Взрослая кожа Часть 16. Пасьянс не сходится

…Потом Света со Снежкой ликвидируют последствия цунами, землетрясения и конца света в отдельно взятой комнате, а я отмываю душу и лицо в общественной умывалке. Горячей воды в кране, естественно, нет, и холодные злые капли не успокаивают, а, наоборот, жестоко бьют по оголенным нервам. Кажется: еще чуть-чуть – и они порвутся, как неумело намотанные на гитарные колки струны.
Мне необходимо найти где-то в глубине себя точку покоя. Точку, похожую на крохотную зажженную лампадку с ровным, теплым пламенем. И пропустить через нее свои злость, обиду, гнев, раздражение. Очистить душу от копоти, как печную трубу. Господи, ну почему у меня все не так, как у нормальных людей? Людей, похожих на равнобедренные треугольники.  Надежное прочное основание и две идеально ровные и равные линии, красиво смыкающиеся в точке вершины. Вот он, идеальный графический символ гармонии. 
А я, скорее, похожа на тетраэдр, состоящий из ломаных, неправильных, убийственно непредсказуемых линий. Что со мной не так? Почему я разучилась любить? Неужели моя первая обманутая и растоптанная любовь оказалась и любовью последней? «Один раз в год сады цветут»… Но ведь прошло уже три – ТРИ!!!! – года. Почему я не могу довериться мужчине, позволить ему хотя бы попытаться сделать меня счастливой? Мои ассоциации перепрыгивают на новую траекторию.  «О господи, как он там? Где он сейчас? Куда он пошел – в чужом городе? С окровавленными руками?»…
…Слезы становятся другими. Теперь они не острые, обжигающие едкой обидой, маленькие злые льдинки, а соленые, теплые и большие капли сострадания. Это слезы за человека, которого я не смогла понять и принять. Которому невольно сделала очень больно… Память… Я прошу тебя… не надо! Мы же с тобой договорились похоронить этот эпизод…   «Я полагаю, торг здесь неуместен».  Это случилось на абитуре. Его звали Ричард. В один ничем не примечательный вечер он, как ни в чем не бывало, вошел в нашу с Кнопочкой комнату. Огляделся… и решил сделать привал.  Я не очень отчетливо запомнила все, что происходило потом, и долго ли у нас пробыл этот странный гость.  В памяти осталось неизгладимое первое впечатление: дверь открывается, и прямо над  косяком появляется наклоненная голова. Два метра и четырнадцать сантиметров. Чуть вьющиеся, очень светлые волосы, белесо-голубые, чуть навыкате, глаза, с характерной арийской горбинкой нос.
- Ричард. Меня зовут Ричард. Не бойтесь меня. Все хорошо…
Он садится за стол, и его глаза превращаются в двух залегших в кустах снайперов, выслеживающих объект. Я наливаю чай, кладу на блюдце печенье и постоянно ощущаю себя «под прицелом». «Улыбайся. Не делай резких движений», - интуиция выбирает самую безопасную тактику поведения. Улыбка получается не очень убедительной, но движения становятся нереально плавными, почти медитативными…  Потом он уходит. Так же внезапно, как и пришел, повесив на невидимый гвоздик в комнате риторический знак вопроса: что это было?..
Со второго или третьего визита он начал разговаривать с нами. Вернее, со мной. Потому что Кнопочка могла лишь  открывать и закрывать округлившиеся глаза, моргая ресницами,  как мягкая германская кукла, - механически и молча. Мы узнали, что Ричард служил в Афгане. Был контужен. Сейчас проходит период реабилитации.  Выражение «афганский синдром» появится чуть позже, мы наблюдали его вблизи, одними из первых, летом 1987 года. Ричард – истинный ариец. Его дед воевал на стороне Вермахта. Попал в плен, в конце пятидесятых получил возможность вернуться на родину, но предпочел остаться в России.  Нашел себе этническую немку, из поволжских, худо-бедно слепил жизнь.
Ричард тоже хотел слепить жизнь. Как-нибудь. Как можно быстрее. Но ему не хватало материала. И я чувствовала, что становлюсь потенциальным кусочком пластилина в его глазах.  Они все меньше походили на снайперов.
- Мне нужно твое лицо. Я с первой минуты понял, что оно мне необходимо, чтобы вернуться «оттуда». Ты понимаешь?
Я кивала головой, но как-то не очень радостно и убедительно.
Исчез Ричард так же внезапно, как и появился. Мы с Кнопочкой сделали глубокий протяжный выдох.  А через две недели я получила странное письмо, написанное какими-то едва читаемыми каракулями. Ричард писал, что находится в больнице, у него инсульт – последствия контузии. Сообщал номер палаты и умолял приехать к нему. Я тут же сорвалась с места, поехала искать эту чертову больницу, в незнакомый и пугающий  пригородный район Казани, в Соцгород, хотя ничего большего, кроме человеческого сочувствия, к Ричарду не испытывала…
…Крохотная больничная палата на двоих, сосед тактично выходит в коридор. Возле кровати Ричарда стоит капельница. Сам Ричард лежит на кровати, его ногам явно не хватает этой длины, и они неловко и криво согнуты в коленях. Его лицо настолько бледно, что сливается  цветом  с застиранной сероватой больничной наволочкой и напоминает чуть ассиметричную восковую маску.  Он пытается мне что-то сказать. Получается не очень отчетливо, но смысл фразы долетает до меня мгновенно:
- Я хочу, чтобы ты стала моей женой. Мы пойдем в ЗАГС подавать заявления, как только я выйду из больницы. Скажи мне «да», иначе я умру… В свадебное путешествие поедем в Польшу, к моим родстве…
…Комок застревает в моем горле…  Я, как рак, пячусь назад, к двери… Мгновение – и ноги бегут по больничной лестнице. Я не могу! Не хочу! Это не моя жизнь! Я не хочу – такую!!! Сердце мечется между больничной палатой и собственной грудной клеткой, и не может решить, где ему остаться. Инстинкт самосохранения побеждает. Сердце, как верный пес, возвращается ко мне и больше не делает попыток вырваться наружу.
Чувство стыда за  малодушие накатывает на меня, когда я разбираю постель в комнате общежития. Смотрю на собственную уютную подушку в домашней наволочке с розовыми бабочками, и представляю на ней безжизненно-восковую голову Ричарда... Как он там? Полуживой? Без надежды, без спасительной соломинки?
…Пальцы выдавливают таблетки из блистера одну за  другой. Десятая, двадцатая, пятидесятая… Не запивая. Не чувствуя онемения и горечи на границе языка и неба. Сейчас перестанет нестерпимо жечь за грудиной. Сейчас. Потерпи еще капельку, девочка. Вспышка света, и вот уже это светлое пятно отдаляется, растворяется, становится недоступным  для восприятия… 
Сознание обрывается, и наступает всеобъемлющая спасительная темнота… 
Утро. Звуки за стеной. Общежитский муравейник медленно оживает, приходит в движение. Я не очень понимаю, на каком я свете. Удивленно смотрю на тумбочку, на пол, заглядываю под кровать. А где пустые блистеры из-под таблеток? Я же выпила их не меньше сотни?!
Кнопочка с удивлением смотрит на меня:
-А что ты ищешь?
И тут до меня, наконец, доходит, что это был сон. Очень подробный и явственный сон, в котором мое подсознание прокрутило один из вероятных сценариев развития событий.
- Что я ищу? Вчерашний день, Фаридуш! Я ищу вчерашний день. Ты его случайно не видела?
Кнопочка счастливо улыбается моей шутке. Милая, наивная девочка. Что бы с ней случилось, решись я и впрямь наглотаться таблеток?! А с мамой?! Я кладу голову на подушку, закрываю глаза и говорю сама себе беззвучно, но очень отчетливо: «Милая Таня! Поклянись себе раз и навсегда: никогда, ни при каких обстоятельствах ты не вспомнишь, что в русском языке существует слово «самоубийство». Отныне и навсегда оно вычеркнуто из твоего лексикона и из твоей памяти».
…Через два года я увижу Ричарда снова. Это произойдет случайно, в Парке имени Горького. Память услужливо подсовывает пасторальную картинку: он  идет по аллее и толкает  впереди себя детскую коляску. Рядом с ним - высокая темноволосая женщина, чем-то едва уловимо  похожая на меня. Я улыбнусь им незаметно и сверну в боковую аллею. Не всегда и не всех радуют встречи с собственным прошлым…

Наконец, я чувствую, что могу вернуться в свою комнату. Слезы кончились. Да и ночь уже на дворе. Общежитие угомонилось, притихло, заснуло.  Касаюсь головой подушки, и затылок протыкает острая боль: пасьянс-то не сходится…  Из него выпадает это страшное запретное слово: самоубийство. Почему моя память подсунула мне его именно сейчас? К чему?..
Пройдет еще шесть лет, прежде чем я узнаю ответ на этот вопрос. Но до этого мне предстоит выйти замуж, сменить фамилию, поменять место жительства, устроиться на работу.  Вот там-то, на работе, меня и настигнет голос из прошлого. Я не спутала бы это «Алло» ни с каким другим даже через сто лет…  Какая-то  «добрая душа» опять сдаст мою жизнь Володе со всеми потрохами, явками, паролями и адресами, включая рабочий телефон. Тот самый, на который звонят старушки с социальными проблемами. И я, как редактор отдела этих самых социальных проблем, пытаюсь им помогать их решать. Взывая к совести и компетентности чиновников. Володя будет звонить по десять-двадцать раз на дню, неся абсолютную околесицу и внося нервозную сумятицу в работу редакции. Коллеги будут меня страховать, прикрывать, брать хотя бы часть этих звонков на себя. Последний его звонок они возьмут на себя тоже:
- Молодой человек. Вам больше незачем звонить на этот телефон. Она родила ребенка и ушла в декретный отпуск. Минимум полтора года ее рабочее место будет свободным.
…Через три дня после этого разговора он откроет окно своей квартиры  на восьмом этаже и выйдет погулять  по звездам.
Домой вернется уже в гробу. Я узнаю об этом совершенно случайно через полгода после его смерти. От девушки-фотографа, которую мне порекомендовали, чтобы сделать несколько снимков моего сына. Она специализируется на съемке малышей. После фотосессии мы с Любой разговоримся за чаем.  Начнем, как это водится в провинциальных небольших городках, искать общих знакомых, и выяснится, что Люба училась на физфаке, где Володя преподавал, пока ему не дали инвалидность по психиатрическому заболеванию.
- Говорили, что он долгое время никуда не выходил, и все время накручивал диск телефона. Еду ему приносила какая-то дальняя родственница. А однажды зимой он просто открыл окно и вышел в него, как в дверь. 
Люба рассказывала мне об этой трагедии  со спокойным, даже равнодушным выражением лица, по которому я поняла, что прощальной записки со словами «В моей смерти прошу винить….» не было. 
(Продолжение следует).


Рецензии