Взрослая кожа Часть 17. Ошабняк

… Прошло уже две недели после бурно отмеченной «днюхи». Останки цветов нашли последний приют в общежитском мусоропроводе. Вазы розданы по владельцам. Насквозь пропитанная запахом апельсинов атмосфера комнаты, наконец, испустила последний слабый цитрусовый дух. Лишь деревянная бочка вполне нашла себя в качестве вместительной тумбочки, выполняющей заодно  и роль  журнального столика.  Казенные книжные полки (мы выпросили у комендантши аж пять штук!) составлены одна на другую на высокой прочной тумбочке без ножек, получился очень даже неплохой книжный шкафчик. В нем обитают томики стихов Цветаевой, Пастернака, Волошина, Ахматовой, Валерия Брюсова, Юнны Мориц, Гарсиа Лорки…   Каждый месяц к ним добавляется что-нибудь новенькое. Вот только что мы – буквально позавчера -  со Светой купили томик Геннадия Алексеева в сереньком бумажном переплете, и сейчас  читаем его светло-мудро-наивные белые стихи друг другу:
Света произносит слова мягко, трогательно, с почти кукольной интонацией:
Облака
1
Хорошо,
Когда июнь еще в начале
И лето не запаздывает.
Хорошо,
Когда день ветреный
И – солнце.
Хорошо,
Когда округлые упитанные облака
Быстро летят к горизонту
И там долго толпятся –
Дальше их почему-то не пускают.
Хорошо,
Когда молоденькая осина
Тянется за облаками всем телом
И просит:  возьмите,
Возьмите меня с собой!
Мне очень хочется туда,
Где горизонт!
Но ее не берут,
И это тоже хорошо –
Пусть подрастет.
                2
Предаваясь погоне за облаками,
Нельзя забывать о следующем:
Утренние облака
Легки и подвижны,
А вечерние
Тяжелы и медлительны.
Настигнутое вами облако
Попытается защищаться,
Имейте это в виду.
Пойманные облака
Немедленно выпускайте,
Не томите их в неволе.
И снова,
Снова ловите
Летящие вдаль облака,
Не ленитесь!
                3
Привлекают внимание
Облака странных очертаний
И цвета, не поддающегося описанию.
Приводят в умиление
Юные утренние облака,
Неопытные и трогательно застенчивые.
Вызывают восторг
Грандиозные вечерние облака,
Громоздящиеся над притихшим морем.
Внушают опасение
Мрачного вида облака,
Кого-то поджидающие на горизонте.
Полуденная зрелость облаков,
Степенно проплывающих над городом,
Вселяет уверенность и спокойствие
В сердца неуверенных и беспокойных.
                4
Сегодня насчитал я сорок пять
Внимания достойных облаков –
Пятнадцать светлых
И двенадцать темных,
И двадцать восемь
Темных только снизу,
А сверху светлых,
Нежных и приятных на ощупь.
Облака считая,
Провел я годы лучшие,
Как славно,
Что не были безоблачны они!
Света замолкает и переводит на меня два наполненных восторгом удивления светлых облачка своих глаз…
- Шабушка, скажи, я ничего не понимаю про этот мир, или это и вправду – чудо?
- Это и вправду Чудо, Шабеныш, с теплой, как топленое молоко, улыбкой отвечаю я ей. — Но мне больше  нравится вот это. 
 Мягко забираю книжку у Светы из рук:
Я и Вселенная
1.       

Что же касается вселенной,
То она
Вполне пристойна,
Только слишком влюблена
В свою проклятую тупую бесконечность
И невнимательна поэтому ко мне.
Бывало, скажешь ей:
«Созвездие Тельца куда-то ускакало,
Третью ночь его не видно на небе!»
Она же
Глядит задумчиво
И отвечает невпопад.
А в остальном
Вселенной я доволен.
    2
Сижу я посреди вселенной
На лавочке
И размышляю о том о сем.
ЧуднАя эта вселенная –
Ни конца, ни краю ей не видно.
Смешная эта планета –
Все вертится и вертится без устали.
Странная эта затея – жизнь:
Живешь, живешь – и все жить хочется.
Удобная, однако, у меня лавочка –
Широкая и со спинкой.
3.
По ночам я не сплю,
Потому что вселенная
Спит у меня на руках.
Она привыкла так спать –
Я ее избаловал.
Вот уже двадцать лет
Из-за нее я не высыпаюсь –
Дремлю в автобусах,
Зеваю на работе,
Засыпаю на концертах.
Даже неудобно.
А ей и горя мало.
Каждую ночь
Она сладко спит,
Уткнувшись носом в мое плечо.
Интересно, что же ей снится?..
Мне, кстати, тоже ужасно интересно – что же ей снится – этой его вселенной? Представляю лавочку посреди мироздания, зеленую такую, нарядную, но уже без таблички «осторожно, окрашено». И человека на ней. Мудрого и наивного мечтателя, легко сопрягающего друг с другом понятия, которые лежат в совсем разных масштабных категориях. Он способен держать на одной ладони облако, а на другой – муравья.  Или – в правой ладони зажать океан, а в левой – бусинку. И, хитро прищурившись, сказать: «угадай, в какой руке что лежит?» И ведь будешь отгадывать, с восторженным молоточком в груди!
Его первое прочитанное мною стихотворение навсегда впечаталось крупными буквами в мой личный сердечный словарик:
Позвонили...
Я открыл дверь и увидел
Глазастого,
Лохматого,
 Мокрого от дождя демона…
- Михаил Юрьевич Лермонтов
Здесь живет? – спросил он.
- Нет. – Ответил я. – Вы ошиблись квартирой.
- Простите. – Сказал он
И ушел,
Волоча по ступеням
Свои гигантские,
Черные,
Мокрые от дождя крылья.
На лестнице
Запахло
Звездами…
Мне кажется, вот в  этом «на лестнице запахло звездами»  больше мудрости, чем в томах скучных ученых книг. Ведь они – о возможности сосуществования живого и неживого, малого и великого, смертного и бесконечного…  И когда я их произношу, по моим плечам бродят особенные, просветленные мурашки.
Это уже после его смерти Алексеева назовут королем русского верлибра, создавшим авторский и великолепно адаптированный к русскому языку вариант нерифмованного стихотворения.
Я не думаю о верлибре. Меня потрясает не форма – содержание. Вот эта осязаемая читательскими глазами свобода самовыражения, чудо спонтанного озарения, с почти детским торжеством явленное в мир! В мир, который может не понять, плюнуть, покрутить пальцем у виска, но все равно – любимый. Потому что человек, сидящий на лавочке посреди Вселенной, не может не любить  этот мир.
Мы тоже любим этот мир. И запросто качаем его на ладонях. И потому Алексеев для нас – очень  не посторонний человек.
 Мы со Светой называем друг друга на особом, только нашем языке, неизвестном посторонним людям.  Когда-то мы придумали крохотную сказку про странных трогательно добрых существ – Шаб. Сама сказка, к сожалению, забылась, остался только рефрен: «Шабы жили в ошабняке обашабленно и шабсем  ошабели от шабства.» Периодически наши Шабы летали на Шабыши, то на кленовом листке, то на облаке.  А то и просто так – на потенциале собственной неуемно-радостной летучести. Приводили в гости других «шабушек» и «шабов», безошибочно узнавая их по особому свечению глаз и другим, понятным только нам, паролям.  Володя, кстати, сразу был отбракован, не прошел на роль «большого Шаба».
А после дня рождения из числа кандидатов в «шабы» был вычеркнут и тщедушный скрипач Иванов. Позже, кстати, он придет к нам еще раз, а потом еще и еще… И мы даже отрепетируем несколько песенок в составе ансамбля «Бони-Т» . И это будет звучать так, что послушать наши репетиции будет сбегаться пол-общаги.  Но выступить мы так нигде и не успеем: в ближайшее лето, вторая Т, Таня Опалькова, погибнет в горах, переходя коварную речку в брод в составе шестерки. Из шестерых выживут только двое – те, кто еще был на берегу. Остальных разметает по камням. Один из Бони – колоритный и смешливый  Лешка Арш –вскоре  подастся на ПМЖ в Израиль. А второй Бони – сам Иванов – женится на страшненькой дочке главного конструктора авиационного завода и обеспечит себе теплое место под тощей  и хитрой задницей. 
Но мы, конечно, еще не знаем об этом. Наш мир лучист и светел. И так нетрудно летать по ночам на самолетиках собственных «ошабевших от шабства» улыбок!
Иногда, придя с лекций, я нахожу записки, подобные этой:
«Моя милая Шабушка по имени Тань! Твой несносный Шабеныш Свет пошабуршал в шкафу и нашабил  там ошабовенное платьишко!  Надев его, Шабеныш Свет пошабал на швидание с Лешей Соколовым, оштавив Шабу по имени Тань в нашледство вкуснющие шабинки на тарелке.
Милый «Шаб по имени Тань» с улыбкой ест «шабинки» (сырники) и представляет очаровательного «Шаба по имени Свет» в своем длинном платье с подолом-годе из серой, в полоску, плотной шерсти. И то, как «Шаб по имени Свет» радостно подметает этим самым подолом-годе казанские улицы, будучи на голову ниже законной владелицы платья.   
Вот и сегодня у Светы свидание с Лешей. Я одна в нашем «ошабняке», и это очень даже неплохо: можно в относительной тишине начать готовиться к сессии. Взгляд скользит по корешкам книг. Радостно останавливается на  жутко дефицитном  и зачитанном до дыр Владимире Леви с его «Искусством быть Собой» и «Искусством быть Другим», «Нестандартным ребенком» и «Цветом Судьбы».  Потом перемещается полной ниже, к учебникам, пособиям и библиотечным книгам.
Сессия предстоит веселенькая. В том смысле, что результаты ее предсказать совершенно невозможно, потому что  почти все преподаватели –  один колоритнее другого. Один Геннадий Антонович чего стоит. Этот человек отвечает за отечественную литературу советского периода. Беспардонно «толкнув плечом» Маяковского, походя «наступив на ногу» Есенину и гендерно-заносчиво проигнорировав Цветаеву, Ахматову и Софью Парнок, Геннадий Антонович радостно устремляется к Демьяну Бедному, «весьма недостаточно представленному в школьной программе». Говорят, что кандидатскую диссертацию он защищал именно по нему и является крупнейшим «бедноведом» в Поволжье. Второй его большой любовью является Серафимович со своим «Железным потоком». Когда я спросила Геннадия Антоновича, как он относится к опубликованному (в толстом журнале, еще не отдельной книгой) «Доктору Живаго» Пастернака, он сделал уничижительно-вежливое лицо: «Ой, ну я вас умоляю, деточка!»
 Живаго в программу не входит. Какая жалость. Я только что проглотила роман. Нет, пожалуй, это он проглотил меня – со всеми  потрохами.
 Есть в Геннадии Антоновиче еще одна неприятная деталь – вечный насморк и полное неумение ухаживать за собственным носом. Когда он возвышает голос до торжественного крещендо,  зеленая субстанция не удерживается в ноздре и предательски ползет по переносице ко рту. Геннадий Антонович, не обращая внимания на «этакие мелочи» привычно слизывает соплю и продолжает лекцию. Так повторяется из года в год,  от сессии к сессии. И уже не одно поколение студентов дарило «любимому» преподавателю  добрую дюжину  «батистовых носовых платочков», и не одно поколение студентов выписывало на его домашний адрес журнал «Советское животноводство». Наш курс поддерживает эту традицию свято и нерушимо.
А еще Геннадий Антонович никогда не выходит из аудитории во время экзаменов, вот как садится за экзаменационный стол в девять утра, так и сидит за ним до восьми часов вечера, пока последний трепещущий бледный студент не покинет аудиторию. Как устроена его выделительная система, для поколений этюдъянтусов  остается большой загадкой.  Списать под его сопливым носом решительно ничего не возможно, поэтому проигнорировать классику советской литературы не получится. Придется на какое-то время полюбить Бедного, Серафимовича и иже с ними.
Гораздо веселее обстоит дело с зарубежной литературой. Ее ведет высокий и поджарый Омлет. Это прозвище прилепилось к нему намертво с первой же лекции. Он услышал, оценил. Сказал, что не возражает, если за глаза мы будем называть его не Олег Сергеевич, а Омлет Сергеевич. А то просто Омлет – «уж как-то слишком фамильярно».  У Омлета Сергеевича волосы цвета омлета. Один в один. Он не рыжий и не блондин. И не пользовался никакой краской для волос. Он просто вот таким уникальным родился. В сущности, наш Омлет – мировой дядька, жизнь привила ему любовь к юмору и умение ладить с людьми. С нами, студентами, он ладит тоже. На его лекциях всегда аншлаг, потому что слушать, как он рассказывает о Ги де Мопассане, Флобере, Цвейге, Фейхтвангере, Томасе Манне, Джеке Лондоне и других зарубежных писателях девятнадцатого века, безумно интересно.  И, главное, он ставит такие вопросы, на которые хочется искать ответы именно в их книгах.
Зарубежную журналистику мы будем сдавать Шаламову – блестящему журналисту-международнику,  желчному, энциклопедически подкованному, саркастичному, нервному и…педантичному до маразма. Единственный человек, кого он пускает на свои лекции с опозданием, это я.  Когда моя очаровательная невинная  улыбка озаряет дверной проем через три минуты после начала лекции, Шаламов цепенеет на мгновение и делает характерный жест внутрь аудитории. Я впархиваю в нее радостной яркой бабочкой и, прилежно сложив крылышки, устремляю на него умный преданный взгляд. Каждый последующий опоздавший удостаивается гладиаторского знака «добить», сопровождаемого вскриком «Вон!». За эту шаламовскую избирательность меня остро недолюбливает коллектив, но какой-то злой рок висит над этим предметом. Как ни старалась, я ни разу не смогла прийти на лекцию вовремя.
Именно на этой летней сессии я буду сдавать «зарубежку» Шаламову самой последней. Когда темы экзаменационных билетов себя исчерпают, Марлен Насырович посмотрит на меня долгим и грустным взглядом и скажет: «Вот ради таких девочек, как ты, я продолжаю ходить на эту дурацкую службу в совковый провинциальный университет и нести чушь о достоинствах коммунистической западной журналистики, как это предписывает идиотская программа. Потому что вы умеете читать в воздухе подразумеваемое, но не сказанное, - то, что звучит между строк. Я это так отчетливо вижу…» . Марлен Насырович замолчит, потом закашляется, я начну  собираться, и он скажет: «Постой!» Я остановлюсь и внимательно посмотрю в его стареющие, колючие и беззащитно-одинокие глаза. И тогда он скажет: «Таня, я знаю, что скоро умру. Я знаю, какого числа. Это произойдет 19 числа в один из месяцев предстоящей зимы.  Я так не хочу умирать, потому что в сущности – ничего не сделал. Жизнь скомканная получилась какая-то…».
Я с тревогой смотрю на Шаламова:
- Марлен Насырович, - вы что? Что вы себе надумали? Это усталость. Просто усталость, понимаете? Сейчас у Вас будет отпуск, Вы приведете в порядок мысли и нервы…  Может быть, Вам стоит писать книгу? Мемуары? О вашей жизни в Париже, в Лондоне? Ну и что ж, что пока в стол…
Улыбка. Теплая и искренняя улыбка. Маленький лучик  – это все, что я могу ему подарить, унося «пятерку» по зарубежке в зачетке. 
Шаламов пытается улыбнуться в ответ, но, кажется,  он забыл, как это делается.
Непостижимо, но факт. Он погибнет именно 19 декабря, буквально в трех шагах от собственного дома. Заступившись за бездомного пса, жестоко избиваемого тяжелыми ботинками с рифленой подошвой. Животная ярость развернется на звук его голоса и обрушится на Шаламова со всей силой бессмысленной жестокости. Его повалят на лед и запинают до смерти.
Но сегодня – еще такой счастливый и насыщенный летний день. И удачно сданный экзамен, и запах сирени, и стихи Геннадия Алексеева, и игрушечный голос «Шабеныша по имени Свет», и – новый айшинский фестиваль через три дня. Уже третий в моей жизни…
(Продолжение следует)


Рецензии