Взрослая кожа Часть 13. Письмо из прошлого

...Передо мной лежит письмо, датированное 4 сентября 1990 года. Ветхое, пожелтевшее, шершавое, с расплывшимися немного чернилами. Оно написано 21 год назад. Каким чудом оно сохранилось в бесконечной череде переездов? Почему Небо решило так надолго соединить его с адресатом - той самой восторженной девочкой в красной маечке, вынесенной из воды на сумасшедших руках в июне 1990 года?! 
Я не знаю ответа. Но, перечитывая его сейчас, я плачу...
   "Здравствуй, Таня, Танечка, Танюша, сегодня и всегда, сколько только возможно!
Я позвонил тебе, потому что больше не мог так жить, мне надо было хотя бы услышать тебя, и вот я услышал твой голос, и узнал вдруг, что ты меня, тебя недостойного, еще помнишь. Недостойного хотя бы потому, что кто же тебя на этой Земле достоин?
Ведь с какой стороны не посмотри, ты прекрасней всех, и не отказывайся, Танюша, ты же знаешь, что это так и есть.
Я сейчас смотрю на людей, и удивляюсь тому, как они живут на Земле, не зная, что ты есть. Ведь надо на все дома повесить твои портреты, на все магнитофоны записать твой голос, чтобы люди знали, что живут на одной планете с тобой, дышат одним воздухом с тобою, смотрят на те же звезды, на которые ты смотришь, греются под тем же Солнцем, которое греет тебя.
Но я виноват перед этим опахалом ресниц, перед этими солнечными паутинками глаз, этими пленившими меня янтариками. Перед этим водопадом русалочьих волос твоих, улыбкою, в сравнении с которой у Монны Лизы одно жеманничение и позерство - ведь никому не дано сравниться с тобою.
..Невозможно тебя забыть, и я не забывал все те 186 дней, что я из тех, кому посчастливилось видеть тебя, что я дышу одним воздухом с тобою - и все же я виноват перед тобою. Я не буду оправдываться, мне нет оправдания, ведь даже если б было все кончено, почему я не начал все сначала?! И я не буду просить о скором прощении, лучше - о нескором прощении, да и имею ли я право на прощение твое?
Я мог бы сказать тебе это лично, и, возможно, я тебя теперь теряю навсегда из-за того, что невозможно так в письме объясниться, как лично, но я надеюсь, что ты предоставишь все же мне эту возможность, и мы все же поймем друг друга.
Но каков бы ни был твой приговор, я все равно буду принадлежать тебе одной в любой день и час, пока дышу, и мне не в чем будет больше оправдываться, кроме как в том, что и сейчас.
Все в твоих руках, вернее, в твоем слове, Танюшка. Решишь дать право мне на этот диалог, не будет меня счастливее на этом Свете. Откажешь - оставлю настолько, сколько смогу без твоего голоса прожить, сколько смогу не взглянуть на тебя. А проси всегда о чем только хочешь - все сделаю, чего бы мне ни стоило.
P.S. Я все как сейчас помню, и на Айше, и в роще у вас, как мы встретились после моего "пострижения", и как ты "прощалась" со мной, и как прогнала меня из-под окон. И за все я благодарен тебе. Ты напишешь мне, да?"
...Я читаю это письмо в своей комнате в общежитии, сидя на скромной кровати с металлическими спинками, поджав мгновенно озябшие ноги. Время замерло. Глаза, как затравленные испуганные олени, в который раз пробегают по строчкам. Боже мой, разве это - МНЕ???!!!! За что???  Масштаб чувства просто придавил меня, реальную, к земле.  Придавил - и размазал. Какие опахала?! Какие портреты на стенах домов? Какая Мона Лиза??!!!! Здесь нет меня, девятнадцатилетней девушки Тани, нет!!! Это какой-то выдуманный образ, имеющий по странной прихоти судьбы, легкое портретное сходство со мной. Перед глазами с бешеной скоростью проносятся "кадры" минувшего лета.

Его неожиданный телефонный звонок в мой маленький городок. Трубку, естественно, берет мама. - А кто ее спрашивает? - Володя. - Она не говорила ни о каком Володе. Вы ее однокурсник? - А чего вы, собственно, хотите? - Встретиться? Но только в дневное время и ненадолго. (последние слова мама произносит голосом строгой классной дамы из  института благородных девиц). Потом трубка переходит ко мне. - Да, алло, это я. - Я тоже рада. Куда приглашаешь? В рощу? Ну хорошо, давай, у центрального входа, через два часа. Тебе хватит времени? Хорошо, до встречи...
Ах, какая досада - этот его звонок! Кто дал ему домашний телефон? Неужели опять Гаврюша?!  - Я наскоро объясняю маме, что познакомилась на Айшинском фестивале с аспирантом из  Ульяновского университета. Сейчас он в Чебоксарах и хочет ненадолго приехать в наш город, чтобы увидеться со мной.  - Мама пытливо вглядывается в мое лицо. - На нем нет "кладовки" для тайн - все эмоции на поверхности. А главная из них - чувство глубокого смятения.
Мама пожимает плечами:
- Ты, конечно, можешь пойти на эту встречу. Но что-то я не вижу большой радости на твоем лице. Нужна ли она тебе? Нужен ли тебе вообще этот человек?
- Не знаю, мамочка. И это как раз  мучает меня. А если я пойду, может быть, ответы на вопросы найдутся.
Я выхожу из дома в блестящих эластичных черных брючках, элегантно облегающих ноги, в красных лакированных туфлях-балетках и красной трикотажной кофточке с эффектным вырезом. Только что вымытые волосы радостно блестят на солнце и развеваются на ветру. Я иду по городу танцующей походкой, и прохожие оборачиваются мне вслед. 
Центральный вход в рощу. Володя, похожий на недообритого тифозного мальчика, уже ждет меня. Он держит в руках огромный букет пионов. Кто ж это над его головой так поиздевался? - с жалостью думаю я о его новой, убийственно несуразной, прическе. Он еще не видит меня. Озирается по сторонам с  застывшей блаженной улыбкой на лице. О, увидел! Смотрит, не отрываясь. Бросается ко мне, вручает мне пионы, затем подхватывает на руки, начинает неистово вальсировать. Не привыкшая к столь бурным излияниям чувств провинциальная публика застывает с раскрытым ртом. - Немедленно поставь меня на землю! Слышишь? Ну прекрати же!!!! - Я уже почти визжу! Но Володя словно не слышит меня, он делает еще один поворот, и еще, и еще на дубовой аллее. У меня уже кружится голова, и я отчетливо понимаю: еще пара поворотов - и он упадет сам и уронит меня. - Да отпусти же!!!!!!!! - Я кричу эти слова на грани срыва в слезы. Ну почему, почему он такой неуемный, избыточный?? Почему у него все - со словом "слишком"?!
Может быть, его жена ушла от него с трехлетним ребенком именно поэтому? Какая трагедия - избыточная интенсивность самопроявления. Человек-гротеск. Такой типаж, наверное, очень хорош в кино, на сцене театра, но в реальной жизни он занимает собой все пространство и время, с ним рядом просто не остается места. Он заслоняет собой весь окружающий мир. Уже через час прогулки я попадаю в ощущение замкнутого круга, - как на Айше. Круга, из которого хочется вырваться, чтобы сделать свободный вдох. Я замыкаюсь в себе, замолкаю, отдавая свидание во власть экзальтированных Володиных монологов. Он читает мне свои стихи. Забывается, захлебывается восторгом, пропускает слова и слоги, темп речи убыстряется, она превращается в неуправляемый, непонятный фонетический поток. Я понимаю, что мне очень быстро надо все это прекращать. Я получила ответы на мучившие меня вопросы. Мне нет места в этой истории. Я просто являюсь спусковым механизмом его активности, катализатором химической реакции в его организме. Захлебываясь монологами, он даже не пытается задать мне ни одного вопроса обо мне, о моей жизни, моих планах на лето. А они у меня, между прочим, грандиозные: после практики в местной газете я еду на Грушинский фестиваль, а после него - в лагерь "Липки", который фактически полностью отдали под наш комиссарский отряд "Авось", и в ближайший месяц мне предстоит головой отвечать за счастье и безопасность чужих детей.
...Пытка свиданием подходит к концу. Мы выходим из рощи (а мне кажется - из вражеского оцепления, прорвавшись с боями). Я пытаюсь попрощаться там же, где мы и встретились. Но Володя и слушать ничего не хочет. Он идет меня провожать. И я, подчиняясь голосу интуиции, привожу его не к своему дому, а к дому моей любимой подруги Лены Курочкиной. У ее подъезда я беру себя в руки и даю кавалеру жесткую отповедь: "Володя, я думаю, что на этом нам надо поставить точку. Ты замечательный человек, но мне с тобой тяжело, дискомфортно. Я хочу, чтобы мы расстались друзьями. Обещаю, что не буду убегать и прятаться, увидев тебя случайно на каком-нибудь фестивале, а ты пообещай не преследовать меня. И - отдельная и очень серьезная просьба: не звони больше никогда на мой домашний номер. Я бываю по этому адресу редко. Не беспокой мою маму. Ну все, пока..." - Володя хватает меня за руку, как клещами. Силой удерживает меня. Принудительно целует в губы, я вырываюсь, отвешиваю пощечину, вбегаю в подъезд...
...Безвинные поникшие пионы приходят в себя в вазе, а я - за кухонным столом у Лены. Я пересказываю ей историю своего странного короткого романа. Повинуясь какому-то импульсу, выглядываю через час в окно - и вижу бритую голову восторженного дуралея. Он радостно машет мне рукой. Я сухо "отбиваю подачу" вялым взмахом. Лена решительно задергивает штору: "Антракт!" Потом мы звоним моей маме, сообщаем, что я у Лены, и что она меня проводит. Мама успокаивается. Весь путь домой меня трясет, и кажется, что из-за любого куста, из-за любого дерева или угла дома вынырнет бритая Володина голова,  и ко мне потянутся его ненасытные руки, жадные губы... 
...И вот теперь это письмо... Про портреты на домах, про любовь до последнего вдоха. С просьбой о еще одном свидании...  С надеждой, что мы поймем друг друга. С мольбой о еще одном шансе. И я с тоскливой обреченностью понимаю, что в этой странной истории поставлена не точка, а многоточие... 
(Продолжение следует)


Рецензии