Взрослая кожа Часть 22. Прерванный полет

Розовые облака пахнут топленым молоком, ночными фиалками, ванильным мороженым, невыразимой нежностью, слезами умиления. Они, как огромная вселенская губка, пропитанная музыкой и любовью.  Чувство парения ни с чем не сравнить. И почему, все-таки,  люди не летают, как птицы? Насколько счастливее они могли бы быть!

Я держусь за прохладные пальцы Мастера, и по моей руке, как по ветке дерева, течет ток блаженного волшебства. Нега, нирвана. Добрая улыбка судьбы… Но… что это?! Ток перестает течь по моей руке, я утрачиваю связь с Мастером. Оборачиваюсь в его сторону и… не вижу собственную руку. И вторую руку тоже не вижу. Фигурка Мастера удаляется от меня, ее закрывают облака.
Они больше не похожи на нежных пушистых фламинго. Теперь это свинцовые, холодные, равнодушные гигантские жабы, готовые проглотить меня целиком. В это самое мгновение я понимаю, что лишилась не только рук. У меня нет ни ног, ни плеч, ни шеи, ни бедер… У меня вообще нет тела! Есть только сознание. Искорка света, душа, заблудившаяся в зловещем вселенском сумраке. Никто не считает до тринадцати. Ни туда, ни обратно.
Где я, Господи?! Долго ли еще мне быть здесь? Может быть, представить, что я медленно спускаюсь вниз? Как тогда, у здания «школы»? Я-мысль становится Я-движением. Облака нехотя отпускают меня из объятий, приближаются верхушки сосен. Очень надеюсь, что тех самых сосен, что «лечу» я в правильном направлении. Вот просека. Поляна, которую надо пропустить. Следующая должна быть моей.

Внезапно полет выходит из-под контроля, и какая-то сила опускает меня именно на эту поляну. Я вижу ветхую избушку. Что-то подсказывает мне, что к ней ни в коем случае нельзя приближаться. Но все та же неумолимая сила влечет меня прямо к ее окнам. Я-душа превращается в Я-глаза. Они заглядывают в темное окошко в изъеденной то ли червями, то ли временем раме…
…Вы видели картины Иеронима Босха? Этих клювокрылых чудовищ? Этих монстров с головами невиданных животных, эти дьявольские петушиные головы с мертвыми зрачками, взломанные грудные клетки, за которыми пируют черти? Бледных упырей с рыбьими прозрачными пузырями вместо тела? Вы видели Ад?

Я насчитала двенадцать монстров. Они сидят за огромным столом. Все поглощены яством, меня никто не замечает. Да и как меня заметить, если меня, по сути, нет в привычном смысле слова? Родная, давай, на счет раз делаешь шаг назад, на счет два – следующий, на счет три…
Тварь с петушиной головой оборачивается к окну, к которому будто «приклеились» мои глаза. И этот черный мертвый глаз прошивает мои зрачки невидимой мертвой нитью и фиксирует их в неподвижном положении. Ни моргнуть, ни отвести взгляда. Мои глаза становятся двумя колодцами, из которых черный мертвый глаз вытягивает жизнь. Я теряю свет, силу, ощущение себя неделимой сущностью по имени человек.
Не верьте никому, кто говорит, что смерть – это костлявая старуха в белом балдахоне. Смерть – это черный глаз, выпивающий из человека жизнь, эмоции, душу. Чем больше у вас в запасе эмоций и чувств ;– тем длиннее агония, борьба. Эмоции, сохраненные в первозданном живом виде, - это энергетические капсулы. Неприкосновенный запас. В эту секунду я понимаю: «Человек – это не то, что он нажил, а то, что он прожил».

Я заставляю свою жизнь не умирать.
Не умирать до последнего детского счастливого воспоминания. Пусть и его выпьют тоже. Пусть подавится, поперхнется моим радостным детским смехом эта прожорливая мразь! Я «подсовываю» черному глазу воспоминания детства. Санки, в которых мама везет меня по рыхлому снегу к учительнице музыки в удивительный дом, в котором так вкусно и уютно пахнет чистой собачьей шерсткой и духами «Дзинтерс». Елку, которую мы наряжаем у меня дома с моими любимыми подружками-одноклассницами ;– Майей Ярды, Светой Ивановой и Мариной Георгиевой. И это предчувствие праздника, ожидание подарков… Мамины восхитительные рогалики со сгущенкой и грецкими орехами, запах свежей выпечки в квартире, сообщающий ей пасторальный уют. Песню про «алые паруса», услышав которую, я заболела гитарой, щенка эрдельтерьера по имени Вирта, костюм Снегурочки, который мама шила всю ночь из простиранных в синьке старых простыней, а утром нашивала на него звездочки и снежинки из металлического «дождика». И это огромное радостное удивление, когда я утром его увидела на спинке стула.

Подавись, тварь! Хочешь еще? Поющие фонтаны в Сочи, чарующее сочетание музыки, брызг, упорядоченного танца «разноцветной» воды…
Его Величество Море! Неистовство шторма, поднявшего волны на высоту второго этажа в здании нашего санатория «Юность». И как мы стоим на длинном сквозном балконе третьего этажа и восторженно-удивленно ловим долетающие капельки моря пальчиками ног. Черный зрачок поглощает не просто память о событии. Ему нужны эмоции. Он ест именно этот удивленный восторг мощью стихии! Белочка в парке в Кисловодске – существо, которое от рождения не ведало опасности от человеческих рук. Как проворно она спускалась с дерева за кедровыми орешками, как трогательно упиралась острыми коготками крохотных задних лапок в мою ладонь! - Черный глаз жадно проглатывает умиление этой минуты.
А что, если кормить эту тварь отрицательными эмоциями, они ведь тоже лежат в памяти? Пробую подсунуть глазу слезы, память об обидных, унизительных эпизодах – и тут же мне возвращается нечеловеческая боль, как будто в глаза впиваются миллионы игл. Понятно, тварь питается только моей радостью. Вот такое у нее избирательное меню. И я жива, пока радость не кончится. Потом она просто выплюнет мою пустую оболочку…
Я скормила глазу все самые яркие положительные эмоции детства. Всех подаренных кукол, все зарытые с подружкой Оксаной в бабушкином дворе «секретики», всех пупсиков, всех котят... Теперь процесс идет медленнее. Мне приходится просеивать память все тщательнее. Так вот почему говорят, что в момент смерти перед внутренним взором проносится вся твоя жизнь! Ты отдаешь ее смерти – покадрово, выменивая каждый свой вдох на пережитые восторженности, влюбленности, умиления, восхищения… Перед глазами уже промелькнула пушистая водная дорожка – метеор увозит меня в Казань наутро после выпускного вечера. Ветер раздувает подол трикотажного сине-белого платья, заигрывает с прядками волос. Чувство новизны приятно щекочет грудь. Его я отдаю ненасытному черному глазу тоже. Скоро я дойду до последней минуты жизни, до запаха сирени и предвкушения увлекательной встречи в доме Маэстро и… закончусь. Перестану быть...

Но я не хочу! Господи, я еще не хочу умирать! Прости меня, что я в тебя не верила, хотя всегда где-то в глубине себя знала, что вся эта удивительно целесообразно устроенная земля – не просто так. Прости меня, Господи, за то, что я считала свои успехи и победы своими успехами и победами, а не твоими Дарами. Прости, что не понимала, что жизнь – это твой дар моей душе.
Внезапно я ощущаю, что мои распятые глаза увлажняются. Слезы очищения, раскаяния. Они перебивают канал, по которому из меня уходит жизнь к петушиной мертвой твари. Связь обрывается лишь на мгновение, но я успеваю отвести глаза. Отвести от этого зрачка, этого черного проема окна, этого зловещего дома.
Внезапно приходит осознание прироста, в меня вливается новая сила, новая невидимая кровь, и то невидимое, невыразимое Я, которое от меня осталось, хаотично убегает прочь от этой избушки. Появляется ощущение ног, ступни не касаются земли, но колени чувствуют прикосновение острых стебельков травы. Только теперь они не щекочут их, а будто пронзают игольчатой болью. И остро не хватает воздуха, как будто на грудь положили пудовый камень и вдавливают его в меня, вдавливают…

…Неожиданно я оказываюсь под потолком в комнате с массажной кушеткой. Вижу на ней свое обездвиженное тело. В одежде. Джинсы подвернуты до колен, та самая невысокая коротко стриженная женщина со светлыми волосами вкалывает десятки тоненьких иголок в мои ничего не чувствующие обнаженные голени, что-то шепчет. Моя голова со смертельно белым восково застывшим лицом находится в руках у Леши. Он массирует мне виски, разглаживает волосы, его лицо, склоненное ко мне, выражает страдание.

Жданов трясет черную хищную женщину за плечи:
- Верни ее! Немедленно верни ее! Ты говорила, что это безопасно! Она не дышит, черт побери. Ты же видишь, мы теряем ее! Работай!
- Я не виновата, что эта идиотка потеряла ключ! Говорила ей, запоминай приметы, люби мой голос. А она вышла в астрал и вконец ошалела, потеряла управление.
- Но это не повод приговорить ее к смерти. Вероника, я прошу тебя, верни ее!

Ненавижу эту Веронику. Так вот почему я чуть не умерла – она перестала управлять моим выходом в астрал. В припадке ярости я всей своей зависшей под потолком сущностью бросаюсь вниз, пытаюсь защитить свое неподвижное тело от прикосновения этой ведьмы с черными чертовыми патлами. Ты не тронешь меня, прочь!
Внезапно угол обзора меняется, я уже не вижу себя сверху, - наоборот, теперь я удивленно разглядываю потолок. Больно. Мои ноги начинают реагировать на острые прикосновения иголочек. Чувствую первые несмелые удары сердца в груди.

- Она приходит в себя! Слава Богу! - Слезы большого доброго человека с хвостиком, который поддерживает подрагивающими руками мою голову, обильно капают на мое лицо, стекают к шее.
Потом я сижу в его уютных и теплых разлапистых объятиях и пью горячий чай. Зубы постукивают о край кружки. Тепло не спешит разливаться по организму.

Черной женщины больше нет в квартире. Светлая женщина, владеющая иголками, собирает свой инвентарь, протирает спиртом дрожащие руки. Ее лицо такое же бледное, как мое. Мне не сразу приходит в голову, что именно она вкачивала энергию жизни в мое помертвевшее тело. Я так и не сказала ей спасибо…

- Ты видела Мастера? – Жданов похож на подрагивающего от нетерпения охотничьего пса, застывшего над обнаруженным гнездом дикой утки.
- Если ты говоришь о мужчине в черном фраке с миллионом лиц, с которым я летала в розовых облаках, то видела.
- Ты запомнила хоть одно из этих лиц? Какие-то приметы, звуки?
- Да, это была то ли школа, то ли клуб, в общем, место, где искусство существует на любительском уровне. Я слышала музыку. Очень торжественную. Думаю, так мог бы звучать Бах или Шопен. Лица непрерывно менялись, но это были все узнаваемые лица из прошлого. Одно лицо мелькало чаще других – Николая Островского…
- О, девочка, твоя миссия – служение людям и какой-то очень светлой и большой идее. Служение самозабвенное, самосожженное, жертвенное. Ты должна искать свой путь в искусстве. И, найдя, расходовать себя на этом пути без остатка. Тебя ждет известность, но возможно, она найдет тебя только после смерти. Ты понимаешь?

Я устало киваю головой. Жизнь. Как же я люблю тебя, моя дорогая, моя непутевая, летучая и единственная!
(Продолжение следует)


Рецензии
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.