Взрослая кожа Часть 11. Рассвет

В "Горизонте" нашу парочку, вынырнувшую из стремительно сгущающихся сумерек, встречают двояко. Девушки явно насторожились, когда "их" Кирилл привел к костру незнакомую  колоритную барышню в красной маечке и красном хайратнике поперек лба. Мужчины тут же засуетились, начали устраивать "гостью" поудобнее у костра. Я улыбаюсь всем одинаково искренне и тепло. А когда начинаю подпевать общие песни, холодок отчуждения рассасывается, как ментоловая таблетка.

Кирилл знакомит меня с ребятами у костра. Я стараюсь запомнить имена, но они сливаются в одно имя - Счастливый Вечер. У обладателя этого странного имени теплые ладони костра, приятный негромкий голос гитары и бесконечно большое сердце, которое стучит в унисон с каждым маленьким сердцем, расположенным за индивидуальной грудной клеткой. С ним так уютно, тепло и хорошо, - с этим Счастливым Вечером. И совсем не хочется никуда уходить... Я спохватываюсь, когда уже совсем стемнело: боже мой! Снежка!!!

Мы с Кириллом возвращаемся по кромешной темноте к нашему костру. Снежку я застаю рядом с Гаврюшей. Они мило беседуют о классической гитарной музыке, гармонично разбавляя теорию практикой. Над поляной вьются мелодии классических гитарных этюдов. Интересно, осмелится ли Снежка показать Андрею свою новую песню - "Каравеллу"? "Священной волей Дона Себастьяна взвевая над простором океана имперский флаг..." Песню буквально проглатываешь, или, наоборот, сам растворяешься в ней... И вот уже заключительные слова: "Ты выплыла из пены точно та же. И та же дымка вьется в такелаже... И бьется флаг..." Я никак не могу запомнить испанское сложное имя поэта, на стихи которого Снежка написала удивительно точную и гармоничную музыку... Перед внутренним взором - парящая в лучах заката прекрасная и свободная каравелла. Сейчас, через много лет, она мне кажется символом нашей романтической юности... А тогда... Тогда она была средством передвижения в другие миры. И мы легко им пользовались.
А еще у Снежки есть замечательная музыка на Марину Цветаеву: "Как правое и левое крыло мы смежены свободно и светло..." Моя первая авторская песня появится лишь через десять лет после этого фестиваля. Снежка уже вполне могла бы выходить на лесную сцену... Но она стесняется. Точнее, смертельно боится быть непонятой и освистанной. Над ее белыми пингвиньими перьями слишком рьяно глумились одноклассники. И Снежкина душа замерзла, превратилась в снежок. Этот маленький холодный комочек кричит неслышно и отчаянно - отогрейте меня!

Отогреваю! Изо всех силенок стараюсь отогреть. И, кажется, получается. Вот сейчас я смотрю издали на увлеченных музыкой Гаврюшу со Снежкой (они не замечают нас с Кириллом), и вижу, что моя "Снегурочка" уже потихоньку "оттаивает".

Не буду ей мешать. И мы снова делаем шаг назад, в густые сумерки. Хорошо, что у Кирилла есть налобный фонарик-циклоп. Он прорезает им луч света на нашем пути. Гуляем по кострам. Выходим на поляну...

О! Как вовремя мы выходим на поляну! Начинается факельное шествие. Его организаторы заготовили много факелов - на всех желающих. Мгновение - и вот он - ярко полыхающий огонь в твоих руках! Да! Да! Я хочу! Дайте мне тоже! От факела пахнет керосином, горелой ветошью, но это не умаляет торжественности и значимости момента. Мы медленно спускаемся с горы, бережно неся свои факелы в руках. Кто-то запевает песню... Мы подхватываем. Сумасшедшее чувство силы, общности. Невыразимое словами счастье разлито в воздухе, и мы - часть этого счастья. Его необходимый элемент.
- Знаешь, я так рад, что приехал на этот фестиваль, - говорит Кирилл, когда факельное шествие закончилось, батарейка в "циклопе" приказала долго жить, комары озверели вконец, а я зачерпнула в кромешной темноте кроссовкой щедрую порцию болотной жижи. Бр-р-р... Ноге мокро и противно, но градус радости не снижается. По бездорожью, поминутно спотыкаясь о растяжки палаток, балансируя, вскрикивая и смеясь, ориентируясь на затухающие дальние точечки костров, мы продвигаемся к нашему биваку. Наконец, мы его находим. Саша Стебловский указывает мне палатку, куда он определил Снежку. - Ты спать-то собираешься? Завтра с утра мы купаться планировали идти. Или будете встречать рассвет?

- Ага. Будем встречать рассвет, - отвечает за нас двоих Кирилл. Заодно ногу девушке просушим. - Разувайся.
Кирилл подбрасывает веток в заскучавший, притихший костер. До июньского скороспелого рассвета часа полтора, не больше.
Я снимаю кроссовку, протягиваю ногу к костру. Слушаю Кирилла. Он рассказывает о "Юбилейном", о том, как он попал в эту систему в качестве комиссара. О своей маме - художнице и большой идеалистке, которая "лепила" душу сына по своему образу и подобию. О шишках, которых щедро отсыпали ему жизнь вообще и армия в частности...
И все идет замечательно. До рассвета. Я уже потихоньку начинаю позевывать, слушая Кирилла. А он подсаживается ко мне ближе и ближе. Сантиметр за сантиметром сокращает разрыв. Вот уже подставил плечо в штормовке под мою склоняющуюся сонную головушку, взял мою озябшую ладошку в свою руку. Поиграл моими засыпающими пальчиками...

- Можно тебя поцеловать? Пожалуйста! Я очень хочу тебя поцеловать! - Вопрос вырывает меня из сонного, доверчивого оцепенения. Голова включается мгновенно: я с этим человеком знакома менее полусуток. Через два дня он уедет. Зачем мне этот "блиц"?
Рассвет берет свои первые несмелые мажорные аккорды, я пытаюсь сформулировать вежливое "нет", но губы Кирилла больше не могут ждать ответа. Он решительно обхватывает мой затылок и властно приближает мое лицо к своим губам. Они уже в миллиметре от моего рта, поцелуй кажется неотвратимым и неизбежным.

...Я не люблю неотвратимое и неизбежное. Оно включает во мне потенциал протеста.
В последний момент я резко отворачиваюсь, и губы Кирилла впечатываются в мое ухо.
- Мне пора. До завтра, Кирилл. Извини. Я почти бегу к спасительной палатке, в которой видит третий сон мой пингвиненок Снежка. Втискиваюсь в уютное сонное тепло тел, прижимаюсь к Снежкиной спине. И - практически мгновенно отключаюсь...

Утром выясняется, что у меня нет купальника. Обыскала всю комнату - не нашла. Утешила себя: не в бассейн ведь еду, не на море. За песнями.
И вот теперь весь "Шарман" радостно плещется в мелкой прогретой речушке, а я стою на берегу и любуюсь солнечными бликами на воде.
И тут сзади на меня что-то стремительно надвигается, подхватывает меня... и тащит.. в воду. В одежде. Минута - и я стою посреди речушки в красной мокрой маечке с двумя нескромно выделившимися "полушариями" груди. В вареных "джинсиках", облепивших бедра... Я растерянно смотрю на берег и на лицо Гаврюши, которое наконец-то - в кои-то веки! - улыбается собственной выходке. И тут происходит нечто невообразимое. С берега прямо в одежде в воду сбегает Володя из команды "Горизонта", с которым мы едва познакомились у костра вчера. Подхватывает меня, мокрую и растерянную, на руки и взбегает на крутой берег. Ставит на какой-то пенек, как на пьедестал - и осыпает градом поцелуев, так, что я уже не могу различить: где по мне стекают капельки воды, а где моего тела и лица только что коснулись Володины руки и губы. Он не спрашивает разрешения. Он просто делает это. Делает так вдохновенно и естественно, как будто дышит. Вдыхает меня в себя, как кислород. А если перестанет целовать - задохнется. На берегу смятение. Эту сцену наблюдают десятки глаз. Я не могу двинуть рукой, вымолвить слово, отстраниться. Меня пленил какой-то кокон немыслимо яркого света, настолько яркого, что я чувствую себя в этот миг ослепшей. Я не вижу деревьев, травы, людей. Я превратилась в кожу! В кожу, которую ласкают мужские руки...
(Продолжение следует)


Рецензии