Взрослая кожа. Часть 3. Постановочное знакомство

Излет сентября. Мы выучили имена-отчества преподавателей
(Флорид Имам-Ахмедович, Гадбулхак Абдрахманович, Розалия Губайдулловна и, как апофеоз, Нафик Нафикович – вот так пошутили предки), приноровились к расписанию лекций и… загрустили в своем девичьем монастыре. На двадцать девчонок - пять ребят, да и те какие-то уж совсем "филологи".

И тут Юля Рывкина (умница-красавица, выдвинувшаяся в лидеры еще на абитуре) выдает убойное предложение:
- Девочки! Знакомимся организованно! Под прикрытием официального
культурно-развлекательного мероприятия. У меня один одноклассник поступил в военное училище. Я с ним свяжусь, и мы пригласим его ребят на вечер в институт. Одобрение деканата и куратора группы беру на себя.


Девчонки приободрились и пошли к институтской психологине за
советами, как лучше организовать мероприятие. И как понравиться... 


…Через неделю курсантики смачно лопали развешенные нами в
аудитории воздушные шарики и откровенно ржали над идиотскими бэйджиками с именами, прикрепленными (по совету психологини) к платьям, блузкам и джемперам: «Так, это у нас кто? Леночка? А где ценник? На обратной стороне?»
Мы были в шоке от солдафонского юмора и всей этой атмосферы развязности и грубого стеба, которую они принесли с собой. На следующий день мы пришли отдраивать аудиторию. Мы отмывали полы, стулья и столы, как собственные души, в которые нам наплевали.


Но у Юли были еще козыри в рукаве. Выждав пару недель, она ангельским голосом пропела:
- Девочки, у меня есть еще один одноклассник. Он поступил в авиационный. Я думаю, там студенты поприличнее, чем в военном училище. Давайте,
организуем встречу физиков и лириков?

После солдафонов, если честно, идти вообще никуда не хотелось. И знакомиться «строем», по команде – тоже. В тот день я задержалась в
Центре детского творчества, в клубе авторской песни. Но в шесть вечера клуб закрывался...
Я хорошо помню себя в этот день: длинная прямая серая юбка,
синий с белым легкий «вафельный» джемпер, волосы убраны назад блестящей голубой тесьмой. Так я ходила в университет, так могла появиться в клубе. Ситуация «на выход» требовала какой-то иной, более праздничной одежды, но у меня ее не было… Я ничего не делала с прической, с макияжем. Я была будничная, обычная, как вчера и как завтра. И в глазах моих медленно и тихо плескалась грусть.

 Встреча проходила в кафе «Лето» – скромном, абсолютно не пафосном. Я поехала сюда сразу из клуба, и в итоге оказалась в числе первых "прибывших на бал".

Квадратные столики с живописной небрежностью разбросаны по
всему залу,  но мы решили соединить их в большую букву «Т», чтобы усадить всех гостей за как бы общий стол. Постепенно начали подтягиваться другие девчонки, прихорашивались у зеркала, помогали переносить стулья. Мы и не заметили, как в кафе ворвалась горстка КАИстов – студентов казанского авиационного института.

- Это еще что за свадьба?! – возмущается Айдар, тот самый Юлькин одноклассник – рыжий, задорный, парень-зажигала без комплексов. – А ну давайте-ка расставим столики по-нашему, по-каевски! 

Обиженно поджав губы, мы начанаем демонтаж собственноручно возведенной конструкции. Придвигая стул к столику, я «столкиваюсь» глазами с одним из ребят.

- Привет!   - Глаза веселые и явно мне симпатизируют.
- Привет… - Мое настроение резко идет на поправку.
- Андрей. – Он протягивает мне руку.
- Таня. –  Я робко подаю ему свою ладошку.
- Танюшка. - Поправляет он меня. И с улыбкой добавляет: мое любимое имя.

Минут через десять Айдар разобрался с местной аппаратурой, и
над слабо освещенным залом зазвучала ритмичная музыка. Началась
импровизированная дискотека. Хандра испарилась, как пузырьки газа из стакана с минералкой. Теперь мое настроение пританцовывает вместе со мной - с моими ногами, руками, спиной и бедрами. Я растворяюсь в музыке, как сладкий кусочек рафинада в чае. Боже, как хорошо, что мы не сели за длинный (к тому же ничем не сервированный) стол – абсолютно незнакомые люди. Спасибо тебе, Айдар!
Быструю музыку сменяет томная, медленная мелодия. Круг еще не успел распасться, через него ко мне двигаются два человека. Один на долю
секунды опережает второго - с легкой проседью в очень густых волосах и с
темно-голубыми глазами. «Красав…» - я не успеваю додумать эту мысль до точки.
- Потанцуем, Танюша? – Первый, разумеется, - Андрей. Он явно не намеревается уступать моего внимания своим товарищам.

Мы танцуем. Руки Андрея слегка подрагивают на моей спине, бережно перемещаются вдоль позвоночника. Я ощущаю теплое, почти незнакомое
волнение. Андрей это интуитивно чувствует, притягивает к себе более уверенным жестом. Ужасно нравится плыть в его руках, нравится ему нравиться. И читать это в его некрасивых светло-серых глазах.

Я не помню, как закончился вечер. Помню фрагменты: вот мы вместе
за столиком: «мой» Андрей, его несостоявшийся конкурент с проседью, оказавшийся его тезкой. Еще Игорь – славный, белобрысый и пришедший развлекаться без всяких затей, потому что «счастливую встречу невозможно запрограммировать».
- Она упадет на мою голову, как весенняя сосулька, - смеется
Игорь, и всем становится уютнее от его смеха и голоса. – Главное, чтоб не
насмерть.

Мороженое – остыть. Танцы – разгорячиться. Нам легче разговаривать на языке движений и взглядов, чем словами, и мы отдаемся этому  особому пленительному разговору со всей искренней и горячей силой юности.

Девчонки смотрят на меня почти с негодованием: за нашим столиком явный перекос. Я смущенно и кокетливо пожимаю плечами: кто ж виноват, что меня выбрал один из этой не-разлей-вода троицы?
Они и до общежития пошли провожать меня втроем – два Андрея
и Игорь. Шли через мост, смеялись, вдыхали запах свежих булок (вот он – в пяти минутах ходьбы – хлебозавод), обсуждали преподавателей, передавали в лицах какие-то институтские сценки. Перед дверью общежития другой Андрей и Игорь засмущались, отошли.
А мой Андрюша чмокнул меня в щеку и быстро спросил: «Когда мы теперь увидимся?»
Сердце совершило головокружительный кульбит, нехотя вернулось на место.
- А когда ты хочешь?
- Сегодня! Завтра, послезавтра, послепослезавтра…
Он улыбается так трогательно, что хочется прижать его голову к груди и замереть в этой позе.
- Тогда послезавтра (у меня нет особенных дел и планов на завтра, но я где-то вычитала, что нужно максимально оттягивать дату второго
свидания). - Заходи за мной в общежитие. Часов в шесть-семь. В гости не
приглашаю. Потом ты поймешь, почему. Но до ближайшего парка компанию составлю.
- Номер комнаты?
– 264-я. Это второй пролет шестого этажа, левое крыло, последняя
дверь.
- Я знаю, у нас тот же принцип в общаге. Спасибо. Я приду!
Андрей привлек меня к себе, обнял, но поцеловать по-взрослому
не  решается. Даже через плотную, на ватине, куртку я чувствую, как бешено колотится его сердце. Мы касаемся друг друга кончиками носов, отчаянно замерзших на пронзительном октябрьском ветру.
- До встречи!..

Я закрываю за собой тяжелую дверь общежития, точно зная, что у меня начинается первый в жизни серьезный - абсолютно взрослый! - роман.
…Спать ложусь счастливая. Закрываю глаза и под монотонное
жужжание неродного мне языка воспроизвожу в памяти фрагменты минувшего вечера:
«Вот он первый раз мне улыбнулся. А сейчас коснулся моей талии. Музыка. Она подчиняет нас своей магии. Я слышу дыхание мужчины, ощущаю биение его сердца. Вижу пульсирующую жилку на шее. Хочу погладить ее. Но,
конечно, не делаю этого. Мне горячо и холодно, весело и страшно одновременно. В снопе света – только Он и Я. И больше никого поблизости. Даже смутных силуэтов другого Андрея и Игоря. Боже правый, я, кажется, влюбилась!»

Мир сразу стал дружелюбным и разноцветным. И моя нынешняя комната перестала казаться тюрьмой. Да, вы же ничего еще не знаете! Каким-то
необъяснимым образом  русскую первокурсницу (то есть меня) подселили к студенткам национального отделения. Помню, как я нарисовалась в дверях с широкой и радостной улыбкой на физиономии. Я их заранее любила – своих будущих соседок. А они посмотрели на меня не то, чтобы зло, а с некой досадой – как на громоздкий неодушевленный предмет, который отнимет часть их жизненной территории. Я стояла в дверях, а моя улыбка вяла как подаренный нелюбимым человеком букет нелюбимых цветов…
Мои татарочки не представляют себе иного языка общения, кроме родного. Русский как средство межнационального общения они демонстративно игнорируют. «Великий и могучий» вытеснен из этих стен напрочь. В
конце 80-х в гуманитарной татарской среде это было модно. Модно было «не знать» русский язык. Ходить в татарский драматический и
музыкальный театры, на концерты татарской музыки и игнорировать русское
искусство. Говорить по-татарски с русскоговорящими кассиршами магазинов,
которых в срочном порядке обязали выучить «второй национальный язык республики» под страхом увольнения. 
Изо дня в день я слышу «Исянмесез, кизлар. Хелер нищек? – Якши». И так далее. В этой языковой «опале» я живу, как глухонемая. Дикое ощущение. Они все-таки заставили меня почувствовать собственную неполноценность. Иногда я, как умный пес, понимаю, что говорят обо мне. И эти слова, судя по взглядам и интонациям, - совсем не «заочные комплименты». Иду
«домой» с занятий, как на эшафот, заранее представляя запах жареной картошки с луком и кислого айрана. Впрочем, ни картошки, ни айрана мне и не предлагают.
В этом чужеродном мире, на этой планете номер 264, я придумала себе собственный островок – свою кровать и полку с книгами над ней.
Между кроватью и полками повесила черно-белые плакаты Вячеслава Бутусова и Владимира Высоцкого. Усилила ощущение трагичности черным ажурным платком, задрапировав им оставшееся пространство на «своем» кусочке стены.
Однокурсники Танзили, Флеры и Филюзы тыкают в мою кровать
пальцами, смеются. Я смотрю им в лицо, не отводя глаз. Есть что-то гордое,
сильное в немом сознательном противопоставлении себя этому чуждому, ежеминутно унижающему тебя микромиру. Даже в таком нелепом.
Впрочем, второкурсница Филюза меня жалеет и даже подкармливает иногда в отсутствие двух старших мегер. Тощая и потрясающе негармонично сложенная Танзиля выкрасилась в рыжий цвет и сделала «одуванчиковую» химию. - Хуже моей. Ее и без того немногочисленных поклонников как ветром сдуло. Я втайне злорадствую. Флера похожа на корявый, желтый,
обезвоженный сучок без  всякой «химии». У Филюзы доброе и милое лицо, которое в детстве немного попортила заполошная кобыла: на губах и подбородке у девушки – заметные шрамы. Я искренне желаю,
чтобы у Филюзы появился поклонник, которому будет на эти шрамы наплевать.
…Моего противостояния хватило почти на три месяца. Ближе к
зимней сессии я почувствовала, что еще чуть-чуть – и начну сходить с ума. И это при том, что хотя бы два – три вечера в неделю мы проводили с Андреем.
Он мгновенно сориентировался в обстановке, когда пришел за мной на первое свидание.
- Одевайся теплее, - сказал он мне в тот день.

Мы гуляли в парке имени Горького, пустынном по случаю
непогоды, прозрачном  из-за облетевшей листвы. Андрей рассказывал о себе. Я узнала, что в тринадцать лет он остался без матери, а когда служил в армии – умер и отец. Мое сердце сжималось от нежного сострадания. Хотелось отогреть его, заменив собой всех умерших родных, закрыть собой все амбразуры, через которые чужой, недружелюбный мир мог бы «выстрелить» в моего Андрея. Я не умела этого выразить словами, но слова и не требовались.
Мы сидели на лавочке, обнявшись, и дрожали – от ветра и ощущения
причастности друг к другу...

(продолжение следует)


Рецензии