Взрослая кожа Часть 5. Лето милосердия

Пронзительно нежный июнь… Он был особенным, совершенно отдельным в моей жизни. И, наверное, запомнится навсегда.

- Господа студенты! Я вынуждена обратиться к вам за помощью! – Перед аудиторией стоит черноволосая женщина на очень позднем сроке беременности. Я – дочь вашего преподавателя Тамары Сергеевны Одинцовой. Она сломала шейку бедра и в настоящее время находится в больнице. Меня зовут Тамара Владимировна и я… - Женщина смущенно оглядывает свой огромный живот. – В общем, примерно через неделю, если не раньше, я сама окажусь в роддоме. А у нас… на руках… парализованная бабушка. И за ней некому ухаживать. Может быть, кто-нибудь согласится помочь нашей семье?

Повинуясь импульсу сердца, я тут же поднимаю руку. Оглядываюсь на аудиторию – и вижу еще пять спасительно воздетых рук-маяков. Кто бы сомневался: вся наша 158-я комната, в полном составе. И две наши ближайшие казанские подруги. Молодцы, девчонки!
Тамара Владимировна просит нас разбиться на пары и установить график дежурства. Нам с Ханипулей выпадает первая вахта.

Томуся (как мы тут же окрестили ее про себя) везет нас в квартиру своих матери и бабушки. Проводит беглый инструктаж, объясняет, где что лежит и как этим пользоваться. Смущенно добавляет: вы там посмотрите… макароны, крупы какие-то, кажется, есть. Сденьгами вот пока напряженка. Но я решу этот вопрос и успею к вам еще на днях заехать.
И… убегает. Оставив нас, восемнадцатилетних девочек, в чужой квартире со старым больным человеком, к которому она даже не посчитала нужным зайти. Дверь захлопнулась, издав при этом
почти человеческий горестный всхлип.
Мы с Ханипулей робко озираемся по сторонам, еще не до конца осознавая, на что «подписались».

- Тамара, это ты? Зайди ко мне! – Скрипучий, ржавый голос заставляет нас вздрогнуть. Мы с Леной беремся за руки и отважно двигаемся к его источнику. Открываем дверь..
О, Господи!..
Таких стариков показывают порой в сюжетах о домах престарелых. Истощенная, со свалявшимися седыми космами, в грязной ночной рубашке, с жутко отросшими и загнувшимися внутрь ногтями, с
пролежнями на теле, на очень несвежей, вонючей постели. Прижизненный медленный ад.
Я чувствую, что меня «повело». Голова закружилась. Коленки подгибаются. К горлу подкатывает тошнотворный ком. Но я отдаю себе жесткий приказ:немедленно посмотри этой женщине в глаза и скажи ей «Здравствуйте»!
- Здравствуйте. Мы студентки вашей дочери Тамары Сергеевны. Ваша внучка сообщила, что она в больнице и попросила вам помочь. Меня зовут Таня. Моя подруга – Лена. А вас как зовут?
Старческие глаза смотрят с недоверием и надеждой:
- Нина Андреевна. Что ж, будем знакомы, девочки. Сочувствую вам всем сердцем. Не сбежите? – Старушка пытается улыбнуться, отчего ее лицо растягивается в страшную пергаментную беззубую
маску.
Я чувствую, как ток пробегает по зигзагу тройничного лицевого нерва, уголки губ предательски дергаются, но выдавливаю:
- Нет, не сбежим! Мы будет с вами столько, сколько потребуется. Скажите, когда вас мыли последний раз? Когда меняли постельное белье?..
…К концу дня атмосфера в квартире меняется. Из нее уходит запах близкой смерти. И это наша главная победа.
Мы отнесли на простынях в ванную и помыли нашу подопечную. Лена остригла ей ногти. Перестелили бабушке белье.Переодели в свежую ночнушку. Научились пользоваться туалетной сковородкой на
длинной ручке (других ночных ваз у старушки не было).
В холодильнике обнаружилась открытая пачка пельменей и замороженная «птица счастья» - синюшная тощая тушка цыпленка. И много-много намерзшего льда. Еще мы нашли пол-пачки рожков, банку свиной тушенки, немного сахара, лавровый лист и соль. Сварили рожки, заправили тушенкой.Накормили Нину Андреевну, поели сами. Какой огромный день. Просто бесконечный день!

- Тань, у меня такое чувство, что мне не 18, а 38. – Лена смотрит на меня усталыми грустными глазами. А у тебя?
- А мне кажется, что мне 300 лет. Как Черепахе Тортилле, - пытаюсь отшутиться я, - но чувствую, как по спине побежали мурашки.
Сколько мне, Господи? И почему я здесь? Почему – я?!

Бабуля вела себя молодцом. За ночь пришлось подходить к ней лишь дважды. Утром, после туалета, умывания и причесывания, она улыбалась трогательно и светло, как нарядная девочка перед
рождественским сочельником. Мы накормили ее пельменями (к сожалению, без масла
и сметаны). Лена осталась в квартире, а я пошла на Московский рынок за продуктами.
Мы кормили бабушку на собственные стипендии. Слава богу, у меня, как у отличницы, была повышенная – 60 рублей. Я запекала минтай с луком под сырной шапочкой, делала паровые котлеты, взбивала
картофельное пюре. Однажды принесла с рынка кулечек свежей клубники, и Нина Андреевна ужасно обрадовалась ей. В квартире поселился жилой дух. А однажды я съездила в общежитие за гитарой, и мы с Леной перенесли наши песнопения на крохотный балкончик.
Прошло дней девять.
Томуся больше не появлялась. Видимо, схватки начались раньше, чем она рассчитывала, и ее увезли в роддом.
Ну, не беда. Прорвемся. Будем экономить на себе. Лишь бы на еду для бабушки денег хватило.
Старушка крепла и расцветала на глазах. Оживленно рассказывала по вечерам о своей молодости, о семье, о рано умершем любимом муже. Однажды попросила зеркало. Сказала, что ей не давали его
последние пять лет.
Она была абсолютно адекватной в свои 87 лет. Только очень одинокой, беспомощной, никому не нужной и запущенной.
И еще я почувствовала, что образовалась тоненькая теплая ниточка между нами. Мне было уже не все равно, что у нее на душе, удобно ли ей лежать. Она звала меня к себе чаще, чем Лену. Я откладывала учебники и тетради в сторону (мы параллельно готовились к летней сессии) и бежала на каждый чих и всхлип.

- Таня, а у тебя есть молодой человек?
- Есть. Его зовут Андрей. Он замечательный.
- Приведи его в гости. Я хочу посмотреть, кому досталась эта прелестная девочка…

Я привела Андрея знакомиться. Ханипуля уехала в общежитие. Андрей помог мне донести Анну Андреевну до ванной комнаты и обратно. Он поднимал ее легко, как тряпичную куклу с безвольно болтающимися ручками-ножками.

И он остался ночевать.. Это была наша первая и единственная ночь наедине. Светлая, беспокойная и душная июньская ночь через стенку с парализованной женщиной.


Он осыпал меня ливнем поцелуев, покрывая ими все тело, волосы, каждую встрепенувшуюся мурашечку. Его тонкие и чуткие пальцы нащупывали мою грудь, нежно касались сосков сквозь
тонкую ткань ситцевого халатика. Меня неимоверно влекло в этот жар, в эту сладкую тайну, хотелось потерять себя, чтобы обрести нас. Но именно в тот момент, когда я почти отключила голову и послала все свои «табу» в тартарары, раздалось скрипучее: «Та-а-а-а-ня. Подойди ко мне!».

Когда я вернулась, Андрей сидел на кровати, обхватив голову руками. Он пробовал связать оборвавшуюся ниточку по-настоящему взрослой близости снова и снова, но она не давалась в руки,
путалась, рвалась. Момент был упущен…

…Утром он уезжал в стройотряд. В молдавский городок Кагул. Я даже не могла проводить его на вокзал, прикованная к Нине Андреевне.
Мы обнялись на пороге чужой квартиры настолько крепко, насколько могли. До хруста в плечах. До остановки дыхания...


…Вещий сон. Он спас меня, разделив горе на две половины. Я увидела его в августе, когда мой любимый был еще в стройотряде. Я проснулась от собственных слез, застрявших в горле, не дававших
сделать вдоха. В комнату вошла мама, и я ей тут же пересказала свой сон, захлебываясь слезами, давясь словами:
Комната Андрея. Интимный полумрак. Андрей сидит на своей кровати. На нем – только трико. Торс обнажен. Рядом с ним, прильнув к его предплечью, - девушка со светлыми пушистыми длинными волосами, с приятным, чистеньким, округлым лицом. Ее глаз я не вижу – они полуопущены. На нежных губах играет мягкая улыбка. Андрей ласкает ее волосы, целует в висок. Она невольно тянется к
нему – любимая и любящая, озаренная внутренним светом. Его женщина. Не девушка - а именно женщина. Между ними – не сладкое предчувствие, а сама сладость.

Я вижу себя со стороны. Вот я – застыла в дверях в нелепой позе с приподнятыми руками. В одной из моих рук какая-то коробка. Она тоже зависла в воздухе. Я, не отрываясь, смотрю на голубков и перестаю дышать.
Проходит несколько минут. Ощущение замедленной съемки. Я до сих пор не дышу. Как будто разучилась. Как будто мне больше никогда не понадобится воздух.Потому что я больше не буду жить.

И тут токи моего безмолвно кричащего отчаяния доходят до Андрея. Он поднимает глаза и сдавленно, хрипло, испуганно произносит: «Таня…».
Какие-то невидимые добрые руки выносят меня, бездыханно застывшую, из этого ночного кошмара. Я – на границе яви, из моей только что умершей груди уже прорывается первое глухое, сдавленное рыдание, на него накатывается вторая волна слез – щедрая, свободная, большая. Я плачу, не сдерживаясь, как, может быть, плачут только раз в жизни у гроба самого дорогого
человека.
Я плачу на могиле своей любви.
Мама успокаивает меня: «Это же только сон, доченька. Ты волнуешься за него, переживаешь, вот тебе и снятся всякие ужасы. Забудь поскорее, не бери в голову. Напиши ему письмо, в конце концов. Приедет из стройотряда и получит в общежитии первую весточку от тебя, обрадуется…»
Моя интуиция стучит набатом: не обрадуется. Произошло непоправимое. Письмо ничего не изменит, но я все-таки пытаюсь закодировать свое чувство в буквы, спрятать нежность в междустрочия, вдохнуть жизнь и веру в чудо в казенный конверт.
Мое письмо отправляется в Казань, а я вычеркиваю из календаря каждый прожитый день без Андрея.

…Он не пришел ко мне в общежитие. Ни 1 сентября, ни потом. Я посерела лицом и жила в унисон с осенью. Смиренно ждала увядания листьев и отмирания чувств. В таком настроении меня и застала моя самая близкая, еще со школьных времен, подруга Лена Курочкина – человек потрясающей самоорганизации, умеющий разложить по полочкам даже самые иррациональные вещи на свете.
- Чего ты ждешь? – Лена энергично трясет меня за плечи. – Хуже незнания нет ничего. А вдруг он ногу сломал в этом своем дурацком Кагуле? Или руку? Вдруг он подхватил какую-нибудь инфекцию и вообще попал в больницу? А ты сидишь, как дура, и льешь слезы. А ему помощь твоя нужна. А если даже не
нужна – ты все узнаешь. Поплачешь. Успокоишься. Примешь как факт. Вытрешь сопли - и будешь жить дальше.
- А ты поедешь со мной?..
- Инициатива наказуема. Куда ж я денусь!

… Через час мы увидели мой сон вместе с Леной. Наяву. А в руке моей, оказывается, застыла коробка с сервизом. Веселеньким таким, уютным, ярко рыжим, с озорным белым горошком. Я долго выбирала именно такой сервиз для Андрея. И вот, повезла вручать приготовленный ко дню рождения подарок. Умереть на месте мне не позволило изумление. Я смотрела на реальность, как на фильм, снятый для меня персонально и прокручиваемый перед моими глазами уже второй раз. Тот же полумрак. Тот же голый торс и синие трико. Те же пшеничные мягкие волосы и нежный овал лица у девушки. Та же ее поза – безотчетного доверия, полной близости, принадлежности мужчине… И тот же самый затравленно-удивленный взгляд Андрея, его придушенное, глухое «Таня…».
Только добрые руки из сна были не невидимыми, а энергичными руками моей подруги. Они развернули меня, вытолкнули из комнаты. Потянули за собой по лестнице. Да, еще вытащили из моей застывшей жмени коробку, перевязанную лентой, и демонстративно поставили ее у самой двери, ведущей в
теперь навеки чужую жизнь.
- Это наша маленькая месть, этим сервизом мы отравили все его будущие чаепития! Даже если он разобьет и выбросит его. Какой замечательный ты придумала подарок!
…Я слышу слова Лены, как в тумане. Вот мы уже на улице.
Конец октября. В воздухе опять кружатся снежинки. Уже не наши с Андреем, тающие
на горячих щеках и губах, а абсолютно нейтральные, чужие.
Странно видеть себя со стороны. Мы с Леной едем в такси, а в окна машины заглядывает девушка в песцовой шапке с каракулевой макушкой с моим, только как-то странно застывшим, лицом. Она не отстает от машины. Я вижу ее и одновременно смотрю на свою физиономию ее глазами. Я вижу каждую сползающую по щекам, носу, подбородку без всяких мимических усилий слезинку. Я как будто
раздвоилась, распалась надвое, и эта раздвоенность опять спасает меня, заставляя удивляться, испытывать какие-то эмоции. Жить. Я не понимаю, что вижу в стекле собственное отражение.

Мне восемнадцать. 22 октября 1988 года я похоронила свою первую взрослую любовь, а вместе с нею – самую радостную, сияющую, живую часть самой себя. Я абсолютно уверена в этом.

Лена ведет меня в комнату к своему приятелю. Там люди, разговор, спокойный быт, горячий чай. Это, по мнению подруги, лучшее для меня лекарство. Правда, выясняется, что ни есть, ни пить я не могу. Еще не могу разговаривать и улыбаться. Лена шепотом пересказывает другу причину моих страданий. Он задерживает на мне чуть более долгий, чем обычно, взгляд. Сочувствует…

Потом я возвращаюсь в свою комнату и молча, не раздеваясь, падаю на кровать. Ничком. И в этом недвижном состоянии, как в коконе, пребываю два дня и две ночи. Звуки и запахи жизни не могут пробиться ко мне. Натыкаются на невидимую броню. Наверное, так происходит перепрограммирование жизненных каналов. Канал «Любовь» вообще удаляется из настроек. Вместе с кнопкой. Антенна больше не принимает волн этой длины.
Надо мной никто не смеется. А еще все стараются говорить тише, как будто в комнате лежит покойник.

…Только через год я опять научилась улавливать идущие от мужчин флюиды. Все это время особи мужского пола не имели для меня даже персональных лиц…

...А через девять лет я совершенно случайно узнала о судьбе Андрея. От девушки, оказавшейся в том самом стройотряде в Молдавии в то жестокое, такое нечестное по отношению к моим чувствам и надеждам лето.
Света сама подошла к Андрею на дискотеке. Пригласила на белый танец. Потом они в обнимку гуляли под луной. Стрекотали цикады. Пахло летом и сладкими запретными плодами. Один из них они и сорвали.
Самый сочный и скороспелый. По классике жанра – на сеновале. В день знакомства, который разом перечеркнул все девять месяцев моей любви. Никто не думал о последствиях вспыхнувшей страсти. В начале сентября выяснилось, что Света забеременела. Когда я принесла тот злополучный сервиз, она уже носила в себе самую лучшую часть Андрея – его продолжение.
Андрей и Света поженились. Переехали в общежитие пединститута, в котором училась Света и где им дали крохотную комнатку. Девушка тоже была иногородней. Родился сын. Болезненный и плаксивый. По ночам Андрей боролся с раздражением и бытовыми трудностями. Днем пытался учиться. По вечерам
шел разгружать молочные товары в ближайший продовольственный. Шатаясь от усталости, брел в комнату, где его ждала задерганная жена, орущий младенец, немытая посуда и гора грязных пеленок: в общежитие целый день не было воды. Утром ситуация повторялась. Как в тогда еще не снятом фильме «День сурка». Только без хэппи-энда.
…Андрей развелся со Светой, когда его сын пошел в первый класс. Света увезла ребенка в свой город.
- Он глухо запил. Из инженеров его поперли в мастера, но, наверное, и там не задержится, - закончила свой рассказ Татьяна. И вдруг спохватилась: а ты-то его откуда знаешь?!...
- Да так, шапочное знакомство, давно это было… Почти в прошлой жизни.

Ни один мускул не дрогнул на моем лице. Лишь где-то глубоко, между ребрами, что-то всхлипнуло. И тут же затихло...

Просто…
Просто лопнул шарик чувств –
Вышел воздух.
Я теперь на мир смотрю
Очень просто.
Просто лопнул трос стальной,
Так державший
Взгляд бессонный мой, шальной,
Провожавший
В ночь чужую, в слепоту, в бездыханность.
Приняла и эту ночь я как данность.
Просто тихо лопнул нерв
В подреберье.
Ты уже в другой судьбе.
Я за дверью.
Просто здесь произошло чувств
Убийство.
Умерла любовь. А мы - живем.
Два убийцы...

(продолжение следует)


Рецензии