Взрослая кожа Часть 4. Общага

Между тем Оля Аламова и Лена Ханипина страдали не меньше, чем я. Первую подселили к монголкам (тот же языковой барьер плюс постоянный запах прокислого нутряного бараньего жира и долго немытого, потного человеческого тела). Бедную Ольгу аж передергивало, когда она рассказывала о прелестях такого соседства.
Ленке повезло разделить комнату с девушками из Лаоса. Они все время улыбаются, громко «мяукают» на своем языке (преимущественно по ночам) и любят жарить огурцы. Других «прегрешений» за ними не водится. Но и огурцов с ночным мяуканьем оказалось вполне достаточно, чтобы кроткая неконфликтная Ханипуля однажды изрекла: «А вот интересно: если я кого-нибудь из них убью, какой суд будет меня судить – русский или лаосский?»
В общем, симптомы болезни под названием «социобытовая дезадаптация» становятся все отчетливее.
Мы идем к председателю студсовета Вадиму Аскарову с нотой протеста: «Пожалуйста, поселите нас вместе. Мы больше не можем находиться в чуждой языковой среде». Нота звучит тоненько, несмело, просительно. Спикер из меня никудышный: сбиваюсь с патетического лада, наткнувшись на насмешливый взгляд Вадима, и комкаю конец отрепетированной фразы: «…а то мы за себя не отвечаем. А тень падет на весь университет». Вадим разглядывает наши отчаянные, доверчивые мордашки и что-то прикидывает в уме. Наконец, загадочно изрекает: «Потерпите три недели. Будет вам после зимних
каникул комната».
Вадим сдержал обещание. Через три недели нам предложили перебраться в комнату № 158 на пятом этаже.
- Этаж, правда, преимущественно мужской, громкий, - предупреждал Аскаров, но мы
уже не слушали его. Мы представляли, какое это счастье – не видеть этих чужих лиц, не засыпать под бормотание, мяуканье и гортанные грубые выкрики.

Чемоданы собираются с фантастической скоростью. Потом мы идем в хозяйственный магазин и покупаем самые дешевые обои в виде аккуратно нарезанных прямоугольников с кофейно-кремовыми абстрактными разводами и клей. И трудимся, как четыре стахановки. На следующее утро комнату не узнать. Мы уверены, что это особое, выстраданное, честно заслуженное нами место. Самое лучшее под солнцем!
Главная наша радость – балкон. Вернее, не балкон, а крыша столовой. Она огорожена высоким бордюром и расположена ровно под нашим окном – чтобы спуститься, нужно лишь сесть на подоконник и перекинуть через окно ноги. Зимой мы, конечно, «балконом» не пользуемся, разве что, в качестве
безразмерного холодильника. А с начала мая выносим на эту крышу стулья, я беру гитару, и
мы с Ханипулей прочувствованно выводим: «Я развлечь вас постараюсь старомодной
пасторалью, от немецкой сказки детской веет пылью и теплом. Кто-то их опять
читает и страницы не считает, и незримо братья Гримы проплывают за окном…».

Распахиваются окна, мы обрастаем публикой. Публика внимает. И даже делает заказы типа «гоп-стоп
давайте! Или что там вы розенбаумовского знаете». Я покорно затягиваю: «Ах, не вините меня в том, что опоздал чуть-чуть, гроздья рябины за окном мне не дают никак уснуть… Как часто от себя бежим – а после маемся, за занавесочкою лжи что ж не раскаиваемся…». Я лелею благородную тайную надежду когда-нибудь, постепенно окультурить общественный вкус и втихаря готовлю репертуар, который расширит границы общей духовности. Воспринимаю это как свою маленькую миссию – расчистить, осветлить кусочек пространства вокруг себя. Наивная, светлая, не от мира сего.
Наша четвертая - Таня Челихина. Ее главной проблемой является собственный нос. Она страстно желает
изменить его форму к моменту возвращения из армии ненаглядного Женечки – ее молодого человека. Но поскольку челихинский нос никого из нас не беспокоит, мы не видим препятствий к тому, чтобы жить с нею в одной комнате «долго и счастливо». У Таньки потрясающее, убойной силы чувство юмора. Ее шутки, порой очень злые, бьют точно в цель. Этим она меня восхищает.
А я, наоборот, вечно раздражаю ее витиеватостью и «напыщенностью» слога. Таньке кажется, что я нарочно ее злю своими многоэтажными филологическими построениями. Кстати, мой непроизвольно
сложившийся имидж «белой вороны» ее раздражает тоже...
Зато стараниями Челихиной над зеркалом на стене появляется надпись: «Что ты смотришь на меня, рожа крокодилья?» На противоположной стене красуется другая сентенция: «Крыса – она и в Африке крыса. Даже если хвост в колготки прячет». Она удачно контрастирует с цитатой из царя Соломона, которую
на обоях вывела Аламова: «И это пройдет…».
Апофеозом Танькиного творчества стала тетрадка, разделенная на графы «кто приходил», «чего просил»,
«что взял», «что умного сказал». Мы заполняем ее ежедневно. А по воскресеньям перечитываем записи. Соседям невдомек, почему из 158-й комнаты в конце каждой недели доносится такой нечеловеческий, лавиноподобный хохот. А между тем смеялись мы чаще всего над ними – нашими дорогими соседями. «Кто приходил: Махтаб. Что просил: дуршлаг (долго искал его глазами. Нашел. Обрадовался, как
ребенок погремушке. Цокал языком, тыкал пальцем. Мы поняли). Что взял: его и
взял, родимый. Что умного сказал: сказал «спасыба». Для Махтаба и это слово
слишком умное» … Я процитировала самую невинную запись. Были и другие, гораздо злее и ироничнее.

Говоря об общежитии, этом пчелином доме со своей системой иерархических взаимосвязей, со своим миром тайных и явных симпатий и антипатий, со своей прозой и поэзией, чистотой и грязью, нельзя не рассказать о нашем этаже и его обитателях.
Наш этаж - один из самых мультинациональных и колоритных. И проблемных – Аскаров не соврал.
Слева от нас проживает некто Саня – украинец паспортом, душой и обликом, нещадно колотящий свою сожительницу Свету. После окончания университета Света висела на нем, причитала, как на похоронах, даже ползла за ним на коленях, но он так и не взял сожительницу в свою новую жизнь. Но пока он проживает через стенку и почти каждую ночь крепко прикладывает к ней Светкину голову. Свету мы жалеем. Иногда одалживаем ей жутко дефицитный ланкомовский тональный крем, чтобы она могла загримировать свои фингалы и пойти на лекции. Но когда советуем бросить своего плечистого усатого изверга, она принимается стенать: «Люблю я его, окаянного! Видит Бог, как люблю! Никто другой мне ни даром, ни с деньгами не нужен».
Таких высоких чувств нам, конечно, не понять.
Через стену от пары садомазохистов живут два корейца. Пак и Ли. Ли - зануда и педант, а Пак в доску свой парень, очень сносно лопочущий и даже умеющий к месту пошутить по-русски. За это его любят и всегда приглашают на пьянки. Ли завидует Паку черной завистью, но выше себя в освоении
разговорного русского языка прыгнуть не может. Живут они мирно.
В отличие от трех монголов, которые непрерывно воюют друг с другом за "великой китайской" общаговской стеной. Если дерутся монголы, их гортанные злобные выкрики слышат восемь этажей: четыре снизу и столько же сверху. Разнимать их прибегают представители монгольского землячества.
Подниматься на пятый этаж в это время опасно: горячие парни, не разобрав, могут намертво «впечатать» в стену. Почти каждую неделю дежурным по этажу приходится смывать пятна крови. Удивительно, что все потомки Чингизхана выжили без серьезных увечий и благополучно «довоевали» до дипломов.

В противоположном отсеке – через общий санузел – обитают афганцы. Не те, кто служил в Афганистане, а самые натуральные, этнические. Их жалко. Эти ребята поступали в университет, когда в Кабуле действовал «социалистический» режим. А через несколько лет оказалось, что они не могут вернуться на родину. С легкой руки афганцев у нас на этаже прижились вечера национальной музыки. В отмытом от пыли, крови и окурков коридоре торжественно устанавливается стул, на него – магнитофон. Огромный такой, допотопный кассетник. Из магнитофона то хрипит, то льется фольклорная музыка. Под нее можно танцевать вместе с носителями этноса. Что мы и делаем в обществе Махтаба (того самого, что
приходил за дуршлаком), Азиза и Рамила, прилежно повторяя за ними элементы восточного танца. Афганцы едва ли не плачут от благодарности за разделенную с ними ностальгию. Подтягиваются девочки с других этажей.
Одно плохо: истовый татарин Марсель тут же затребовал проводить и татарские национальные вечера. Теперь по четвергам на нашем многострадальном этаже собирается тюркоговорящая половина общаги и учит нас толерантности. Я до сих пор помню слова припева забойной татарской плясовой: «ой, толай, толай, толай, микке йола йорагем». Марсель живет с Марсельезой. Оба обладателя звучных французских имен, что забавно, - из дремучей татарской глубинки. Марсель нещадно пьет, порой приползает на этаж на корячках, через пять минут слышится пронзительный женский визг и звон разбиваемой о голову
героя посуды. Потом из комнаты выбегает героиня с окровавленным лбом и всклокоченной шевелюрой.

Челихина во всем видит повод для шутки. Она предлагает незаметно сфотографировать драчунов, а потом вывесить в коридоре фотоколлаж по мотивам картины Делакруа «Свобода на баррикадах». Роль эпизодических героев отводилась остальным жильцам. Мы уже почти вцепились в идею, но рассудительная Аламова высказала предположение, что наш юмор по достоинству оценит только Пак.
А с остальными соседями могут возникнуть проблемы.

За афганцами живут чуваш Вовка Никитин и мариец Коля Малинин.Оба наши однокурсники. Вовка к тому же - староста нашего непростого во всех отношениях этажа.А Коля носит изрядно залоснившийся и пахнущий потом коричневый костюм, по какому всегда можно опознать в городе деревенщину.
Венчает композицию «Дружба народов» комната грузина Гиви и азербайджанца Аскера. Гиви происходит из интеллигентной грузинской семьи, умудряется чистенько одеваться, искренне и широко, как близким друзьям, улыбается всем соседям, включая монголов и Марселя с Марсельезой, и слывет нашим милым солнышком. Однажды, правда, мы увидели, что и Гиви способен сердиться.
Девчонки учили Гиви произносить слово «мышка». Гиви прилежно набирал воздух в легкие, складывал губы валиком и говорил… «мищка». Все хохотали. Сначала смеялся и сам Гиви. Через полчаса ему
стало не до смеха. Он вошел в то состояние, когда затрагивались интересы талантов и чести всей нации. Гиви побагровел, тяжело дышал и уже не произносил, а хрипел и мычал – «м-м-м-м-м-и-и-и-и-щщщщ-ка-а-а-а-а-а-а-а».
Тактичная Аламова попыталась переключить его внимание на что-нибудь другое, налила чаю, заботливо придвинула кружку, но Гиви не мог выйти из своего фонетического «пике» еще долго. С огромным трудом ему удавалось сдержать слезы ярости, а нам – взрыв хохота.
Пока Гиви прилежно грыз гранит науки, Аскер донжуанил на широкую ногу. Ему регулярно присылали переводы из Баку. Он мог себе позволить «купить экзамен», накормить девушку в ресторане, потом взять мотор и привезти ее «дотанцовывать» в общагу. Мы ни разу не видели, чтобы одно и то же женское
лицо мелькнуло на нашем этаже два раза подряд. Свежие барышни исчислялись десятками. Конвейер «ресторан – постель» работал безотказно. Мы долго не понимали, почему зажиточный Аскер не снимет
квартиру и мучает несчастного воспитанного Гиви своим восточным эпикурейством без ограничений и комплексов. А потом поняли: он делает это специально. Нравится человеку демонстрировать триумф своей гендерной состоятельности! Весь этаж его за это дружно недолюбливал. Особенно монголы, явно страдавшие от переизбытка невостребованных мужских гормонов.
Вот такая у нас «коммуна». Часть моей жизни. Нет, с тех пор, как я влюбилась в Андрея, - не часть жизни, а, скорее, ее фон. Декорации.

…Уже зима. Я ношу искусственную шубу дымчатого цвета с разводами «елочкой». К ней прилагается круглая шляпа из песца с каракулевой макушкой. Песец, даже такой дранненький, желтенький и скрещенный» с каракулем, мне очень идет.
Андрей продолжает смотреть на меня влюбленными глазами. Мы успели съездить с ним ко мне домой – познакомиться с мамой. Спали, разумеется, в разных комнатах. Лежали и представляли в темноте друг друга… Утром обменялись многозначительными взглядами и вздохами. А на обратном пути чуть не
поссорились: мама выдала нам обоим по сумке продуктов, а Андрюшка, проводив
меня до общежития, из гордости не захотел брать свою – начал демонстративно распаковывать ее на алчных глазах соседок по комнате.

- О, смотрите-ка, кофеек! Индийский чай! Ба, и конфеты! – радостно перечисляла свалившиеся в двойном размере «дары» Челихина.
Я растерянно стояла посреди комнаты. Было очень обидно за мамины хлопоты, за потраченные деньги. А главное - за ее отвергнутую доброту.

…Через несколько дней мы помирились и целовались под снегопадом в парке. Огромные мягкие хлопья снега падали на разгоряченные лица, таяли и стекали крупными холодными каплями на наши шеи. Но мы не замечали этого. Парили над снегопадом, выше него, в сияющей бездне. Плыли в лодке счастья
вне времени, вне сезона, вне погоды…


Андрей, наконец-то, пригласил меня в гости в свою общагу. Маленькая, но вполне чистенькая (три мужика - та самая не-разлей-вода троица - славно потрудились перед приходом дамы!) комнатка, в которой стоит огромный допотопный магнитофон. Не кассетник, а такой, с круглыми болванками-бобинами. Здесь слушают «Алису», «Наутилус Помпилиус и «Пинк Флойд». Здорово! Жаль только, чай мы пьем из граненых стаканов, размешивая сахар стыренными в столовке алюминиевыми плебейскими
ложками. Я знаю, что подарить Андрею на день рождения. Это случится в августе. Я подарю ему уютный домашний сервиз радостной расцветки. Он обязательно почувствует, что этот сервиз – больше, чем просто посуда.

Если уж начистоту, мы с Андреем – очень разные люди. Формировались в полярных условиях и контрастных обстоятельствах. Я готовилась жить – он учился выживать. Я плакала от счастья и приливов умиления, читая книги – он учился не плакать от горя и сиротской неприкаянности в реальной жизни. Я
отдавалась порыву светлой гитарной романтики – он зарабатывал на заводе на билет до Казани и на первый месяц учебы – до стипендии. Он и в Казани частенько разгружал товарняки. Пятидесяти рублей едва хватало на еду, а ведь еще нужно было одеваться. Андрей месяцами ходил в одних и тех же джинсах, носил один и тот же бумазейный тощенький серый джемпер, в котором я увидела его первый раз.
Руки любимого были порой в ссадинах и мозолях, но он никогда не говорил мне о том, как ему трудно. Он был настоящим мужиком, мой Андрюха. Жилистым, живучим. Не из породы нытиков, которым вечно кажется, что кто-то наверху к ним необъективно относится, и потому регулярно чего-нибудь недодает.

Он и мне никогда не говорил, что я мучаю его. А я ведь и в самом деле его мучила – распаляла нежными
и невинными, как мне казалось, поцелуями и ускользала «на самом интересном месте». Мы встречались уже девять месяцев, но ни разу не стали друг для друга мужчиной и женщиной во всей полноте значения этих слов. В моем подсознании прочно сидело табу, внушенное воспитанием: девственность до замужества. Андрей меня замуж не звал и берег мою неискушенность.
Берег столько, сколько мог выдержать… Кусок осени. Всю зиму. Всю весну. И пронзительно нежный июнь…

(Продолжение следует)


Рецензии