Взрослая кожа Часть 12. Мошка в янтаре

...Собственно, на этом пеньке-пьедестале и заканчивается "мой" айшинский фестиваль. Потому что люди превращаются в смутные пунктиры-черточки, деревья - в театральные декорации, песни, разговоры, голоса - в многомерный невнятный шум, на фоне которого звучит сумасшедшее соло влюбленности.
Две пары джинсов - мужских и женских - развешаны над костром. Альтернативной одежды у нас с Володей нет. Ну, не выходить же на всеобщее обозрение в теплых гамашах крупной лапшовой вязки позорного соломенно-желтого цвета (спасибо тебе, отечественная трикотажная промышленность)?! Я же их для тепла взяла, чтобы надеть под джинсы вечером и не морозить попу, гуляя по предрассветным затухающим песенным кострам.
И вот мы - такая трогательно-смешная в соломенных вязанных штанишках я и мой "водяной рыцарь" Володя - предоставлены себе и друг другу в чужой палатке. Той самой, где спина к спине минувшей ночью мы спали со Снежкой.
Мужчина. Девушка. Палатка. Классика лесного жанра. Много мужчин, много девушек, и целый городок разноцветных палаток на фестивальной поляне. И все занимаются "этим"?..  Я не смогу ответить за всех. Не уполномочена. В "нашей" палатке - затянувшаяся на целую вечность "прелюдия". И Саша Стебловский, как Мороз-Воевода дозором, обходит владенья свои. Он сразу дает понять голосом, что рядом, у костра. И если понадобится помощь, она мгновенно будет оказана.  Мне 19, я девственница, романтичная, доверчивая и восторженная, научившаяся не замечать "шишек", которые летят в меня с многочисленных колючих "елок" жизни. Володе 27. Он аспирант физфака в Ульяновском университете. Амбициозен настолько, что готов поспорить с самим Эйнштейном. Разведен. И, как и я, восторжен не по годам. Сейчас он сидит рядом и гладит мою руку, от мизинчика до линии плеча. Он как дирижер, управляющий танцем мурашек на танцполе моей кожи. Тягучий, как горячая карамель, сладкий плен затянувшегося соблазна, изначально помещенного в контекст "нельзя". Володя мучается, но не посягает на установившиеся по умолчанию правила игры. Его грудная клетка вздымается, пульс зашкаливает, я интуитивно догадываюсь, что происходит ниже, но посмотреть не решаюсь. Он говорит тяжело и прерывисто. Потом внезапно замолкает, и на нас накатывает новая волна истомы, и ошалевшие мурашки перепрыгивают с рук на грудь, на плечи, бедра, колени.
Наконец, Стебловский не выдерживает, заглядывает в палатку и произносит:
- Замечательное нынче Солнце! Обычно тут в первые выходные июня дожди. Мокрый фестиваль. А сейчас - ну просто красота. Повезло! Кстати, одежда ваша высохла...
Я обрадована. Володя издает непонятный нутряной звук, похожий на рычание. С удовольствием облачаюсь в свои "вареные" штанишки и вылезаю из брезентового алькова на свет божий. Поднимаю руки к небу, выгибаю затекшую спину. Господи, как хорошо!
Жизнь во всей гамме проявлений возвращается ко мне - многоликая, подвижная, неугомонная. Такое большое сердце бьется в моей груди! Ему в ней тесно, как птице с большими сильными крыльями, заточенной в клетку. Мне хочется поцеловать каждую травинку, каждый листочек березы, каждый камешек. Что уж говорить о людях! Я опускаю свою нереализованную нежность на плечи Снежки, сидящей у костра, Снежка оборачивается, чуть удивленно и обрадованно. Робко касается моей руки:
- Где ты была? Я уже соскучилась...
- Штаны сушила. Спасибо скажи Гаврюше.
Подслеповатая Снежка, конечно же, пропустила историческую "сцену с пеньком". И это к лучшему. Ну, не рассказывать же ей, в самом деле, о поцелуях в палатке с едва знакомым мужчиной?!
"Едва знакомый мужчина", как Тень отца Гамлета, маячит неподалеку.
Он выбрал себе безопасное расстояние - пять метров до объекта, и все последующие часы и дни ни на минуту не отклоняется от этого радиуса. Даже когда мы со Снежкой уходим спать, он сидит у костра, рядом с нашей палаткой, и, подбрасывая веток в костер, охраняет мой сон за брезентовым пологом.  Утром я наткнусь на него - бледного,  с воспаленными от дыма костра и бессонницы глазами. И он мне скажет: "здравствуй, Солнышко", и возьмет за руку, и приклеит свою ладонь к моей. И фестиваль опять куда-то исчезнет, и останемся только он и я. И Небо с Землей. И ощущение первородности. 
Но разве я - Ева? Разве он - Адам? Разве вокруг никого нет? Тревожный колокольчик тоненько звенит в груди: что-то не так, не так. Не так, как нужно. Не так, как бывает, чтобы потом случилось счастье. Чрезмерность. Вот! Это ощущение змеей вползает в мое сознание и превращает зарождающуюся близость в пытку. Володя только наращивает градус восторженности, от которой до безумия - один крохотный шажок. Я делаю попытку освободиться из плена хоть на час, хоть на несколько минут, но тщетно. Он караулит меня даже возле общественного лесного туалета за тонкой черной полиэтиленовой пленкой. Ужас какой-то. Наваждение. "Куда ж друг от друга нам деться на этой планете?" - эта строчка из песни Ланцберга звучит в моем мозгу уже как набат.   
Свобода! Дайте мне сделать вдох наедине! - Он не понимает моей мольбы. Не хочет слышать. Он твердит, что нам осталось быть вдвоем  всего двеннадцать с половиной часов. И он не хочет потерять из них ни мгновения. Чувствую внутреннюю поломку. Что-то оборвалось во мне, стало тряпичным, безвольным. Рука обесточена. По ней больше не бегут мурашки.
Володя прислоняет меня к стволу дерева:
- Эти янтарные глаза под опахалом ресниц сводят меня с ума.. Я чувствую себя мошкой, навеки застывшей в этом янтаре. Я впечатался в тебя на миллион лет. Навсегда. Слышишь?
Я слышу слова "навеки", "навсегда", "миллион лет" - и меня подавляет эта обреченность, эта тотальность. Остро хочется плакать. Слезный тяжелый комок застревает в горле, я не могу его ни проглотить, ни выдохнуть. Хочется, чтобы приехал спасительный чебоксарский автобус, чтобы в него погрузился КСП "Горизонт" , включая застывшего в янтаре безумного рыцаря. Божечки, сделай так, чтобы я снова стала отдельной. Самодостаточной... 
О, как медленно, как неестественно медленно текут последние минуты перед прощанием... В моей руке - клочок бумаги с нацарапанными Володиной рукой стихами и ульяновским адресом на обратной стороне:
"Страшнее ядерной зимы зима сердец людских настала. И победить ее так мало кому дано. Лишь две судьбы, роднясь, сплетаясь воедино, уже не превратятся в льдины..." В его руке - клочок бумаги с адресом моего общежития. Он сжимает листочек  так неистово, что видно, как побелели костяшки пальцев. В его глазах застыли слезы. Большая, сильная гроза, которая прольется, прогремит не сейчас. Позже. На какой-то миг ко мне возвращается нежность. - Я напишу тебе! Слышишь?! Ты мой янтарь, моя Вселенная, моя судьба... Двери старенького пазика всхлипывают, разъединяя наши руки.
(Продолжение следует)


Рецензии