Взрослая кожа Часть 9. Два неба

Прошел месяц. Мы с Эмилем бывали в кафешках и в кино, но на концерты и прочие безумно-массовые мероприятия больше не ходили. Предпочитали уютные лавочки в интимных объятиях июньской листвы. И, кстати, еще была сессия. Мы оба – Эмиль и я - хорошо учились, потому что оказались неисправимыми перфекционистами. Оценка «четыре», тем более – «три» нас не устраивала.

О чем мы говорили? Я рассказывала Эмилю о прелестях коммунарской методики, потому что всерьез болела этой темой. Именно болела. Люди, побывавшие в лагере «Орленок» или ему подобных лагерях, навсегда инфицированы вирусом коллективистской романтики. Я и была одной из таких "инфицированных". Коммунарство было моей идеологией жизни. Религией.
Даже курсовую работу я защищала по коммунарскому движению от Антона Макаренко до наших дней, не обращая внимания на ехидное хихиканье однокурсниц. Почти год после этого носила кличку «Коммунарка Таня».

В девятнадцать лет мне безумно важно было поехать на собственные, сэкономленные на обедах, деньги на очередной коммунарский сбор куда-нибудь в Челябинск. И ведь ездила неоднократно! Чтобы не спать трое суток в среде подобных мне восторженных романтиков.

Смысл сборов сводился к тому, чтобы незнакомым прежде людям встретиться в каком-нибудь городе, на базе, предположим, школы-интерната (ведь надо же хоть как-то есть и спать), быстро перезнакомиться, встать в орлятский круг и, обняв друг друга за плечи, спеть несколько объединяющих песен-паролей. Или, как мы их называли, "песен Силы". Вот он, энергетический апофеоз, коммунарская мистика: по нашим плечам, рукам, улыбкам течет живая невидимая сила узнавания, родства, непохожести на других. Ты стоишь в орлятском кругу и ощущаешь, как близки и бесконечно дороги тебе все эти прежде незнакомые люди. И как много ты можешь им доверить. А они - тебе. Да что там говорить: к концу трехдневных сборов мы все кажемся друг другу братьями и сестрами. Нашей горячей искренностью можно растапливать костер. Вместо спичек. Огромный такой, ярко полыхающий костер общечеловеческой любви.

Потом мы разбивались на группы (отряды), придумывали себе названия, девизы, выбирали «свои» речевки и песни. И начинали готовить КТД (коллективные творческие дела) – веселые маленькие капустники. Думаю, добрая половина бывших коммунаров моего поколения работает нынче аниматорами в санаториях, домах отдыха, отелях. Или ведет свадьбы, корпоративы. Человек-тамада. Развлекает публику силами и средствами самой публики. «Из искры возгорится пламя» - вот они и разжигают его, эти маленькие разрозненные человеческие искорки, не сумевшие (нет, скорее, не захотевшие!) повзрослеть…

После ужина устраивается презентация отрядов. Мы радостно просматриваем пять-шесть (по числу коллективов) сценок-постановок, общим голосованием определяем лучших. Спорим до хрипоты, не замечая, как болят отсиженные на длинных узких скамейках в спортзале наши пятые точки. В конце мероприятия (ближе к полуночи) опять становимся в огромный – человек на двести – круг и радостно горланим под четыре-пять состроенных инструментов: «Расчехляй гитары, барды, душу музыкой
лечить!».
Это было счастье в чистом виде. Без примеси фальши. Без капли стеснения. Наш «эгрегор» собирал под свои знамена разных людей, преимущественно недопонятых, частью – маргинальных. Выломленных из скучной размеренной жизни. Максималистов-чудаков, притом ужасно обаятельных.
Наше бесхитростное коллективное лицедейство под «грифом» коммунарской педагогической методики было, в сущности, вещью приятной и, в умеренных дозах, безобидной.
Другое дело, что большинство из нас не умели отмерять эти самые «дозы».

Сборы были инструментом, которым мы прорубали «окна» в идеальное измерение. Люди-чудаки сами создавали это пространство волшебства и идеальных дружб и в короткий срок реализовывали в нем себя по максимуму. Потому что знали: скоро этот «портал» закроется, и нас вышвырнет в серую действительность, диктующую свои серые, бескрылые законы. Не потому ли при расставании мы рыдали как сумасшедшие?


…Бедный влюбленный Эмиль мирится с этим моим легким «прибабахом». В его глазах он меня в каком-то смысле даже украшает. Делает «девушкой с изюминкой». Эмиль готов идти на жертвы – делить меня с моими любимыми сборами и фестивалями. Он старается думать о них, как о чем-то одушевленном, совершенно необходимом лично для меня. Как воздух.
А еще он готов на мне жениться...

...Кульминация. Волшебный июньский вечер. Запахи травы, вкрадчивый шепот свежих листьев. В воздухе разлита благодать. Природа в томлении. Соловьи заходятся в неистовых трелях, изнемогая от невыразимой нежности. Время признаний и поцелуев. Мы с Эмилем стоим, обнявшись.

- Представляешь, ты будешь уезжать на свои сборы и через три дня возвращаться с них усталая, изможденная бессонными ночами и бесконечным коллективным творчеством. – Нашептывает мне на ушко Эмиль без тени иронии. – А дома мы будем ждать тебя с сыном (поцелуй в ушко). Уберем квартиру к твоему приезду (еще один поцелуй). Выдраим все до блеска (еще два поцелуя). Приготовим вкусный ужин… (его губы щекочут мою шею). Только ты и не заметишь наших стараний. Ляжешь спать, еще улыбаясь тем людям, со сборов. А я укрою тебя одеялом и тихо поцелую в висок. Отдыхай, моя любимая…

...Скука смертная. Сплошная проза жизни. – Я едва сдерживаю зевок. - Ничего общего с высокими идеалами. У нас – разное небо, Эмиль. Два неба. Твое - и мое. Нам не суждено вместе летать. Да и вряд ли ты вообще сможешь. Если и полетишь, то низе-о-о-о-о-хонько...


Я лишаю человека права полетов мысленно. Как мне кажется, гуманно. Молча. Мне холодно от его горячего дыхания на моей шее.
Я не люблю его. Боже мой! Как страшно, как отчетливо я понимаю в эту минуту: это не мой человек. Не мой! Любящий, но – нелюбимый…

Мне девятнадцать. Я глупа - бесконечно, преступно, жестоко глупа. Я не ведаю, что творю, убивая собственное будущее счастье. Ну и что ж, что бескрылое, зато такое уютное и близкое!

Мне всего девятнадцать! Я умна и дальновидна. Потому что чувствую: я стою у кромки огромного и волнующе прекрасного океана жизни. Его волны ждут меня. И домик на берегу мне пока не нужен.

Прощай, Эмиль!

…Через три дня я уезжаю на бардовский фестиваль в лесной палаточный городок. Эмиль это знает. И знает заранее, что я к нему не вернусь – так и уйду с рюкзаком и гитарой в другую жизнь. Не оборачиваясь.

Он всегда это знал – даже когда спонсировал отправку моих безденежных приятелей-коммунаров первым классом на белом пароходе по маршруту «Казань – Нижний Новгород». Потому что на метеоры билетов не было. А дома загостившихся в чужом городе горе-романтиков ждали родители. Эмиль платил за моих друзей, не надеясь получить ни денежного перевода, ни слова «спасибо» скупой телеграфной строкой. Рассчитывая на одну лишь мою летучую, как сон, полуулыбку.

«Мне было довольно видеть тебя, встречать улыбку твою. А если ты уходил к другой или просто был неизвестно где – мне было довольно того, что плащ твой висел на гвозде…».

Так способна сказать о своих чувствах не взаимно влюбленная женщина. Интересно, как бы сказал о них не взаимно влюбленный мужчина?
А я ведь даже свой дурацкий хайратник в горошек ему на память не оставила…
Нужно слушать собственное сердце. Только оно скажет тебе правду. Только оно подскажет, что делать…

Прости меня, Эмиль!..

(Продолжение следует)


Рецензии