Взрослая кожа Часть 10. Айша

Голубой ситец неба старательно выстиран и аккуратно заштопан белыми кружевными заплатами облаков. Вряд ли они порвутся в ближайшие выходные. И это здорово, потому что эти два дня мы со Снежкой (моей подругой Снежаной) собираемся провести на свежем воздухе. Дождь - даже теплый, июньский - в наши планы не очень вписывается.
Это место называется Айша. Такая деревенька в Зеленодольском районе – самая что ни на есть захолустная, деревянная, с курами и утками, которые месят жидкую грязь в загороженных палисадниках под низенькими окнами домов. С бабушками в низко надвинутых на лбы, по-татарски повязанных платочках. Иное измерение в сорока минутах езды на автобусе от Казани.

Влившись в нестройную шеренгу любителей авторской песни, мы проходим деревеньку насквозь. Ленивые, разнежившиеся на солнце собаки беззлобно облаивают наши рюкзаки и гитары.
Мы со Снежкой, если честно, рискуем: у нас нет палатки. Только теплые личные вещи в рюкзаках и
минимальный набор продуктов. И улыбки на лицах. У Снежки улыбка вымученная, затравленно-робкая и какая-то безадресная. Это оттого, что у моей подруги катастрофически плохое зрение: минус 9. Она читает не глазами, а носом, уткнув его в страницу книги. Людей она не видит в буквальном смысле слова.
А я – Снежкин антипод: вижу и чувствую людей – шестым чувством, наитием, прямым, боковым и внутренним зрением. И моя улыбка всегда вызывает цепную реакцию радости.

Наша задача – как можно быстрее обзавестись тылом. Разумеется, она по умолчанию возложена на меня – колоритное юное существо с красной тряпочкой поперек лба (хайратник реабилитирован и водружен на прежнее место). А главное - с восторженными глазами, из которых не просто выливается –
а выплескивается фонтан любви к жизни. Разве можно не заметить такую девочку?
Снежка доверяет мне слепо. В прямом и переносном смысле. Я отношусь к ней с нежностью, как
к детенышу антарктического пингвина, случайно занесенному в наши края и порученному моим заботам. Потому что иначе не выживет.

Я знаю, что на песенный праздник обязательно приедут ребята из клуба самодеятельной песни
«Шарман». Земляки. Человек 10 – 12. Это как минимум три палатки. И костер. Как-нибудь
впишемся! Да и кто спит на фестивалях ночью?! После концерта все будут бродить по кострам.
В этом броуновском человеческом движении на фоне дикой природы для меня заключена главная
магия подобных фестивалей. Я обожаю этот миг, когда ты из густой черноты ночи выходишь ;к какому-нибудь костру, живущему своей жизнью, поющему свои песни. Закон леса – никто и никогда не
прогонит человека, подошедшего к чужому костру. Если задержишься на три-четыре песни, тебе предложат сесть, потеснятся на бревнах, в крайнем случай, кто-нибудь пересядет на землю, ближе к костру.
Тебя просто примут в свой круг.
Ни о чем не спрашивая.
Нальют чаю. Если начнешь подпевать, могут и гитару передать по кругу. Не оттягивай все внимание на себя, почувствуй уникальность уже существующей у костра атмосферы, но и не прячь душу, не тушуйся. Ты им интересен точно так же, как и они – тебе. Человек, вышедший из ночной тьмы, для
сидящих у костра – микрокосмос.
Забавно, что тот же человек, ожидающий троллейбус на остановке, микрокосмосом никому не кажется. Закон жанра...

Хорошо, что изобрели «пуфики» - квадратные теплоизоляционные и влагонепроницаемые полиуретановые коврики, которые носишь на резинке на пояснице. Хочешь сесть на мокрое бревно или на холодную грязную землю – спускаешь «пуфик» на пятую точку и продолжаешь наслаждаться жизнью. Такие же пуфики, только размером 180 на 90, называются у туристов «пенки». Пенки стелют на дно палатки.
Они сохраняют тепло. Физическое.
Но я говорю не о физическом, а о человеческом тепле. О людях, которых еще три минуты назад в твоей жизни не существовало. И вот они проявляются из небытия. Обретают голос, тела, лица, характеры, становятся узнаваемыми. Плотность событий и эмоций на единицу времени – колоссальная. Почти кинематографическая. Посвященным, живущим от фестиваля до фестиваля, не нужно ничего объяснять.
А если человек не инфицирован вирусом фестивальной романтики? Тогда представь, что ты одинок, вырвался из прокрустова ложа бытовухи и работы, купил билет на поезд к морю, входишь в вагон и идешь по узкому проходу, загадывая, кто же окажется твоим попутчиком на ближайшие полтора суток. Знакомое ощущение? Бывало так, что соседу по купе ты вываливал все свою жизнь, с потрохами, до самого донышка?


…Свой «Шарман» мы нашли довольно быстро. Володька Никитин (как всегда, загадочно-бессловесный) деловито распиливал бревна и колол дрова. Их должно хватить на всю ночь. И еще на утро, чтобы дежурные по биваку смогли приготовить завтрак. Кудрявый Андрюха (простой парень, из работяг) вытягивал шею и раздувал ноздри, как охотничий пес. Он был на подобном неформальном
мероприятии впервые и от обилия симпатичных девушек у соседних палаток и на лесных тропинках просто обалдел. Сережка Иванов настраивал гитару и, кажется, был в духе (значит, мы полночи будем слушать и подпевать песни Визбора – ура, ура, ура!). Александр Стебловский (руководитель группы, главный человек в «Шармане») едва успевал здороваться и улыбаться – на фестивале было море его
знакомых. И все его ужасно рады были видеть.
Мы со Снежкой – тоже. С щенячьим визгом я бросилась Стебловскому на шею, как к родному отцу. И тут же ощутила его длинные пушистые усы на своей щеке.
- У нас остановитесь?
- Конечно у вас! Куда выгружать продукты?

Гм… Продукты – это сильно сказано. Две банки тушенки, по столько же – рыбных консервов и сгущенного молока. Пакет гречки и пачка риса. И еще какие-то пряники к чаю.

- Ну, вы тут располагайтесь, осмотритесь. – Саша по-отечески хлопает меня по плечу и убегает к своей палатке. Оттуда доносится требовательный плач: чета Стебловских вывезла на фестиваль годовалую дочку Тонечку. Подошло время подкрепиться, и тут обнаружилось, что во время тряски по бездорожью в
бутылочках с молоком произошла… сепарация: молоко разделилось на масло и пахту.
И Тоня решительно не оценила вкус новых продуктов.

…Уф... Привал. Теперь мы практически дома. Можно расслабиться. Вообще-то, я волновалась за себя намного меньше, чем за Снежку: «пингвинов» пристраивать трудно.
Кстати о пингвинах. Аламова нам как-то зачитывала письмо своей одноклассницы, поступившей в какой-то питерский вуз. В общаге ей было жить некомфортно, и она подыскивала съемную квартиру по объявлениям. Наткнулась на такое: «Порядочная семья сдаст квартиру сроком на полгода на особых условиях. Подробности – при встрече». Аламовская подружка долго перебирала в уме варианты этих самых «особых условий». Остановилась на двух: либо пара – извращенцы, желающие привлечь к своим сексуальным оргиям третьего участника. Либо нужно будет ухаживать за лежачей старушкой. Или ребенком-дауном. Подруга настроилась на «дауна», как на лучший из сценариев…

…Квартиру сдавала семейная пара – милейшие люди, ученые-океанологи, которым предстояла полугодовая антарктическая экспедиция. А «особыми условиями» оказались… пингвины Маша и Петя. Они жили в ванной комнате. В нее была переоборудована самая большая комната квартиры. С огромной, сделанной на заказ, глубокой чугунной ванной и хорошо продуманной системой слива в полу. И, конечно, с мощным кондиционером. Пингвинов требовалось кормить рыбой, которой были забиты две
внушительные морозильные камеры на кухне. Но, главное, их надо было… выгуливать! На специальных металлических цепочках-ошейниках. Причем в предрассветные часы, когда на улице можно встретить только героев-любовников, семенящих неуверенной трусцой в семейное гнездо, и дворников с припухшими глазами и равнодушными лицами.
За квартиру нужно было платить только добросовестным отношением к Маше и Пете. Аламовская подружка плакала, когда океанологи вернулись в Питер. И гладила пушистый мех на животе Маши. И просилась в гости, если у Маши и Пети появятся пингвинята. И вообще жалела, что поступила не на биофак.
Эта абсолютно реальная история произошла в 1988 - 89 году. Пройдет несколько лет, и она, пересказанная во множестве версий, станет одной из питерских легенд, вроде тех, что собрал писатель Михаил Веллер в своем бестселлере "Легенды Невского проспекта". Но все это будет потом... Двадцать лет спустя.

…У Снежки пингвинья, смешная, в раскачку, походка. И большая, почти идеально круглая голова. А еще сомнамбулические глаза за очень толстыми линзами, которые смотрят на все сразу и ни на что конкретно.

Я посадила свою подружку-пингвинюшку у костра, рядом с настраивавшим гитару Ивановым. Огляделась вокруг. Ага! И кто это плетется к нашему костру? – Гаврюша! Несет три невесомых хворостинки с видом «Прометея прикованного». Вот кто в моем представлении идеально подходит Снежке. Два сапога – пара. Гаврюшу зовут Андрей. Это мой старинный приятель по клубу. Интересно, о каких неприятностях он мне попробует рассказать на этот раз?
Гаврюша ужасно похож на Ослика Иа из русского мультика про Винни-Пуха. Он рыхловат и малоподвижен. Хотя и не лишен обаяния. Девушки иногда западают на его «демоническую грустинку» в бездонно-печальных серых глазах. Но очень быстро начинают догадываться, что особых причин для вселенской скорби этот субъект не имеет. Просто его стакан всегда наполовину пуст. Он магнит,
нет, даже не магнит, а пылесос для неприятностей. Поле неудач вокруг Гаврюши настолько сильно, что его чувствуют даже далекие от эзотерики оптимисты. И попадают в него. Гаврюша вляпывается в неприятные ситуации и вляпывает в них других. Мне это предстоит сделать на следующее утро. Но я этого еще не знаю и радостно улыбаюсь старому приятелю.

Вслед за Гаврюшей по тропинке идет Кирилл Левин. Несет полновесное бревнышко с задоринкой Ильича с картины «Ленин на субботнике». Кирилл – один из комиссаров «Юбилейного». Правда, в ту смену, когда я была в «Юбилейном», он не работал: служил в армии. А сейчас он учится в университете на математика. С Кириллом мы наскоро познакомились на чебоксарском фестивале весной этого года. В этом городе – необычная традиция. Во время антрактов на бардовских концертах зрители собираются в фойе и поют под гитару. Почти незнакомых людей объединяют знакомые песни. Во всех других
городах во время антрактов зрители пьют кофе, чай или пиво. И жуют новости разной степени свежести, заедая их бутербродами.
В чебоксарском фойе группа людей пела до боли родную песню из нашей, юбилейной, копилки: «Алые флаги рассвета трепещут над нами, вновь барабанщики дробью будят наш лагерь. К солнцу летят позывные комсомольского лета. День наступает новый, полный добра и света».
Сердце радостно рванулось к поющим. Мне не нужно вспоминать слова. Они впечатаны в подкорку. «День наступает новый – полный стихов и песен.
День большой и звенящий – от счастья он тесен…» - Минута на идентификацию. - Своя!

После концерта я рассказала о фестивале в Айше: «Первые выходные июня. Все поющее Поволжье, известные барды в жюри и вообще куча классного народу. Приезжайте, ребята!»

Ребята приехали. Кирилл тоже. Увидел меня, радостно замахал рукой:
- А наша группа – метрах в двухстах от вашего бивака обосновалась. Ребята из чебоксарского КСП «Горизонт», классная, спетая команда. Хочешь, познакомлю?
- Еще бы!


Мы идем к «Горизонту» сквозь сплошной частокол палаток и чужих костров – по наикратчайшей прямой. Вдруг я спотыкаюсь о «замаскированную» в траве невидимую растяжку палатки:
- Ай…
Кирилл успевает меня подхватить и вдруг смущенно добавляет:
- А знаешь, я все это время думал о тебе. И сюда приехал, чтобы тебя увидеть.
Упс! Вот так поворот. Я немного сконфужена, потому что никого из «Юбилейного» никогда не помещала в своих мыслях в формат «м/ж». Мне казалось, что это совсем другое тесто – не того сорта и замеса, из какого лепят женихов и невест.

(Продолжение следует)


Рецензии