вычетом непременной) и проблема того, подобает ли божественной крайней плоти, плотскому обручальному кольцу святой римско-католической апостольской церкви, хранимому в Калькате, обычное почитание или же четвертая степень поклонения, воздаваемая, по их отделении, таким».





 

Достоевский
*
Много и тонко об себе понимающие герои Ф.М.
Они всегда искренни. Они на гребне, на острие сиюминутного ощущения и понимания. Они все до одного искренни. Ни одного лицемера. Никакого коварства. Даже негодяи искренни в своем негодяйстве.
*
Откуда он берет такое? Грушенька и Катерина Ивановна: «поцелую – не поцелую». И тому подобные эпизоды. Не только в «Карамазовых», но и во всех других книгах.
Это по структуре похоже на кошмар (или, наверное, на приступ эпилепсии). В кошмаре все примерно так же. Все – вдруг, все – как обвал, непоправимо и страшно. А в начале-то все так умильненько: «Давай, милая барышня, я у вас ручки поцелую… Ой, какие у вас ручки, какие ручки…»
*
«А что если так, а если этак...» И чем страшнее, чем кощунственнеё,  чем бессмысленней мысль, тем больше она притягивает. Купаются мысленно в подлости, садистских и мазохистских измышлениях... Реальные поступки людей куда как менее  ужасны, чем их мыслительные эквиваленты. После первого шага в направлении этих мыслей, по их воплощению наваждение пропадает, кошмар кончается. Просыпается отчаяние, душу грызет раскаяние, удесятеренное памятью о мыслях и планах, которые предшествовали поступку. Раскольников. Раскрываются бездны... Но и они тоже мыслительные. Мысли «до», мысли «после». Чем не сумасшествие.
*
Сумасшествие – переживание ночных кошмаров наяву.
Заговаривание, забалтывание кошмара-сумасшествия. Тихие уговоры, нудное раскладывание мира по полочкам.
И потом что-то лопается, как пузырь. В мозгу. И все летит в бездну голого, неприкрытого безумия.
*
«Подросток». Это похоже на мыльную оперу своей нереальностью, накрученностью. Это и не психология. Здесь нет психологических различий. Душа автора попеременно вселяется то в одного героя, то в другого. И все они живут «в высшей мере». Но у них есть, конечно, свои фабульные роли, которые они, хочешь - не хочешь, должны исполнять. Носители идей. Это похоже на культ-массовую игру: надо донести какую-нибудь посудину с водой до определенного места и не расплескать. Вот они и носят свои идеи, пытаясь не пролить. Никакой реальной психологии. Царство условности.
*
Сериал. Каждый вечер. Несмотря на скучные выдумки про какие-то письма, интриги и пр., это завораживающее зрелище. Именно нереальностью, небытовизмом, необыденностью поведения и речей героев.
Есть «неподвижные», не изменяющиеся герои. Васин, Крафт, Стебельков. Они как красные или черные кружочки на кривой дорожке из детской игры с кубиком и фишками. Черный – плохо: откатываешься назад. Попадаешь на красное – все хорошо. Герои-символы, герои - фонарные столбы, картонные человечки. Просто носители зла или носители каких-то ограниченных, но все же знакоположительных черт.
*
Ф.М. реалистичен, когда его герои в напряжении душевных сил говорят друг другу острые слова бытовых ссор. Реализм в передаче этих отношений напряженного противостояния, но не какого-то там высшесферного, а бытового, почти кухонного. Горячка, домыслы, несправедливые оскорбления, стремление досадить во что бы то ни стало. Это почти нынешний «разговор» двух петербургских дамочек в продовольственном магазине, обзывающих друг друга «поганками».
*
Улавливание «в воздухе». Идеи. Витает. Её надо поймать, развить, исследовать литературно-эмпирически. Довести до ума идейку. До ума и до безумия. Так чтобы чертям тошно стало. От идейки. Угадать. Уловить. Увидеть. Развить. Всесторонне рассмотреть. На этом принципе сделаны романы Ф.М.
*
«Дневник писателя». Что-то такое же и у Александра Исаевича. Учителя жизни. Хочется им высказаться открытым текстом.
И что-то зощенковское. Какая-то, тонким налетом, маска. Подделывание под некий условный, утрированный образ читателя, который, вдруг, да не так поймет автора. Гримаса. Легкое кривляние. Ерничанье. «Федька, Михалки сын, челом бьет и по скудоумию своему дерзостному просит нижайше и почтительнейше словцо молвить...»
А вообще, «Дневник писателя» - это примерно то, чем занимаются все авторы на определенной стадии. Возникает потребность «делиться жизненным опытом».
«Геометрическая прогрессия опыта».
*
Втискивание себя в «нервно-паралитические» состояния. Сочинение действительности. Сочинение психологических обстоятельств. Человек сложен, противоречив. Но по-другому. В реальности.
Наслаждаемся придуманной, сочиненной сложностью. Отнюдь не проникновение в психологию человека, а продукт творчества Ф.М. Игра воображения. В определенных рамках, конечно. В рамках возможного вообще для человека. Творческий метод. Решение человека как уравнения. В рамках граничных условий. Все варианты решений. В том числе и невозможные в реальности. (Но возможные в кошмаре).
*
У Ф.М. все друг о друге знают дословно, будто есть какие-то железные по достоверности признаки для тех или иных суждений. Вроде капелек влаги на листьях Ваньки Мокрого перед дождем.
*
«Белые ночи».  Какая музыка разговоров! 
*
«Бесы» – как судорога, как отражение в кривом зеркале, вытянутое, неожиданное в каждом изменении точки зрения.
*
ФМ. Его каторжный опыт. Его «женский» опыт. Его «игорный» опыт. Его «падучий» опыт.
Надо через что-то пройти. Тогда появляется вольность обращения со всем в этом мире. Не страшась. Узнаешь, что почем.
*
«Вам без нас никак нельзя, Родион Романович».
Нельзя потому что это та жесткая направляющая сила, которая только и может вести дальше по жизни.
Без этого можно только тем, кто ни в чем этаком не сомневается: Лужин, Свидригайлов и пр. Им дозволено. Они перешли черту и их это не смущает.
Жесткая, почти механическая сила. Грешники, вроде Раскольникова, грешники с совестью, отдают себя во власть этой государственной, юридической карающей силы. Это первый шаг на пути покаяния. Потом еще будет, конечно самое трудное – внутреннее, мучительное никогда не кончающееся искупление. Но вот этот первый шаг к наказанию -  по слепым и равнодушным грубым и несовершенным, каким есть, законам человеческого мира – это как пропуск в дальнейшее раскаяние. Никак иначе!
Надо пострадать! И это накладываемое извне, даже и физическое, страдание воспринимается с некоторым облегчением. Это страдание заглушает внутренние мучения, отвлекает от них.
*
Упрощенная душевная жизнь современных людей в сравнении, как посмотришь, с персонажами ФМ.
Или это надо только поддеть современника, чтобы из него полезла достоевщина?
Не вообразить.
Еще в показе человеческой  гнусности как-то преуспели. А где те, что перекрывают любые гнусности этого мира, где такие персонажи как князь Мышкин или тот же Аркадий Макарович со сложностью своих переживаний!
Даже говорить не о чем.
Может быть, все дело в том, что ФМ и то и другое по законам романописания вытаскивая из жизни на свет Божий, усиливал, выставлял в более явном виде?




Евтушенко.
*
«Нас в набитых трамваях болтает,
Нас мотает одна маета,
Нас метро то и дело глотает,
Выпуская из дымного рта.

В шумных улицах, в белом порханьи
Люди, ходим мы рядом с людьми,
Перемешаны наши дыханья,
Перепутаны наши следы,
Перепутаны наши следы.

Из карманов мы курево тянем,
Популярные песни мычим,
Задевая друг друга локтями,
Извиняемся или молчим.

По Садовым, Лебяжьим и Трубным
Каждый вроде отдельным путём,
Мы, не узнанные друг другом,
Задевая друг друга, идём,
Задевая друг друга, идём».
1957.
Это когда он еще был простым пешеходом, ездил в трамвае и на метро.
Место и время отражается в строчках. Потом могут настать новые времена, поменяется место.
*
Д.Д.Ш. Симфония № 13 на стихи Евтушенко. Слушаются только потому, что это атмосфера музыки ДШ. Слова не имеют уже значения. Сомнительность слов легковесных поэтов.
Он – Е.Е. – резко рванул во властители дум. Куда там до подлинной глубины! Какие бы правильные слова ни говорил.
*
Евтушенко... Как, интересно, его определят? 
Налет публичности на них на всех – на Рождественском, Вознесенском, Евтушенко.
Социальный заказ, «отклик», «в ногу со временем», «в духе времени», «отражение эпохи»…
Они не сделали главную поэтическую работу. Бог не дал им одиночества на этой земле. Они не поговорили с вечностью один на один. Они говорили с толпой, а не с вечностью. Почему-то так случилось.
Теперь вот стихи есть, а поэзия?
*
Евтушенко читает лекции в Америке. Профессор поэзии! «Абсюрд». Профессионализм дошедший до упора. Вдоль и поперек изъездил поэзию. «Страну Поэзию». Никаких тайн не осталось, никаких белых пятен. Только мастерство, высококлассность, мастер спорта международного класса по поэзии...
Поэзия, потонувшая в словах... Изучение других поэтов как возможных соперников. Классификация поэтов. Внесение их в реестр. Гегель в поэзии. Всех обобщил, втиснул в систему. Свел к обыденному, рассказываемому на пальцах...
Эволюция поэта. Ее конечная точка - молчание. Ведь скучно, когда все знаешь. Но нет, он же профессионал! Это его хлеб. Он же должен скакать из конца в конец. Рейнджер. Пока сил хватит.
*
«А. Вознесенский. Из поэта превратился в деятеля культуры  и искусства. Вместо стихов какие-то инсталляции.
А у Евтушенко альбомы фотографий.
Выхолощенные поэты. И говорят, говорят. Закрываются словами. Они всегда много говорили. Но сейчас это говорение особенно жалко. Покинутые музами.
Как наутро просыпаются знаменитыми, так наутро можно проснуться не-поэтом…
«И покинутым музой... Покинутые музой. Как наутро просыпаются знаменитыми, так можно наутро проснуться не-поэтом, обыкновенным мужчиной, стариком. Испарилось безбрежное море. Еще корабли стоят у причалов, на сваях, врытых в песок. На бывшем берегу высится слепой маяк. Старик-сторож сидит на берегу. На нем тельняшка и помятая капитанка. Поэтическая. И пустыня. В голове ровный шум и треск, как в эфире после кончившей радиовещание станции».
*
«Но у него была семья…»
Как бы поэтическая и гражданская смелость. Не прочувствованные слова, не прочувствованные на своей шкуре. Громко, задиристо…
Не оправдано собой.
*
ТВ. Рассказ Е.Е. о БП. Что-то такое: «Снег медленно падал, как падает белый хлеб, покрошенный в аквариум… БП сцеловывал снежинки с лица Ивинской».
Интервью с изысками. Ощущение стыдной фальши.
А главное – аквариумных рыб нельзя кормить хлебом - они сдохнут.
*
Волков взял интервью у Евтушенко.
Старик. Оправдания. Суетливые несколько. Кто этим не страдает! В таком возрасте. Высказываются на  совершенно не высокодуховные темы. Бытовое снижение. Интервьюеры вынуждают. У них в таких темах главный интерес. Жареным чтобы пахло.
«Евтух». Гордится некоторыми своими стихами. Демонстрирует их.  Это американская привычка: доказывать свое выдающееся значение. В англоязычной стране. Да и  просто во времена, когда поезд Евтушенко и иже с ним  ушел.
* * *
Идут белые снеги...
Идут белые снеги,
как по нитке скользя...
Жить и жить бы на свете,
но, наверно, нельзя.
...
И я думаю, грешный,
ну, а кем же я был,
что я в жизни поспешной
больше жизни любил?

А любил я Россию
всею кровью, хребтом -
ее реки в разливе
и когда подо льдом,
...
Совписовское, конечно.  Еще чем-то гордился. Как гордятся коллекцией старого оружия на стене.
«Хорошо сказано», - это любит Жванецкий повторять. Может быть, это важно?
Талант - это результат. Строчки, фразы, мысли... Что-то должно быть предъявлено.
*
- Умерший Е.Е. Он не поумнел с возрастом. Такой же остался «вдохновенный». Это в нем совписовсекое, да еще и шестидесятническое.
- Ты всегда был слишком строг к нему. Придирался.
- Придирался. Верно. Но это что-то неподконтрольное. В старых советских фильмах такой типаж был у предателей. Тот гармонист, например, из «Большой жизни», был очень похож Евтушенко. Поэтому – что-то всегда настораживало в нем. Улыбочка, зловещий блеск прищуренных глаз...
- Ну, это вообще несерьезно!
- Да, несерьезно.





Жванецкий.
*
Это серьезно. Ничего серьезней и значительней сейчас, кажется, нет. Не видишь и не слышишь. Серьезней, пронизывающей, приближенней к чему-то истинному.

То, как все это он понимает… Такой способ внешнего пищеварения. Мир переваривается не внутри тебя, а внешним образом. Он захватывается тобой с помощью особого вещества твоего творчества, обволакивается, парализуется и переваривается. Такое устройство у него. Он весь – во вне. Это не просто привычка, это особенность его творческого организма. Может быть, правда, благоприобретенная особенность.
Другая особенность – он умеет так осмысливать и описывать словами этот мир, что это не кажется странным и неловким. Что у другого вызовет затруднение и сомнения в правильности, в законности, нестыдности… им преодолевается легко и естественно.
*
У комиков на эстраде – постоянная маска. Не знаешь, какие они на самом деле. Жванецкий добился такого счастливого состояния, когда всё самое главное, свежерожденное попадает по назначению. Непосредственно. Другим надо всё свое рассовывать как прокламации по потаенным местам. Или, опять же под маской, вываливать публике свою правду как бы ненароком. Сколько непроизводительного труда! Примеров много. Как нужно копать, напрягаться, ловчить, чтобы поймать то, зачем некто написал так много слов! А ведь некоторые вообще романы целые пишут! То ли хотят что-то рассказать, то ли спрятать.
*
«Дежурный по стране». Словесное лечение. Именно! Решений проблем нет и быть не может. Есть возможность чего-то вот такого – того, что демонстрирует Михаил Михайлович. Словесно-интонационные прикрытие. Ничего не меняя в мире, никак на него напрямую не влияя.
Делается легче. Будто тебе что-то объяснили. Так и есть.
*
Очередное «дежурство по стране». Настороженно слушается. И в какой-то мере опасения оправдываются.
Он и сам говорит в ответ на вопрос о стенах, которые встают между людьми в наше время – через 25 лет после падения Берлинской стены. Одна из новых стен – стена между прежними друзьями.
Вот  он и сам теперь как-то отделен некой стеной. Его уже не можешь слушать с прежней  симпатией.
Он молчит о самом главном. Умно, может быть, разумно… Может быть, хочет склеить как-то или, может быть, не разрывать окончательно, то, что, на самом деле, разорвалось в 2014. Еще не было такого опыта – склеить, срастить, примирить  в таких ситуациях.
Всякие  душевные колебания, нюансы, половинчатость,  психологические искания и пр. в данном конкретном случае воспринимаются с омерзением.
Он почти не меняет тематику, и интонации все те же. Что-то опять смешное подмечает в жизни, зрители аплодируют, аплодируют…
Смешное. На фоне смертей! Там, откуда он родом, в той стране, которая не может не ассоциироваться и с ним. Его страна. В ней происходят страшные вещи. И он никак не реагирует на это. Он молчит и отшучивается. Это чудовищно непоправимо. Здесь не перехитришь! Можно все испортить навсегда. Пустить коту под хвост  лет шестьдесят творческой биографии. Весь юмор перечеркивается кровью женщин, детей, стариков. Все обессмысливается.
Все, что за ним числится - душевная глубина, остроумие, житейская мудрость, прекраснодушие, оптимизм… - все перестает иметь ценность, если ты стоишь в толпе озверелых палачей или не пытаешься сказать им, что они палачи.
Это может стать одной из важнейших потерь. Если, конечно, все так, а не иначе. Но ведь молчит!
Хочет одухотворять публику в Киеве. Он уже в сентябре, кажется, говорил, что такого контакта с публикой, как на каком-то концерте в Киеве летом 14-го у него не было. 
*
Он все-таки шутит по привычке, по писательскому амплуа. И видит в ироническом отношении какое-то спасение для всех. Такое у него представление о мире. Может быть, не самое неправильное, раз ему Г.Б. дал возможность дожить в бодрости и здравом уме до такого возраста.
После 2014  он несколько растерян. Пытается переварить происходящее. Горьковато шутит.
Только и можно сейчас зло и горько шутить.
У него усталые, грустные глаза. И киевлян не развлекал, а пытался привести в нормальное состояние. Может быть, такие общие на всех люди, как он, не дадут окончательно потерять общий язык. Он из своей в общем-то мудрости понял это.
Совершенно серьезно пожелал мира на «нашей общей бывшей земле».
*
Суета старческого остроумия. Профессия такая. Не уйдешь же на пенсию, если этот юмор кормит. Но суета! В таком возрасте! Бодрый старик.
Почему-то вдруг это стало бросаться в глаза.
*
Жванецкий на очередной передаче высказался про ваучеры. Мол, разве плохо стало! Еды полно, одежды... И все благодаря Гайдару с Чубайсом. Умнейшие экономисты!
В репризах прежних, особенно советских времен, хохмы по поводу элементарных материальных благ воспринимали одобрительным ржанием. Но теперь-то это - заезженная пластинка!
Обретение хозяев у больших и малых производств считалось чем-то некритичным в 90-е. Подумаешь! Порядок на частном предприятии наведут! И так далее. А что до богатства... Большинство населения  и не представляло, что на самом деле происходило с их страной. Да и по советской привычке особо не интересовались жизнью со стороны накопления богатств. С них демократии было довольно. Свободы!
Но ведь уже наелись с тех пор! Диким капитализмом! Который и начинался с ваучеризации всей страны.
Теперь малейшее смещение в сторону либерастских либерастских умонастроений и пониманий вызывает стойкую непереносимость. И тогда никакое остроумие, юмор, лирический талант, духовность и душевность не спасают. Либерастская червоточина портит весь вкус. И пованивает.
Вот и думаешь, испортил Михал Михалыч себе творческую – авторскую - биографию под конец или нет?



 




Зощенко.
М. Ардов, «Улыбка и мурлыканье».
О постановлении 46 года.
Зощенко недоумевал – за что! Письмо к Сталину:
 «...меня самого никогда не удовлетворяла моя сатирическая позиция в литературе. И я всегда стремился к изображению положительных сторон жизни. Но это было нелегко сделать — так же трудно, как комическому актеру играть героические образы».
 «...меня самого никогда не удовлетворяла моя сатирическая позиция в литературе. И я всегда стремился к изображению положительных сторон жизни. Но это было нелегко сделать — так же трудно, как комическому актеру играть героические образы.
Прошу мне поверить — я ничего не ищу и не прошу никаких улучшений в моей судьбе. А если и пишу Вам, то с единственной целью несколько облегчить свою боль. Я никогда не был литературным пройдохой или низким человеком, или человеком, который отдавал свой труд на благо помещиков и банкиров. Это ошибка. Уверяю Вас».
Александр Мелихов в статье «Ошибка Сталина» пишет:
«Однако никакой ошибки не было: Сталин и не предполагал, что Зощенко трудится на благо помещиков и банкиров — достаточно было того, что мироощущение Зощенко не совмещалось не только с коммунистическим, но и ни с каким другим пафосом:
«Жизнь, на мой ничтожный взгляд, устроена проще, обидней и не для интеллигентов».
Это же можно взять девизом для всего «цеха сатириков».
Но справедливость этого чувствуешь,  и не принадлежа к указанному цеху. Вообще ни к какому цеху не принадлежа.
Жизнь без пафоса – это и есть подлинная жизнь. Когда к вопросу освещения жизни подключаются журналюги и писатели, вместо реальности появляется нечто искаженное до неузнаваемости.
Мелихов:
«Зато его герои, пропустив над головой все идеологические цунами, не позволили идеократии проникнуть в глубину бытия. Можно сказать, что именно они в гораздо большей степени, чем интеллектуалы, подготовили явление демократии и либерализма».
Здесь какая-то сшибка в понимании: потребность «проникнуть в глубину бытия» увязана с «демократией и либерализмом». Будто именно либерализм имеет патент на проникновение в «глубину бытия».
То, что сатирики разрушают любое общество, это так.
Впрочем, любое ли! Может быть, это грозит только таким консолидированным, пафосным, идеологизированным системам, отгороженным от других систем, каким был Советский Союз? В западном мире сатирикам отведена своя ниша, своя полочка в чулане, рядом с литераторами, гуманистами, философами, религиозным деятелям... Там все это давно - удобные вывески, маски, декорации, которыми от случая к случаю  прикрываются те, кто управляет этим миром, совершенно не считаясь с содержательным наполнением того, что производят те же литераторы или философы. 
И Россия сейчас сделалась в этом смысле почти такой же. Прививка к сатире имеется. Теперь сатириков  не очень сильно опасаются. Терпят, хоть и полно возмущенных голосов, поминающих о сталинских временах.
Итак весь мир движется к либеральному беспафосному обществу, с размытыми границами добра и зла. Россия сопротивляется.
Вот суть вопроса отношения к Зощенко, к Жванецкому и пр.
А ведь и тот и другой серьезные люди. Они не просто хохмачи. Они показывают уродство мира, вскрывают противоречия в жизни...
Мелихов:
«Чтобы победители Гитлера вослед победителям Наполеона не принесли с Запада нового декабризма, Сталин почти сразу же после войны развернул борьбу с «низкопоклонством перед Западом».
«В этом и заключается одна из важнейших функций всякой культуры или субкультуры — в изображении своих врагов смешными и отвратительными (по контрасту с собой). И сегодня мы имеем полную возможность тешить себя уверенностью, что все талантливые, а особенно гонимые сталинизмом творцы относились к антизападной кампании с полным презрением. Однако Зощенко принял участие в этой кампании хотя и без успеха, но, скорее всего, по зову сердца. Его скепсис носил тотальный, экзистенциальный характер и относился ко всему роду человеческому, а отнюдь не к одной лишь шестой части суши. Он готов был осмеивать всякого, кто стал бы воображать о себе слишком много».
«Политики слабо разбираются в экзистенциальном, все они живут под низким, социальным небосводом».
У Ардова: слова ОМ о Заболоцком:
«Это вроде Зощенки, который пишет памфлеты невероятной силы, а выдает их за душеспасительное чтение».
Серьезные сатирики. Это уже и не профессия. Это внутреннее мироощущение. Точно – что-то психическое!  И критиковать такой подход тоже неправильно. Понимать это как болезнь своего рода. Никого нельзя заставить быть здоровым. Особенно в литературе. Тем более ни Гоголь, ни Чехов, ни Зощенко, ни Жванецкий специально ничего не перевирали. Писали, как видели, как понимали.
И еще раз. Настали новые времена. Бури поутихли. Сатирики знают свой шесток. Будут знать, если еще не знают. К.Райкин, М.Ефремов, Д. Быков и вся остальная «густопсовая сволочь»!  На них уже сейчас почти не обращают внимание. Лают в подворотне – пусть себе! Прошли те времена. С постановлениями ЦК. В России, правда, к этому еще не все привыкли.
«Литератор! Знай свое место!»








Кавабата Ясунари
*
Зачем он писал? Его цель загадочна. Он совсем не похож на обычного литератора. Зачем ему это понадобилось? Просто писать книги. Как бы про то или про это. Про старение, например.
Первоначально было: «зачем он пишет книги, занимается таким идиотским ремеслом, тогда как ему дано нечто большее?» Может быть, это важно: должно быть дано больше?
*
Кукольная жизнь «Тысячекрылого журавля». Все так придумано и имеет свое предназначение, как на рисунке древнего художника. Сложноорганизованный, но все же кукольный мир. Живописный, картинный…
*
Они будто играют в детские игры.
«Летнее  солнце ещё не взошло»… - Словно в дороге…  проговорила Фумико, помешивая маленькой щеточкой в маленькой чашке. – В дороге. В гостинице, да? – Почему в гостинице? Может быть на берегу реки или в горах. Эх, надо было взять не кипяток, а холодную воду, будто из горной речки…»

Катаев
*
«У Катаева...» - «Ах, у Катаева!?» - «Да, у Катаева написано, что все гимназисты писали романы или стихи. Вот какой уровень образованности давала классическая школа! А теперь что?»
*
В начале века была сухая теплая погода. Это впечатление вынесено из Катаева. Юг России. Каменная Одесса. Лето. Пыль. Желто-коричневые дома, высушенная каменистая почва. В начало века можно заглядывать только через это летнее  одесское окошко. А может быть, это свойство воспоминаний детства? Они все почти односезонные - летние. Лето, свет, тепло, свобода... И это такое близкое лето, такой близкий юг.
*
Бросаются в глаза, а стало быть, раздражают элементы совковости в «Святом колодце», в «Венце». Очерковая совписовская болтливость. Вкраплениями. Чем более ранняя вещь, тем больше. Дань. Совписовский задор. Положительность мировосприятия. Хочется почистить его, соскрести эту испятнанность.
*
Нечто ворчливое, капризное, злоязычное… Поверхностное, анекдотичное, стариковское и не стариковское, неумиротворенное, сводящее счеты, страшащееся прошлого, даже в виде воспоминаний и поэтому как-то пристрастно о нем вещающее. Какое-то раздражение, сердитость, будто его обманывал кто-то всю жизнь, до самого времени «новой прозы». Семьдесят лет обманывали. Ну, теперь хватит. Надоело. Хочу мовизма.
*
Он  пытался ухватить это. Это что-то. Мысли об этом перебивают все другие мысли, в том числе и гадкие. Это та главная, внутренняя, последняя, ни на что не меняемая тема. Она была, конечно, не у одного только В.К.
Тема, слышная только в тишине. То, ради чего затевалась ими вся их литература. Они не сразу это поняли. Отсюда всё остальное, внешнее,   никому, по большому счету, не нужное.
В.К. долго прожил с пониманием того, что эта тема – главное. И много успел. Это не просто мемуарная проза. Это постоянная нацеленность. На разгадку существования, на разгадку времени.
*
«Гений и злодейство…» В применении к В.К.
Значит, не такой уж он и злодей. Что бы там не навешивали. Значит, как-то прокрался он через то темное, негодяйское, злое, несправедливое, что сидело в нем, что он позволил в себе существовать. Прокрался-таки к своему «мовизму».
Это такая хитрость. Удивительная для понимания.
*
«Уже был написан Вертер». Время, когда нет законченных судеб. Нет по-андерсоновски отдельных судеб для каждого зернышка, для каждой горошины из стручка. Линии судеб оборваны. Люди привыкали жить в новом мире, с его новыми понятиями, словами, именами, законами, отношениями.
*
- Прижизненный Катаев!
- Это смешно звучит. Это какая-то метонимия!
- А в самом деле, Катаев успел напечатать всё свое, можно сказать, бессмертное. Неожиданно бессмертное. «Кубик», «Трава забвения», «Венец», «Вертер»...
- Писатели еще до окончания социализма перестали держать строй.
- Это же хорошо!

По прочтении жизнеописания в книге Сергея Шаргунова из серии ЖЗЛ.
Суета сует в общем-то, конечно. Такие старания всю жизнь! Совписовские! Чтобы закончить мовизмом, который наверное можно было обрести и без тех хлопотных и часто унизительных стараний автора, встроенного в систему ценностей и предпочтений советского писателя, орденоносца, Героя Социалистического труда, секретаря Союза Писателя, Лауреата...





Кафка
Его присутствие в жизни. Неустранимое. До него всё это, конечно, тоже было. Но сейчас мы как бы знаем, к чему всё это привязывать. Это не просто в воздухе висит, как топор в накуренном помещении. Впечатления этого рода сразу распознаются и квалифицируются нужным образом именно как «то самое».  Безошибочно.
«Вот уже я так возрос, так поднялся по служебной лестнице, что мне уже доверили телефон десятого заместителя районной администрации. Я записал номер телефона в новую, специально по этому случаю приобретенную записную книжку. Записал красным фломастером, очень тщательно и красиво. А фамилия у этого начальника восхитительная:  Рык!»
*
«Превращение» и «Тюрьма». Человека как перед стеной – перед непроходимой мыслью.
Патология.
Иллюстрация сознания человека, для которого есть непреодолимые, как стены в физическом мире, мысли. Каждая вещь, может быть, - избавление от очередной непреодолимой мысли. Тупо, однообразно.
Машина для казни, муха… Мысль должна ожить в образах, чтобы больной успокоился.
«Замок». Наиболее обстоятельное изложение очередной непреодолимости. Невозможность. Для конкретной судьбы, может быть, это так и есть. У каждого своя стена когда-то найдется. И он её не перейдет. Ф.К. описывает эти непреодолимые мысли, идеи… Убеждать бесполезно. Так же как в случае с реальными большыми. «Ведь она есть - эта мысль, вот она передо мной! Я её вижу. Куда от неё  деться?»


Михаил Кузмин.
Дневники 1934 года. Видишь, что в этом есть смысл – в этих писаниях из буден, из времени, предоставленного тебе.
Времени, тающего с легким потрескиванием, как свеча.
Вовлеченность в этот процесс отрывает от того, что есть.
 

Кушнер.

Новые стихи в журнале.
«Хорошо, что ни яхты у нас, ни виллы.
Хорошо, что ни Фалька, ни Ренуара.
Хорошо, что не мраморные перила.
Ни шофера, ни горничной, ни швейцара.
Даже автомобиля, спасибо, нету,
Цветника под окном, подъездной аллеи.
Каково бы нам было оставить эту
Жизнь, блаженные прихоти и затеи!..»

Все когда-то кончается. И терпение.  Как воздух в замкнутом пространстве. А там - в засаде - ждет фортуна, предлагающая на выбор или-или. Альтернатива терпению. Кончается терпение у Кушнера. Он стоит в очереди, а терпение кончается. Он встает на цыпочки, чтобы увидеть что творится впереди него.


Лермонтов
*
«Герой нашего времени». Для российского варварства тех времен это удивительно. За этим уже ничего не может следовать. Это конечное. Больше и основательней ничего не сказать. Что-то менее  конечное, не так по-мальчишески максималистское, предполагающее компромисс человека с сущностью жизни, нечто срединное, половинчатое, в полнакала - это пожалуйста. А так-то, с этим, что в «Герое…», действительно, незачем жить.
*
Чеканный Печорин у Анатолия Эфроса. Не надоедает смотреть. И, особенно, слушать... детский печоринский лепет. Жестокий мальчик. Чеканность. Сколько надо приложить усилий в последние сто пятьдесят лет, чтобы этого достичь! Это и возможно только через годы. Когда уже и косточки авторские истлеют.





Ли Цинчжао.
Перевод М. Басманова
* * *
Вижу снова простор голубой,
Над беседкою тихий закат.
Мы совсем захмелели с тобой,
Мы забыли дорогу назад.

Было счастье —  и  кончилось вдруг!..
В путь обратный пора нам грести,
Только лотос разросся вокруг,
Всюду лотос на нашем пути.

Мы на весла
Дружней налегли,
Мы гребем,
Выбиваясь из сил...

И в смятении чайки вдали
Улетают с песчаной косы.

(Мелодия «Жумэнлин»)
«Маленькая статеечка в ЛГ к 900-летию. Два стихотворения.
Одно из них... О прогулке на природу. Лодка, двое. Они возвращаются. Спешат.
«Было счастье – кончилось вдруг».
Кажется все таким знакомым. Счастье, покой продлеваешь до последнего мгновенья, и когда решаешь, наконец, что больше медлить нельзя, - остается только спешить, грести, «выбиваясь из сил». Знакомо почему-то. Кажется, что эти двое возвращаются не в средневековый китайский город, а в нынешний асфальтовый, пыльный июльский город.

«С прокаленной улицы вдруг вбегаем в темный прохладный подъезд. Успели. Стоим, не разжимая рук. Еще минуточка. Молчим. Плохо соображаем, как пьяные. Она вздрагивает от холода. Мурашки на руках. Прощание. Ее шаги по лестнице. Хлопок двери где-то верхних этажах.
На улице, щурясь, наслаждаясь теплом, медленно иду. Спешить не надо.
Смятение прошло. А вот последние строки. О смятении:
«И в смятении чайки вдали
Улетают с песчаной косы».
После этого стихотворения трудно объяснимым образом появилась уверенность: поэзия – это ритм жизни. Поэзия – из ощущения истинного ритма жизни. В смятении, в опьянении чувствами, внутренне будто бы запрокинувшись в ярчайшее небо, – и все же на секунду, на миг бросить взгляд в этом запрокидывании, падении и увидеть самое главное – материализацию ритма.  Здесь – чайки, смятенные чайки. Суметь это увидеть, и понять, что это то самое и есть. В этом вся поэзия.


Мамардашвили.
Размышляет о Декарте. Это похоже на перестраивание старого дома. В нем было все понятно, ясно… Но вот пришли люди из 20-го века, все перепланировали, перепутали, переусложнили, так что не расхлебать.


Мандельштам.
*
Рассказ К. Чапека про автомобиль и поэта. Совпадение представлений К.Ч. и О.М. о поэте. Он вовсе не рассеянный чудак не от мира сего, он замечает больше других. «Лирическая лень» противопоказана поэту. Его хлеб - память, наблюдения, анализ.
*
«Египетская марка». Жизнь вывернутая наизнанку. Не искажение. А заглядывание. У действительности есть её словесная подкладка. О.М.  умеет вывернуть действительность наизнанку и показать эту «внутренность». Так кажется.
*
О.М. Совсем разный: в стихах и в том, что о нем «навспоминали». Все эти вспоминальческие маленькие хохолки...
*
«Бессонница, Гомер,…» Да мало ли…Не думаешь о том, какими стихами это всё написано. Совершенно всё равно. Ну, просто никаких проблем в этом смысле.
Существуют же в незыблемом каноне японцы. А нам будто жалко расстаться с этими игрушками формотворчества.
*
При всей его внешней, жизненно-бытовой ничтожности, как он несокрушим во всем, что касается его поэтического дела! Не собьешь ничем! Можно убить, но нельзя ни на миллиметр сдвинуть с того, что и как он делает. Какие там соблазны!
*
ОМ. Поэтический ли это талант? Литературный? Или какой другой?
Или смесь таланта и понимания?
Талант понимания. Понимания того, что очень просто всё в этой жизни испортить. Испортить главное – испортить сделанное. То, ради чего они все старались.
Это на тему: «папиросу можно взять, а от жизни придется отказаться». На эту самую тему.
*
ОМ. И другие… Многие, на самом деле.  Будто случайны именно в этом пространстве в этом времени. Не сливаются с ними.  У них некая поэтическая миссия, и ей полностью подчинена вся жизнь. Не считаясь ни с чем! Их нельзя утилизировать как культурное и художественное явление. Не привязать к обыденности.
Обычных – обыденных – людей это всегда раздражало.
*
«Дано мне тело — что мне делать с ним,
Таким единым и таким моим?
За радость тихую дышать и жить
Кого, скажите, мне благодарить?
Я и садовник, я же и цветок,
В темнице мира я не одинок.
На стекла вечности уже легло
Мое дыхание, мое тепло.
Запечатлеется на нем узор,
Неузнаваемый с недавних пор.
Пускай мгновения стекает муть
Узора милого не зачеркнуть».
Сложности поэтической материи. Нужны или не нужны они этому миру?
Или эта усложненность понимания спасительна в некоторых случаях и в какой-то мере?
Зачем-то же такое пишут!
*
«...похитить важные бумаги для неприятельского штаба».
Поэтический подход к прозе повседневности. «Важные бумаги»! Столько в этом полунасмешки, полунедоумения и удивления перед несуразностью, мягко говоря, человеческого мира!
Поэта не собьешь. Может быть даже, у него одного из всех  самое правильное отношение к внешнему миру.
Только никто с этим не соглашается.
*
Наверное в жизни он раздражал бы. Или даже вызывал стойкую неприязнь. Он как сумасшедший. Он смотрит сквозь обыкновенных смертных, почти не замечая.
Цепляешься за его стихи. Они «правильные». Они как компас, показывают в правильном направлении. Но этот компас будто не есть что-то общее с ОМ. Будто это что-то не зависящее от него. Само по себе.
*
Он  скулил и ныл все 20-е и 30-е годы.
Возможно ли было по-другому – слабому, капризному, избалованному... Поэту по жизни! В эпоху жестких социальных преобразований!
Только шалить, только отгораживаться от действительности в какие-то совершенно отгороженные от жизни сферы... Может быть, как Хармс, как Пришвин или Грин.
Опять и опять... Попробовали построить здание социальной справедливости. Но начальство и интеллигентско-мещанская прослойка предали идею. Сдали красную эпоху. Сделав напрасными все жертвы.
ОМ погиб вообще бессмысленно.
*
 «Я скажу это начерно, шепотом,
Потому, что еще не пора:
Достигается потом и опытом
Безотчетного неба игра.

И под временным небом чистилища
Забываем мы часто о том,
Что счастливое небохранилище -
Раздвижной и прижизненный дом».
Начинаешь сравнивать несравниваемое. ОМ и некого Карташова. Почему у одного это так, а у другого - как опилки жуешь?
Стихотворный хаос. Нарываешься. На разное.
Может быть, в самом деле – «опыт»! Что-то только  со временем выстраивается в понимании литературы.
Доработаться до такого!
Если бы так! На одном трудолюбии!











Томас Манн
*
Ничто так не притягивало, не влекло каким-то тоскливым, отчаянным чувством. Точно как Касторп: случайно и надолго, на полжизни. Начинаешь читать с усилием, это кажется чудовищно ненужным, неинтересным. И кажется, что предстоят какие-то гнусные события, из которых герою придется выбираться до конца повествования.
Ни одна другая книга не вспоминается так часто.
Музыкальные воспоминания. Так же вспоминается Малер. Ощущениями от его слушания. Ничего конкретного - музыка. Загадка. Что ж там такое "закодировано", что не можешь этого забыть. Какие-то моменты описаний санатория, обедов, прогулок, мадам Шоша... Не понять никогда. \
*
Конец первого тома «Волшебной горы». «Tu es en effet un galant qui sait solliciter d`une mani;re profonde, ; l`allemande». Касторп говорит о любви, мадам Шоша воспринимает это, как галантность, непривычную, несвойственную немцам. Для неё l`amour - это нечто художественно-спортивное, где можно добиться каких-то выдающихся результатов, набрать очки.
И это знание о ней не мешает, тем не менее. Никому.
*
Мотивы ТМ. «Кто-то уехавший, как мадам Шоша. И кто-то ждущий, чуть ли не годами,  как Касторп».
И вот этот: «…работать в присутствии Тадзио, взять за образец образ мальчика, принудить свой стиль следовать за линиями этого тела, возвести его красоту в мир духа…»
Тадзио или кто-то ещё; или что-то ещё, фотография, мимолетная встреча… Словами это описывается только приблизительно, огрубленно. Та же функция у музыки.
*
Простой автор. Очень даже простой. Простодушный. Но им, его руками, его мозгом создалось нечто…
Можешь, кажется, без конца находиться в этом уголке памяти – в том месте, где хранятся воспоминания, ощущения от этой книги. Сюда заглядываешь иногда. Там что-то неопределенное. Санаториум, Касторп, мадам Шоша, время, пустота…
*
Моделирование «Волшебной горы». Опять и опять. Попытки уловить то странное чувство, которое осталось от романа. Что это было?
Жизнь, реальная жизнь прокатывалась где-то далеко от санаториума. И прошли годы. В созерцании, в ожидании мадам Шоша, в предвкушении, в опасении… Жизнь прошла.
*
Стенания Ашенбаха, Ганса Касторпа… Их источник неясен, но они привлекают, в них погружаешься, как в неясные мысли о жизни, которые так же тоскливы, тягучи, непреодолимы…
*
Безжалостность, жесткость Т.М. Сгорание от внутреннего огня. Что за этим стоит? Мелодраматизм удален из организма этой прозы бесследно. Это даже смахивает на какой-то патологический дефект. Как дальтонизм или отсутствие слуха.
Внешне всё как у обычных авторов. Кого он только ни обманывал этой обыкновенностью! Нетерпеливых. Этот загадочный автор.
*
Томас Манн и Малер... Почему? Наверное их навсегда соединил Висконти.
*
Венеция у Т.М. и у М.Пруста. Мир М.П. зыбкий, рассыпающийся, не фиксируемый. Город - нечто фантасмагоричное, что может меняться по каким-то мистическим причинам. Мир Т.М. - это люди на фоне неподвижного, каменного, со строгой структурой города.







Маяковский
*
Беседы Дувакина с Бахтиным. «Фальшь», «казенность», усмотренные Бахтиным у Маяковского.
Бахтин и Маяковский – непримиримые современники.
Странной кажется эта непримиримость в таком мирном, мягком человеке как Бахтин. Он просто разведет руками: «Ну, не принимаю. Что тут поделаешь!» А для нас и тот, и другой сосуществуют в литературе совершенно неустранимо. Каждый в своем.
Упрек Бахтина: как В.М. мог? Что он не видел и не знал?
Это можно было видеть и знать только с самого начала, как он сам, как Ахматова, положим, и остальные, находясь вне приятия и сочувствия тому миру, который возникал в 17 году. Только вне его. В.М. не шел от реальности в своем «воспевании». Он шел от своей идеологической истории. Ни от чего больше. Все в реальности до поры до времени подтверждает, оправдывает путь человека.
О антиподах Маяковского тоже можно сказать, что они шли не от реальности, а от своих историй, своих ощущений реальности. Никакого взвешивания на каких-то весах, никакого стремления к объективной оценке у них не происходило. Их загоняли в их идеологические углы, из которых они уже не могли видеть происходящее и мыслить его по-иному.
Другое дело, что одни из этого противостояния оказались вроде как правы, ведь вся затея с пролетариатом оказалась глупостью, механицизмом, пережитком XIX века… И разводом в темную.
*
«Дешевая распродажа».
«Будет
с кафедры лобастый идиот
что-то молоть о богодьяволе...»

Некоторым представителям поколению начала 21 века показалось забавным именно это:
«лобастый идиот».

Что-то случайное, совсем не главное... Зацепилось, застряло в памяти. Конечно, не так, как думалось  Владимиру Владимировичу.
«...Каждая курсистка,
прежде чем лечь,
она
не забудет над стихами моими замлеть.
Я - пессимист,
знаю -
вечно
будет курсистка жить на земле.

Слушайте ж:

все, чем владеет моя душа,
- а ее богатства пойдите смерьте ей! -
великолепие,
что в вечность украсит мой шаг
и самое мое бессмертие,
которое, громыхая по всем векам,
коленопреклоненных соберет мировое вече,
все это - хотите? -
сейчас отдам
за одно только слово
ласковое,
человечье...»

Может быть, это и нормально? И от совсем уж великих со временем мало что остается. Не утянуть в будущее весь этот воз – все, что ни наплодят авторы за свою жизнь.
В будущем мало места.
А может быть, с учетом финиша литературной гонки, это все будет больше цениться?
Создадут музей литературы.
Разве Эрмитажу прибавишь что-то равновеликое Рембрандту,  Ренуару, Леонардо!
Вот же как-то смирились с этим! И в литературе не мешало бы что-то подобное.





Юнна Мориц.
* * *
Я вас люблю, как любят всё, что мимо
Промчалось, не убив, когда могло.
Я вас люблю и вами я любима
За то, что не убили, а могли,

Когда была я в поезде бомбима,
Лицом упав на битое стекло,
И чудом вышла из огня и дыма
В пространство, где горели корабли,

Горели танки, самолёты, люди,
Земля и небо, кровь лилась из глаз.
Я вас люблю всей памятью о чуде,
Которое спасло меня от вас.

Мой ангел в той войне был красным, красным,
И пять мне было лет, а нынче сто.
Я вас люблю так пламенно, так страстно,
Как дай вам Бог не забывать – за что».

Наверное это на тему, которую так горячо стали обсуждать после выступления в бундестаге школьника из Уренгоя, – на тему отношения к немцам.

То, как это звучит у Юнны Мориц, можно считать своеобразным эталоном отношения к этой теме для России.

«Я вас люблю и вами я любима
За то, что не убили, а могли...»

«Я вас люблю всей памятью о чуде,
Которое спасло меня от вас».

А как еще! Как же иначе! Напоминают Германии то, что она натворила в 20 веке.
История человечества одноразовая. Преступления, ну, или глупости  народов уже ничем не исправишь. Так с этим и будут жить, сколько Бог даст.

«Я вас люблю так пламенно, так страстно,
Как дай вам Бог не забывать – за что».

Ничего другого не придумать.
Может быть, до тех пор, пока еще большие злодеяния не свершатся на этой земле?
*
«Я тихо шла по золотому следу...»
Это наверное тоже впечаталось в авторскую «программу».
Хотя, может быть, это и совсем другая история.
Но ведь в те времена - когда происходило это «впечатывание» - думалось, что это та же самая история!
Это на тему универсальности авторских законов.
Есть ли они?








Набоков
*
Автор должен запрещать экранизацию вещей вроде «Лолиты». В книге все авторские фантазии не выходят из своего умозрительного состояния, другое дело кино или театр…
Литературная фантазия, словесный мир и это! С позволения сказать!
*
 «Лолита». Так откровенно пишет человек, который чувствует свое абсолютное одиночество в пределах земного мира. Ему не перед кем стыдиться. Вокруг никого нет.
*
Привычка никого не принимать в расчет. Он один на всем литературном свете. Последний классик. Ни с кем можно не считаться. Кроме тех, кто, как и он, – в литературной вечности.
И при этом самоутверждался до старости. Кто-то его ужалил в юности за это место.
*
Яновский с Поплавским достроили представление о ВН. Они сработали на понижение образа.
*
 Он пишет в абсолютной пустоте. Его эмиграция и наложенные на нее плохие отношения с остальным литературным эмигрантским миром позволили ему воспринимать себя в качестве единственного писателя в стране западных варваров. То есть вообще единственного. Все остальные – парикмахеры, таксисты, канцелярские служители… Кто угодно. А он единственный словесник, профессор именно литературы, писатель… Среди нолей он – единица.
Один на всю камеру «тискает» романы.
А уж то, что он перешел в англоязычные авторы, и вовсе сделало его недосягаемым для литературной шушеры. «Чик-чик, я в домике». Один на один с литературной вечностью.
*
Барственные глупости. Такой подход. Необычный. С ним не приходилось сталкиваться.
Но еще и вот что. Барственность запроданная.  Он объясняет животрепещущие вещи простым «ковбойцам». И в этом  напоминает героя Плятта из фильма «Весна», который консультировал «по научной части». Он знает этих ученых, то есть этих писателей как облупленных и может в два счета доложить все их тайны, грехи и слабости. Непочтительность чисто барская. Так рассуждают о деле, которое изначально недостойно аристократа, но которым он вынужден заниматься, поскольку хамы (коммунисты) вынудили его к этому. Литература – это наименее стыдное занятие для аристократа, живущего в сложные времена. Не в таксисты же идти!
*
В.Н. объясняет некоторые простые вещи. Без него не решился бы понимать и объяснять их самостоятельно. Не смог бы даже представить, что их вообще можно понимать, что их нужно понимать и объяснять. В самом деле, многое можно не понимать. И тем более не объяснять. 
*
В.Н. напоминает человека, который после того, как изучил классическую литературу, больше не интересуется книгами других авторов. У него сложилось о них (общее и заочное) представление.
Когда говорят, что «сложилось впечатление», когда закрывают тему, - это уже полупрезрение, высокомерие.
Послесловие или, кажется, предисловие к русскому изданию «Лолиты». Там, где он говорит о своем русском.
Не последняя тема  у В.Н. - существование самодостаточных людей.
Для автора это возможно через достижение безупречности в авторском мастерстве.
Авторское мастерство. Это предмет гордости и, в то же время, где-то на самом последнем краешке, молнией – «изъян». Несрабатывание. Холодом веет от мастерства, от избытка метафор, от оригинальности фабул. Он словно идеальный имитатор гениального автора. Почти идеальный. Так как в нем не хватает одной микроскопической детали, одного ферментика. И это делает всё будто безжизненным.
*
Чем больше думаешь о В.Н., тем больше ужасаешься. Какой мрак создал этот В.Н. под конец своей литературной жизни!
С его авторской историей, с его семейной историей, с историей его покинутой  родины, с его характером, с его отношением к миру, к жизни, к литературе! Он -  такой как есть - берется за такую, мягко говоря, темную историю! Тащит всего себя со всеми своими историями в этот паучий мрак именно этой истории! Не убоявшись!
Что на него нашло! За что он так с этим миром! Так ли уж жесток был этот мир с ним, что ему захотелось так ему отомстить! Таким проклятием!
К этим мрачным мыслям в отношении В.Н. приводят все рассуждения, которые вначале были как бы на тему литературы, а потом разрослись до мыслей о чем-то чудовищном, ужасающем, инфернальном, выходящем за рамки просто человеческих историй, даже и с патологическим уклоном. До истории борьбы добра и зла, света и тьмы на этой Земле.
На что он надеялся?
Неужели он не побоялся остаться в истории литературы именно с этим!   
С его равнением не меньше, как на русских классиков!
Профессор литературы! Все испортил. И даже чудную историю из детства!






Нагибин.
*
Въедливый Нагибин. Пишет о людях так уверенно, будто это не живая жизнь в дневнике, а художественное произведение.
*
Жалкость. Когда относительные «успехи» не поспевают за изменениями в ожиданиях и представлениях о приличии… Подведение итогов. Как у Нагибина в дневниках. Он пытался быть откровенным. Наверное, ему это удалось. Это такой выбор: «пойдешь направо…» Он пошел направо. Или налево. Куда-то пошел. Сделал выбор. Всегда глупый самонадеянный человеческий выбор. Выбор откровенности. Позволяешь себе быть «откровенным». Пускаешь себя по этому пути. Разрешаешь себе. Не плывешь, как раньше, не барахтаешься, не пытаешься, а «откровенно» идешь на дно самого себя и своей жизни. Подтверждаешь то, что не нуждается в подтверждении, то, что всегда было самоочевидно – «биологию» человека. Это всегда с тобой, от этого никуда не деться. И все же…





Ксения Некрасова
*
Книжка Ксении Некрасовой. Всего лишь книжка - чего-то настоящего, не раздутого, не навязанного. При этом думаешь о том, как мало вообще несомненного в литературе.
У неё  есть. Книжка несомненного. Свидетельство несомненного. Не затхлая библиотечная серость, километры рифмованного железобетона, а именно несомненное, живое, теплое и через столько лет после её смерти!
*
Ксения Некрасова. Издание с фотографиями  рукописей её стихов.
Ни почерка, ни грамотности, ни рифмы с метром... Одна поэзия.
*
Спокойная обыкновенность жизни. Черпание уверенности в возможности и правильности такой жизни в книжке К.Н. Не потому что у неё  была спокойная и обыкновенная жизнь. А потому что её жизнь состояла из одной работы. Из поэтической работы. Всё остальное или не давалось в руки или было не нужно ей самой. Возможность такой жизни - жизни уже кем-то прожитой и пережитой - и дает то ощущение уверенности в необходимости и доступности всякому чего-то подобного. Жить, сколько и как  позволит Господь. И не жалеть ни о чем постороннем.
*
Высокая схоластика поэзии. Не кажется уже, что это такое уж нелепое стыдное занятие. А всё убежавшее куда-то дальше – в изощренно сложную жизнь ума и чувства - всё это потеряется когда-нибудь, растеряется, затоскует, заплачет и, может быть, вернется назад. К высокой схоластике поэзии.
*
Похожесть по субъективным ощущениям: Ксения Некрасова и Билли Холидей. Внешняя грубоватость. Внешность тела. Они кажутся неуклюжими, большими, некрасивыми, Их поэтичности, душевной тонкости, тонкоорганизованности будто приходится преодолевать внешность. И не только внешность телесную, но и то, случайное, дарованное Богом через судьбу, не мелодраматическое, по сути внешнее, с чем рождаются и живут до смерти: происхождение, страна, что-то другое, всегда играющее определенную роль в жизни поэта, музыканта.
Это все - то и другое внешнее - дано им для каких-то испытаний, а может быть, для того, чтобы придать их творчеству дополнительную трогательную красоту судьбы, неповторимость, выстраданность.

Окуджава
*
«Последний троллейбус». Почему это нравится? Потому, что мы в это вжились, мы среди этого выросли. Надо прожить, как Б.О., жизнь или 30-40 лучших лет из этой жизни, пока появится это ощущение вживленности. Дерево, уходящее корнями вглубь почвы. Поколению, не жившему этим или просто в этом, ничего не объяснить. Одно на всех время. Одна на всех плавильная печь.
*
Он конечно не «отражал» мир, а тянул его туда, куда мир, по его понятиям и ощущениям, должен был идти. Так было всегда. Что можно отразить? Наши будни? Что с этими отражениями делать?
Может быть, он и занимался объяснением, что с этими отражениями делать, как их пережить?
И вот сейчас мы брошены. Не то чтобы мы не знали, не понимали всё тех же вещей, о которых столько говорилось всегда… Но ведь этого всегда и было недостаточно. Как-то так получается в человеческой жизни. Хрупкой, мягкой, податливой… Нам нужны утешения. Как маленьким детям – родительские утешения. На уровне ощущений. Чтобы прятаться в ощущение безопасности, укрытости… От отражений.
*
Он писал из любви к этому миру.
 «…Пешеходы твои – люди невеликие,
Каблуками стучат, по делам спешат».
«Люди невеликие». Это хорошо сказано. Утешающе.
«Самолюбивый скромный пешеход…»  и вот теперь: «Пешеходы твои – люди невеликие…»
Обыкновенная смертная жизнь. Объяснение невеликих людей. Оправдание их скромного существования.

Пастернак.
*
 «Снег идет…»
Какой должен быть глубокий покой для этого! Завидуешь покою. Может быть, его нельзя организовать. Он должен быть уже. К нему приходят жизнью. Это почти религия. Как религия, по-настоящему, как вера, - это состояние души. Религиозный душевный покой. Вера останавливает время. На часах - вечность. Время, снег... Движение в темпе покоя. Не медленней и не быстрей, «с ленью той или с той же быстротой». В темпе душевного покоя, в темпе созерцания. Остановившимся взглядом, прислушиваясь к времени. Кажется, что такие состояния бывают только «минутами» в жизни. Концентрированный покой. Покой, сконцентрированный в музыкальном произведении, в стихотворении. Туда приносят, собирают по жизни, по крупицам «покой». Накапливают его.  \Зима
*
«Снег идет...»
1957. В разгар проблем с «Доктором Живаго». А тут вроде как и нет ничего этого, не существует вообще. А есть дом, за городом, окно с геранью, есть человек, который смотрит в это окно на то, как идет снег. Есть ритм жизни, ритмы природы, ее заведенность, вековая, которым никак не могут помешать проблемы человеческого мира. Какие проблемы! Вот за окном вековечная жизнь происходит! «Снег идет, снег идет...» И нас всех не будет и проблем наших, а снег будет идти. В положенное время. Покрывать землю, деревья, дороги, пешеходов... Каких-то, конечно, совсем других прохожих, незнакомых прохожих. Вот что важно в этот и в любой другой момент осознавать.
Просто в пустом загородном доме человек смотрит в окно на снегопад.
*
Стихи про снег.
Не знает, как проходит время. А кто знает! Но обычно так и остаешься с этим незнанием. БП своими вопрошаниями что-то добавляет к этому простому непониманию. Так всегда в поэзии, в литературе, в искусстве.
Не устраивает простое формулирование мысли: «не знаем, как проходит время». А с БП вдруг из незнания будто открывается окно в какое-то непонятное пространство, в котором все такие простые вопросы как испаряются, становятся неважными.
Связываешь БП и Алексея Лосева: движение мысли от чего-то только звукового, фонематического - до сути предмета на пути к идее. Поэзия останавливается на полпути к этим идеальным вершинам. Тут не важна голая суть, важен субъективный подход – с нюансами, с индивидуальным голосом, с необычными привязками и перевязками мысли.
*
«Достать чернил...»
Шарлатанство. Выдумывать немыслимую архитектуру стихотворного текста!
Все присоединено к первой строке:
«Февраль. Достать чернил и плакать!..»
И это хорошо:
«Где, как обугленные груши, 
С деревьев тысячи грачей...»
Но ведь шарлатанство! Морок!
Что-то птичье. Слагаются стихи. В предощущении весны.
И зачем-то это учится наизусть!
*
«И чем случайней, тем вернее слагаются стихи навзрыд».
Порыв души. Почти физиологическая потребность. Погоня не за особенным, мучительным, требующим выражения  смыслом, а жажда вылиться во вне с какой-то интонационно-ритмической определенностью. При которой осмысленность слов - будто даже и какая-то помеха. Осуществить этот порыв, эту потребность. Возникающую с неодолимость, может быть, каких-то физиологических процессов.
И все равно о чем!
*
«Девятьсот пятый год».
«Ездят тройки по трактам,
Но, фабрик по трактам настроив,
Подымаются саввы
И зреют викулы в глуши».
Еще чеховское  полупренебрежение «творческой» интеллигенции к материальной  реальности с ее вонючими фабриками, дымными заводами, кровопийцами купчиками и буржуями.
А вообще Россия все на том же месте. Не знает, что благородней – идти в радикалы или найти что-то еще в этом мире, но  не такое противное как бизнес. Любить, работать, строить, писать, учить, врачевать, защищать...
Еще не перевернута страница, выбор еще не состоялся.







Платонов
*
«Чевенгур».
Здесь в каждой фразе почтительная неуверенность, страх перед внешним миром.
*
Можно брать жизнь такой, как есть. Платонов, как кто-то про него сказал, берет «с нуля».
20-е годы. Все виделось в новом свете. Что-то небывалое! В истории человечества! Социальная революция самого радикального свойства! «А вдруг получится! - рассуждали простые граждане. - Еще чуть-чуть врагов покрошим – и получится! А вдруг!» Это граждане. Их интерпретация. У государства, конечно, другие рассуждения, но государству положено не сомневаться. И карать сомневающихся.
*
Какая-то фрагментарность в восприятии мира. Какие-то пустоты в понимании жизни. И персонажи эти пустоты вдруг будто с удивлением обнаруживают и начинают как умеют заполнять. С применением своеобразных платоновских фраз.
И думаешь, уж не сам ли автор с этими пустотами, с этой фрагментарностью понимания.
*
А.П. осуждал «ботаников». Паустовского, Пришвина... Грина. Из Старого Крыма!
А если они своей психофизикой, своей жизненной историей вытеснены на обочину литературы, времени, жизни - «боевой и кипучей»! Их можно было, конечно, мобилизовать и поставить в строй... Но чем дальше от того времени, тем это кажется глупей и бессмысленней.
Как-то время, может быть, примиряет, сглаживает противоречия... В веках. Так кажется. Устаешь от времени.
*
Платонов в ЖЗЛ. Описания  его жизни и творчества. Впечатление чего-то в конец безрадостного, ненужного ни ему, ни людям. И такое напряжение сил! Такая энергетика! Что-то сидело в нем. То, что в любые времена, в любом положении не принимает жизни, как она есть.
Его собратья по отношению к жизни – Кафка, Филонов, Ван Гог...
*
Литературная полемика легко превращалась в полемику политическую, упиралась в нее, въезжала... А за политикой всегда было мировоззрение. И получалась какая угодно полемика, но не литературная. Никакого литературоведения! Платонов и не знает, что это такое.
Главная темы для споров: конкретное время и человек, задачи времени и автор.
Как-то не красило картину – традиционно расейское – споры за литературу проходили в кабаках и забегаловках.
А. Варламов, ЖЗЛ, «Платонов». 
«Вслед за тем настала очередь Михаила Пришвина. Казалось бы, чем он мог Платонову не понравиться? Он-то уж ничего не упрощал, не облегчал, да и общего в их взглядах на русский космос было немало, даром, что ли, это одна из любимейших тем литературоведов, пишущих про Платонова и Пришвина через запятую. Однако в рецензии на пришвинскую повесть «Неодетая весна» Платонов написал о ее авторе даже жестче, чем о Грине или Кассиле, Панферове и Паустовском, прямо обвинив старейшего советского писателя (как Пришвин несколько кокетливо любил себя называть) в «елейной сентиментальности», «самодовольстве и благоговейном созерцательстве», в «нечаянном ханжестве», в «дурной прелести наивности» и «просто в глупости». Платонов отрицал пришвинскую «лживую натурфилософию» ухода от действительности, обличал писателя в эгоизме и нежелании «преодолевать в ряду со всеми людьми несовершенства и бедствия современного человеческого общества», укорял в бесплодном поиске «немедленного счастья, немедленной компенсации своей общественной ущемленности в… природе, среди „малых сих“, в стороне от „тьмы и суеты“, в отдалении от человечества, обреченного в своих условиях на заблуждение или даже на гибель, как думают эти эгоцентристы».
Это и есть политико-мировоззренческая полемика вместо литературоведческой. Платонов хотел, чтобы все были похожи на него.
То, что сейчас уже в порядке вещей, и  никого не смущает в Пришвине, Грине, Паустовском... Платонов не принимал абсолютно.
А ведь у каждого своя биография, свои особенности вхождения в мир и в литературу. И никого нельзя переделать под себя. К чему тогда все эти критические нападки! Это расталкивание собратьев по перу локтями!
Эту сторону литературной жизни не понять никогда.
«Переключился бы на другую программу» и читал бы то, что ему нравится! Или не читал вовсе!










Пришвин.
*
Такое впечатление, что М.М.Пришвина никто не учитывает. Будто его и не было. Проходит по разряду пустяков – что-то детское и про природу.
Только вот Платонов ругнул его в своей критике.
*
М.М.П. (Дневник, 1908 г.):
«Я стал «Завет» с ними читать... И понимание мне открылось, что тут какая-то своя наука... Что этой наукой никому из нас в голову не приходило заниматься... За этими огромными книгами с медными застежками, за славянскими буквами скрывается особый недоступный мне трепет души... И в этих апокалипсических словах скрывается что-то, соединяющее Мережковского и мужика... Но как они непохожи друг на друга!..»
«Когда собрались, перешли в столовую пить чай... Давила пустая комната... Картин я не заметил... Философов по-прежнему в углу курит... Все курят. 3. Н. Гиппиус тоже с папироской... Похожа на актрису. Мережковский принимает капли Боткина и говорит о вечности плоти... об искуплении... о воплощении... рассказывает о каком-то теологе, который признает две плоти во Христе, одну бросили в общую яму, другая воскресла...»

Духовные искания. А бывают еще социально-экономические и какие-то еще. Оторванные от реальности. От повседневных потребностей обычной жизни. Живущей вообще безо всяких исканий. Так тоже можно.
Ищут ответы на отвлеченные вопросы. Которые сами для себя и выдумывают.
«Схоластическая» интеллигенция. Ничего, конечно, другого не умеют. Вот и накручивают! Надо же чем-то занимать свой досуг. Болеют за свою несчастную родину. Страдают.
На их фоне счастливы только люди дела – ученые, инженеры, художники, архитекторы...
*
ММП пишет о природе. Это его главная тема.  И надо ей  соответствовать. Приближаться по мысли, по настрою, по чувству... к величественной природной стихии. Соответствовать объекту творчества.
И он так и писал, и чувствовал, и жил...
*
Он во всем старается найти что-то для «света радости».

«Светлый прудик тихий, обрамленный осенним цветом деревьев, как затерянное начало радостного источника встретился мне на пути. Тут с разноцветных деревьев: кленов, ясеней, дубов, осин – я выбираю самые красивые, будто готовлю из них кому-то цвет совершенной красоты.
Источник радости и света встретился мне на пути, и все ясно мне в эту минуту, как жить мне дальше, чтобы всегда быть в свете и радости». (Дневник, 1918).

«27 сентября. В осеннем прозрачном воздухе сверкнули белые крылья голубей – как хорошо! Есть, есть радость жизни, независимая от страдания, в этом и есть весь секрет: привыкнуть к страданию и разделить то и другое». (Дневник, 1919).

«14 марта. В блеске, в славе встало солнце, и засияло морозно-весеннее лучезарное утро... итак, братья, любовь сказывается только в деле: дело – это слово любви. Любовь молчалива и разговаривает только делом». (Дневник, 1920).

«31 мая. Я встал на рассвете, мелочи бросились на меня и стали грызть, но, посмотрев на последние звезды, я овладел собою и унес в комнату свет звезд, вот это действие звезд, что от них почти всегда что-то уносишь с собой. Я овладел собою, и мне ясно представилось, что я в жизни был счастлив и мне надо за нее благодарить. Так, при всяком приступе отчаяния нужно вспомнить, что был счастлив и стоило помучиться из-за этого, а если чувства не хватит для этого, то поможет рассудок: состояние отчаяния, значит, или конец,– но конец неизбежен,– или же оно временное и за ним последует радость...»
(Дневник, 1920).
*
Что-то от Розанова, так почитаемого ММП, - его «дневниковые» книги – «Незабудки», «Глаза земли». Конечно, совсем не в розановском духе. От Розанова – освоенная «фрагментарность», а так-то – небо и земля!
ММП прожил жизнь «восхищенным человеком». Никакого жизненного цинизма и усталости от себя такого – «восхищенного – до самого конца.
Эта внутренняя – «позитивная» - установка определила  все в его авторской жизни. Вне этой установки, может быть, он уже и не мыслил себя. Она наиболее полно соответствовала личным  свойствам и предпочтениям. Что ж от нее отказываться!
Раз уж он работает на такой литературной фабрике, так ему подходящей, что же искать чего-то другого!






Пруст
*
Авторский тип М.П. На какое-то время, на одну часть «Поисков…», – занятость только чем-то одним. Это не европейская классика 19 в., не Л.Н., положим, с Ф.М. и пр., которые писали широкими, развернутыми, многофигурными полотнами, которые вели переплетающиеся, пересекающиеся «линии» героев. У М.П. сосредоточенность на одном.
Сначала литературоведение выводит «классические» формы, а потом появляются авторы, которые на все эти университетские премудрости не обращают внимания.
*
У него непонимание принято за аксиому. Поэтому такое доверие к нему, к его догадкам. Потому что он знает, что это только догадки. Нет ничего достоверного.
*
Сохранение одной и той же интонации в описании книжных событий до смерти Альбертины и после. Интонация началась с первых строк. Альбертина «умерла» в самом начале.

*
Никаких загадок мироздания, кроме, условно говоря, девушек. «Под сенью девушек в цвету». Может быть, он прав.
Последние известия. «Что происходит в мире?» - «Сегодня по улице шла одна девушка...»
Жизнь по М.П. И нет больше никаких проблем.
*
«Он сидел рядом с Жильбертой, уже раздававшейся (потом он, должно быть, делал ей детей не переставая)...» Интересный оборот. Не проваренный, не пролитературенный. Та живая нитка, на которую сшит роман. Автор ещё не знает, как поступить с героями. У него есть предположения. Он может в несколько фраз обрисовать это их предполагаемое будущее. Но это уже и как бы заготовка будущих частей романа. Вычеркнуть  несколько слов и готово: «Он делал ей детей не переставая». Это литературное заглядывание в будущее. Описание ещё не произошедшего, может быть даже того, что автор, зная о своей болезни, и не надеется увидеть. Но он рисует этот мир, которого ещё нет. Это и захватывающе и как-то больно.
*
То, чем, помимо прочего, озабочен М.П.: мы полностью меняемся. Нас, прежних, уже нет. Нигде. От нас прежних остаются привычки,  проблесковые воспоминания... Короче - ветер.  Порывами.
*
Те же самые ходы мыслей в 19 и в 20 веке. Это делается очевидней, когда одни и те же мысли подаются с привлечением разной, присущей только своему времени, атрибутики.
«Когда мы говорим, то всегда воображаем, что нас слушают наши уши, наш ум. Мои слова дошли бы до Жильберты искаженными, словно по дороге к моей подружке им надо было пройти сквозь движущийся занавес водопада, неузнаваемыми, нелепо звучащими, обессмысленными».
Рассуждения о искажении слов и мыслей при передаче от одного человека к другому. Это всегда поражает. Поражает то, что слова и мысли, пока они ещё в наших головах, - это одно, а стоит им достигнуть чужого сознания, превращаются в что-то другое. Только раньше говорили об искажении смысла водопадом, а теперь сказали бы «испорченный телефон» или что эфир забит помехами.
*
Обнаружение «нехудожественных» мест. Обнаружение подлинных, неприкрытых чувств.
Нехудожественных - значит не смоделированных, а перенесенных, пересаженных, как цветок, из почвы реальности в художественную почву.
*
«Когда разговор зашел о том, как я дрался на дуэли, она отозвалась о моих секундантах так: «Первый класс».
Вдруг проскальзывает что-то из подлинной жизни. То, о чем он совсем не пишет. О каких-то событиях реальной человеческой жизни. Понимаешь, во-первых, что даже такие значительные события, как дуэль, автора не интересуют; во-вторых, понимаешь, насколько это своеобразное чтение… Для него существует только психологическая реальность».    \Темы
*
Вряд ли МП что-то там «обрел». В последней книге. Дописал до старости. Вдруг. Лысеющий Роберт…
Только у автора те же заботы: противоестественные наклонности Альбертины.
Дописался до точки. Впору начинать другую жизнь.
Может быть, он понял, что других забот он уже не зацепит. И все закончилось.
Страннейшее чтение.





Пушкин
*
«Жесткая» жизнь у А.С. Дуэли, кодекс чести… Бытовая жизнь, почти никак не связанная с литературной жизнью. В литературе он живет в вечности, а бытовой жизнью - в начале 19 в.
*
- А вот Пушкин! Да-с! Пушкин… То недостижимое «несомненное»…
- Несомненного подавай?! На меньшее не согласен? А где ж его взять?
- Там же где и Александр Сергеевич.
*
«Графиня, ценой одного rendez-vous..» Интересно, вышел кто-нибудь из «Пиковой дамы», как из «Шинели»? Затаенное, страстное, петербургское, кромешное…
*
«Капитанская дочка». Это может быть только русским – ничьим иным. Это как в детской игре: тепло, теплее, горячо… Это привязка в пространстве и времени – к России. Это насквозь российская история! Макро и микро история.
Марья Ивановна – из  «Капитанской дочки», Марья Гавриловна – из «Дубровского».
Оренбургские, Самарские степи. Это, наверное, сердцевина Российской истории последних веков. Россия – это ведь Русь плюс башкирцы (обобщенно). И это уже стало родным. В чистом виде было бы нечто западно-славянское, чужеевропейское.
Без примеси «татарщины» Россия не Россия. Наша татарско-русская родина.
*
«Станционный смотритель бросил на землю подаренные ассигнации и растоптал их...» Откуда берутся подробности?
*
Зрелость мысли. Некий уровень был достигнут им сразу – еще в начале 19 века. Потомки всегда должны быть как бы умнее предков. С Пушкиным это не получалось. На протяжении 19 в. попадались совершеннейшие литературные дети. А Пушкин будто подвырастал постоянно, и оказывался всегда вровень со всеми.
*
«...Да модная болезнь: она
Недавно вам подарена...»
Мефистофель – как либерастский политик или блогер – сходу извращенно интерпретирует любые события в Божьем мире. И всё это изрекается на голубом глазу, будто речь идет о давно  всем известных вещах, не подлежащих никакому  сомнению!
«Болезнь ... подарена». Кем? Известно кем! Хозяином этого мира!
«Видите, какой Он коварный! Какие у него подарки!»
*
«Учтиво поклонившись» - это так характерно для той эпохи сословий, этикета, феодальных условностей... Замечали такие вещи. Это было важно и для самых просвещенных, самых выдающихся, самых, казалось бы, свободных духом людей на все времена, каким должен был быть Моцарт! Мерялись гордостями.
Ваше превосходительство, ваше величество, ваше степенство... Ваше вашество!
*
Каково это: «Я сел тотчас и стал писать»?
Это то, что не доступно пониманию простого смертного автора.
*
«Быть может, это все пустое, обман неопытной души и суждено совсем иное...»
Милашкина поет медленно. Так медленно, тягуче рождаются в сознании Татьяны ее мысли. Усталые, уже почти тоскливые, а не радостные мысли.
«Быть может, это все пустое, обман неопытной души и суждено совсем иное...»
Сама себя оценивает. Объективно. Автор поделился с ней этой объективностью. 
«Была бы верная супруга и добродетельная мать...»
Вариант судьбы. Наиболее вероятный. Но тут случилось что-то необычное. И они принимают с одинаковой готовностью и то, и другое!
*
«Моцарт и Сальери» на фоне Реквиема. У Пушкина что-то легковесное, пустяковое в сравнении с монолитом, сложноорганизованным музыкальным массивом Моцарта.
Моцарт у Пушкина и у самого Моцарта в Реквиеме совершенно разные по масштабу, наполненности, сложности.
Может быть, потому, что почти все построено на приятельских разговорах, а это обычно - некие пустяки, не способные добраться до глубин того, чем живет творческая личность. Да еще и Моцарт! Только самое поверхностное, пустячное, то, что можно рассказать словами.
И он держит дистанцию. Не пускает внутрь себя. По-другому и не бывает.
Тем более такие разные системы миропонимания как Моцарт и Сальери. Последний даже не знает, что «гений и злодейство  - две вещи несовместные»!
*
Некий «пушкинист»:
«Пушкин в результате болезней потерял способность иметь детей, кобелиную функцию (кобель в перевод с арабского "делать беременной"). Принял роль воспитателя детей императора».
Чего только не накопаешь в Интернет-помойке! И ведь некоторые готовы поверить чему угодно!
А как же Надя Рушева!
 
А как же Ахмадулина!
«А Пушкин пил вино, смеялся,
Друзей встречал, озорничал.
Стихи писал, не знал печали,
Дела его прекрасно шли,
И поводила всё плечами
И улыбалась Натали».

Заговор простодушных? Жизнь как во сне?
И все бы не просыпаться, так будят!
Разбивают представления о этом мире. Пытаются. Стараются.
И тем не менее... Можно всегда вспомнить про «религиозный подход». И ничего не поменяется.
Так же как ничего уже не поменяется для Нади Рушевой.








Рильке
*
Это не профессия. Это фантастическая природа. Почти нечеловеческая. Почти Божественная. Как у героев из древнегреческой мифологии.
*
Несколько, пусть и непонятных, не понимаемых, не воспринимаемых в чтении строк из Р. Это поэтическое бормотание делает самую главную работу. Оно порождает в душе тот поэтический шум, то движение в поэтическое никуда, что присутствуют и в его стихах. Этого достаточно. Мир угадывается по этому шуму, как угадывается близкая река по шуму воды. Уже не боишься сбиться. Мир обретает ясность и проходимость.
*
«Картины». Это то, что дает надежду. Увидеть мир таким. Написать его таким.  Литературе всегда не хватает именно этого. Она  вынуждена скользить по поверхности фабульного понимания  мира. Бессильно.

Рубцов.
«И тихо ответили жители: «Это на том берегу»… Чистота звука, ясность смысловая… Пойди поищи ещё такого же!
Натыкаешься на скомканность, выверты, тяжеловесность, ненужную закрученность… На что только ни натыкаешься в Стране Поэзии! Так устроены разнообразные авторские души. Конструкции, которые требуют подпорок, сложных нагромождений… Изломы и нелепости архитектуры…
И вот Рубцов простой и естественный.
Душа тех мест России. Самое полное, точное воплощение того, в общем-то невыразимого, что можно ощущать. Некий эквивалент того материального и духовного, что есть в природе, в материальной среде, в людях.





Солженицын
*
Говорят о Александре Исаевиче. А он не останавливает, не поправляет, не пытается, кажется, направить мысли и разговор на кого-то другого из великих. Будто признает всё то славословие в свой адрес. Может быть, так и есть. Гордится же он своим «Красным колесом», в котором нет ни одного просвета в фактах, все прочитано, проанализировано и оприходовано.
Л.Н., Ф.М, А.П.Ч... Они все уже потому «позади» него в понимании, что не пережили лагеря и вообще сталинских времен. Так и есть. Этого никому уже не превзойти. И все-таки ждешь от него великодушия. Хотя бы к Л.Н. У него в «Круге чтения», 16.12.: «Любовь опасное слово. Во имя любви к семье совершаются злые поступки, во имя любви к отечеству ещё худшие, а во имя любви к человечеству самые страшные ужасы». Сидеть бы ему при Сталине на одних нарах с А.И.
*
Уверенный в себе. Оттого, что он так ясен, определенен, конкретен и безбоязнен, его писания не подавляют беспросветностью. Он не утешает, не боится огорчить. Его субъективность вызывает уважение и интерес.
*
Литература как «не баловство». Выбирают то, что ближе по духу, оправданней по очень веским, понятным причинам. С этой точки зрения «словесность» - почти ругательство.
Литература, в которой на первом месте не слова. Слова, следующие за смыслом. И даже не в том дело. У Солженицына. Просто слова в такой прозе, у таких авторов, при таком вообще миропонимании не являются проблемой. Или это не литературная, а общекультурная проблема. Поскольку мысли надо выражать с помощью слов, есть некие простые, здравые правила их употребления. Слова надо употреблять. Как одежду. А все излишества, как с одеждой, так и со словами, - это баловство. Добротность прозы. Как добротны, прочны, функциональны, недороги, долговечны какие-нибудь мужицкие изделия. Сапоги - просится. Конечно же, их надо делать не из иноземной амброзии. Они должны пахнуть козлом. Сапоги. Кирпич - из местной глины. Песни и сказки - от бабушек. И так далее. Это разумно, здраво, спокойно, навсегда.
*
«Матренин двор». Русский и, в общем-то, совписовский реализм. Русский - потому что идет от русской литературы конца 19 в. А совписовского в нем? Может быть, от заданности, притянутости соцреализмовского оптимизма. После беспощадности реализма, бытовщины, но не скажешь, все же, чернухи, после всего этого - несколько предложений про праведницу. Оптимистическое подведение баланса человеческого существования. Нехитрая мораль: мир ещё не сковырнулся благодаря праведникам. Не то чтобы это было плохо... Но как-то, в самом деле, общё, искусственно. И не очень понятно. И тогда и тем более теперь. За рассуждениями о праведниках не стояло ничего, кроме смутного воспоминания о жизни, которая уже сгинула в революцию. Выпотрошенное интеллигентское, вроде того, что было у Л.Н. или у Лескова, религиозное сознание. Деланность. Самособирание себя в качестве религиозного или близкое к этому, человека, для которого рассуждения и мысли о праведничестве совершенно естественны. Опять же, это не упрек А.И. Это какие-то несущественные, внешние вещи. В этом, кстати, чувствуется и что-то лагерное. Эта притянутость на сознательном уровне того в интеллигентном человеке, что иначе как сознательно, почти по самопринуждению, как зарядка и гигиенические правила, не сохранилось бы в человеке в лагерной жизни. Принуждение к мысли, к творческой работе, к человеческим душевным качествам... Всё это воспитывается ежедневной самотренировкой. Сохранить себя в качестве духовного существа на сибирских морозах можно было только таким «автоматическим», «механистическим» способом. Как устав. Он не нуждается в рассуждениях. Его надо исполнять. Наверное можно изобрести и «духовный» устав. Список правил, которые, если их выполнять, пусть автоматически, механически, не позволят угаснуть духовности в человеке. Долгая тренировка, правда, может привести к тому, что будет чувствоваться формальная установка на «культурность» и в условиях, когда «культурность» может сохраняться и органически, без насилия над собой, не по уставу. В нем эта «культурная» установка чувствуется во всем. Наглядный урок, учительство, демонстративность. И ещё лагерное - жесткость, непреклонность, независимость.
*
Крутой беллетристический замес. «В круге первом». Надо захотеть так писать. Такая задача. Полотно. Панорама. Диорама. Вынужденность такой литературы. Она предписана судьбой. Лагерной судьбой. Так и никак иначе.
*
У него нет тянучки из себя, нет размазни «вольняшек».
*
После «Круга первого», после «Ракового корпуса» он уже не кажется озлобленным, старым, едким, каким представлялся  после «Матренина двора». И на Шаламова, истертого до костей  лагерями, он не похож. Он молод, бодр, у него много дел на  земле. Он ещё хочет «обустраивать Россию». Его, в самом деле, надолго хватило. Может быть, его смягчила ссылка. Как его героев:  «Как нам повезло, что мы попали в это чудное место».
*
Беллетризм. Может быть, это дань традиционной  литературе. Компромисс. Надо же было как-то утвердиться. И смягчить беллетризмом ту жесткость по отношению к режиму,  которая выразилась в «Архипелаге». Смягчить. Но ещё и завоевать  читателя на первых порах беллетристикой?
*
Бородатые Л.Н. и Ал. Ис. Дожили до серьезного возраста.
А.И. пободрее будет... «Бодрый старик». Связь этих людей. Как жестокая насмешка Вершителя судеб. За Л.Н.-ское прекраснодушие, за благостность... Наказание двадцатым веком. За то, что слишком скоро сказка сказывается.
Только вот к А.И. не ездили за советом со всей России, как ездили к Л.Н. в Ясную. Неверие. Поклонение, если и было, то какое-то казенное, трудно дающееся для души. Странно. И жалко.
Нельзя отрываться от страны. Чужесть.
Он как отец, которого не видели с младенчества. Другие воспитали. Надо заново узнавать и сердцем относиться к нему.
*
Солженицын должен был обижаться, но он, конечно, агрессивничал на каждое сравнение ГУЛАГ с чем бы то ни было. И неважно – сравнение в его пользу или принижающее. Это, в самом деле, должно оскорблять. Этот не выдуманный, как у Данте, адский опыт – разве можно его сравнивать хоть с чем-то?! Хоть когда и где написанным. Даже немецкие концлагеря – это не так подло как ГУЛАГ.
Сравнивают – значит не понимают, значит все опять повторится, значит все зря.


Тарковский.
*
Ар.Т., издавший первый сборник стихов только в 1962 году. В 55 лет!
Ориентация только на себя. Темы, язык, мировоззрение… Никто не указ. Не надо работать на публику. Подряд. «Я надену кольцо из железа...» «Русалка»…
А перед внутренним зрением пейзажи, дома, люди из фильмов его сына. Киноиллюстрации к стихам. И стихи делаются понятней потому, что представляешь их мир именно таким, как у Ан. Т.
«…ещё любил я белый подоконник, цветок и воду, и стакан граненый...»
*
«Бабочка в госпитальном саду». И хоть что говори, а это есть и это не отнять, не закопать! Этого не отменить! И все остальное – внешнее – может не волновать. Тот случай  несомненного. Его предполагаешь. Критерии его зыбки. Но оно, явившись миру, уже неуничтожимо. Не можешь представить, как бы это можно было сделать.
Может быть, это то, на что должен надеяться всякий автор. То, к чему должен по мере сил стремиться.
Но вот же – сам он должен это осознавать или это должны понимать другие? В случае Тарковского с его «поздними» публикациями это важно. Что-то же должно было поддерживать в нем веру в себя.
*
«...жизнь тревожна и светла». Хорошая формула. Сбалансированная, выверенная, без надрыва, преувеличений и фальши.
Невозможно проникнуть в тайну этой закрытой фразы. Вещь в себе. О жизни в двух словах. Нет такого средства, чтобы попасть внутрь ее понимания. Приходится смириться.
*
«...только этого мало...»
Он  ощущает себя совсем отдельной единицей мироздания. Он не привязывался, судя по биографии,  ответственностью ни к кому. Жил индивидуальной судьбой. Были только временные попутчики. Он и относился так к людям – даже к самым близким. Это чувствуется в стихах.
«Жизнь брала под крыло, берегла и спасала...»
Жизнь как соревнование судеб. Он со всеми соревновался. Может быть, и с родственниками.
Может быть, это наложено на него поэтической, авторской индивидуальностью. Мир таким образом представлялся ему в его авторском амплуа. Это отношение переносилось и на реальную человеческую жизнь носителя авторского начала.
«Я свеча, я сгорел на пиру...»
*
«Стол накрыт на шестерых...»
И еще многое другое в том же роде. Он не думал о второстепенных, не относящихся к сути своего занятия вещах. Это его главное отличие. С ним чувствуешь, что это занятие никогда не отомрет. Будет обновляться, возрождаться с каждым новым автором. Таким же по пониманию своего дела. Увлеченных сутью.
Все-таки у него особая интонация. Нет публичной суеты. Суеты излишней публичности.  Так можно писать всю жизнь. «Не привлекаясь, не участвуя».
*
«Над мокрыми сентябрьскими садами...»
Не абстракции. Конкретика этого мира. Материальность, одушевленная поэтическими представлениями.
Когда это замечаешь у кого-то, сразу будто понимаешь, над чем надо работать.
И забываешь о том, что литература уже как бы кончилась.  \Мир-30.01.18
*
«Я человек, я посредине мира...»
Это удается не все время. У А.Т. были бесстрочные годы.
Такое бывает во времена особого просветления в понимании мира. Но это – оазисами в пустыне бренной жизни.
И будто знаешь, что есть правильные мысли, правильные слова для понимания, даже вспоминаешь эти слова, но не можешь погрузиться в это понимание и эти слова до полного, будто сиюминутного открытия их заново.
*
«...день промыт как стекло...»
Эти поэтические усилия по прояснению, по уточнению, по обработке этого мира...
День и с ним вместе будто и целый мир действительно  промыты как стекло. Усилиями поэтической мысли.
Но только, конечно, в пространстве стиха.
«Только этого мало».
Поэтические провидческие усилия только ненадолго справляются с этим миром.
*
На что-то еще наталкиваешься. Будто бы случайно. На самом деле, какое-то все же понимание накапливается, прорывается через упакованность человека в глухое непонимание. Наталкиваешься на новое в понимании. Его не получишь запросто. Оно кажется случайным и чудоподобным.
Строки:
«И если впрямь земля болеет нами,
То стала выздоравливать она».
Он сам по себе. Будто бы вне времени и места пребывания его на Земле. У него есть его миссия – поэтическая работа. Все остальное не существенно. Тех, кто рядом заняты будто бы тем же делом, он почти не принимает в расчет.
Это как-то бросилось в глаза. Его отрешенность. Наверное оттого, что он полжизни проходил в переводчиках. Привык жить на отшибе. Делал свою работу.
То есть его строки не встают в какой-то ряд аналогий. Они неожиданны. Этого ни в ком нет.
Есть смысл учиться только вот таким вещам: учиться оставаться один на один с миром, понимать его самостоятельно. Будто ты первый и единственный пока человек на планете.
*
«...над мокрыми сентябрьскими садами...»
Выстраивание интонацией отношения к этому миру.
Интонационный покой.
Никакого «отражения» реальности, или описания ее... А просто обретение возможности для человека-автора какого-то достоинства перед лицом этого непостижимого мира с его «мокрыми сентябрьскими садами».
Интонационное достоинство слабого, мало что понимающего в этом мире человеческого существа.
*
Тарковский… Не просыхающее желание понимать, осознавать видимое, чувствуемое... Делать свою поэтическую работу.
Поэтическая работа! Вот главное! Это покрывает всё остальное в жизни.
Работа осознания. Осознавать и себя самого, и всего вокруг, с чем имеешь дело.
Это один подход. А есть и другой – совершенно непонятный. Некая вынужденность… Надо что-то писать, надо печататься, делать писательскую карьеру…
*
Два стихотворения с упоминанием прошедшего, миновавшего лета.
«Вот и лето прошло…» «…понапрасну ни зло, ни добро не пропало…»
И еще:
«…о том, что лето миновало, что жизнь тревожна и светла…»
Такое написать! Высшие проявления схоластического миропонимания. Кажется, большего не добиться от литературы, от поэзии, от словесности.
Музыка своего рода.
Да, дальше на этом пути только музыка заходит.
Тоже схоластическая стихия.
*
4.04.32. День рождения Андрея Тарковского.
Утром показывали «Сталкера».
Сцена с Натальей Бондарчук, когда её персонаж начинает понимать, что с ней не всё так просто. Самоубийство и так далее.
И как-то вдруг напомнившие эту сцену строки:
«...И кажется, она была жива,
Жива, как прежде, но её слова
Из влажных "Л" теперь не означали
Ни счастья, ни желаний, ни печали,
И больше мысль не связывала их,
Как повелось на свете у живых.
Слова горели, как под ветром свечи,
И гасли, словно ей легло на плечи
Все горе всех времён. Мы рядом шли,
Но этой горькой, как полынь, земли
Она уже стопами не касалась
И мне живою больше не казалась...»




Первые свидания.
*
«Свиданий наших...» Вот они (Он и Она, а не только Он) уже остались в этом мире через столько лет. И останутся наверное еще долго. Может быть, останутся пока не погаснет русское солнце. Часть его души осталась в этом мире. Ощущение, что это главная часть полного человека. Та не уничтожимая часть. Тот каркас его существа.
*
«Свиданий наших...» Как молитва. Что-то душеспасающее, душепронизывающее...
Что-то  настраивающее душевное состояние, приводящее его в соответствие гармоническим законам этого мира.
*
«Одни на целом свете...»
Это такое чудесное, необъяснимое свойство «атомарных» людей. Способность замыкать вечность и бесконечность, сворачивать их в это ощущение достаточности этого «одни». И «на целом свете»!
*
«...как сумасшедший с бритвою в руке».
Бормочет. Наружный человек. Того внутреннего поэта.
*
«Свиданий наших...» Комментарии к нескольким строчкам. Можно наверное и к остальным.
Написал же Бродский книжку про стихотворение МЦ.
*
«И если впрямь земля болеет нами, то стала выздоравливать она».
Есть смысл учиться только вот таким вещам: учиться оставаться один на один с миром, понимать его самостоятельно. Будто ты первый и единственный пока человек на планете.





Твардовский.
*
Уроки русского. Чтения.
А. Твардовский. Отрывок из поэмы «Василий Тёркин» («Гармонь»). Читает Норштейн. Очень хорошо.
Кто-то из литературных эмигрантов (Набоков, Бунин -?) хорошо отзывался о «Теркине».
В самом деле, что-то удивительное. Пока не исчезнет окончательно «русский мир», это будет хорошо.
*
 «День прошёл, и в неполном покое
Стихнул город, вдыхая сквозь сон
Запах свежей натоптанной хвои -
Запах праздников и похорон.
Сумрак полночи мартовской серый.
Что за ним - за рассветной чертой
Просто день или целая эра
Заступает уже на постой».
1966.
Случайные стихи, ни на что особенное не претендующие. Первая строфа – в дневнике 1951 года.
Может быть, так открывается что-то полнее, острее, ярче.
*
Табаков к дню Победы читает по ТВ «Василия Теркина». Слушаешь, заслушиваешься.
И хочется почему-то защитить Твардовского от «высоколобой» поэзии, от зауми, случавшейся у ОМ, БП и т.п.
Может быть,  и не нужно никого защищать, только вот... Надо!
Сложные, шифрованные ОМ и БП. Но это в них до поры до времени.
У Ахматовой в войну были совсем простые стихи. Ещё проще, чем ей свойственно.
Может быть, и ОМ с БП опростились бы, когда увидели бы, пожили той жизнью, которую увидел, прочувствовал Твардовский. Окопно-блиндажную, бомбежно-обстрельную, медсанбатовскую, на самом краю жизни.
Упростились бы. Позабыли на время свою высоколобую отрешённость, отложили бы до лучших времён.
Война бы их затормозила.
А если нет, то быть им последними либерастскими  сволочами, не достойными великой русской литературы.
Впрочем, это примитивные рассуждения. Но ведь хочется защитить!
Тех авторов, которые увидели простые вещи и отложили свою вечность. Чтобы раствориться в этих временных вещах, оставшихся в полях боев. Которым жизнь и не обещала никогда никакой вечности. Ни довоенная, ни та, которой они жили на войне.





Телешов.
«Между двух берегов». В антикварной, купленной по случаю  брошюры.
Из любопытства. Посмотреть, прикинуть, понять... почему он не Чехов.
И легко находится.
Много случайного, лишнего, интересного, может быть, только самому автору... Вместить все, что пришло в голову в период работы над рассказом. Чтобы не пропадал материал.
Смешные словесные «находки»... Необязательные.
Но самое очевидное - «тенденция»! Есть такое слово. Прогрессивная такая себе «тенденция». Как бы улавливание духа времени и вопросов, волнующих передовую общественную мысль.
«Удивляюсь... Понять не могу... Очевидно, русские – не хозяева жизни. Все вы какие-то несчастные, безвольные... Точно у вас у всех есть в запасе еще несколько жизней: не удалась одна – не беда: будет другая, и третья, и пятая...»
«Всякому становилось больно за свою надломленную изъязвленную жизнь; всякому грезился свой Иерусалим, который он и оплакивал».





Тасибоку Исикава.
Краткость пятистиший и трехстиший. Это уже принято. Это не от болтливой сиюминутности, как с телеграфной ленты реальности, а уже ответно, эхом, отраженным собственной глубиной звуком. В таком литературном мире и проза не может быть многотомной: Кавабата Ясунари, Укутагава Рюноскэ.
Портрет Исикава Тасибоку в начале его книжки. Мальчик. Прожил двадцать семь лет. Пробегая глазами то тут, то там, не можешь вообразить, чего же ещё? Что ещё может быть в стихах, что же ещё могут называть поэзией?




Лев Толстой.
*
Петя Ростов. Его характеристика из какого-нибудь школьного сочинения: добрый, честный, трогательный, чистый... Как это, на самом деле, ни о чем не говорит. А у Л.Н.  - изюм, которым он угощает гусаров, изюм, которого у него много и ему ещё пришлют.
*
Л.Н. с его стремлением к ясности, к анализу... Ещё бы ему любить поэзию, где все так зыбко, неопределенно, «в процессе».
*
Темы «достойные» Ф.М. -  у Толстого. «Отец Сергий», «Живой труп», «Крейцерова соната». Будто бы. Как бы... Драматургическая интерпретация действительности. Диктует жанр. Иногда кажется, что ничего больше.
*
Толстого можно перебить, если не испытывать почтительный страх перед ним. Его хочется перебить, сбить с его «вещующего» тона, с его размеренности и уверенности, с какой он раскрывает перед заворожённой публикой великолепие картины жизни. «Вот, видите, друзья, как оно всё устроено», - учитель, торжествующий проповедник. И что-то от наивности изобретателя, объясняющего публике устройство своей машины, терпеливо и пылко отвечающего на самые каверзные вопросы.
*
Толстовское «а на самом деле». Сцена у кн. Багратиона: обсуждение итогов дня. Батарея Тушина. Канувшая в небытие правда. Жерков, не доехавший, куда надо, штаб-офицер толком не доехавший к Тушину… В каждом, даже самом простом деле, поступке и т.п. есть это - «а на самом деле…» Иногда мы знаем, как на самом деле, но  чаще не знаем. Время ушло.
*
Все, кто писал о Л.Н., все с легкой иронией относились к тому, как он объяснял устройство человеческой жизни. Его объяснения казались наивными, непригодными для практической жизни. Отношение к нему - как к уважаемому старичку, который отстал от жизни, заговаривается, увлекается…
Стоит вспомнить одно только толстовство! Л.Н. напрашивался на насмешку и даже сам помогал насмешникам: вспомнить хотя бы фразу Л.Н. «энергия заблуждения», подхваченную Шкловским.
*
«Война и мiръ». Толстому казалось, что еще ничего не сказано. Да, так оно и было. И вот оно уже сто пятьдесят лет как сказано. Так пишут один раз в истории языка, культуры, страны… В первый и последний раз.
 *
Позднышев, будь его воля, наверное, и лето бы отменил. Особенно такое, что начинается с установлением теплой погоды в России 21 века. Оно ему и в дурном сне не могло привидеться. Все эти голые ноги, руки, едва прикрытые груди, попы, молодые задорные пупки…
*
Л.Н. будто впервые увидел всё в этой жизни. Увидел, кто где находится в этом мире. И сказал об этом.
То самое «остранение» Шкловского. Л.Н. рассказал обо всем из положения человека, который жил, жил, да так и не привык к этому миру. Он ему кажется странным. Он не  привык к нему и не хочет привыкать.
*
Прокофьев. Опера «Война и мир» с Нетребко. В музыке что-то тревожное. Это ощущение жителей 21 века от книги Л.Н.
Фраза из оперы: «Совестно говорить об оставлении столицы».
Роман Л.Н. - одно из самых значительных, значимых мест в русском мире. Это как восемнадцать лет в жизни человека. Или, может быть, семнадцать, школьных еще, лет.
Пережить внутренне эту архаичную, привязанную к школьному образованию историю. Здесь наслоились и впечатления, накопленные советской школой. Эти сочинения пионеров и комсомольцев про графинюшку Наташу Ростову, князя Болконского, графа Петра Кирилловича Безухова. Все как-то срослось, переплелось, вместилось в одно восприятие. Перевязались времена, судьбы, эпохи, культуры... 1812, время написания романа, двадцатый, а теперь уже и двадцать первый  века...
*
Выкручивание своих природных, можно сказать, естественных реакций на мир людей с помощью чужой книжной мудрости. Подрезание своих эмоций, мыслей, движений души...  под гребенку чужой мудрости - поучений самого Л.Н. и других умных людей, собранных под обложкой «Круга чтения».
И все во взрослом, даже уже окончательно взрослом состоянии! 
Конечно, это смешно, со стороны глядючи, но ведь для чего-то Л.Н. старался, собирая эти мысли на каждый день!
«Пусть будет приятно старику!»
*
4 том.
«- Ха,  ха, ха! - смеялся Пьер. И он проговорил вслух сам с  собою: - Не пустил меня солдат. Поймали меня, заперли меня. В плену держат меня. Кого меня? Меня! Меня - мою бессмертную  душу!  Ха, ха, ха!.. Ха, ха, ха!..  - смеялся он с выступившими на глаза слезами».
Действительно все представляется удивительно просто при таком подходе, при таком понимании. Минутами человек на такое способен.
*
ЛН писал помимо основного дневника, еще и запасной, тайный, настоящий дневник. Опасался, что при том внимании к его персоне, какое было в его жизни,  написанное только для себя будет сразу делаться общим достоянием. Хотел спрятаться хоть куда-то, где он был бы совсем один.
И способ спрятаться – писательский! Прячется в слова, в дневниковые записи, в «тетради»...
Писатель «от и до»!
Правда, в самом конце решил спрятаться в реальности. Но тут ему спрятаться было еще труднее.







Тургенев
*
Тургеневский роман. А в них тургеневские барышни. Это не так забавно. Забавны тургеневские мальчики, тургеневские мужчины. Невиннейшие. Их жизнь пишется в один присест. Элегия. Умозрительность красивого жеста. Книга вытанцовывается из этого жеста. Как бы несовременность барышень не так поражает - барышни всякие бывают и всякие нужны - гораздо интересней встречать тургеневских мужчин. Они как отмерены раз навсегда. Тургеневским аршином.
*
Школьная классика. Внешний мир изменился, а этот книжный мир существует. И кажется, что автор тоже существует. Его голос.
«Записки охотника». Из задания по чтению на лето. Но те, кому это задано на лето, с неохотой входят в этот мир. Они не знают, что этот мир существует. Для них это чтение просто вроде тяжелой работы, которую можно и не делать.
*
Тургеневские чтения.
«Образ молодой девушки носился передо мною, сердце перестало прыгать, но как-то приятно сжималось».
«Перед утром я проснулся на мгновенье, приподнял голову, посмотрел вокруг себя с восторгом - и опять заснул».
В нескольких повестях исчерпан весь интерес к литературе. Потому что это начинает казаться самым главным. И о нем нельзя говорить без конца. Во-первых, по нынешним временам, подумают, что больной. Во-вторых, нечего говорить. Как на елку не навесишь игрушек больше, чем нужно для красоты, да и из соображений прочности веток их достаточно.
Удивительная художническая ясность сменяется иногда чем-то невразумительным.
*
Его Виардо-стремительная бесприютная судьба.
*
«Беллетристические» ходы у И.С.Т.» Тема литературоведческой диссертации.

Ходасевич.
Ходасевич «Встреча». Стихотворение следовало оборвать на словах: «…Кто грезится прекрасной англичанке в Венеции?..»
Но он этого не сделал и ещё наговорил чего-то необязательного в пять раз больше сказанного. Зачем? Чтобы побольше пробыть в стихии стихотворения, поэтического образа, впечатления...? Зачем-то.

В час утренний у Santa Margherita Я повстречал ее. Она стояла На мостике, спиной к перилам. Пальцы На сером камне, точно лепестки, Легко лежали. Сжатые колени Под белым платьем проступали слабо...
Она ждала. Кого? В шестнадцать лет
Кто грезится прекрасной англичанке
В Венеции?..





Цветаева.
*
Жуткая статья М.Ц. о О.М. Жутко попасть под такой каток беззащитной, одержимой, бескомпромиссной, всю жизнь бившейся в падучей поэзии. Бескомпромиссность несправедливости. В этом такая поражающая, как сумасшествие, ограниченность. Это, наверное, чувствовали все, кто с ней встречался. При всей её гениальности, невообразимой гениальности, пиковой гениальности - не видно вершин, как ни запрокидывай голову, - тут же сумасшедшая ограниченность. Самое щадящее объяснение - раздражение измученного человека, который отталкивает от себя, брезгливо втаптывает в грязь всё, что как бы противостоит ему. С этим никогда не знаешь, что делать. Просто закрыть за собой двери и целый вечер нанизывать ругательства. Нет ни мыслей, ни чего-то вообще разумного. Только чистая эмоция ругательства. Это больше чем стена непонимания. Это лицевая и изнаночная стороны одного целого. Они никогда не встретятся, никогда не поймут друг друга. Литература - как жизнь на коммунальной кухне. Должна быть привычка не принимать в расчет все гнусности такой жизни.
*
Театр. От стихотворения к стихотворению. Пусть и специфический театр - с ограниченным набором ролей, которые на себя примеривает единственный актер - МЦ.
*
Тут не скажешь «безрассудство». Потому что до такого нельзя додуматься. Будь ты трижды рассудительным. Такие вещи надо знать. Их надо понимать. Их надо заранее  опасаться. Но мы все же говорим: «с безрассудством поэта».
*
Мысль по поводу какого-то, неважно чьего, текста:
«Каждый может написать такое и так, если всю жизнь писал такое и так».
О том же:
Непостижимая разница авторского потенциала. Надежда Мандельштам пишет о МЦ.
НМ хорошо все понимает. Доверяешь каждому слову. Присутствуешь, сочувственно, в сознании НМ. 
И в то же время… За МЦ то невероятное, что никогда не постичь простым смертным – ее стихи. Можно все понимать, быть абсолютно принятым читателем и… оставаться на земле. А можно быть - физически, на бытовом уровне - на земле, а в поэтической, в авторской сути где-то на  недосягаемой высоте».
*
«Минута: минущая, мишень...» Нагромождение поэтических смыслов, которые нет возможности разложить по полочкам понимания.  Их схватываешь – эти смыслы – в общем-то непонятно как.
*
«Ах, как мне кажется могли вы рукою полною перстней и кудри дев ласкать и гривы своих коней!»
Она пользуется отстраненным от себя понятием «дева». Да еще в связке с «конями». Ее это не смущает. Это какие-то общие представления. И она их употребляет автоматически. Ее ничего с феминистичекой точки зрения не смущает. В мире есть «девы», как есть женское начало, как есть специальное назначение у всего женского в этом мире. Это то, чем пользуются в конкретном смысле обитатели этого мира. Девами, конями... А МЦ как бы в стороне от этого. Как сторонний наблюдатель. Есть девы с кудрями, и есть поэт МЦ. Это не считая того, что есть еще и кони с гривами.






Фет.
«Простодушный» Фет. И простодушен именно потому, что не стесняется своего простодушия. Откровенно простодушен.
«Непогода - осень- куришь…»
«И душою подкупленной веришь, что, как мир, бесконечна любовь».
Не литератор. Не писатель в обычном смысле. Он въехал в поэзию по устремлению сердца. В этом его максимум, недоступный другим – всем желающим по произволу голого хотения. Ему надо было выразить поэтически самого себя, свои состояния. Может быть, так и повелось. Привычка быть поэтом.
В его простодушии есть что-то державинское.






Чехов.
*
 «Чехов. Человек мал. Мир бесконечен и страшен. Надо находить себя в нем. Ничто глобально-социологическое не поможет. Что-то другое. Понимание. Терпение чеховских героев. Успокоение словами. Драма. Говорение. Слова».\

*
Всё это достаточно невесело. В том числе перечитывание грустных комедий Чехова.

*
«Дядя Ваня». Про то, что человек жизнь прожил в неком иллюзорном мире. Наступила ясность положения. Но в этой ясности жить нельзя. То есть нельзя вести бытовую жизнь. Надо как-то опять уйти от ясности. Это и происходит. Куда денешься!» \

*
«Постановщикам нравятся мотивы из Чехова. Их-то они и видят перед глазами во время работы над пьесой... Пафос трудолюбия, страстного - словесного, правда, - стремления к труду - это вообще что-то недоступное для понимания по сегодняшним временам».   \Др

*
«Чайка». Странная, короткая, непонятная, на чистых эмоциях пьеса. Комедия! Как её можно вообще ставить! При том, что всё в ней непонятно для чего. Один только мотив Нины-чайки. И всё. И не только обедают люди. Они ещё и предаются страстям, говорят разные трогательные слова.
А ещё удручает театральное, похожее на цирковое. Маски, типы, схемы, карикатуры вместо людей. Специфика театра. Все второстепенные персонажи - маски и схемы.
И не второстепенные… Все  приходят к поражающему, если смотреть со стороны, однообразию, предсказуемости поведения. Тригорин в 4 действии - о рыбалке, Аркадина - о своем успехе на театре, Треплев - о своей любви и литературных неудачах, Нина вообще будто проспала, а не прожила эти два года между действиями, настолько она не изменилась внутренне. Один и тот же человек, только двадцать минут назад, в третьем действии, она была счастлива, а тут её обидели. Но эмоционально, внутренне человек один и тот же. У театра, поистине, невозможные трудности. Словеса развешивать - сколько угодно, а изобразить на сцене в те два-три часа живых людей - это почти невозможно». \Др

*
Монолог Нины Заречной. Декадентский текст. Что в нем? Что тут играть? Какой-такой сокровеннейший смысл? Здесь надо играть молодость, богатство нераскрытой души, незнание себя, слепоту молодости, смутное чувство, которое неровно, волнами вырывается из груди при помощи совершенно особого голоса. В голосе всё!  Вся игра, весь материал, вся «телесность» роли. Непроизвольные, (ненарошные) краски голоса. От того же незнания себя, своего тела. Одно сплошное обещание, целиком только будущность.

*
«Упорное нежелание видеть в жизни что-то драматическое. Или вернее  будет - драматургическое. Вскрывающее. Выявляющее. Люди только обедают, а не так как у Чехова только собираются обедать, и вместо обеда рассуждают, выясняют отношения, стреляются, скандалят, философствуют». \

*
Вишневый сад, дачники... Всё это несколько навязано. Все на самом деле незаметней, грубей и проще. Не так драматично. Вон у Астрова вырубили лес в половине уезда. «И ничего, и ничего».

*
Чехов оставил после себя «формы», в которых людям предлагается осмысливать свою жизнь. Это не конечное что-то, а только лишь форма. И слова с их как бы конечным смыслом – тоже словесная форма. И грим, и костюмы, и слова роли – суть только формальные, оболочковые вещи, одевшись в которые человек-актер может обдумывать, обчувствывать жизнь, мир вокруг…

*
Четыре пьесы Чехова. После перечитывания остается прекрасное чувство от знакомства с этим миром. Это как воспоминания о хороших людях. Какие уж там критические заметки! Чушь! Он создал мир. А то, какими средствами он это сделал, неважно. Он поднял эту работу душевными усилиями, невероятным душевным напряжением. Оставил после себя этот мир. Боль этих людей. И ещё думаешь, что, слава Богу, с Чеховым все в порядке. Всё на своих местах.

*
Специфический мир Чехова. Условный реализм. Холодность юмориста. Он, к тому же, врач. И он молод. При всем блеске рано проявившегося и развившегося таланта он ещё очень молод.

*
«Остров Сахалин». Пишет такую пространную книгу! Как будто  у него впереди профессорская вечность. Или «академическая». Неважно. Вечность, а не какие-то там смешные  четырнадцать лет.

*
Так и пишут. О сиюминутном.
И Чехов. «Вместилище» сиюминутного. Может быть, это то новое в литературе, что удалось ему. Хотя возможно есть и другие кандидаты на приоритет в этом.
Теперь это первооснова писаний.
Чехов и не мог ни на чем остановиться. Каждая вещь – в становлении, в переосмыслении, в новых попытках понимания… Сиюминутных.

*
Чехова почитать. Посмотреть, как он разруливает мелодраматические ситуации.
Экранизация «Володя большой, Володя маленький».
Что-то чисто чеховское, со всей его проблематикой: провинциальная скука, «искания», попытки куда-то вырваться…
«Тара... рабумбия... Тара... рабумбия!» - Володя маленький.
И Чебутыкин в «Трех сестрах»:
«(Тихо напевает.) Та-ра-ра-бумбия... сижу на тумбе я...»
Может быть, в то время была такая популярная песенка.

*
Подробная, без изъятий бытовая биография Чехов.
Прежние представления: лирический персонаж, интеллигент, скромный, сомневающийся…
Его долгие шутливые отношения с Ликой, не кончившиеся свадьбой. Наверное, думалось, по причине деликатности, робости, нерешительности в отношениях с противоположным полом. А вся жизнь его – тяжелый нескончаемый труд сначала литературного поденщика, потом совестливого, отдающего себя полезному для русской культуры и для народа делу писателя. Забота о благосостоянии семьи, жертвование собой, своей жизнью для других. Последнее как раз не изменилось в понимании Чехова.
И в целом – по жизни как-то так бочком, бочком…
И потом – несправедливость, несчастье, невезение – его чахотка…
Кому-то понадобилось вычистить биографию Чехова от всего, не соответствующего образу скромника, труженика, народного классика, годного целиком и без изъятий для школьного литературоведения. И вот тебе на! Появился полный Чехов. Знающий о жизни все.
И Лика… Лирическая история с лирическим полушкольным Чеховым. В этой истории настоящего Чехова только десятая часть. Как если бы он был просто персонажем собственного рассказа.
И вот товарищи школьники. Некоторые. Которые жизнь строили по Чехову, а оказалось, по лирическому, школьному, совписовскому Чехову! Жизнь в неподлинной реальности! И уже никак не поменяться. Придется жить такими, какими создало их лирическое воображение.

*
Чудесное прекраснодушие чеховских персонажей! Сколько они успели наговорить!
Как от этого всего грустно делается!

«Трофимов.
Вся Россия наш сад. Земля велика и прекрасна, есть на ней много чудесных мест».

Или вот это, от того же Трофимова:

«Трофимов. Твой отец был мужик, мой - аптекарь, и из этого не следует решительно ничего.
Лопахин вынимает бумажник.
Оставь, оставь... Дай мне хоть двести тысяч, не возьму. Я свободный человек. И всё, что так высоко и дорого цените вы все, богатые и нищие, не имеет надо мной ни малейшей власти, вот как пух, который носится по воздуху. Я могу обходиться без вас, я могу проходить мимо вас, я силен и горд. Человечество идет к высшей правде, к высшему счастью, какое только возможно на земле, и я в первых рядах!
Лопахин. Дойдешь?
Трофимов. Дойду».

Какие иллюзии! Чеховские персонажи только и делали, что распространяли иллюзии в образованных классах!

В том числе морочили голову «искупительным страданием»!

«Трофимов. Вся Россия наш сад. Земля велика и прекрасна, есть на ней много чудесных мест.
Пауза.
Подумайте, Аня: ваш дед, прадед и все ваши предки были крепостники, владевшие живыми душами, и неужели с каждой вишни в саду, с каждого листка, с каждого ствола не глядят на вас человеческие существа, неужели вы не слышите голосов... Владеть живыми душами - ведь это переродило всех вас, живших раньше и теперь живущих, так что ваша мать, вы, дядя, уже не замечаете, что вы живете в долг, на чужой счет, на счет тех людей, которых вы не пускаете дальше передней... Мы отстали по крайней мере лет на двести, у нас нет еще ровно ничего, нет определенного отношения к прошлому, мы только философствуем, жалуемся на тоску или пьем водку. Ведь так ясно, чтобы начать жить в настоящем, надо сначала искупить наше прошлое, покончить с ним, а искупить его можно только страданием, только необычайным, непрерывным трудом. Поймите это, Аня».

Наверное все это  внесло свой деморализующий вклад в души интеллигенции в 17 году. Какая-то часть ее восприняла эти призывы к страданию буквально, согласилась  с виновностью!

Ну что же, старого не воротишь.

И мы живем на развалинах чеховского прекраснодушия.
*
Писал о людях отстраненно и холодно. Насмешничал. Никакой этакой лирики. Бордельная жизнь отучила.  И если был пафос, то непреднамеренный. Он вырывался на волю. Иногда скрытый за маской персонажа. Ну, это как водится.

*
«Дуэль» со Стриженовым:
«- Она тебя любит?
- Да любит. Насколько ей в ее годы нужен мужчина».
Чехов точно врач! Ставит диагноз вместо досужих психологических рассуждений.
В тексте у Чехова все то же:
«- М-да... - промычал Самойленко, не зная,  что  ответить.  -  Она  тебя любит?
- Да, любит настолько, насколько ей в ее годы  и  при  ее  темпераменте нужен мужчина».
У Чехова немного другая интонация. Он же юморист! Иронист.
Киношники часто придумывают свою – не чеховскую – интонацию.

*
«Мы все воспитаны-перевоспитаны чеховскими письмами с его правилами интеллигентного человека.
А в его рассказах жизнь представлена с совсем обыкновенными людьми.
Которые писем Чехова не читали».

*
«Вишневый сад», постановка Театра на Таганке, 1976. Высоцкий – Лопахин.
Капиталист, предприниматель Лопахин.  И господа, которые ничего не делают. Ведь они - господа!
Правильные акценты. Исторические, психологические, социальные...
Лопахин, как и все буржуа, неприятен господам своим голым прагматизмом, своим образом жизни, напористой деловитостью...
Школьное литературоведение всегда было на стороне господ.
У Чехова бизнесмены – просто богачи. То есть они всегда отрываются от их дела. Они-то работают: предпринимают, организовывают производство... Но у Чехова никакого сочувствия к их делу нет. Они только портят пейзаж и воздух, шумят, вырубают леса, угнетают... Так что у Чехова пафос осуждения тоже преобладает. Сад под топор!

*
Может быть, это неприятие интеллигентскими господами всего производственного, материально-технического, пугающего, дымяще-коптящего, громыхающего, непонятно как устроенного, нечеловечески-зловещего не в последнюю очередь внушено и поддержано русской классической литературой. Беллетристы! Схоластики! Что Толстой, которому неприятны были железные дороги, что Чехов, пугавший читателей ужасами заводов и фабрик.
Постановка «Вишневого сада» в театре на Таганке озвучена действительно каким-то неприятным звуком где-то там в шахтах «сорвавшейся бадьи».

*
Чехов приучил читателя к тому, что почти в каждом своем рассказе он поддевал что-то непустячное – что-то философски надбытовое, умудренное жизненным опытом... Так как у А.П. - то есть попутно, не вдаваясь и как-то на удивление уместно - у других авторов не встретить.
Читатель приучился находиться в чеховской тематике, привык  жить с подсказанными Чеховым вопросами к этому миру.
Конечно, надо оговориться, речь идет о читателе-современнике самого Чехова. Думать так о нынешнем читателе - вдаваться в неоправданное прекраснодушие.
В этом смысле грустно думать вообще обо всей русской классике.

*
Чехов. Текст пьесы, хоть какой, - как либретто оперы или балета. Это как голая фабула без содержания. Все самое важное привносится актером и режиссером. Глубину вещи сообщает пьесе живой актер. Добавляет и собственный опыт, и собственную глубину. Если таковая имеется.

*
«Володя большой, Володи маленький».
«Если бы она могла предположить, когда выходила, что это так тяжело, жутко и безобразно, то она ни за какие блага в свете не согласилась бы венчаться».
Одно только очень подходящее слово: «безобразно»!
Все-таки на что-то литература способна! Автор говорит то, что никто никогда не скажет в других специальностях.
Что-то говорит, напоминает, вытаскивает на свет Божий! Никто, конечно не слушает. Это теряется, прячется между  страниц, в глубинах книжных томов, которые годами никто не перелистывает, и они все стоят во мраке и тишине книгохранилищ!
Не о Чехове, конечно! А хоть бы и о Чехове!
Фантазия ли это авторов? Или это что-то сверхподлинное? Часто не можешь сказать об этом определенно.
Бывает, авторы, как в этом случае, добираются до чего-то самого сокровенного, что и сам человек не улавливает в своей жизни. Не улавливает, потому что не может найти нужных слов для того, чтобы сказать об этом что-то. А вот находятся некоторые авторы! Случайно – не случайно, но им это удается. Каким-то немыслимым способом.

*
«Володя большой, Володя маленький».
"Бог есть, смерть непременно придет, надо о душе подумать. Если Оля сию минуту увидит свою смерть, то ей не будет страшно. Она готова. А главное, она уже решила для себя вопрос жизни. Бог есть... да... Но неужели нет другого выхода, как только идти в монастырь? Ведь идти в монастырь - значит отречься от жизни, погубить ее..."
Думают просто! Что им! Просто думать надо боятся только авторам, чтобы не впасть в примитивное понимание жизни. А персонажи имеют право».

*
Чеховское отношение к нежным чувствам, к женщинам и т.п. Оно не менялось с периода работы Чехова в юмористических журналах.
Вот именно! «Юмористических»!

*
Чехов будто все время рассказывает о том, как несчастны люди. Это его главная, сквозная тема.
Об одних несчастьях говорит сочувственно, о других с насмешкой, сатирически или вообще «хирургически».
Описывает разнообразные виды несчастий – семейные, амурные, психиатрические, по глупости, по молодости, по необразованности, из-за лени, по причине социальной забитости, по испорченности, по глупости…
Особая порода несчастных – это женщины. Цивилизация, эмансипация, всякие идейные течения, начиная с 19 века, дезориентировали их. Они ринулись в мир ложных, непроверенных, откровенно вредных идей, запутали себя, испортили себе и близким жизнь. Так что от этого ужаса несчастий не расхлебаться.
Впрочем, и без эмансипации хватает в жизни всякого, чтобы делать их несчастными.
Куда в этой земной жизни без этого.
И, пожалуй, даже соглашаешься с грустным доктором в его диагнозе, поставленном человеческому роду-племени.
И тем более умиляешься тем страницам его рассказов, в которых его персонажи испытывают счастливые ощущения. В детстве, наедине с природой, в нежных чувствах, в описании женской красоты...
Или вообще в минуты необъяснимого принятия этого мира таким, как он есть с его несчастьями и счастливыми ощущениями вперемешку.
Это тоже есть в Чехове. Это его способ преодоления  общей человеческой несчастности.
А наверное других способов нет.

*
«Убийство».
«Партия пришла в рудник и расположилась на пристани. Говорили, что нагрузки не будет, так как погода всё портится и пароход будто бы собирается уходить. Видно было три огня. Один из них двигался: это паровой катер ходил к пароходу и теперь, кажется; уже возвращался, чтобы сообщить, будет работа или нет. Дрожа от осеннего холода и морской сырости, кутаясь в свой короткий, рваный полушубок, Яков Иваныч пристально, не мигая, смотрел в ту сторону, где была родина. С тех пор, как он пожил в одной тюрьме вместе с людьми, пригнанными сюда с разных концов, -- с русскими, хохлами, татарами, грузинами, китайцами, чухной, цыганами, евреями, и с тех пор, как прислушался к их разговорам, нагляделся на их страдания, он опять стал возноситься к богу, и ему казалось, что он, наконец, узнал настоящую веру, ту самую, которой так жаждал и так долго искал и не находил весь его род, начиная с бабки Авдотьи. Всё уже он знал и понимал, где бог и как должно ему служить, но было непонятно только одно, почему жребий людей так различен, почему эта простая вера, которую другие получают от бога даром вместе с жизнью, досталась ему так дорого, что от всех этих ужасов и страданий, которые, очевидно, будут без перерыва продолжаться до самой его смерти, у него трясутся, как у пьяницы, руки и ноги? Он вглядывался напряженно в потемки, и ему казалось, что сквозь тысячи верст этой тьмы он видит родину, видит родную губернию, свой уезд, Прогонную, видит темноту, дикость, бессердечие и тупое, суровое, скотское равнодушие людей, которых он там покинул; зрение его туманилось от слез, но он всё смотрел вдаль, где еле-еле светились бледные огни парохода, и сердце щемило от тоски по родине, и хотелось жить, вернуться домой, рассказать там про свою новую веру и спасти от погибели хотя бы одного человека и прожить без страданий хотя бы один день».

Интересный момент.
Яков Иваныч «…видит родную губернию, свой уезд, Прогонную, видит темноту, дикость, бессердечие и тупое, суровое, скотское равнодушие людей, которых он там покинул…»
И при этом «зрение его туманилось от слез».
Видит он то же, что и автор – «скотское равнодушие людей», но отношение к этому у него свое – такое, что «зрение его туманилось от слез».
Это попадание в сознание других людей, часто совсем чуждых автору. Да что людей! – животных! Его «Каштанка», «Бололобый»…
Это разнообразие мира в сознании других существ. Как это назвать? Объективизм?
Есть авторы, которые с сочувствием могут относиться только к авторскому сознанию, считать его самым достойным и ценным. Таким авторам в конце концов все остальное не очень интересно. А у Чехова что-то совсем иное.
В «Каштанке»:
«Каштанка съела много, но не наелась, а только опьянела от еды. После обеда она разлеглась среди комнаты, протянула ноги и, чувствуя во всем теле приятную истому, завиляла хвостом. Пока ее новый хозяин, развалившись в кресле, курил сигару, она виляла хвостом и решала вопрос: где лучше -- у незнакомца или у столяра? У незнакомца обстановка бедная и некрасивая; кроме кресел, дивана, лампы и ковров, у него нет ничего, и комната кажется пустою; у столяра же вся квартира битком набита вещами; у него есть стол, верстак, куча стружек, рубанки, стамески, пилы, клетка с чижиком, лохань... У незнакомца не пахнет ничем, у столяра же в квартире всегда стоит туман и великолепно пахнет клеем, лаком и стружками. Зато у незнакомца есть одно очень важное преимущество -- он дает много есть и, надо отдать ему полную справедливость, когда Каштанка сидела перед столом и умильно глядела на него, он ни разу не ударил ее, не затопал ногами и ни разу не крикнул: "По-ошла вон, треклятая!"»

Вот это: «великолепно пахнет клеем, лаком и стружками» - примерно то же самое, что и в «Убийстве»:
«…видит родную губернию, свой уезд, Прогонную, видит темноту, дикость, бессердечие и тупое, суровое, скотское равнодушие людей, которых он там покинул…»
Что Каштанка, что Яков Иваныч… Они одинаково чужды автору, но он способен оценить мир из их сознания, найти ему сочувственные слова.

*
«Моя жизнь». В экранизациях «серьезного» Чехова слух режет морализаторство. Что-то искусственное, вынужденное.
Возможно, это актеры не могут такое играть органично. А может быть, это вообще нельзя сыграть. Недопеченная реальность. Прямая авторская проповедь, в которой Чехов не мог себе отказать.

*
«Моя жизнь».
«Никаких глубоких общественных течений у нас нет и не было, — говорил доктор громко. — Мало ли чего не выдумала новая литература! Она выдумала еще каких-то интеллигентных тружеников в деревне, а у нас обыщите все деревни и найдете разве только Неуважай-Корыто в пиджаке или в черном сюртуке, делающего в слове «еще» четыре ошибки. Культурная жизнь у нас еще не начиналась. Та же дикость, то же сплошное хамство, то же ничтожество, что и пятьсот лет назад. Течения, веяния, но ведь всё это мелко, мизерабельно, притянуто к пошлым, грошовым интересикам — и неужели в них можно видеть что-нибудь серьезное? Если вам покажется, что вы подметили глубокое общественное течение, и, следуя за ним, вы посвятите вашу жизнь таким задачам в современном вкусе, как освобождение насекомых от рабства или воздержание от говяжьих котлет, то — поздравляю вас, сударыня. Учиться нам нужно, учиться и учиться, а с глубокими общественными течениями погодим: мы еще не доросли до них и, по совести, ничего в них не понимаем».
Трудно вообразить кого-нибудь из ныне живущих молодых людей, интересующихся подобными вещами. И так простодушно.
Допускаешь, что в чеховской России эта волна интереса к общественным вопросам только начала подниматься. И она поднималась вплоть до 1917 года, и потом резко пошла на спад. Вернее, после 1917 началось что-то совсем другое по сути.
И в конце концов наступили беспафосные времена. Обывательские по преимуществу.
Эти милые глупости, которые говорила Должикова Мария Викторовна… У России было еще конечное количество лет до 1917 года, и можно было себе русской образованной части общества позволить порассуждать так же простодушно, наивно, прекраснодушно…
А с другой стороны, что прикажете делать? Идти в революционеры, в бомбисты?
От этой растерянности, которую демонстрируют персонажи Чехова, от этих рассуждений  чеховских идейных барышень, от этого томления духа, от незнания, к чему себя приложить, как-то легко представим переход в революционеры. Из молодого максимализма, от избытка требовательности к себе. Всего несколько неосторожных шагов.
Сейчас такие тоже есть, но это единицы на фоне обывательского подавляющего большинства.
Живут себе… Массово. Прибавилось профессий, занятий. Есть, чем заполнить время жизни. Чего же еще! Казалось бы.
Уйти от ощущения бессмысленности? Или, может быть, уйти от этих праздных рассуждений? Не знаешь, откуда они к Чехову прибились. Не может быть, чтобы просто нафантазировал.
Смена персонажей к середине 90-х годов. От юморения раннего периода к таким вот общественно значимым проблемам.

*
«Страдальцы».
«Лизочка лежит в постели. Её белый кружевной чепчик резко вырисовывается на тёмном фоне красной подушки. На её бледном лице и круглых, сдобных плечах лежат узорчатые тени от абажура».
«Сдобные плечи»! Восхитительно! И все равно пытаешься покритиковать.
Эта изощрённая изобразительность... Говорит она что-то простому читателю?
Это интересно с художественной точки зрения. Но кто это оценит по достоинству! Это вызывает восхищение у некоторых авторов. Чистая живопись, чистое художество.
И к тому же те «некоторые авторы» - другой литературной веры.
Ничего специального! Ничего изощрённого! Минимум художественных, изобразительных средств. Литературный минимализм.
Прошли те времена, когда книга заменяла кино и ТВ. Что-то изобразительное, что-то зрительное - только если нужно для фабульных задач. Не более. Авторское сознание даже никогда на этом не сосредотачивается.
Но в данном случае: «сдобные плечи»! Это многого стоит. Можно ничего больше не говорить. Точность образа обеспечена.

*
«На пути».
«Иловайская удивлённо вглядывалась в потемки и видела только красное пятно на образе и мелькание печного света на лице Лихарева. Потёмки, колокольный звон, рёв метели, хромой мальчик, ропщущая Саша, несчастный Лихарев и его речи — всё это мешалось, вырастало в одно громадное впечатление, и мир божий казался ей фантастичным, полным чудес и чарующих сил. Всё только что слышанное звучало в ее ушах, и жизнь человеческая представлялась ей прекрасной, поэтической сказкой, в которой нет конца.
Громадное впечатление росло и росло, заволокло собой сознание и обратилось в сладкий сон. Иловайская спала, но видела лампадку и толстый нос, по которому прыгал красный свет».
Здесь Чехов уловил что-то вообще иррациональное. Сумел поймать в слова.
Такое иногда замечаешь в людях. И не знаешь, как объяснить, как описать, как определить. Это проходит мимо.
Чехов это как-то сумел. Этот морок в человеческой жизни. Иллюзию какого-то необыкновенного мира прямо тут посредине обычного, всякого в своём разнообразии мира.

*
Полотна пьес Чехова. Совершеннейшие выдумки! Зачем они нужны были? И Чехову, и драматургии. Просто для освоения этого рода писаний? Для размещения сиюминутного? Выгодней, чем просто рассказы?
Драматургические страсти. По мотивам реальности. Во всем этом мало общего с действительными отношениями между людьми.
Но что-то же мучило его. В «Чайке», в «Трёх сёстрах»!
Это тайна творчества. Создать такое! Не вписывающееся в рамки литературного, драматургического обыкновения. Его пьесы разгадывают до сих пор. Каждой постановкой. Каждым новым режиссёром.
Конечно, это что-то иррациональное. Не поддающееся ни пересказу, ни полноценному объяснению.
У этого нет ни предшественников, ни последователей. Это что-то стоящее особняком в истории театра.
И речь идёт о необъяснимых вещах.
С чем-то подобным имеешь дело в «Волшебной горе» Т.М. Тоже что-то завораживающее, и никак не понять, откуда что берётся.

*
- Мы все воспитаны на чеховских письмах с его правилами интеллигентного человека.
- Точно все?
- Нет, конечно. Определённая часть.
- Вот именно! А в его рассказах жизнь представлена совсем обыкновенными людьми. Которые писем Чехова не читали.
*
«Холодная кровь». Длинно, на десять страниц, как видно, кого-то разоблачает. Порядки на железной дороге!
Когда поймёшь тенденцию, делается скучно и тоскливо.
У Чехова это одно и то же.

*
«Мальчик всматривался в знакомые места, а ненавистная бричка бежала мимо и оставляла всё позади. За острогом промелькнули черные, закопчённые кузницы, за ними уютное, зелёное кладбище, обнесённое оградой из булыжника; из-за ограды весело выглядывали белые кресты и памятники, которые прячутся в зелени вишнёвых деревьев и издали кажутся белыми пятнами».
Вот как это называть!
«...весело выглядывали белые кресты и памятники...»
Это не оригинальничание, это не «облако, похожее на рояль», не изобретение новых художественных средств. Которых должно быть достаточно много на одно изделие, чтобы оно имело литературную ценность.
Такое как-то сознательно не сделаешь! Нет, ну, конечно, сознательно! Но какое должно быть для этого сознание! Здесь угадывается та авторская уверенность в том, что ты делаешь, какая была, к примеру, у его друга Левитана. Или у Моне с Ван-Гогом. Художественная уверенная правота.

*
 «Егорушка лежал на спине и, заложив руки под голову, глядел вверх на небо. Он видел, как зажглась вечерняя заря, как потом она угасала; ангелы-хранители, застилая горизонт своими золотыми крыльями, располагались на ночлег; день прошёл благополучно, наступила тихая, благополучная ночь, и они могли спокойно сидеть у себя дома на небе...»

«Когда долго, не отрывая глаз, смотришь на глубокое небо, то почему-то мысли и душа сливаются в сознание одиночества. Начинаешь чувствовать себя непоправимо одиноким, и всё то, что считал раньше близким и родным, становится бесконечно далёким и не имеющим цены. Звезды, глядящие с неба уже тысячи лет, само непонятное небо и мгла, равнодушные к короткой жизни человека, когда остаёшься с ними с глазу на глаз и стараешься постигнуть их смысл, гнетут душу своим молчанием; приходит на мысль то одиночество, которое ждёт каждого из нас в могиле, и сущность жизни представляется отчаянной, ужасной...»

 «За кашей все молчали и думали о только что слышанном. Жизнь страшна и чудесна, а потому какой страшный рассказ ни расскажи на Руси, как ни украшай его разбойничьими гнёздами, длинными ножиками и чудесами, он всегда отзовется в душе слушателя былью, и разве только человек, сильно искусившийся на грамоте, недоверчиво покосится, да и то смолчит. Крест у дороги, тёмные тюки, простор и судьба людей, собравшихся у костра, - всё это само по себе было так чудесно и страшно, что фантастичность небылицы или сказки бледнела и сливалась с жизнью».

Может быть, это то, что и называется сиюминутным. И А.П. сумел найти возможность поделиться этим с людьми.
Чего же ещё! Вот же он ни о чем таком – теоретическом, многоумном  – не думал! Просто писал себе. 
И дело не в самом писании. А в том, что он сумел выразить словами самого себя, запечатлеть в словах свои самые сокровенные мысли, своё самое затаённое понимание этого мира...
Показал, рассказал как бы виденное, слышанное... Но в этом виденном и слышанном больше его самого, чем того, что он видел и слышал.






Варлам Шаламов.
Записные книжки Шаламова. Вряд ли это были какие-то заготовки к полотнам. Ясно, что из него лагеря вытрясли душу. Он просто не готов был к обычному литературному баловству. Его писания – просто авторская привычка. Ну, «Колымские рассказы» - это уже совсем над литературой, вне ее. Там о другом, не о литературе.
Сказать о жизни, его окружавшей, он уже ничего хорошего не мог. Обывательское болото после экстремального лагерного опыта вызывало злость, презрение, отвращение, сарказм, издевку, даже с передергиванием.
Его уязвленность, конечно, дает новое качество зрения, ощущений, понимания...
Блатные слова.  Половина из них – совершенно в обиходе у граждан.


Евгений Шварц.
Шварцевская книга, «исписанная до половины».
«От ветки к ветке, от капли к капле, от облака к облаку доходят до пещеры в Черных горах человеческие жалобы, и книга растет. Если бы на свете не было этой книги, то деревья засохли бы от тоски, а вода стала бы горькой».
Хоть записаны. И то было бы легче человеку.
Вместо Бога – книга, записывающий аппарат.
Бога отменили. В его пустом доме беспрерывно работает записывающий аппарат. Хозяин уехал в ссылку.
Козинцев комментирует эту цитату про чудесную книгу:
«Такими книгами представляются мне «Дон Кихот» и «Гамлет».
Это перевод запредельного в нечто литературно-воспитательно, в образное...
Тут усматриваешь привязку понимания к требованиям  конкретного времени.
Но сходное отношение и  у Федора Михайловича, который считал, что за «Дон Кихота» Г.Б. простит грехи человечества.


Виктор Шкловский.
Подозреваешь, что от ВШ мало достоверной литературоведческой пользы. Это, действительно, поэтическая проза, привязанная к литературоведению.
И это, может быть, самое интересное и у ВШ и вообще в литературе.
Тема авторской работы. При том, что автор живет в реальном мире и подмешивает реальность в литературу. Но извлечь какую-то пользу в практике литературной работы из теоретических изысканий ВШ – сомнительно.
Он показывает, как работает автор, удивляет тем, что увидел в книгах исследуемых авторов... Но то, к чему формалисты стремились – рассказать, как делается качественная литература – невозможно. Да и само понятие «качественной» литературы вещь не формализуемая.
И «Теория прозы» ВШ  – это только о том, что вычитал конкретный читатель Виктор Шкловский в книгах других авторов. Может быть, это и правильно.


Шукшин.
*
Страшилки, рожденные усталым, раздраженным, испуганным, отчаявшимся сознанием. Вот из этого и лезет чернуха.
Иногда не страшилки, а «мороки». У Шукшина много такого. «Срезал», тот рассказ про 50 рублей, да почти все, если с натяжкой. Какое уж у него сознание под это все было? – Бог весть, но что-то с ним было-таки не в порядке. Уязвленность какая-то. Сосущее уныние, тоска, общая нерадостность. Неспокойный был человек и автор. Он да Рубцов. Какие-то похожие. Горемычные. Вот где рана не заживающая. Все эти сорока-шестидесятые». Шпаликова и Венечку не так жалеешь. Не так остро и с переносом на время нынешнее, на самого себя. Может быть потому что у ВШ и НР это все на фоне поселковщины с деревенщиной. Кто знает.
*
«Живет такой парень. Программный для Шукшина фильм.
«Хорошие парни» и чистая публика. Образованность и необразованные. Что главное, что не главное. В чем счастье?
*
«Ваш сын и брат». Трудно, бывает, раскачиваешь себя на такое кино. Трудно входить в это шукшинское напряжение. Но потом уже не можешь оторваться.
Это навсегда ушедшая жизнь. Еще как следует не оплаканная. Не дают плакать. Хочется в морду давать.





Эренбург.
«Оттепель». Поминутно спотыкаешься на ровном месте -  о плоскость советского беллетризма. «Дозволенного цензурой». Совписовская литература.
И это при том, что примерно в то же время – «Люди, годы жизнь»!
Интересно, что за уйму времени с момента написания книги, ничего в российском производстве не поменялось. Одни и те же детские задачи: воспитание в трудящихся сознательности, добросовестности, старательности. Недотыкомские производственные проблемы. И не кончается же это!
 «Твердо верить», - из лексикона героев «Оттепели». Это так созвучно с эпохой! Твердо верящие «твердые ленинцы».
Потоки сознаний героев книги. Это не совсем мысли нормальных людей. Даже с поправкой на «советских».












л1

Литературная реальность.



Земная слава.
Ненаучно-фантастическая фабула. «Ему показывают «тот» мир. Показывают суть вещей, которая «там» - на том уровне - уже ясна. Ясна, конечно, относительно - именно на том уровне. Но он так глуп, что после возвращения оттуда захотел стать чем-то вроде «великого» писателя, писать неслыханные, поражающие публику своей пророческой глубиной вещи.
Несоизмеримость: знаний, к которым его приобщили в «том» мире и земной убогости! Но его воображения хватило только на земную славу. Как же! - все по складам читают, а он уже шпарит без запинки. Первый ученик!


Исчезновение литературы.
*
«Чудеса? Это как-то не совсем  в традициях русской литературы. Может быть, разве что от южной, малоросской ее части... Гоголь, Булгаков... Тот же Олеша, у которого “Три толстяка”. Впрочем, это бесчудесная сказка».
*
А вообще литература – достаточно капризная вещь. Она не совместима с чудесами. Она моментально испаряется. Исчезновение литературы. В случае каких-то чудесных событий, как-то: нахождение чемодана с долларами, клада, встреча с НЛО, открывшиеся вдруг сверхспособности... Все сразу обессмысливается. Отвлечение от литературы. Отречение от литературы. Легко находятся вещи, которые поважнее  литературы.





Нутро.
Страшное нутро жизни. Вспарывание. Как вспарывают подушку или живот. И все вываливается. Все нутро… Это самый огрубленный, верхний фабульный ход. Дальнейшие различия - в зависимости от того содержания, которое вкладывают в это нутро. И как на всё это смотреть.


Пародия.
Пародия она и есть пародия. Ничего нового. Отправляются от того же места, что и пародируемый объект. Идут таким же путем и приходят туда же... Только по дороге смешно.


О поэзии.
*
Поэзия – это покой, ожидание. Все уже произошло. Можно, если хочешь, рассказать об этом. Напряжение и порыв - до того, как что-то будет доверено знать.
*
Поэзия. Те же слова. Поэзия в прозе и в стихотворной форме. Те же слова. Что и в обычных прозаических и стихотворных текстах. Те же. И другие. Что-то появляется. Что-то вроде особой интонации... Без этого стихи смешны. Стихи без поэзии.
*
Поэтическая размягченность. Хочется махать в воздухе  руками, становиться на цыпочки, говорить протяжным поэтическим голосом, на душе неспокойно…
*
Поэзия - идеальное средство говорить о своем идеальном мире посреди реального, бытового мира. Разрешенный способ противостояния «миру гирь и мер». «А что? Я ничего и ручки вот!»
*
Поэзия – добывание достоверности. Поэтическое слово становится достоверностью высшего порядка - несомненным. «Просто словам» - не верят. Верят «поэтическому слову».
*
Поэзия не как искусство, а как выражение молодости, чистоты и красоты души. Может быть, этого достаточно?
*
Поэты. Их тексты, конечно, требуют более интенсивной технологии, чем прозаические. Надо приложить массу старания и изобретательности, чтобы сказать что-то осмысленное стихами.
Оправдано ли это? Бывает за этими усилиями - пустота. Сил больше, а смысл...
А тут еще надо обязательно, чтобы это были не просто стихотворные тексты, а поэтические!
Но ведь пишут! Стараются! Борются с пустотой.
*
Все же поэзия – это что-то «кромешное».
«Это выжимки бессонниц, это свеч кривых нагар...»
Эти сборники, дающиеся с таким трудом! Это непрестанные попытки поймать в слова невыразимое! Это полусумасшествие.
Такой сорт духовной алхимии.
*
Сложная материя поэтической работы. Только чуть-чуть погрузишься... С помощью Гаспарова. Только чуть-чуть! А есть такие, кто все это держат в себе постоянно! А весь остальной свет равнодушен к этому, живет не ведая.
И будто нынешняя поэтическая жизнь примитивней той, какая была при Ахматовой, Цветаевой, Мандельштаме...
Ну, или сложности нынешнего мира не такой  высокой сложности.
*
«Поэзия. Весь мир будто на кончике пера. И все возможно. Смешение разных видов радости. Радостей от разных источников. Все одно в другом…»
*
Очередная попытка  сформулировать сущность поэзии.
Неприкладные тексты. Что-то поверх наличного бытия.
Поэзия это тот дух, который обитает в теле стиха. То ли слова порождают поэзию, то ли поэзия присоединяется к слову.
*
«Не утруждайте скорбный ум обзором тьмы нечистоплотной...»
Продолжение разговора о смысловом содержании поэтических текстов.
За употребленными словами смысл, едва наметившись, обрывается. Но все звучит красиво.
Есть редкой глубины строчки. Встречаются у разных авторов. Это еще ОМ подмечал. Где-то, кажется у его жены в воспоминаниях, говорилось о том, что ОМ выискивал у разнокачественных авторов хорошие места.
*
В поэзии открыли очень ценную для шарлатанов вещь. Можно половину из того, что пишешь, не понимать. Самовыражаться таким образом. Не давая себе труда быть понятным для простого, не продвинутого  читателя.
Просто поэзия! Которой пытаются выразить невыразимое. То, что нельзя сделать каким-то более рациональным способом.
Пишут не углубляясь, не добиваясь ни от себя, ни от публики полного понимания написанного. Очень удобно.
У некоторых больших авторов такое небрежение к ясности, понятности поэтического текста завораживает, увлекает, даже очаровывает. Но чаще всего это раздражает и вызывает недоумение.
И это у «больших» авторов прошлого! Что уж говорить о современниках! Мимо их стихотворных ребусов проходишь совершенно без сожаления.
Как мимо лохотронщиков.
*
Что это? Неясно. Может быть, это поэзия?
Если не очень понятно, но как-то цепляет, значит это должно быть что-то поэтическое. Отсылающее в иррациональное, не объяснимое нормальной, обычной  логикой.






Стихи.
*
Идти и рассказывать себе маленькие стихотворные истории. Про Царское Село, про «суетливую нежность», про «большого карася»...
*
Говорить красиво, многозначительно, непонятно, в рифму, куплетами – это и называется  стихами.
*
Поэтичные стихи. Поэтические стихи. Или так: «в стихах не хватало поэтичности». Не хватало поэзии. Стихи без поэзии.
Открытие в области литературоведения: «в стихах обязательно должна быть поэзия».
*
Стихи – это претензия более высокого порядка, чем проза.
*
Приблизительность смысловая. Стихового словоупотребления. Случайность… Даже у лучших.
Или «полуслучайность». Это уже можно воспринимать как похвалу. «Полуслучайность» - это когда будто случайно и,  в то же время, невероятно точно. Чудесным образом.
Какая-то игра, словесно-рифмо-метро-ритмическая. Эквилибристика.
Но только находясь в заданности этих условий игры, можно иногда сотворить что-то невероятное, что невозможно вне этого игрового пространства.
*
Стихи - будто заговоры. Отношение к ним, отношение к слову - как к чему-то имеющему волшебную силу.
*
Маленькая теплая жизнь.
Стиховая необходимость для рассказа о ней.
И никакой потребности в ритме, рифме в напористом стихотворном тексте.
Только одно душевысасывающее желание: заново перебрать этот мир. С обновленным чувством.
*
Для стихов нужна какая-то уверенная правда. Все должно быть эмоционально понятно.
*
Потребность в такой форме выражения. Для передачи ощущений. Сиюминутных.
Будто подстраиваются под подлинные природные ритмы, интонации, под гул времени и пространства.
Реальная вещь! Ведь не зря появилась эта потребность у человечества. И именно как подражание чему-то уже присутствующему, работающему в этом мире. И будто без этого не передать во всей полноте ощущения от жизни, от этого мира.
*
Чудо стихов, в которых оказалась поэзия. Чудо поэзии и именно в виде стихов. Ритм, рифмы… Эти стихотворные средства – как подтверждение истинности, закономерности, ценности содержания текста.
Проза в этом смысле простоватая скромница. Её благородные качества – при их наличии, конечно, - не сразу угадываются под обыкновенной, без специальных словесных затей внешностью.
*
Довольно смешное и странное занятие: рифмовать. Это еще ЛН заметил.
Соединение смыслов, заложенных в поэтическом высказывании, с помощью такого постороннего смыслу средства как рифма. Это сильное средство поэтического внушения.
Проза себе ничего такого не позволяет.  Она не облегчает себе смысловые задачи.
*
Когда стихотворческая профессия заслоняет то, для чего было придумано это как бы литературное занятие...
Надо выдавать очередное «ля-ля». Без особой на то потребности и необходимости.
Только иногда и у них прорывается что-то будто оторванное от живой души, от сокровенности внутренней авторской жизни.
Часто это не очень оптимистично.
И не очень понятно, зачем это не проза.
*
Проскальзывает по лестнице строк намыленный рифмами смысл, проскальзывает и исчезает.
*
Стихи, вернее настоящая поэзия, - это как сны для психоаналитика. Смело можно догадываться.
*
«В стихах хороши их торжественность, почти праздничность, уверенность, впечатывание, знание окончательного, напружиненность, вытянутость в струнку…»
*
Верлибр. Или как говорят эти халтурщики – «верлибры». От этого слова веет самонадеянной бестолочью одного знакомого халтуряльщика. Стих, ковыляющий на одной ноге. К верлибру чуть ли не отвращение. И именно из-за этого типа, оседлавшего этого литературного ослика, и скачущего на нем без стыда и угрызений совести.
Впечатление патоки. Не от жанра, а от психологической подосновы типов, пытающихся свое липкое сладенькое варево выдать за поэзию.
*
Он то на гитаре учил аккорды, то на балалайке бренчал…
А то захотелось ему вдруг версификаторства. Чего-то стихового.
Будто это особое дыхание. Все сцеплено, ладно, беспрерывно…
И будто бы все спасение в словах, в их потоке, в их смысловой связанности. Потянуть за ниточку слов. А на другом конце, как рыбка, - что-то осеняющее, заставляющее верить, понимать, соглашаться, смиряться, видеть мир, не вызывающим недоумение, страх, отчаяние.
*
Стиховое качество – возможность углубления в смысловую ткань стихотворения, и при этом, не натыкаясь на несуразности, неточности, приблизительность...
Стихи бывают как минное поле – того и гляди во что-то вляпаешься.
*
Интересно «переживать» стихи. То за одну строчку зацепишься, то за другую.
В хороших стихах находишь отражение мира – на какую бы тему они ни были написаны.
Будто узнаешь мир, который и сам таким видишь. Но и открываешь его с неожиданной стороны.






Поэзия и остроумие.
Упрощение  - от поэзии. Это она предлагает свои красивые простые  решения. Ничего не нужно ни знать, ни искать, не нужно мучиться, когда под рукой поэзия…
Или остроумие. Остр;та взрывает любой конфликт. От всех авторских сложностей, философии, проклятых вопросов и т.п. – в несколько удачных сочетаний слов, в несколько строф.


Поэзия и проза.
*
У поэта есть его поэтическое ремесло. Поэзия прячется, иногда теряется в ремесле. У чернорабочих прозы ничего этого нет. Только сиюминутное, на пустом месте, из ничего.
*
«Романы, полные конфликтов, бытовых разговоров, каких-то “прямолинейных” высказываний, пристегнутых к фабульному повествованию иногда просто только для того, чтобы они были... Для полноты картины. Композиция, образы, характеры, фабульные сложности... Еще много чего.
И поэзия… Где ты никому ничего не должен! Беззаботный как поэт».
*
Кажется иногда, что в поэзии меньше глупостей, чем ее бывает в чем-то прозаическом.
Во всяком случае, в поэзии глупость не сразу замечаешь. Она может прятаться в неопределенности, в неявности поэтических смыслов. И как-то поддаешься поэтической магии, шаманству и прощаешь поэтам логические, смысловые, фактологические ошибки. Упрятанные в ритмизованное, рифмизованное поэтическое бормотание.
Если в прозе все должно быть логически выстроено, продумано, взвешено, увязано и так далее, то в поэзии все это необязательно.
И вот в этой смысловой выстроенности, увязанности, понятности, необходимых прозаическому тексту, часто негде спрятаться со своей глупостью. Здесь сразу видно, если автор «не догоняет».
*
Понимание в подробностях, с логическими выкладками, взаимоувязками и т.п. – это проза. Она без этого не может существовать. Но есть еще как бы поэтический подход, где все это необязательно, где можно схватить что-то с лету, не утруждаясь деталями, подробностями... Поэты могут себе такое позволить, им это не возбраняется.
*
Поэзия – понимание другого уровня. Поэзия только, конечно.
*
Почему в поэзии все так лаконично? И почему проза так не может?
Поэтическое обобщение, концентрация впечатлений... Все равно непонятно.
Может быть, беллетристика – это как сериальное подобие искусства – для времяпровождения, для долгого неторопливого рассматривания, созерцания изображений мира в книге.
Никаких обобщений и концентрации. Неторопливое пережевывание. Жизнь, ну, или выдуманное подобие жизни почти on-line. 








Почти ничто.
«Дано мне тело...» И в лоб ничего не сказать. Можно по-другому, но все равно никогда – «четко и ясно», никогда «в лоб».
Поэзия – умение говорить «не в лоб». Может быть, только и всего. Говорить то же самое, но не открытым текстом, не напрямую…. «Ничего не сказать «в лоб».
Потому что нет никакого лба. Это почти ничто. Слова только приблизительно обозначают то место, где находится это ничто. Или нечто. Невидимое. Можно все облепить словами. Будет видна поверхность «этого». Как в фильме про человека-невидимку.
Возможность и необходимость фабульных вещей. Именно! Чтобы не пытаться даже говорить прямолинейно. На то она и литература, чтобы ничего и не говорить прямо. Так как это невозможно.


Музейное стекло.
Читателю не нравится, когда авторы отмеривают им реальность. Порционами. Это, порой, мучительно. Хочешь прорваться сквозь частокол авторских слов к подлинной реальности и не можешь. Реальность - под музейным стеклом и «руками не трогать».


Прошлое.
*
«Литература возвращает прошлое». Его надо возвращать. И не потому, что оно такое хорошее было, а чтобы можно было что-то проверить. В нынешнем понимании.
Понимаешь, когда сравниваешь.
Кажется, что сравниваешь. Кажется, что понимаешь.
Тут возникает очередные сомнения. И вопросы.
*
Использование прошлого. Запутывание прошлого. Впутывание прошлого в что-то как бы новое. Использование прошлого в виде декораций для новой пьесы. В самом деле, не идти же опять в институт, чтобы сидеть на лекциях. Или на работу в тот город молодости. Ну разве что ненадолго.
Двойственное отношение к прошлому. Как и у всех, наверное. Хочешь его пережить вновь, но не буквально.





Темы.
*
Начало темы. Это всегда испытание. Надо заставить себя сделать первые шаги. Как заставляешь себя входить в холодную воду. Заставить себя всё бросить на берегу. Одежду, книги, ощущение безопасности обывательского бытия. Нырнуть, оторваться от твердого дна, преодолевать течение, стараться не отчаиваться, доказать себе, что «ещё можешь».
Ну и показать что-то в плавании. Доплыть хотя бы.
*
«Формальная тема». Все равно, о чём писать. Мир со всех сторон и в любое время одинаков. Если ты хочешь говорить о мире, а не рассказывать байки, «не вдаваясь».
*
Три книги. Троекнижие одного знакомого автора. Вариации на тему... Пожалуй, все-таки – на несколько тем. На несколько важных вопросов.
Может быть, в этом нет ничего плохого. В такой поглощенности. Что и как ещё может успеть смертный? Будь он трижды гений. Только что-то самое-самое. У всех. К этому или приходишь, или проходишь, как Л.Н., отдаляясь всю жизнь, но это есть. Это маленькое, смертное «за душой».





Без Бога.
*
Интересно, что когда они что-то такое серьезное напишут, то примешивают мистику. Им кажется, что это «просто продиктованные строчки». Кем-то продиктованные! И тогда уже «Ай да Пушкин!» Или: «Сегодня я – гений!»
Наверное в этом деле не мешает поддержка свыше. Для большей уверенности в своем труде.
И при этом...
 «Диктуют свыше...» Как бы Божественно просто это ни было, как бы гармонично ни казалось... Это все-таки не имеет отношения к тому - к «высшему». Говорят для красного словца, от нескромности, ещё по каким-то причинам. Им так кажется.
«…и просто продиктованные строчки ложатся в белоснежную тетрадь».
Кто там – наверху – знает такие слова! И мысли, и чувства! Кому это там интересно! Кто там возьмется диктовать!
Но ведь всё равно пишут и пишут о том, что «диктуют», надиктовывают, шепчут…
Такое складывается у них впечатление. Так иногда все пригнано слово к слову, интонация к интонации, образ к образу, что начинает казаться, что это сделано чудесным, нечеловеческим способом. Про музыку и говорить нечего. Как? Откуда? Не иначе как из заоблачных небесных сфер. Больше неоткуда.
*
- А вообще, литература никому не нужна. Кого-то она греет, кто-то её  использует. У литературы нет Бога. Она существует в мире сама по себе.
- Может быть, тогда воспользоваться общим Богом? Мы же не язычники какие. 






Счастье.
Энергия писаний. Почти как «энергия заблуждения». Ощущение счастья. Обманчивое, обманывающее, убаюкивающее. Заводящее Бог знает куда. И там бросающее.
Когда отрезвляешься от счастья… Выветривается, как винные пары, ощущение счастья.
Наступает похмельный синдром.


Диалог.
- Живая литература. Совсем нет ощущения тупика. Как у них. Этого просто нет. Что-то брезжит всё время. Миражи, глюки? Глупость?
- Живая литература? Но не дерево же, не дуб какой-нибудь, могучий и вечный.
- Да-да, скорее что-то вроде плесени или лишайника, которые способны выжить в местах с неблагоприятной обстановкой.


Беллетристика и проза.
*
Бездумная беллетристика. Легкочитаемая. От неё не устаешь. Она даже бодрит. Книги, которые бодрят, - беллетристика. Настоящая литература, требующая подключения всего в человеке, всего человека, требующая самоуглубления, чтобы находить быстрее нужные знания, ассоциации, воспоминания, опыт и так далее - утомляет. Она трудно дается. Чтение – напряженная работа.
*
«Паустовский – беллетрист!» Как неприятное открытие. Кем же он должен быть! И Бунин, и Лев Николаевич, и Федор Михайлович...
Ну и вот Паустовский. В него не приходилось заглядывать лет тридцать.
«Повесть о жизни». Из юношеского чтения.
Нечто разреженное, разведенное на бытовых разговорах и описаниях.  Это поразило. Открытием.
Беллетристика  и проза.
О «прозе» начинаешь задумываться под воздействием прозаических текстов поэтов: Цветаева, Пастернак, Мандельштам... Следом – Катаев, тоже начинавший поэтом.
Потом бесподобное «литературоведение» Шкловского, Бахтина, Лидии Гинзбург...
Но больше – поэты. Продирающиеся к пониманию таким непривычным для них способом и средствами.
Надо ли по-прежнему писать беллетристику? С ее имитацией реальности.
*
Рассуждение о крови, о судьбе, о предопределениях, о совпадения... И другие несерьезные рассуждения. Ими пользуются как беллетристическим наполнителем текста.
*
«Пренебрежительное отношение к беллетристике. А ведь это не совсем уж собственный выбор – беллетристика или нет. Это то, к чему автор готов, на что способен, к чему склонен по своей внутренней природе. Именно! Различия здесь внутренние. Здесь и отношение к жизни, и образованность, и понимание сути авторского труда... Короче, беллетрист и тот, кто пишет то, что называют прозой, и оценивают как что-то художественно-литературное, - это птицы разного полета».
*
Бройлерная технология писании романов. Эротическо-криминальные добавки…
*
Беллетризм. У этого занятия нет сверхзадачи. Беллетризм любой ценой. Чтобы оказаться в работе?
*
Выкраивает чувствительные истории. Беллетристический кутюрье.
*
Фабульное тупое писание... Неразрывно привязанное к писательству. В этом иногда усматриваешь что-то абсурдное. 
Дюма! Беллетристическая жуть!
*
Стивен Кинг в яркой обложке. В руках молодого человека.
Стал бы теперь читать беллетристику? Переводную!
Как оценить – плохо это или хорошо написано? Кого хвалить или ругать  – автора или переводчика?
Но главное – беллетристика! У которой несколько другие задачи. Не совсем литературные.







Литературная реальность.
*
Отмеренное время нахождения в литературной реальности. Потом становится страшно. Торопишься вон.
*
Выгораживают в рассказе кусок пространства реальности. Вычищенной от всего лишнего по мнению автора. Только сумасшедшие и полусумасшедшие тянули в свои книги всю непроходимую мерзость реальности. «Всякие там кафки...»
*
Описание простых повседневных, бытовых событий. Вдруг это - самое элементарное - видишь в виде словесного описания. Будто это какая-то важная ценность.
Прорисовываешь мелкие детали на полотне жизни.
«Он, проходя мимо, слегка задел какого-то гражданина, но справедливо посчитал, что ничего страшного, и не стал извиняться. Не мушкетеры-чай! Это те были шибко нервные. Чуть что –дуэль».   
*
Они безоглядно бросаются в поверенные своей собственной «теорией кубизма» безудержность, отпущенность, расхристанность… Вооруженные  филологическим сверхзнанием.
«Филологическое сверхзнание».  Профессиональные знания переносятся на мир. Это само просится. Другого же у них нет. Это та почва, на которой они стоят. Их хлеб. Рукомесло. Тем более литература! Что-то настолько обобщенное по отношению к жизни, вмещающее все остальное. Как бы. И сомнений нет! Да и повода для сомнений практически не возникает.
*
Литература или реальность. Художества или повседневность. «Железо» или писания.
По-разному можно определять эти противоположности, с которыми постоянно сталкиваешься.
В том-то и дело, что, выбрав что-то одно из этого, нельзя противоположное однозначно называть чепухой. И там, и там чепухи более чем достаточно.
Это понятно тем, кто не  выбрал одну только сторону со всей ее чепухой, кто живет на стыке этих двух сред, поминутно переходя из одной в другую и обратно.
Есть серьезная жизнь людей, тяжелая, грубая, материальна, тягловая, повседневная...
Это не отбросить, от этого не отстраниться. Тут и реальное дело, которое надо делать, тут и просто каждодневная жизнь, берущая порой за горло...
И все же... «Когда я ночью жду ее прихода...»
Так и есть: «Что почести, что юность, что свобода – пред этой гостьей с дудочкой в руке!»
Это совсем не выдумки, не преувеличение. Примерно так даже у самых незначительных авторов.
И никак нельзя сказать, что одно что-то  перевешивает, подменяет другое.
И выбирать как-то даже и не приходится. То одно накатит, то другое.








Помощники.
А вот под музыку Малера всё кажется прекрасным. И окололитературные «текстики» уже не кажутся такими уж нелепыми. Просто такое понимание. Имеющее право на существование. Заглядываешь в мир литературы с их помощью.
В самом деле - «Тайны ремесла».
И Ахматова и Малер. Вспоминание их будто согревает. Указывает потихоньку, куда дальше.
Помощников нашел. Им же всё равно нечего делать. Там. Почему не помочь бедному нестойкому автору.


Конец литературы.
*
Может быть, в самом деле, существует конец литературы. Авторы, как первопроходцы дошли уже до края земли. Дошли до седого прибоя холодного океана. Можно повернуть назад. И вообразить, что ты продолжаешь литературу. Чудачество. Всё в нашем воображении. И начала, и концы, и продолжения... Они уже скакнули в человеческом воображении в самый конец, в самый тупик. Показали эту дыру в пространстве литературы, с помощью которой можно делать эти скачки. Их холодной смелости, их хладнокровию поражаешься. Им это ничего не стоило. Это такая порода, такая бестрепетная генерация. В том числе и «генерация П». Романтический лес старой литературы, первопроходцы в звериных шкурах, туземный фольклор, невиданные красоты... Всё это отменилось вдруг, стало смешным. Переловили последних редких животных, рассадили их по зоопаркам. Мир стал понятным и обозримым. Как больничная палата. Всё уже было, всё уже произошло. Можно только повторить. Уже ничего в этот психиатрический набор не добавится. Не хватит воображения.
*
Нескромные задачи. Конечно, их всегда пытались решать. Но в ХХ в. особенно много и особенно рьяно. Многим хотелось дойти до конца. До северного и южного полюсов. Полет в стратосферу, погружение в Марианскую впадину, покорение Эвереста, космос, физика, таблица Менделеева, черный квадрат, какомузыка...
Вот и до конца литературы уже тоже дошли. Заглянули в конец книги. «Человек это звучит гордо». Как же останавливаться на полпути!
Всё оказалось по силам. Перелопатили мир для книги рекордов Гиннеса. Все дела переделали.
*
Так вот, постепенно, незаметно и отомрёт литература. Проснешься однажды, а её нет как не бывало. И дырка в быту быстро затянется, как затягивается ряской поверхность омута после утопления некого предмета. 
*
Движение, прогресс в искусстве… Движение предполагает точку, откуда идут, какие-то промежуточные пункты и, наконец, пункт назначения. Нельзя идти без конца. ХХ век. Всем показалось, что уже пришли. Особенно стремительные, в самом деле, пришли. К черным и прочим квадратам, к тишине за инструментом или, наоборот, листопрокатному шуму. Пришли. Что дальше?
Рахманинов, к примеру… И другие, кто ещё не пришел.
Попытка существования на фоне этого «прихода». Попытка какого-то ответа на «приход». Нет, они не спорили с одержимыми. Они жили, стараясь не замечать, не принимть в расчет. Да и не их дело отвечать.
*
Жизнь идет без литературы. Прекрасно обходится. У жизни ровно спокойное настроение, психическое здоровье никто не расшатывает всякими ненужными выдумками. Ремесло литератора никого уже не может прокормить. Оно отмирает наряду с какими-нибудь другими устаревшими профессиями. Или с литераторами происходит трансформация, а их занятие модернизируется. Они удовлетворяют спрос в занимательном, быстроглотаемом, как гамбургер, чтиве. Они работают в лит-Макдональдсе. Но если вам нужно что-то этакое из элитной интеллектуально-литературной кухни, тогда вам в другое место. Есть спрос – есть и предложение. Клиенты останутся довольными. Быстро, качественно, по высшему разряду. Пятизвездочная литература.
*
Может быть, в это уже больше не войти. Это как социальные иллюзии. Наелись этого. Не поднять человека на что-то идеологическое. Без веры в возможность таких вещей ничего не будет. В какую-то из иллюзий надо верить.
Может быть, все поняли, что литература в этом мире ни при чем.
Эта власть слова… Исчезла болезненная психиатрическая зависимость от слова. Слово ничего не значит. Слово выбросили на улицу. Как барахло надоевшего шарлатана, пропойцы, шута горохового.
*
Литературная традиция – строить вавилонские башни. В восторге от своего умения, упорства, творческих озарений… Когда-то должны были догадаться, что у этого занятия есть естественный предел. На стотысячном романе. Поняли и задумались: «А зачем?» Поняли, что до небесного Бога не достроят.
*
Наверное мир продолжит тащить за собой литературу. Как часть культурного наследия.
Мир будет отучаться от литературы и, в то же время, бросать ее не будет. На всякий случай. Еще долго литературу будут «проходить» в школе. Незнамо зачем.
Литдеятельность останется как основа для изготовления кинопродукции, мемуаров, докладов…
Может быть, с литературой всегда таким образом обстояли дела. И только изнутри она казалась какой-то более значительной и более полезной.
*
«Литература должна куда-то идти. Пока идут люди.
Нельзя куда-то забегать, будто бы вперед, нельзя отбегать надолго в сторону и оставаться на месте нельзя. Как-то куда-то следует идти.
Хоть и в  обозе.
То ли в наступление, то ли в отступ».
*
«Нет, конечно! Нет – какой-то новой сказочке для взрослых. Никаких выдуманных чудес, нагоняющих туман недостоверности на эту простую суровую жизнь. Ни к чему это. И скучно. Это уводит от самого интересного в жизни – от попыток понимания ее.
Наверное в этом состоит нескончаемость литературы. Задача понимания никем не снята и вряд ли будет снята. Открываются только какие-то грани этой жизни. Приоткрываются. На короткий миг. Но желание пережить это еще раз и по-новому не должно исчезнуть».
*
Конец литературы. Глухая тишина или что-то похожее на кошмарный сон, бред, Кафку…
Может, ее уже-таки и нет? Просто об этом еще не догадываются. Или догадываются, но не решаются увериться в этом окончательно. Жить-то надо будет и после этого.
Жить, болтать, к чему-то относиться серьезней, чем к остальному. Просто серьезно.
*
«Может быть, мы уже оказались в том самом давно предугаданном постлитературном мире? В мире, в котором литературы уже нет. Тексты какие-то по инерции выпускаются на свет Божий. Кто-то еще по привычке «творит». Вдохновляется и творит. Есть такой род деятельности. Еще как бы не отмененный, но уже не живущий, а имитирующий жизнедеятельность. Пишут и пишут! Строчат, можно сказать».
*
«Так мог бы и Чехов ехать в метро утром на службу. Или в поликлинику. Все равно. В наше время, когда настоящей литературой нельзя прокормиться, и ничто к ней не поощряет, кроме каких-то общекультурных глупостей, доставшихся нашему времени в наследство из прошлого, может быть, от чеховских времен.
Сериалы! Вот знамя нашего времени! Можно порассуждать о том, что для публики это легче усваиваемый культурный продукт, чем словесность. Для которой нужна обстановка, сосредоточенность, подготовленность... А тут – диван, пульт, минимум усилий...»
*
Двухтомник «Писатели чеховской поры». Лейкин, Потапенко, Тихонов, Авилова…
А сейчас? Чья пора? Пелевинская? Сорокинская? Виктор-Ерофеевская?
То-то и оно!
«Ихняя, голубчик, ихняя! Ейная!»
Мертвая литература.
Литературы мертвая пора.
Или у мертвых не бывает никаких-таких «пор»?
Просто вечность небытия.
*
«Барт: “Блеск классического ума проявляется тогда, когда дело доходит до отношений между словами, а не до самих слов: это искусство выражения, а не искусство изобретения”.
“«Блеск классического ума!” Зла не хватает! Меряются прошлыми веками, золотым, серебряным, классическим...»
Пишет, рассуждает, пишут, рассуждают... О литературе! Как о чем-то живом. Уже в его времена это было сомнительно, а теперь это кажется совсем уж анахронизмом. Именно читая такое, начинаешь яснее понимать, что литература кончилась.
Это как с галантным веком. Можно, конечно, надеть напудренный парик, рейтузы, камзол, башмаки с пряжками... Даже шпагу сбоку можно привесить. И ходить так. Ряженым. Но это все равно будет чем-то отжившим, маскарадом, реконструкцией, перформансом...
Или аналог того киномира Константина Лопушанского про Землю после ядерной войны. Развалины городов, бредущие в лохмотьях полубезумные люди... Воображающие, что жизнь продолжается, тогда как у человечества уже не хватит душевных сил для возрождения. Вот и эти безумные авторы! Что-то бормочущие про стиль, про словесность, про Нобелевские премии, про романы, про разные виды письма... О дискурсе!
Резвится в этом  материале, пересыпают свои тексты именами великих или просто знаковых... Тогда как над всем этим книжным миром уже нависла тень смертной истомы. И нет средства это преодолеть».
*
Какая там литература! Просто индивидуальная специфическая авторская деятельность. При этом те, кто пытается встроить себя во внешний  литературный поток, тянущийся от классиков и от века, выглядят достаточно жалко и смешно одновременно.
Литературное мастерство! Как краснодеревщики: «под старину».
*
Отдыхаем от теории литературы. После бурной литературной  жизни столетней давности. Теперь просто пописывают. Без всякой теории.
Может быть, одновременно закончились и литература, и ее теория.
*
Они бы не приняли такую «критику» в свой адрес. Для них в их деле все более-менее.
Хоть кто! Прилепин, Шаргунов... Или либерасты...
«Литераторы!» - вот правильное название.
Но что бы они сказали по существу?
То, что во все времена уже не однажды хоронили литературу? Что смерть ее уже не раз объявляли?
Или то, что им некогда заниматься абстракциями? Что им писать надо? Работать!
У них на литературной кухне не прекращаются процессы. Литературно-кулинарные. Литераторские.
И это нормально. По-другому они не могут. По-другому не бывает.
И время покажет, кто чего стоит, какой повар вкуснее готовит.
*
Ночь. Выключен свет. Автор силится заснуть после творческого запоя.
Явление гуманоида. Какой-нибудь бред о спасении цивилизации, о помощи братьям по разуму и т.п. Выполняют все условия. Решаются все проблемы (в том числе и личные). Исчерпываются сомнения, разрешаются конфликты, исчезают мрачные мысли, драматизм жизни, неизвестность будущего и т.п.
А с ними вместе исчезает потребность авторства.
Вот такое счастье-несчастье.
*
Может быть, у Чехова было именно то, что ждёшь от современной литературы...
Все-таки ждёшь! Можно же и её попробовать оживить. Казалось бы, ничего не мешает!
Ждёшь, что начнут говорить о реальных проблемах этого мира. И так же страстно, с тем же надрывом, как бывало, в рассказах и пьесах Чехова.
Но нет, все же жизнь изменилась безвозвратно. Теперь о том же говорится нон-фикшн. А эти традиционные формы добывания понимания... Сомнительно, чтобы они были востребованы в той же полноте и нужности как в чеховские времена.







Совет.
«Роман, говоришь, писать? Предприимчивость, говоришь, литературная? Вот как? Романное чтиво? Высокий облагораживающий беллетризм? Да, конечно, вас не напугать. Вас еще рано пугать. Непуганых».


Пустота.
Им нужна деятельность, какая-то общественная вовлеченность. Они не надеются на то, что их авторские труды гарантируют им их общественную ценность на все времена. Они подстраховываются. Они боятся бесполезности, ненужности. Они боятся пустоты вокруг. Им надо громокипеть. Они не могут жить тихо и незаметно, как простые смертные. И не смеют оставаться один на один с собой. И с необходимостью переносить пустоту и одиночество творения. Они, конечно, делают свое дело, но вот так – наскоками. Выбегут на некоторое время и опять спрячутся, пока их не пожрала пустота.


Героиня.
Выдуманная героиня. В неё  через некоторое время верит и сам автор. И.Б, например. Но ведь - выдумка! Фабульно удобная выдумка. Фабульно и сюжетно. Сотворение. Из реальных первокирпичиков – новая сущность. Автор имеет дело и с «артистическими натурами» - теми, кто согласен на актерство, на характерность, на определенность. Есть и такие. Но это героини других жанров. Мемуаров, к примеру. Всех остальных надо выдумывать, творить, воссоздавать… Их нет в реальности в том книжном, беллетристическом виде. А хочется.


Сны по заказу.
Потребность в этом несуществующем мире. Как сны по заказу. Не обычная бестолочь обычных снов, а этот, волевой, в который погружаешься в полном сознании, не отрываясь от себя самого, осознаваемого, а не беспомощно барахтающегося в волнах подсознания. Контролируемый, рукотворный, key-бортный мир.


Иллюзия.
Такое иллюзорное ощущение: чем больше растет «Текст», чем больше над ним работаешь, чем больше и чаще погружаешься в его стихию, тем ближе должна быть разгадка «гармоничного» письма. Гармония кажется чем-то нарабатываемым, воспитуемым, обретаемым. Ещё, ещё с сотню, две, три килобайт и что-то произойдет со всем этим массивом текстов. Он мгновенно вдруг весь поменяется, как это бывает с некоторыми веществами. - С киселем? С обойным клеем? С яичницей?


Истории.
Мир без каких-то мистических вещей. Без фантастических выдумок, без жанровых условностей… Без чего ещё? Без накручивания фабульных усложненностей, чтобы как бы потрясти условного читателя. О, эти истории, неинтересные ни им самим, ни Г.Б.!


Не заставить.
Нельзя заставить себя продуктивно авторски мыслить. Как нельзя заставить себя спать. Как бы ты ни желал оказаться сию минуту в нужном тебе состоянии - то и другое получается как-то само по себе. Всегда граница между явью и сном, между бытовым и авторским сознанием проходится незаметно для тебя. Состояние сна и состояние «авторского понимания, уверенности в своих возможностях…» даются тебе чудесным образом. Ни с того ни с сего. Нет никогда уверенности, что вот сейчас ты заснешь или вот сейчас ты найдешь в себе те самые мысли, а к ним ещё и те самые слова, которые можно будет потом оценить как нечто относящееся к литературе.


Где она?
Литература ещё дальше. Она… Даже не скажешь, где она? Она является. За хорошее поведение маленьким детям. А разъяренные взрослые весь дом перероют, но ничего не найдут. «Надувательство!» – возмутятся они, хлопнув дверью.


Писания.
Если отвечать, если объяснять, то это игра. Для объяснений - это игра.


Эфемерное дело.
Минуты, времена, когда вся эта литература вдруг бледнеет как привидение при свете дня, становится маленькой и прозрачной, не принимаемой в расчет и потом совсем пропадает. Такое вот эфемерное дело. Сон.


Школьное литературоведение.
*
Ф.М., Н.В… Навязывание публике своих героев, своего мира… Будто нет и другого мира… Навязывает школьное литературоведение. Принуждение к высокой литературе... А зачем этой, в шубке, придерживающей воротник, чтобы уберечь тонкую изящную шейку, все эти «ужасти» про Башмачкина, про Свидригайлова или про Карамазовых, даже про Безухова? Да ни за что это им не нужно. И не уверит их никто, что они должны как-то поменяться, чтобы быть «на уровне» этих Ф.М.-героев, или каких еще героев.
Зачем это им, благополучным, оптимистичным, правильным, гармоничным, красивым, живущим в ладу со своей совестью, не подверженным Ф.М.-страстям?
*
Литературоведческая разборка. На части. Как агрегат. Открутят образ, промоют в керосине, оботрут ветошью и отложат в сторону. Потом ещё что-то отвертят. Отсоединяемое. По винтику. Ползают под брюхом, все в тавоте, пытаются то там, то тут что-то отодрать…. «Многоуважаемый шкаф…» Любят Гаева и его шкаф. Любят этот шкаф интерпретировать. Делают это без конца. А в школе этим занимаются, используя «Сад» как муляж. У биологички есть муляж человека, а тут литературный муляж. Учебное пособие. Чтобы милым деточкам было понятно, как это делается. Раз и всё. Не больно. На муляже. Уж проехались по «садику» вдоль и поперек. Ничего недосказанного. Бедный Апчехов! Работа у них такая. Откручивать, что плохо висит. Или торчит.
*
«Перекопанные» классики. Живого места не осталось. И не запретишь ведь! Ни школьное, ни профессиональное литературоведение.
Это как если труп завещать науке. Но эти несчастные авторы разве завещали?
*
Будто удивляются, что «образ Онегина» или образ Печорина» не пригождается в реальной жизни. «Вот какие учителя обманщики!»
*
И Грин, и Паустовский стойко стали проходить по разряду детской литературы.
Впрочем, и вся классика тяготеет к детству. Наверное потому, что в школе «проходят».
*
Может быть, это только видимость. Как школьные познания из литературы. На пятерку… Преждевременное, со школьных выпускных экзаменов закрытие проблемы. Того, этого… Чехова, Толстого… От самоуверенности, от жизни в бытовом потоке… И не успевают за жизнь дорасти до этих надоевших авторов. Пройденных, «сдатых». Не успевают стать вровень с ними, вжиться в них, ощутить их живое присутствие во времени.







Притвориться.
Притвориться Достоевским. Раньше - в эпоху самого передового учения - Ф.М. считался мракобесом. Но те воды давно отшумели. Теперь это музей, школьная классика. Сейчас и он – «конструктив». На фоне окончательной беспросветности. И притвориться оптимистом даже в той мере, какая была дана Ф.М., и то кажется уже отдохновением души.


Написанное.
*
О нём думаешь, как о «втором» прошлом. О нём вспоминаешь так же подробно, как о реальном прошлом. То чего у них нет. В этом их не утешить.
*
Вот что-то написал. Будто чиркнул спичкой в темноте. Что-то угадал в самом себе, в своей или чужой жизни…. Будто. И больше не чиркаешь. Не то пожар сделаешь. Нечего тут освещать. Пожаром. Сиди и не чиркай. 





 Реализим.
*
Прокофьев. «Ромео и Джульетта». Надо знать, верить, что этот мир существует, чтобы так о нем писать». Может быть, это ответ. Мир авторской фантазии должен где-то существовать – пусть только в воображении автора. Это должен быть именно мир, а не холодные пустые абстракции, как у математиков. Они и сами об этом говорят. Говорят о том, что то, чем они заняты, не поддается воображению. Как ни напрягайся. И соответственно на подобных абстракциях нельзя строить литературу.
*
Реализм. Имитация реальности. Вернее,  только определенного ощущения реальности. Суетной, бестолковой, каждодневной, видимой реальности.
*
Заврались. И не одни только фантасты, а и простой брат-«бытовик». Врут напропалую. Искажают своими завиральными фантазиями лицо жизни. Не докопаться до того, что есть на самом деле. Просто так не докопаться, а они ещё и наврут с три короба. Ну, каким словом это назвать?!
*
С появлением ТВ-сериалов, с их книжной и даже более изощренной обстоятельностью и степенью подробности изображения, появились сомнения в необходимости больших, толстых, картинных, подробных, традиционных, как бы  «реалистических» романов.
Так в 19 в. живопись не стала соревноваться с фотографией в создании максимальной иллюзии при изображении реальности.
За  литературой должно остаться только то, что принадлежит только ей, что за нее никто больше не сделает.
Остается сформулировать – что это такое!






Кружева.
Чудесно выпиленные истории. Как полочки из-под лобзика для ванной комнаты. Самый мелкий масштаб. Отслеживание самых лобзиковых поворотов. Почти кружева. Одни только кружева. Отсюда недалеко и до кружевной пены.


Предисловия.
Фабульная белиберда вроде предисловия в роману В.Н. Рукопись найденная под кроватью, на помойке, в поезде, подброшенная в редакцию, забытая в овощном магазине...


Нетерпение.
Пусто. Хочется сиюминутной наполненности, в то время как «ещё не требует поэта к священной жертве Аполлон».


Совписовское…
*
Началось с попыток объяснить разных конкретных авторов. Но если писать такое «чисто конкретно», то можно подумать, что это придирки. К бедным старательным авторам. А ведь всё это настолько распространенно! Одна совписовская школа.
*
Совписовское «прозрачное» письмо. Опасно что-то скрывать за словами. Чувства и мыслей героев и автора простые и ясные. А если они сложные, то автор так просто и ясно пишет: «его обуревали сложные, непередаваемые словами чувства», «мысли его путались». Он не мог чувствовать и думать что-нибудь экстравагантное, неслыханное и не узнаваемое и не квалифицируемое в первое же мгновение по прочтении.
*
«Проповедничество». Как бы. Доказательство здоровой, нормальной версии человека. На грани банальности. Стирание пыли с общепринятых, неизменных истин. В этом столько совписовского!
*
Впечатление сытого середнячка, добротного, но банального. Оказывается, надо и этого опасаться. Опасаться неглубины, поверхностности, банальности, общих мест, стилистической несамостоятельности, случайности. Подцепленность, как в случае с дурной, достаточно распространенной болезнью, манеры письма, её искусственность, холодность, «прикинутость». Боязнь сболтнуть «лишнее». Это и есть совписовское.
*
Воспоминания из сытости и довольства о трудных временах.
*
«Совписовское», отличительное: присутствие пафоса - надо, не надо. Такое было понимание роли литературы и искусства.
*
У Ардова. Интересно читать о писательских отношениях, пока они не сделались совписовскими разборками.
Советская действительность изменила характер отношений «творческой интеллигенции».
Когда все загнано в какие-то регламенты, нет экономической самостоятельности и независимости, когда одна кормушка...
Это все меняет в писательских делах. Никакой романтики!
Слаб человек, мягка человеческая глина.
А поэты тоже люди.







Следствие по делу…
Литературоведение похоже на следствие по делу… Есть свидетельские показания, есть документы, признания и т.д. А автор выкручивается, путает следы, признается, а потом все отрицает, отмалчивается…
А потом его судят. Прокурор-критик изничтожает, адвокат – последователь-поклонник превозносит, замазывает грехи, смягчает противоречия. А сам подсудимый иногда буйно весел, наблюдает всю эту вокруг него пушкиниану и смеется, подзадоривая и врагов, и друзей, веселит публику, издевается над постными судьями-академиками из академий.


Живая жизнь.
Отвратительно пахнуло живой жизнью. В искусстве это отвратительно. В искусстве это нестерпимо. Есть же какие-то законы литературно-поварского искусства. Ну, не едят такое с нормальной психикой, в нормальном состоянии. Что с этим можно поделать!


«Легкие платья из ситца…»
- Надо писать романы, рассказы...
- Вы думаете, всё это будет читаться?
- Я думаю – всё это следует писать.


Из библиотеки.
Несколько часов, проведенных в книжном озере. Не скажешь даже – «море». Озерцо районной библиотеки. Но и то «нахлебался». Берегов и здесь, как в море, не видно. Сколько авторских душ вопиет, умоляет, как те аидовские души, вывести их из царства теней, актуализировать – прочитать, проникнуться их идеями, посочувствовать их мыслям… Это подавляет…
А потом у рынка встречаешь кавказцев, идущих домой, неся в пакетах свою какую-то специфическую снедь, громко о чем-то говорящих друг с другом. Они живут в простом мире. При всей хлопотливости их жизнь достаточно проста: деньги, еда, благосостояние семейства... Проста в сравнении с суетной неуспокоенностью «мыслительно-книжной» жизни, в которую только что окунулся. Мир, в котором всё помнится, где всё наработанное такой – книжной - жизнью никуда не уходит и, если превращается постепенно в «чернозем», то очень и очень медленно. Книги, книги… А в книгах все авторы, авторы… И каждый что-то говорит. О своем. И будто стоит неумолчный гул как на том же рынке с кавказцами.


Ярмарка невест.
*
Дилетантов отпугивает ремесло, рукомесло... Для них существует только экстаз, вдохновение, полет, упоение… И никуда – без  предельной искренности, вывороченности духовного нутра…
А литература и вообще искусство – это ещё и в какой-то степени притворство, поза, нахальство, самолюбование и другие мелкие страсти и привычки… Продажа. Рынок. Ярмарка. Пусть даже и невест. Место встречи с потребителем...
*
«Книга как некое произведение искусства, как фокус... Как ловкость слов. Неинтересно! Неинтересно как товарная продукция. Не все должно быть на продажу. Все-таки русская классика в этом смысле сместила приоритеты.  Тот же ЛН меньше всего думал о том, как понравиться публике. Рано как и ФМ.
Рассуждения литературоведов, спецов в теории прозы.... Все это одна говорильня. Они спецы, это их хлеб - говорить разные разности на тему литературы. А она-то для другого предназначена. Не для того, чтобы автор играл с ней: замедления фабулы, перебивки, ложные ходы, перевертыши, ловушки...»





Занятие.
Живем обычной жизнью. Наматываем на некий клубок события, поступки, факты, чувства, мысли… Живем так, будто у нас будет ещё одна жизнь кроме этой. Не придаем значения многим вещам.
Наматываем действительную жизнь, а потом разматываем, отматываем в искусстве кое-что. То ли нам скучно, то ли хотим приукрасить что-то в действительности. Чем ещё заниматься в этом мире?


Литературные герои.
Неисчерпаемость литературных героев. Это как бы предполагаешь заранее. В реальности человек вроде бы тоже неисчерпаем, но что-то подсказывает, что он конечен, окончателен, обозрим в реальном времени… Это «что-то» – его физическая конечность, его «цикличность» – то, как он из парения в заоблачных высях устало вдруг опускается в животное состояние. Это всегда неожиданно, но неизбежно. С литературными героями такого может не случаться. Конечность книжная выводит из обозрения всего героя. Он бесконечен за рамками конечной книги. И его существование в мире книги никогда не кончается, в отличие от человека из жизни. Литературная жизнь продолжается как бы вечно. Она повторяется, воспроизводится по нашему желанию. Ни об одном человеке из реала не можешь думать так же долго, непредсказуемо, в динамике, в изменении…
«Да-да. Вы сове-шенно п-авы. И особенно в отношении геоинь! Они непостижимы, таинственны, они всегда ускользает...»


Критики.
*
Критик в статье как бы выстроил всех в шеренгу у стены. Причем они оказались здесь в том виде и состоянии, в каком их застал критик. И теперь он ходит вдоль строя как тот начальник немецкого лагеря из фильма Бондарчука и дает по морде через одного.
*
Критики – как юристы. Они то в роли адвокатов, то в роли обвинителей. Какую они себе роль выберут? Пафос, ораторские приемы – одни и те же. И это именно роль. Натягивание маски. Они берутся за роль. Схема роли, нюансы, подробности – додумываются попутно. Такая работа.
*
Критик. Почему в других видах человеческой деятельности нет такого же специального человека, как в искусстве? Или есть? ОТК, например? Но ОТК – это неотъемлемая часть производства, а критиков от искусства никто не уполномочивал, никто не включал в штатное расписание. Они сами навязываются.
«Важный участок борьбы за эстетическое воспитание масс», - сказали бы в середине ХХ века.
*
И они верят в объективную литературную истину!
*
Они принимают всех их, потому что они все с ними как бы одной профессии. Не станешь же признаваться в  том, что занимаешься чепухой! У тех и у этих такая профессия. Пишущая. Есть плотники, токари, а они – писатели. Одни делают сараи, другие – детали. А писатели делают литературные произведения.
С музыкой, с изобразительным искусством все не так вопиюще абсурдно, как с литературой.
Пошлость романа – это те сто или девять кошачьих жизней, как у Толстой, кажется.
А есть только одна! И только однажды. Остальное – Голливуд. Только отсвет, нечаянные совпадения. Отсылающие.
Все остальные, всё остальное - уже как бы и не настоящее. Куклы! Муляжи!
Или допускаешь некое переселение душ. Или, может быть разные проявления, воплощения одной и той же души. Одновременно. Прижизненно.
Книги  случаются все реже и реже. С ними и должно быть так.
Это из разряда литературных фобий. Не можешь изменить к этому отношения.





Уголовная хроника.
Смерть некого писателя. К смерти имеет отношение его сын. Наркоман, хулиган… От этого уже не отмыться. Вся прекрасная авторская жизнь испорчена навсегда. Так думаешь, так понимаешь… И думаешь и понимаешь с ужасом… Какое чудо - не вымазанные в жизненной грязи писания! Это не можешь переступить, по крайней мере, мысленно.
Можно и теперь испортить жизнь своим писаниям. Всё вдруг сделается враньем и мерзостью. Если испортить что-то во внешней жизни. Здесь всё важно. Жизнь и литература должны остаться одним целым.


Отписки.
Вместо тайны – юмор. Или запугивание. Или выжимание слезы… Ждешь ответа на серьёзные вопросы, а получаешь юмористические отписки. Вот вам и литература.


Новое.
Новое появляется чуть ли не от лени. Модернистам было неохота выписывать, вылизывать свои творения… Упрощенческая лень. В литературе предел упрощений – что-то вроде розановских «опавших листьев» и т.п. Предельная приближенность к мысли. У художественной прозы нет таких уж больших возможностей для трансформации. Наверное уже всё успели попробовать... Здесь граница традиций такой прозы совпадает с границей искусства вообще. Уже шаг от этого предела, и это уже не проза и не искусство. Как просыпанный типографский набор. Сломали его, и он лежит большой муравьиной кучей. Проза рассыпанная.


Анекдоты.
*
Анекдоты происходят из умения рассказывать. Фабульный талант. Анекдот - это костяк фабулы. Только то, что выражает суть. Сама какая-нибудь история в жизни - обширна, со многими необязательными элементами, деталями… Из всего этого собирают анекдот с помощью фабульного таланта. У кого его нет, тот и уже рассказанный анекдот расскажет так, что он перестанет быть анекдотом. Он станет чем угодно в зависимости от обстоятельств анекдота - чернушной историей, драмой, трагедией и совершенно не обязательно чем-то смешным.
*
Анекдоты, подобранные к разным случаям и ситуациям  реальности помогают обрисовать  эти ситуации и случаи более ясно, выпукло, очевидно. Некоторые запутанные вещи с помощью анекдота делаются совершенно понятными, высвеченными. Они каким-то образом выявляют спрятанную суть, сущность каких-то явлений – бытовых, политических, исторических, социальных...
Анекдот в этом смысле великое дело. Помимо тог, что это бывает смешно. А в нашей российской жизни куда вообще без анекдота!








Достраивание.
Нам не хватает реальности. Искусство достраивает жизнь. Человеку необходима эта полнота. Это не удвоение мира, это именно достраивание. Искусство – это реализация в материальной среде внутреннего человека.
Как бесконечно разнообразно пытается человек представить в искусстве отношения людей! Ничтожная часть этих воплощений может как-то отвечать реальности, остальное – творчество. И получается «человек достроенный». Сочинил себе вторую реальность. Раз в первой всё так бедно.


Тщеславие.
Тщеславное существо. Мир будет рушиться, а человек будет думать о… О чепухе. О литературной славе, о продвижении по службе…
Они хвалятся, и ему тоже хочется показать им... Это умное, проницательное, небывалое творение. Похвалиться. Будто это должно перевернуть жизнь.


Выстраивание.
Выстраивание. Романной ли, киношной ли… жизни. Всё равно – выстраивание.
А вот она не выстроенная жизнь. В виде трех оранжевожилетных дворников, прочесывающих утреннюю морозную улицу до последнего окурка и горелой спички.
Их жизнь, конечно, имеет продолжение и какое-то предсуществование. Их протекающая сию минуту жизнь вставлена, конечно, в какую-то рамку, погружена в что-то обрамляющее, подпитывающее, подкрепляющее, укрывающее, оберегающее… И примерно представляешь себе, что это такое, как это протекает каждый  день. Но разве это расхлебаешь в что-то имеющее смысл, в что-то вызывающее что-то ещё помимо тошноты?


Литература и реальность.
*
Почти бессмысленное занятие. Пытаться переносить реальных людей в литературу. Не «почти», а совсем бессмысленное. Разные это стихии. Несмешиваемые. Только как-то химически протравив, чуть не разложив на части, можно что-то подмешивать из живой жизни в литературу. Из этой протравленной реальности в общем-то уже все пойдет в дело. Это уже некая эманация реальности, ее информационный слепок, а не живая больная плоть.
*
Будто ищешь точку совмещения этих миров, а она все ускользает. Хочешь вместить мир в словесность и, одновременно, найти что-то из образного, художественного мира в мире реальном.
А есть то одно, то другое, и единого мира не получается. Из одного надо полностью выйти, чтобы войти в другой.
*
Совписовская установка: всегда искать возможность и любым способом выбираться из безнадежности. Хоть как. Хоть словом, хоть обрывком мысли.
Может быть, это онтологически неверно - идеологическая выдумка, предписывающая мелодраматически выправлять реальность.
«Конструктивный подход» - другое название того же самого.
Ведь не может же все быть окончательно плохо в самом передовом в мире обществе!
Так и жили: мухи отдельно, котлеты отдельно.
*
Конвертирование реальных ощущений в книжные выдумки. Это если задаваться вопросом о смысле писаний.
*
Приподнимание действительности поэтическим к ней отношением. Не только поэтическим – просто авторским.
Автор,  хочет – не хочет, а упорядочивает мир, причесывает хаос. Безумные, необъяснимые проявления этой жизни  под авторским пером делаются будто бы доступными для какого-то сожительства с ними.
Непонятное отсортировывается, ранжируется, помещается в контейнеры и откладывается  в запасники до более подходящего  момента.
*
«Сказки, мелодрамы, мелодраматические сказки... Усеченный мир. Мир с предусмотрительно обрезанным будущим. Мир, который не пытаются помыслить целиком. Только до свадьбы, до счастливого мелодраматического конца.
Такая специализация в искусстве. Если это можно назвать искусством... Уже и не знаешь...
Когда цель – сделать приятное, красивое, убаюкивающее...
С этим ничего, конечно, не поделать. Это как бороться со слониками на комоде или с лебедями на ковриках.
Но как, понимая все это, что-то пытаться делать? И ведь делают! Преодолевая реальность.
Но не настолько, чтобы мелодраматически убить ее. Но и не давая реальности убить автора и то, что он делает. Короче...»
*
Почти мистическое отношение к писаниям. Эти вечные оглядки на дозволенность или сомнительность некоторых  высказываний, ожидание наказания за словесническую неосторожность...
Не просто так все в писаниях!
Чувствуется причастность к не вполне понимаемым явлениям реальности.
*
Литература – как бы порождение жизни. Это очевидно.
Потом литература отходит, отрывается от жизни. Бывает что абсолютно. И живет собой, внутри своих проблем.
И добавляет проблем в реальную жизнь, в этот первоисточник для литературы, усложняет жизнь еще и своими проблемами, удваивает, утраивает реальность, деформирует ее, вносит совершенно  фантасмагорические нюансы...
*
«Вся литература – это только бледные комментарии к мимолетным чувствам и к эфемерности музыки.
Музыки всегда жалко. А чувства... Им так и положено».
*
Подражание жизни. Скомканными фабулами.  \ «В поисках Анны».
*
Стремление побольше оставаться в быто-схоластическом пространстве реальности. В нем только и может существовать литература. Все остальное из реальности – сфера точных наук, техники, коммерции, социологии и т.д. – не впихивается в литературное пространство, противоречит ему по духу.
Наверное поэтому у технарей почти не возникает никаких поползновений к схоластике искусства.
*
ЛГ, № 1-2, 2014. Татьяна Воеводина:
«В современном чувстве жизни будущее – свалка. Что такое свалка – физическая? Это то, чего как бы нет. Мы убираем в доме, а всякую ненужную дрянь выкидываем на большую мусорную свалку. Мы, гламурные чистюли, не замечаем, не хотим знать об их существовании. Их для нас как бы нет. То есть они где-то там есть, но психологически их нет. Их нет в нашей нынешней картине мира».
Это про вычеркивание из сознания всего непонятного, враждебного, неудобного, слишком уж усложняющего картину мира... Того, с чем не знаешь, что делать, как уложить в уже как-то сложившиеся представления о мире.
И это про то, что «освоено» словесностью или пока не «освоено». И, может быть, никогда не будет освоено.
Расширять область «освоенного» или воздержаться? Все подряд  учитывать в картине мира или есть какие-то запреты в этом смысле?
Каждый отвечает на эти вопросы в «рабочем порядке».
*
«Как можно для себя решить, что авторские дела самые важные в этой одноразовой земной жизни! Да ни в жисть! Что такое эти книжки, эти холсты с красками, эти километры пленки и т.п. в сравнении со страданиями живой плоти!
Не своей, конечно! Только бы своей – это куда ни шло, а то ведь чужой! Близкоживущей, зависимой о тебя, завязанной на тебе, но чужой! На которую у тебя нет никаких прав!
То есть, сознательно - в результате некого осознанного предпочтения -  этого выбора между писаниями и живой жизнью сделать нельзя.
Но ведь все равно как-то делаешь!»
*
Платонов. Сшибка реального дела и «литературного баловства». В 20-е уходил от литературы в мелиорацию...
Не  хватало силы духа и какого-то «надмирного» понимания места поэта в этом мире.
Это очень сложное понимание.
*
Сохранение в жизни неврозов, стрессов, мировой скорби и всего прочего психолого-психиатрического в человеческой жизни. Только ради литературы, без чего она вообще до сих пор не существовала.
Да и музыка, театр, кино... Все искусства, озабоченные человеком. В человеческой жизни должен быть конфликт, раздрай, неудовлетворенность... Достоевщина.
*
Словесная обработка реальности. Не описание, не отражение, а активная обработка: протравливание, очищение, распиливание, выкраивание, ковка, полировка... В общем, все, что бывает при обработке чего-то материального.
*
Чехов не долечил Россию. Психотерапевтически. Потратил на 30 томов слов, но не смог.
И другой доктор -  Толстой - сколько ни бился, тоже толком ничего не успел.
История курьерским поездом въехала в ХХ век, в 17-й год и во все последующее.
Думаешь, а вообще, что такое литература в обычной жизни стран и народов, в жизни людей? К чему и зачем?
*
«Исполнение» реальности. Жизнь в литературном исполнении.
Исполнение не искажает жизни, ее связей и т.д. Хотя и трудно узнать в литературе привычную реальность. Реальность, мир, наша жизнь – все те же, только как бы в другом измерении. Можно не узнать.
А если следовать случайным, необдуманным схемам, то можно и «структуру», взаимосвязи порушить. Это как законы физики. Они должны соблюдаться. По авторскому произволу их нельзя нарушать…
Один из вариантов «исполнения» реальности - создание каких-то «намеренных», «нарошных» вариантов реальности. Например, «утешительных». Или «воспитательных», «морализаторских» и т.д. Будет ли  серьезный автор заниматься чем-то подобным? Разве что вещь потом вдруг может оказаться  «утешительной». Случайно.
Это у киношников голливудского толка с четким жанровым подходом к реальности такое  бывает. Триллер, фильм ужасов, боевик, мелодрама, драма, лирическая комедия, просто комедия, черная комедия, семейное кино… И в рамках жанрового искусства все оказывается возможным. Любые нарушения естества.
*
Буквальность реальных людей… Она не дает возможности лепить, ваять. Останавливает. Ведь надо – по живому. И подробности живого человека мешают. Много подробностей. Не годящихся.
*
Не интересуется литературой как искусством! Воображает, что так было и с ЛН, и с ФМ.
 «Да мало ли! Глупости! Просто мир! Просто жизнь в этом мире! Без важничанья и ухищрений».
А ведь такое понимание, такой подход по нынешним временам -  уже что-то смешное, непрофессиональное...
*
Авторское мифотворчество. Столько чепухи! Запутывается ясное биологическое, научное понимание человеческой жизни. Делают красиво.
*
Исправление реальности литературой.
Или что-то противоположное – вещи, работающие на ухудшение, развращение, разрушение мира, на увеличение зла в мире.
Иногда ни то, ни другое. Просто нелепые праздные выдумки. Но и это  можно приплюсовать к злокозненому отношению к миру. Увеличение хаоса, абсурда, нелепости, зла, глупости. Это ли нужно этому миру и людям!
*
Концентрация смыслов, чувств, событий... в художественных изделиях. Обман своего рода. Искажение реальности. Которая «не лирична и не ритмична».
Понимаешь ЛН, который под конец жизни недоумевал по поводу беллетристических выдумок.
*
Разгадывают людей, пробуют, пытаются... Почти ничего. Тогда останавливаются на том, что есть, дополняя неясные места выдумками. Это и называется литературой. Промежуточный результат работы понимания.
А бывает очень нахальная литература. Вернее авторы. Они делают вид, что все знают, что очень во всем уверены. И строчат! И чешут! И лепят! И заливают!
*
Казалось бы, чем больше они продвигаются в изучении искусства, в освоении открытий их предшественников, тем дальше они от подлинной, нетронутой реальности.
Но «непродвинутые» вещи, в кино, в литературе – где угодно – вообще невозможно выносить.
*
Домыслы тоже годятся для литературы. Даже не знаешь, чего в ней больше – чего-то подлинного или домыслов.
Во всяком случае, авторы не смущаясь и даже с удовольствием работают с домыслами - с этими вариантами понимания этого мира.
Одной скучной, «плоской» реальности автору недостаточно.
К тому же считается, что в мире, созданного им текста автор – сам себе и царь, и бог.
Это такое ни с чем не сравнимое, близкое к восторгу ощущения хозяина собственноручно созданного мира.
*
Оставлять в текстах следы пребывания людей... Размещать в текстах реалии из жизни знакомых, родственников, коллег по службе. Что-то буквальное, привязанное только к конкретным людям. Фамилии, кусочки подлинных биографий, событий, слов...
Так и было всегда. Хотя обычно старался этого избегать. А тут... Почему нет!
Своего рода подразнивание реальности.
Метки реальности на текстовом полотне. 
Как метки на белье, отправляемом в прачечную.
В этом есть что-то щекочущее нервы.




Побасенки.
*
«Вдруг поразишься тому, до чего искусство упрощает реальность! Не замечаешь, не замечаешь этого, не осознаешь в полной мере, а тут как упрешься носом! На каком-то вдруг подвернувшемся примере.
Какое бы оно ни было, это искусство, все равно - упрощение, примитивизация жизни. Литература, театр, кино... Даже музыка! Никуда не деться!
“Побасенки!” - и без гоголевского же опровержения такого нелестного понимания.
Книжные, киношные, все вообще “художественные”  решения проблем реальности всегда обманывали и будут обманывать публику».
*
Начинаешь вдруг рассуждать об уважении к литературе. Ни с того ни с сего. Может быть, от бессилия перед какими-то повседневными проблемами. И приплетаешь к ним вдруг литературу! И в этих рассуждениях отказываешь в литературе в уважении. Будто не человеческое устройство жизни виновато в этом бессилии, а почему-то литература.
Такие вот необоснованные претензии.
*
Никак не придумать, что бы такое было написано, что способно было бы перекрыть значимостью реальность.
«Побасенки, живущие в веках»...
Не эти, так другие, но что-то будет признано выдающимся и будет жить «в веках».
И при этом, что такого было написано, что бы значимостью перекрывало просто жизнь?
Открывают одно, другое, объясняют третье и десятое...
Еще и впечатления от жизни, от времени, от событий, от мироздания...
Но ведь ничего, кажется, достоверного! Жалкий лепет!
Дальше что?
Не могут, несмотря на столько тысячелетних усилий разобраться с нравственностью, с правилами жизни на земле... Навести порядок в общечеловеческом общежитии.
Писаки! Побасенки!
*
Отказываешь в уважении! Не считаешь, что литература призвана заниматься какими-то серьезными жизненными вопросами. Что она способна ими заниматься. С пользой и результатом. Ее предназначение – пустяки, схоластика, лирические семечки, в лучшем случае, философские вздохи...
Так наверное и есть. Для решения проблем есть науки, есть еще  какие-то рациональные инструменты.
А литература  - что? Побасенки!
А дальше – по накатанной.
«Побасенки!» - из монолога по Гоголю из фильма «Весна». С убедительными интонациями Николая Черкасова.
А там и до первоисточника доберешься:
«Побасенки!.. А вон протекли века, города и народы снеслись и исчезли с лица земли, как дым унеслось все, что было, а побасенки живут и повторяются поныне, и внемлют им муд¬рые цари, глубокие правители, прекрасный старец и полный благородного стремления юноша. По¬басенки!.. А вон стонут балконы и перилы театров: все потряслось снизу доверху, превратись в одно чувство, в один миг, в одного человека, все людивстретились, как братья, в одном душевном движеньи, и гремит дружным рукоплесканьем благо¬дарный гимн тому, которого уже пятьсот лет как нет на свете. Слышат ли это в могиле истлевшие его кости? Отзывается ли душа его, терпевшая суровое горе жизни? Побасенки!.. А вон, среди сих же рядов потрясенной толпы, пришел удру¬ченный горем и невыносимой тяжестью жизни, готовый поднять отчаянно на себя руки -- и брыз¬нули вдруг освежительные слезы из его очей, и вышел он примиренный с жизнью и просит вновь у неба горя и страданий, чтобы только жить и залиться вновь слезами от таких побасенок. По¬басенки!.. Но мир задремал бы без таких побасенок, обмелела бы жизнь, плесенью и тиной покрылись бы души. Побасенки!..»
И нечего возразить! Принимаешь безоговорочно. Эту сторону. «Уважительную».
Иногда такое случается и самостоятельно. Над страницей какой-нибудь книги. Или на концерте! Кажется, что важнее этого конкретного «художества» ничего на свете быть не может.
Есть что-то в литературе, что необходимо людям. Вот именно: «без таких побасенок, обмелела бы жизнь» и все такое.
Душа человека рассказывает о своем недолгом пребывании на земле. Рассказывает себя. О себе.
Может быть, это важно. А проблемы... Они не решаются ни с литературой, ни без оной.







Поиск реальности.
Стереотипно-писательское: рассказывать случаи из жизни. Все сводится к поиску в реальности, годящегося к пересказу.


Описанная реальность.
«Про неё  уже писал… И про него…» Скоро во всей округе не останется ничего и никого неописанного. Странное ощущение, к нему никак не привыкнешь. Ходить среди персонажей. Встречать их каждый день. Знать про них это.


«Нерастворимая» реальность.
Ничего не пишешь о семье NN. Так как всё, что пытаешься думать о них, кажется таким неистинным, поверхностным, будто ненастоящим.
Что же это такое? С ними. У них. Какой-то распад... Предыстория новых сломов и душевных крушений.
Когда-то писал о важности способности растворять весь мир, всех людей, все события, приобщать их, вживлять в себя. Всё – только некий материал для чего-то. Всё запускаешь и перемалываешь… Теперь вот выяснилось, что не растворяются многие вещи...


Книжный мир.
Пытаешься понять. Разбираешь мир анализом. Потом на основании добытого таким образом понимания строишь какие-то мыслительные модели этого мира.
А в результате смоделированный мир оказывается чудовищным. Он саморазрушается. То есть разрушается мир вокруг автора чудовищной модели. Может быть в этом объяснение всего, что происходит с людьми.
И когда просто живешь, и когда строишь книжный мир, сталкиваешься с одними и теми же опасностями.
Гётевский Мефистофель, булгаковский Воланд… Это просто прием или выбранный вариант объяснений мира?
Надо знать творимый мир. Всего лишь!


Тщета.
Беллетристическое многословие. Обстоятельная тщета. Восьмичасовый грим. Спецэффекты…
В ИК мелькнула фотография Ролана Быкова в роли Хрущева. Никому не нужный фильм, никому не нужные усилия, зря потраченное время жизни… Тщета в чистом виде.
Или тупая однообразная работа переписывания реальности или столь же тупое описание пригрезившейся псевдореальности.


Столицы.
Дневники Эйдельмана. Вся литература – в столицах. Там сформирована необходимая среда для литературных людей. Концентрация творческих идей… Там они консолидируются, противостоя всему остальному миру. Который только отвлекает, мешает чистоте и правильности литературных взглядов на мир.


«Чайная ложка».
У неё  есть вторая – главная, может быть, - жизнь. А пока Она – за большим витринным окном. Сидит в «Чайной ложке» и делает все, как и положено, - пьет чай из ложечки. Наклоняется к чашке, дует, надо полагать, в ложку, осторожно пьет, вытягивая губы. И никого не замечает. Она – внутри своей первой жизни. Ни о чем не подозревает. Как и мы все не подозреваем о внешнем нам мире.
А что произошло? Ничего особенного. Мимо большого витринного окна кафешки прошел автор, взглянул мельком на свою героиню. У неё как у актрисы на съемках случилась пауза в работе. Время для самоуглубления. В голове – мысли о том, что сейчас было в её второй жизни, о том, что будет… Всё надо по десятому, по двадцатому разу переуложить в сознании, согласиться с чем-то, от чего-то наотрез отказаться, выстроить всё по порядку… Так что она не просто дует в чайную ложку. В «Чайной ложке».
За неё-то автор уже спокоен. Она уже на месте, уже дома. Осталось ещё весь остальной мир освоить, успокоить у автора на груди.


Измы.
Кажется еще совсем недавно обнаруженный на отечественной почве, но уже успевший попасть в учебники по теории литературы постмодернизм. Это, может быть, самое последнее, понимаемое как свершившийся литературоведческий факт, событие. И то, что это событие как бы уже произошло, подсказывает нам, что кажущаяся неподвижной литературная река всё же живет, в ней что-то происходит, в ней есть куда-то течение. Это не столько обнадеживает, сколько показывает, что мы всего лишь в обычной литературной и человеческой ситуации: мы в середине процессов, смысл и значение которых не можем понимать и оценивать заранее. Так всегда было, так есть и сейчас. Из этого процесса вычленено и как бы уже выпало из живого движения то, что определено понятием «постмодернизм». Выискиваются его ошибки, его слабости – совсем как в прежние времена с другими «измами». И даже то, что очередной «изм» критикуется и в нём находятся почти детские глупости, тоже внушает определенный оптимизм. Ведь глупости действительно кажутся детскими, наивными, смешными. И предполагаешь, что ничего не кончено, что будут и ещё глупости – до них надо просто терпеливо дожить.
Не кончены человеческие глупости. Все наперечет - социальные, философские, политические, религиозные, литературные… Глупости в самом разгаре. Всё ещё впереди. Ведь не умнеем. И только успеваем поражаться своей, мягко говоря, наивности, стоит нам только отойти на шаг от одной эпохи к другой.


Культурный слой.
Накапливание поэтического богатства. Культурного наследия. Поколениями. Армиями. Полчищами.
Прослеживаешь биографии. От сборника к сборнику, от публикации к другой. А там уже седина, старость, юбилеи, формулирование заслуг и, наконец, то самое «поэтическое наследие».
Накапливание поэтов. Накапливание историй поэтов, истории поэзии, литературы, просто истории… Всё это непрерывно накапливается. Ложится на дно ракушечником. Культурным слоем…


Полотно.
Сворачивают к «Полотну». Регулярно. Как они решают, что уже можно, что материала для «Полотна» достаточно? Решаются. Как-то. Не иначе как зажмурившись. «Кушать-то надо». Как комбайн, двигаясь по полю, время от времени выдавливает из себя тюк спрессованной соломы. Так же регулярны и неостановимы  беллетристические романы.


Мир.
Нечего противопоставить этому миру. Он всё подминает под себя. Он как многоголовый змей – одну голову рубишь – десять взамен. Нечего противопоставить этому миру. Одни сетования. И глаза от ужаса широко открыты.
Политики, самодовольные и самодостаточные, бизнесмены, погруженные в подсчеты прибыли и способы выживания, серая масса производителей, попугаистое племя развлекателей… Всё это – во времени. Растет, вздувается, вспучивается, лопается пузырями… Мир катится. Ложись – не ложись ему под колёса, куда-то он прикатится. Сам не знает куда. На планете он уже не помещается. Какая уж здесь литература! Нечего ей сказать.
Ее никто и не спрашивает.


Необычные отношения.
Роман. Какие-то необычные отношения с необыкновенными женщинами. Все это из области мечтаний и воображения. И дальше этого почти ни шагу.
Впрочем, все беллетристы поступают так. Из бестолковости и обыкновенности нашей жизни строят невесть что. Такое у них занятие.


Героиня.
Ей там хорошо - в книге. Её и остальных героев вспоминаешь внутри книжного целого. Там её жизнь прекрасна. Она написана, она пропета, она живописана, она лирически прочувствована.
Только как часть очищенного, гармонизированного книжного мира эта жизнь и хороша.


Жалость.
Не жалеют своих героев. Наверное у них как у ФМ есть право на это. Здесь так: или внутреннее право или натуральное списывание с подлинной реальности. И только пошлые жанровики ничего не понимают. У них кровь – что клюквенный сок.


Химеры.
*
Их, может быть, в реальности-то нет, но это ничего не меняет в отношении к ним. Это религиозное чувство. Религиозный подход. Нет таких в точности. Но есть религия.
«Но поэт, казначей человечества, рад
Душеизнурительной цифре затрат,
Затрат, пошедших, например,
На содержанье трагедий, царств и химер».
«Царства», «химеры», миры, выдуманные герои...
Поэт дополняет реальность своими галлюцинациями. Мир без продуктов его творчества ему не интересен.
Страннейшее занятие! Страннейший образ жизни! Страннейшее отношение к жизни!
*
Как было бы изумительно, если бы все те бесчисленные «книжные» женщины оказались не простыми авторскими выдумками и мечтами, а в самом деле когда-то существовали на этой земле. Пусть бы они не были списаны напрямую с реальности, а взяты из нее в чем-то существенном, главном, вместе с основным извивом их судьбы и характера! А то ведь жалко их – если им не удалось пожить реальной жизнью.
Вот и ВН с его Ниной из «Весны в Фельдене»...





Подглядывание.
«Семейно-бытовая» сторона жизни. И производственная. А тут еще кто-то из литературы подглядывает за всеми этими сторонами жизни. Соглядатай.


Сходство.
В писаниях, как и в любовном акте, есть что-то не поддающееся разумению. Это соединение несоединимых вещей, объединение, слияние их в какое-то целое – вдруг, чудесным образом…
Разуму никак не удается отследить всю цепочку причин и следствий процесса этого сближения, затем соединения и слияния. Вот нечто «до», а вот нечто уже как результат. А промежутка нет.


Литиндустрия.
*
Профессия. Как любая другая. Работа для заработка. Не то, по романтическим представлениям, служение искусству. Или ещё что-то в том же роде. «Единого прекрасного жрецы». Производство продукции. Определенного, специфического свойства. При этом меркантилизм авторов прошлого, Пушкина, к примеру, не так задевает. Он кажется вынужденным. Средством реализации своего призвания. Чуть ли не единственным. Призвание идёт впереди денег, а не наоборот.
*
- Он кто? Писатель! Работает на фабрике слов?
- Может быть, на мануфактуре?
- Ну, тогда уж скорее – в кустарной мастерской.
*
Уже не знаешь, где реальность, а где нагромождение вымыслов литиндустрии. Делают литературу из умозрительных страшилок. И не скучно им!
*
Пишешь и иногда удивляешься, что все идет как бы само собой. Есть одно в работе, и что-то еще другое «продвигает» понемногу... «Вошел» в текст и – вперед!
Технология. Как бы простая технология. Производство. На разных стадиях. Одно - на сборочном конвейере, другое -  на этапе проектирования и материальной подготовки производства.
Одновременно некий авторский «отдел подготовки производства» изучает, накапливает впечатления, отбирает, фиксирует, планирует... Идет работа. И всё на службе этого производства, почти ничего лишнего...
Фабрика!
А раз так, уже почти нет сомнений в том, что это необходимо, что это полезно и законно.
*
Они как на производстве. Это со стороны кажется, что всё плохо, а им, участвующим в выпуске продукции, кажется, что всё еще поправимо. Ну, да, идут сложные процессы, трудности возрастают… Но… Что же им увольняться что ли? С родной литературной фабрики?!
*
Мануфактура.
Разливать в романные бутылки - слова. Накопленные, отстоянные… Бутылировать. В подвалах…







Объяснение.
История перестала быть безопасной. Нельзя надеяться на нее.
Может быть, в этом ощущении кроется причина всеобщего упадка литературы. Ненадежность будущего обрывает мысль. Ничем нельзя располагать.


Стиховая стихия.
Пока они поймут, что в жизни не все так  просто, уже успеют столько стихов произвести! Формулируя простоту.


Возражения.
«Бесполезные мысли. Никому не нужны.
Самые правильные мысли ничем не помогли.
Камень, брошенный в омут: расходящиеся круги на какое-то время.
Никто никого не слушает и не слышит.
И о мире ничего существенного сказать нельзя.
Мысль в слове делается одномерной…»


Суждения.
Возможность суждений.
«Критика способности суждения», - есть такой труд Канта.
Возможность образных суждений. Возможность художественных суждений.
Произвол творчества. О нем не думают. Его не замечают.
Нужно производить суждения. Жизнь требует производства суждений. Без них ни шагу.


Выдумки.
Легкие выдумки. В отличие от тяжелых. Тяжеловесных…
Натужные выдумки. Изощренные. Специальные. Чудовищные. Безвкусные. Старательные. Художественные. Изобретательные. Вдохновенные. Неуклюжие. Нахальные. Беззастенчивые. Безобразные. Бессовестные. Безбожные. Идиотские. Убогие. Оригинальные. Удачные. Остроумные. Тупоумные. Нелепые…


Словесные картины.
При «трезво-критическом» прочтении можно встретить какие-то будто и лишние слова, фразы, предложения.
Задумываешься, почему их написал? И понимаешь, что они нужны по каким-то внесмысловым причинам.


Рассказ.
Локальность рассказа. В нее попадаешь как в капкан. Надо долго уговаривать свою клаустрофобию. Чтобы решиться поведать миру очередную маленькую локальную истину.
Вот жизнь их началась и теперь к этому вот пришла. Как-то. И это оправдано, это объяснимо. Как любая другая банальность жизни.
Думаешь все про рассказ ВН. Будто принимаешь его за средоточие литературы. И из этого средоточия все и видится так тускло-уныло.


Определение.
Литература – умение сказать о мире такое! Поразить воображение. Открыть этот мир. Открыть то затаенное, важное, что в нём есть.
Даже если по тексту – сплошные выдумки.


Литературная система.
Нет ощущения русской литературы, а есть ощущение некой литературной системы - системы литературных  промыслов.
Старая аналогия с золотоносными участками, которые  надо разрабатывать, добывать презренный металл.
И ощущение, что  лит.система, повторяющая внешнюю реальность, только для коммерции  и существует. Раньше была еще и идеология. Сейчас, кажется,  ничего не осталось, кроме коммерции. Даже «изыски» и те предполагают в конечном итоге выход на коммерческий успех.


Ответ.
Для кого? Неужели действительно для ГБ? Можно дать апофатический ответ. Через отрицание. Не для публики, к примеру. Еще ряд «не».


Оправдание.
«Литературная борьба имеет смысл и оправдание, только когда надо бороться с халтурой в этом деле. Халтура, попса, бестолочь выедает из жизни настоящее, подлинное и заменяет на мерзкий обман».


Мемуарная литература.
*
Мемуары писали во все времена. Актеры, политики, фрейлины, музыканты, наместники, генералы…
Все подряд хотят сохраниться в макулатуре.
*
Передумал всю свою жизнь. Как дрова перепилил. Вот теперь, извольте видеть! – мемуарная поленница.
*
Мемуарист. Написал о своей жизни. О том, что она была.
*
Мемуары. Собрал весь биографический мусор. Все сгодилось.
*
Мемуарный автор. Он уже успокоился, утешился, упокоился, а его суетливые мемуары все выдаются в библиотеке. Это немного странным кажется. Что-то напрасное, несообразное с представлениями об этом авторе. Будто все должно было закончиться одновременно с его жизнью. Его книги, его жизнь, его рассуждения на разные темы... Задиристый и доверчивый. Одновременно. И все зря.
Этого больше всего должен опасаться автор. Вступать на путь известности и не быть уверенным, что у его прижизненной известности будет продолжение.
*
Надо еще заслужить право писать... нет, не писать, а  публиковать мемуары, сборники статей, эссе с поучениями на разные жизненные, политические, мировоззренческие темы. Надо состояться в чем-то, тогда и к мемуарам появится интерес у публики. Вроде простые вещи, но некоторые авторы считают, что им по выслуге лет службы в литературных войсках дастся это право – поучать подрастающее поколение, обращаться со своей мудростью в будущее.
*
Им что-то срочно надо сообщить миру! Обязательно! Непременно! Это сообщество людей, которые уверены в ценности самих себя, своих жизней, своих мыслей и чувств. Все, что с ними происходит, они должны поведать всему миру, поместить в мемуар. А еще это похоже на пользование служебным положением в личных целях.
*
Мемуарные мелочи о великих и выдающихся. Отчаянно цепляются за уходящее время, за память, за воспоминания... Страшатся неумолимого движения времени, сминающего все подряд, равнодушного ко всему земному. Пусть и трижды выдающемуся.
*
Сверхбережное отношение к детским воспоминаниям. Относятся к ним как к чему-то имеющему мировое значение. Не просто камешки, подобранные по дороге, а драгоценные реликвии. И им кажется, что если хоть один камешек в наборе моментов воспоминаний будет заменен другим, случайным, то это уже как бы музейный муляж вместо подлинника.








Физики и лирики.
*
Наверное, все эти ученые мужи считают бытовое человечество глупым, а всех этих лириков-схоластиков недоумками. Ведь последние ищут в мире то, чего не теряли.
*
Есть мнение, что  все в мире описывается с помощью математики. Наверняка это верно для мира до-человеческого - физико-химического, биологического...
Здоровый научный интерес к этому миру... Мир как интересная головоломка...
Ученые начинают свою научную работу с определения граничных условий. В бесконечно разнообразной реальности они отмеривают свой научный огород.
То, что никак не может попасть в их ученую разработку – это схоластические понятия: нравственность, совесть, любовь, понимание добра и зла...
Они и не пытаются. Но  у любого занятия есть своя логика.
И только бытовая повседневность, в которой живут эти  теоретики, удерживает их  от логического продолжения своей теории: от исключения из реальности всяких таких, не подверженных математическому описанию и учету явлений человеческого мира.
Это тоже в обиходе подхода к решению математических и физических задач – пренебрегать чем-то несущественным.
Хотя, наверное, они вообще об этом не думают.
Или думают, постольку-поскольку  живут с простыми смертными, спят с женщинами, меняют пеленки своим малолетним детям, хоронят родственников...
*
Физики, желающие быть схоластами. Или казаться. Отдыхающие от физики в схоластике. Притворяющиеся схоластиками.  Или их прибивает к схоластике от лени, от нежелания горбатиться на науку.
Не докопаться до ответа. Не так уж важно.
*
Кажется, что маятник качнулся в другую сторону. Теперь уже физики, астрономы и т.п., со своей амбиционной страстью к научным открытиям в бесконечном и непознаваемом, кажутся такими довольными собой и суетливыми! Особенно в их постоянной нацеленности на Нобелевскую и пр. премии.
В обычных схоластиках кажется больше достоинства. Сочиняют себе стишки. Схоластические простенькие глупости, с одной стороны, против образованных, с высоким IQ, напряженных, серьезных глупостей.
Маятник предпочтений, симпатии...
Так мир и живет: каждый при своем. Может быть, дополняют друг друга разного сорта глупостями.
*
Физики и лирики. Кто легче переносит эту жизнь? Чья система мировосприятия устойчивей? А кто легче поддается отчаянию?
Физики живут в материальном мире.
Лирики... Вернее сказать, схоласты живут в мире конечных схоластических категорий. Смерть, любовь, добро, зло, свобода...
Они будто всегда на страже всяких таких вопросов, не имеющих окончательного понимания и решения в земных условиях.
С одной стороны – на страже, а с другой лучше бы от них подальше держаться, а заниматься головоломками сугубо материального, умопостигаемого мира. По примеру физиков. Это не так опасно для психологической устойчивости человека.
Впрочем, куда и они уйдут от лирической схоластики этой жизни!
*
Эти споры физиков и лириков, науки и схоластики... Нельзя, чтобы кто-то из них вышел победителем.










Прототипы.
Прототипный буквализм. У некоторых авторов прошлого. У Чехова, к примеру. Упрощали свою задачу. Только чуть перетасуют знакомых, родственников, просто встречных-поперечных, дадут другие имена...
Что интересно, у нынешних авторов никто ничего такого выяснять уже не будет. Никто не углубляется в такие подробности. Мало кого интересуют прототипы героев этих бесчисленных тискальщиков романов. Подозреваешь, что их вообще нет. Как-то обходятся. Со времен Чехова многое переменилось.


Литературный лесоповал
Валят деревья. Коротышки и нахалы ходят вокруг, пыхтят, сопят, острят, храбрятся, а дерево стоит.
Одни валят деревья, другие только и умеют, что лихо, с этакой удалью мастерски рубить сучья и сшибать листья.
А тот  грыз деревья до бессознательного состояния, до молочной мути в глазах.
Лев Николаевич - тот, привалившись плечом, валил дерево, а потом все ходил вокруг и горевал, мудрствовал, плакал…
Никто не знает, как работали Пушкин и Чехов. Они смеялись, избегали высокословия.


Тоска.
- Тоска!
- Что так?
- Они увеличивают количество макулатуры в мире!
- И что?
- Они увеличивают количество макулатуры! Увеличивают!
- Ладно-ладно! Мне пора. Увидимся. Удачи!


Лишние слова.
Равновесие в фразе, в тексте. Это чувствуемые вещи, которые трудно объяснить. Вдруг добавляешь какие-то будто бы лишние, добавочные, вторичные слова. Рождаемые по наитию. И ощущение фразы, текста меняется. Неуловимо.


Доверие.
Любовь к поэзии сродни вере. Доверяешь поэтическому слову, поэтическим образам, Поэтическому пониманию реальности, поэтическим смыслам, поэтической картине мира…
 Так же и в вере! Доверяешь! Все на доверии. Нельзя что-то любить, что-то допускать внутрь собственного душевного мира без полного доверия и приятия. Доверия ничем не заменить. Это или есть или его нет.
И не объяснить, зачем это нужно. И не объяснить, как это заполучить в свою жизнь.


Старое.
Умберто Эко. «Шесть прогулок в литературных лесах».
Был такой товарищ когда-то -  Ларин-Бендер. (и так и этак литературоотсылающая фамилия).
Он говорил об отсталости русской литературы, о том, что русская литература недостаточно интеллектуальна. В ней нет, вишь ли, того, что встречается в книгах интеллектуальных западных авторов: второго дна, многоуровневости, многозначности, нет отсылок к мировой истории литературы и т.п. Действительно, где все это у ЛН, ФМ, АЧ! Все только тут и сейчас.
Думаешь, а нужно ли все это? Эта смесь беллетристики и литературоведения. Разгадывать головоломки Джойса, Пруста, того же Умберто Эко и пр.
А еще всякие штучки, которые как бы придуманы «культовыми» авторами Запада для того, чтобы книга захватила читателя. И в этом сомневаешься. В необходимости этого. Литературные фокусы, штукарство...
А может быть, кому-то и нужно. Их литература без головоломок и мозговывертов не устраивает. Вполне допустимая вещь. Без этого им все пусто и пресно в литературе.


Постмодернизм.
*
«Постмодернизм? Если упрощенно, то это когда за беллетристику берутся вдруг законченные литературоведы, профессионально, по-научному знающие, как надо писать. Литературную кухню они познали вдоль и поперек. Но им это, конечно, не помогает».
*
Постмодернизм - это когда уже знают, как надо. Когда художник и теоретик сосуществуют в одном авторе. Когда «шибко грамотные». Теоретическая подкованность предшествует факту искусства. Уже знают, как надо поддевать искусством. «Творят» и видят себя со стороны в качестве творца!
*
Придумали ли что-то очередное – пост-постм