Взрослая кожа Часть 18. Маэстро

И снова здравствуйте! Здравствуйте, куры, гуси, бабушки в татарских платочках, здравствуй, вечная глубокая лужа в хронически не заделанной дорожной выбоине. Здравствуй, сонно-ленивая Айша под медленными, высокими июньскими облаками! Если кто-то хотел «дважды в одну воду», то вам сюда! Как будто и не уезжали.

Новшество мы с гордостью несем с собой: у нас есть (ура, ура, ура!) своя палатка, и мы никого не будем обременять, ни от кого не будем зависеть. Мы, - это, конечно, Снежка, Света и я. Неразлучная троица. Самая рукастая из нас в туристическом смысле, разумеется, Света. Она и костер разводит, играючи, и палатку ставит – одной левой. Пока я стараюсь перенять максимум лесных умений у подруги, Снежка сомнамбулически и безучастно сканирует глазами окрестности. Впрочем, мы не в претензии. Для такого маленького бивака – из одной палатки – и костер нужен миниатюрный. А когда выгорит наш маленький лесной очаг, пойдем греться к другим кострам.

К тому же польза от Снежки есть, и немалая: она великолепно настраивает гитару. Врожденный идеальный слух. Никакие другие камертоны не нужны!

Говоря по совести, наша троица, не разбавленная молодыми людьми, выглядит посреди леса более чем экзотически. Непривычно. Особенно, если учесть, что каждая из нас играет на гитаре и поет. Некоторые песни мы раскладываем на партии. Снежка держит базу, задает тональность. С ней в унисон, только на октаву выше,поет Шаб по имени Свет, а я лавирую между ними, спонтанно достраивая гармонично звучащие терции.


Сейчас гитара в руках у Светика.
Маленькая девчушка в скромной брезентовой штормовке (Света принципиально игнорирует нейлоновые яркие куртки-анораки и прочую синтетику), с трогательно-тоненькими, как будто детскими,светло-пшеничными волосами, и таким же не взрослым голосом выводит:


«Снег над лагерем валит, гнет палатки в дугу.
Я в долгу перед Вами, словно в белом снегу…»

Мы со Снежкой подхватываем:

«Я все память листаю, завалясь на кровать,
Я в Москву улетаю, чтобы долг свой отдать, чтобы долг свой отдать, чтобы долг свой
отдать…

Где же Вы пропадали? Этих дней и не счесть.
Почему не писали? Я бы знал, что Вы есть!
И московский автобус, столь банальный на вид,
Обогнул бы весь глобус – от беды до любви, от беды до любви, от беды до любви…»


Имя Юрия Визбора для нас – безусловный пароль доверия между людьми. Я уже говорила об этом, но не могу не повториться. Пароль настолько непреложный, что постучи к нам в ночи незнакомый человек и процитируй пару строф из Юрия Иосифовича, - и мы распахнем двери и души ему навстречу, как лучшему другу!
А вот незнакомцу с Розенбаумом или, там, Никольским за пазухой мы еще подумаем – стоит ли доверять. Он может оказаться и своим, и чужим. Не «шабом», в общем. Как председатель
студсовета Аскаров, который выворачивал слезу у слушателей музыкантом, повесившим свой сюртук на спинку стула. А потом ушедшим, «не попрощавшись, позабыв немой футляр»… Ах, как хорошо он пел!.. А потом взял – и сдал нас, наивных домашних девочек, на растерзание гопоте за тридцать серебряников.

… Есть еще имена-пароли. Александр Городницкий, Владимир Ланцберг и Юрий Устинов. И над ними всеми – высоко-высоко, рядом со звездами, - Владимир Высоцкий и Булат Окуджава.
Мы не делим кумиров на мертвых и живых, они все для нас живы – и еще здравствующий, но уже почти не выступающий Булат Шалвович,и Владимир Семенович, выкрикнувший душу эпохи в эфир надсаженным, окровавленным, выдубленным спиртом горлом.


...Поднимаю голову к небу. Прямо над поляной висит ковш Большой медведицы. Кажется, что еще минута – и он перевернется, и на сидящих у костра посыплются звездочки – только успевай
подхватывать и загадывать желания! Может быть, я какая-то странная? Точно, странная! - Совершенно не умею загадывать желания лично для себя. Мое счастье, как я себе его представляю, не может существовать автономно, целиком помещаясь во мне самой. Оно заведомо больше меня. Оно – если, конечно, оно настоящее, должно касаться всех людей, как солнце, которое светит для всех одинаково. И чем больше вокруг меня счастливых, радостных лиц, тем больше внутреннего счастья становится и у меня.
…Погруженная в музыку, не сразу замечаю, что наше пение стало мощнее, объемнее, гуще… К трем
трепетным девичьим голосам добавились голоса мужские. Достроили песню:

«…претендуя на имя и на Ваши права
Шли ко мне все иные имена и слова!
То трубил я охоту, то я путал следы,
То туман над болотом принимал за сады, принимал за сады, принимал за сады…

...То я строил квартиры – в которых не жил!
То владел я полмиром – в котором тужил!
От забот тех осталось – чемодан да рюкзак,
Книги, письма и жалость, что все вышло не так, что все вышло не так, что все вышло не так…»


Оглядываюсь и обнаруживаю, что у нашей крохотной горящей точечки на лесной поляне собралось уже человек пятнадцать-двадцать. Люди подходят, приносят с собой полешки для костра, пенки, кто-то принес гитару и тихонечко, деликатно, состраивает ее с нашей гитарой.

Она переходит в руки к Снежке. Снежка выполняет академическую посадку на высоком пеньке и берет первый мудреный септ-аккорд. Я уже знаю, что мы будем с ней петь. Снежные ассоциации продолжаются… За Визбором последует Берковский, написавший изумительную песню на стихи Юнны Мориц:

Снега выпадают, и денно, и нощно,
Стремятся на землю, дома огибая.
По городу бродят – и денно, и нощно -
Та черная птица, и та голубая….

Две птицы скитаются в зарослях белых,
Высокие горла в снегу выгибая,
Сбежали и бродят - ах, в кои-то веки –
Я черная птица, и ты – голубая…

Качаются лампочки сторожевые,
Качаются дворники, снег выгребая,-
Молчащие, беглые, полуживые –
Я черная птица… И ты – голубая…

Мы поем эти строки контрапунктом, каноном. Я повторяю мелодию за Снежкой эхом, отчего картинка становится абсолютно объемной, и кажется, что вот-вот пойдет снег, чистый и большой, и укроет собой на земле все нехорошее, ненужное, приблизительное и пустяшное.

Непереносимо радостный свет вырывается из груди ликующим свободным звуком, песня живет над костром, совершенно отдельно от губ, из которых она только что выпорхнула… И ничего больше нет вокруг – только две беглые птицы, черная и голубая: грусть и мечта, выпущенные из души на свободу в чужом городе, заметаемом снегопадом...

А потом, когда отзвучит и замрет последний аккорд, и над поляной прорастет сквозь звук наполненная очарованием пауза, мы услышим голос незнакомца:

- Разрешите мне спеть у вашего костра?

Из темноты выступает лицо немолодого уже человека. Первое, что бросается в глаза, - высокий оголенный лоб, переходящий в такой же оголенный затылок. Жидкие волосы начинают свой рост примерно на полпути от затылка к шее, и там, на шее, располагаются в живописной небрежности. Блики костра выявляют благородную лепку лица: точно очерченный подбородок, красиво прорисованные губы и скулы… На вид незнакомцу лет сорок. За ним подтягивается «свита» - человек
пять-шесть восторженных почитателей его таланта.

- Пожалуйста, присоединяйтесь! – Я говорю эти слова с радушной улыбкой. Гитару незнакомцу передавать не нужно: он только что снял с плеча жесткий профессиональный кофр и достал из него роскошную гитару-двенадцатиструнку.

«Ничего себе, присоединяйтесь, - удивленно шепчет за моим плечом какой-то юноша. Да вы хоть знаете, кто это такой?! Это ведь сам Владимир Жданов! Он вообще не поет у чужих костров, это же маэстро. Он к сцене шел, ему скоро авторские сорок пять минут отрабатывать, после концерта-открытия фестиваля. А тут услышал вас – и задержался».

Я прикладываю палец к губам: тс-ссс. Потому что Музыка начинается. Маэстро берет первый глубокий аккорд, и атмосфера неуловимо меняется:

«Переходы, перекаты, сбиты ноги в кровь…
Да нестертый грим на больном лице…
Это их фургон в заплатах, это их любовь –
Это их гроши, с каждой улицы…»

Потом вокализ, который Владимир пропевает на закрытом звуке, не размыкая губ. История бродячих артистов разворачивается, перед глазами возникают зримые, яркие образы… Скитания, лишения, случайные заработки неслучайным искусством:

«…Это ж надо, как прогнулся – во дает, урод! -
горлопан-фигляр веселит народ:
Он не трезвый, и не пьяный, - только чуть живой –
Он проделал трюк – как никто б не смог!»

Эти слова Жданов выкрикивает в небо на разрыв аорты, так, что смолкает все вокруг. Даже трепетный диалог березовых листьев с ветром. Замолкают искры костра, шепот ночи. Тотальная, окровавленная тишина.
И этот – единственный во Вселенной – голос.
Его голос… Наверное, это самая сильная песня маэстро. Через месяц он будет ее петь на большой Гитаре – сцене Грушинского фестиваля. Во время его выступления над горой пролетит реактивный самолет. И Владимир сможет перекричать, перепеть его рев, не дать Горе (зрительному залу) ни на секунду отвлечься.
Позже я узнаю, что в этот момент на его инструменте порвется пять струн из двенадцати. Но он дотянет песню на семи металлических жилах до финального аккорда. Выложится весь. Как в последний раз. Как – умирая за Родину…

…Надо ли говорить о том, что к сцене мы идем за Ждановым, как крысы за дудочкой Крысолова? Он держит лесной зрительный зал собственной энергией, собственным голосом, и люди добровольно отдают ему свои души. Даже не задумываясь о том, что приобретают взамен.

Остаток ночи проводим у одного костра. Я даже не помню, какого именно – нашего собственного или того, куда мы, как зачарованные мышки, пришли за Маэстро. Оказывается, он не только вынимает душу из груди своим пением. Еще он – великолепный рассказчик. Он выстраивает свои монологи так, что никто не дышит от паузы до паузы. Зачарованный вдох, напряженная тишина, коллективный выдох, и снова – вдох,
и – замереть, не пропустить ни слова…

(Продолжение следует)


Рецензии