Взрослая кожа часть 6. И это пройдет

Это оказалось больше, чем разрыв. Чем предательство. Чем внезапная смерть живого, полнокровного, устремленного в будущее чувства.
Из моей души, как из ванны, выдернули пробку, которая удерживала во мне любовь. Каждая клеточка с животным бессильным ужасом ощутила, что любовь – смертна. Преходяща. Жестока. Слаба.
И лукава.
Я поняла, что на чувствах можно играть, как на струнах музыкального инструмента. Задавая тональность и ритм. Совершая неожиданные модуляции, внезапно обрывая мелодию.
И чувствами играть тоже можно. Кукла Маша, кукла Зина. Одна брюнетка, вторая блондинка. Рыжая лежит в коробке. Надоела. Не жалко. Ведь в рамках игры куклы плачут кукольными слезами. А вне игры вообще обессмысливаются.
Наконец, играть можно в сами чувства - как в кубики, кропотливо составляя, а потом с непонятным
необъяснимым сладким садизмом разрушая построенные башенки.
Страшное открытие. Еще не аксиома, слава богу, нет. Только гипотеза. Теорема, кричавшая: «докажите меня!»
И жизнь не скупится на доказательства.
Моя душа все еще лежит в глубоком анабиозе. И оттуда, из внутреннего прозрачного льда, ведет наблюдения за жизнью. Жизнь не стоит на месте, не скупится на события, все время подбрасывает новый материал. Никакого «миндаля» и «сиропа»: все жестко, по-честному. Или ее поймаешь и оседлаешь ты сам, или она пригнет тебя. Третьего не дано.
Осень 1988 – зима 1989 годов. Казанский феномен, о котором уже пишут в федеральных газетах, в разгаре. Улицы буквально наводнены гопниками. Новая формация людей с какими-то социокультурными аномалиями. Они носят характерно надвинутые на брови одинаковые шапки, темные бушлаты, напоминающие «зоновские» телогрейки. Они круглоголовы и коренасты, их накачанные плечи всегда напряжены, а руки, согнутые в кулаки, заточены под удар. Карманы оттопыривают тяжелые металлические предметы. В глазах – угрюмая злоба. Любовь и дружбу им заменяют ценности стаи. Самые ласковые и теплые слова в их лексиконе – братан и матрешка. Кто не братан – потенциальный враг. Кто не матрешка – чувиха. Над чувихой можно глумиться, пока не надоест. Можно ее «опустить» при желании. Жестко, «чисто конкретно». Родина, кто превратил тебя в зону?! Откуда взялись эти новые стеклянноглазые чернобушлатники, сметающие все на своем пути в Никуда?
Когда гопоте надоедает «мочить» себе подобных – стенка на стенку, район на район, с пробиванием дырок в черепах цепями и монтировками, она начинает охоту на студентов. Идет тотальный шмон общаг. Общежитие филфака-журфака-истфака – один из самых лакомых кусков. Тщедушные малахольные филологи не способны сопротивляться в принципе. Ну, разве что монголы. Кстати, наши воинственные потомки Чингиз-хана оказались на высоте: живо, без всяких монтировок, одной левой, впечатали в стенку пару залетных разведчиков местности. И пятый этаж оставили в покое.
Но только не нашу 158-ю комнату.
Именно сейчас нам предстоит узнать правду о помещении, которое нам с барского плеча «подарил» прикормленный председатель студсовета Аскаров. Оно называлось «хатой на заклание». Здесь собирались авторитеты братвы из враждующих группировок и забивали «стрелки», планировали сходняки» и «махачи». Сюда приволакивали чувих, чтобы отыметь их по полной программе. Морально и физически.
Здесь, в сущности, невозможно было спастись, укрыться от агрессии мира. Потому что эта комната
была самой общедоступной во всем общежитии. Тот самый безразмерный «балкон» - крыша столовой, на которой мы так беззаботно распевали песенки летом, - оказался идеальным плацдармом для высадки «оккупационных войск». К торцу столовой была прилеплена наружная металлическая лестница, которая вела прямиком на крышу. Под наше окно. Когда в него впервые постучали – привычно, громко и требовательно – в середине промозглого ноября, мы не открыли. Стук повторился. - Затаенная
испуганная тишина в ответ. Через пять минут окно проламывает мощная рука в толстой перчатке. В зияющую дыру радостно устремляется ветер, подхватывая с собой снежинки, и за несколько секунд на
подоконнике образуется небольшой сугроб.
Дело происходит ночью. Мы спешно надеваем халаты поверх ночных сорочек. Челихина бежит за помощью. В приоткрытое окно вваливаются двое. Навеселе. Оглядывают нас оценивающим взглядом.

- Паш, ты сма-а-а-а-а-ри, две морковки, одна чувиха. – Это говорит красноносый, с тонкими изломанными губами.
Я понимаю, почему линия губ изломана: этот рот разбивали, а потом сшивали. Может, и не один раз.
Второй, который Паша, - круглоголовый, лысоватый, с влажными темными глазами чуть навыкате. Выражение лица не очень адекватное. Невозможно понять, что он собирается сделать в следующую секунду. Но когда он отворачивается, я успеваю заметить небольшую металлическую пластину в
затылочной части его черепа.

- Чё уставилась, чувиха? – Эта реплика адресована мне. – Иди ставь чайник!
- И не подумаю. Я вас в гости не приглашала. – У меня немеет нёбо от собственной смелости.
В горле пересыхает. Смотрю прямо в глаза этому уроду и не двигаюсь с места.
- Ты чё борзеешь, коза???!!!!! Ты вааще знаешь, с кем говоришь? Кто к тебе в гости пришел? Я – Паша Хохол, авторитет первогорковских.Слыхала? Мы щас с Ильдаркой по полтыщи пацанов на махач подпишем. Его и моих. Да мы… - Паша сжимает кулаки и медленно надвигается на меня. – Ты ваааше кто такая, что на авторитетов гавкаешь?!
- Уроды вы моральные, а не авторитеты, - произношу я с видом человека, которому больше нечего терять. (Эх, жаль, я не умею плеваться. Сейчас бы - самое время плюнуть в эту рожу, пока не убили). И чтоб поняли наверняка, добавляю презрительно: чмошники. Мразь.
- Чайник вскипел! – Театрально громко и отчаянно неестественным кукольным голосом Мальвины вставляет реплику Аламова. – Прошу всех к столу!
Хохол поворачивается к источнику неожиданного звука. Смотрит на стройную пепельную блондинку с пухлыми, подрагивающими от страха губами и ухмыляется:
- А ты ничего…
Отворачивается от меня, подходит к ней и, радостно осклабившись, облапливает ее за талию и
сажает к себе на колени. Аламова ведет себя как паинька. Из горловины ее фланелевого халатика выглядывает трогательный треугольничек тоненькой девичьей шеи.Как раз перед глазами Хохла. Он прищипывает Ольгу за шею, как куреныша. Притягивает к своим губам и смачно впивается ими в ее нежную прозрачную кожу.
Второй, который Ильдарка, пытается развеселить Ханипулю. Она замерла в позе тушканчика за столом. Шоковая реакция – заторможенность.
У Ильдарки благодушное настроение. Он в той стадии опьянения, когда еще хочется обнимать и целовать мир, а не бить его сапогами. Незваный гость забрасывает ногу на ногу и, картинно отставив руку с зажженной сигаретой, начинает декламировать:

Наступила осень. Отцвела капуста.
И совсем увяли половые чувства.
Выйду на дорогу. Брошу хрен я в лужу.
Пусть машина давит - на хрен он мне нужен?

...В комнате тишина. Ленка таращится на Ильдарку, но не может выдавить из себя ни капли смеха. Где, черт подери, Челихина? Где помощь?! Сколько может продолжаться эта вакханалия?

Вакханалия продолжалась еще часа два. Час «авторитеты» толковали между собой на малопонятном гопницком языке с односложными бездарными вкраплениями русского мата. Потом выдавливали подневольные ласки из обмякших, смирившихся девчонок.
Я легла на свою постель и демонстративно отвернулась к стене, закрыв глаза. Что было силы сдерживала слезы бессильной ярости. Боролась сама с собой. Мне казалось, что если не заплачу, значит – не сломалась, победила.
Челихина нарисовалась под утро, когда гопники отбыли восвояси. Все так же, через окно. Из него безбожно дуло. Гора снега на подоконнике увеличилась, снежинки не удерживались на ней и плавно оседали на пол.
- Где ты была?! – набросились мы на нее. - Почему не вернулась с помощью?
- Нельзя было. Мне умные люди объяснили, что это у них называется «сдача», «подстава». Они этого не прощают никому. Покалечили бы всех четверых. Не сейчас, так в следующий раз. А может быть, и убили бы. Я за вас боялась. Пришлось браво отсидеться в окопах.
Хохол и Ильдар приходили – все также в ночи, внезапно, через окно - еще несколько раз. Выдергивали девчонок, как морковку из грядок, не церемонясь. Со мной они играли в игру под кодовым названием «Зоя Космодемьянская». Душили полотенцем, привязывали за руки к постели. Выводили в одной ночнушке на крышу. Зимой. Пытались полить пеной из огнетушителя.
С огнетушителем вообще вышел прикол.
Как-то Хохол ворвался в окно взбешенный. В нем клокотала ярость:
- Ты! Накатала! Телегу! В ментовку!!!!!!! - Его эмоции зашкаливали. Еще чуть-чуть, казалось мне, и раздавшаяся от возмущения черепная коробка выдавит из себя платиновую пластинку, как пробку. И гнев потечет из Пашкиной дурной черепушки вместе с остатками мозгов.
Он перевел дыхание, сглотнул и продолжил обвинительную речь:
- Сейчас мы пойдем с тобой на крышу. При свидетелях. И я оболью тебя пеной вот из этого самого огнетушителя. Я снял его с противопожарного стенда у вас в общаге. Если пена есть, значит, это
действительно сделала ты. И я тебя прямо в этой пене сбрасываю с крыши. Ферштейн?
- Ферштейн. А если пены не будет? Что тогда?
- Ну, тогда, получается, ты не виновата. Я, типа, извиняюсь перед тобой и оставляю жить.
Стоять босиком на обледенелой крыше чертовски неуютно. Этот спектакль с потенциально летальной перспективой уже порядком начинает мне надоедать. Отличные шансы – пятьдесят на пятьдесят. Вот и проверим, есть ли у меня Ангел-Хранитель. И вообще – справедливость на свете.

…Пены в огнетушителе не оказалось. Он всхлипнул, натужно зашипел, чихнул – и затих в руках Хохла.

- Так ты чё, выходит, не писала на меня телегу в ментовку?! – Хохол удивлен и где-то даже обрадован.
- Выходит, не писала, Паш. Я даже не знаю, где она находится, эта твоя ментовка.

Мне разрешают вернуться в комнату. Я чувствую, как мои босые стопы протыкают тысячи острых болючих игл.
Я вспоминаю этот огнетушитель всегда, когда у меня сильно замерзают ноги…


...Пройдет еще полгода, и Паше Хохлу проломят череп вторично. Врачи сделают все возможное, чтобы спасти ему жизнь. Но будут задеты слишком важные зоны мозга, отвечающие за интеллект и моторику. Он навсегда останется прикованным к инвалидному креслу дебилом с отвисшей губой.
Ильдар сядет в тюрьму через девять месяцев. Групповое ограбление с убийством охранника склада.


Больше к нам через окно никто не наведывается.
Переходя на третий курс, мы прощаемся с этой камерой пыток под номером 158 без всякого сожаления.
Я бросаю последний взгляд на стену, на которой красивым почерком выведено рукой Оли Аламовой: «И это пройдет»…
Сколько раз в состоянии страшного отчаяния мои глаза прочитали это изречение с перстня Царя Соломона? Сколько раз поверило им разбитое, униженное, но гордое сердце-подранок?
Соломон не обманул: и «это» проходит тоже…
(Продолжение следует)


Рецензии