Волны на рассвете

Часть 1. Побег
***
Во втором часу ночи на улицах маленького городка пустынно. Свет под фонарями яркий, но и ты – словно на ладони. А минуешь границу освещенного участка – и ступаешь в кромешную тьму. Как омут. И что тебя ждет в этом омуте...
Алена поправила на плече ремень сумки. Неудобно лежал ремень – кожу жгло. Наверное, на свежую ссадину попал. Сама по себе сумка была не тяжелая – Алена наспех ее собирала, пихала что под руку попалось. Главное – паспорт, деньги, телефон... Быстрее бы добраться до остановки, там она сядет, укроется в металлических стенах и вызовет такси. 
До утра Кротов не проснется точно. Когда он так сильно напьется, его и утром-то трудно разбудить. А вечером засыпал он нечеловечески –  мгновенно, валился на постель, или на пол – куда придется, не успев разжать кулаки. Услышав его храп, сжавшаяся в комочек Алена подымалась из своего угла, тащилась в ванную зализывать раны.
Правда, сегодня она думала, что встать не получится. Впервые Кротов наступил ей на горло, и поворачивал, поворачивал тяжелый ботинок, точно стремился раздавить ей шею.  Алена хрипела и кашляла, и – никогда прежде не сопротивлявшаяся – пыталась отбиться от него, извивалась на полу, беспорядочно взмахивала руками,  слабеющими. Еще бы сильнее Кротов надавил – и хрустнул бы позвоночник.  Но он только смотрел на нее своими глазами на выкате – уже почти ничего не соображая. Потом последний раз ударил ногой в бок, шагнул неверными шагами в сторону, грузно сел на кровать, покачал головой – последние мгновения перед беспамятством, и упал на подушки.
Тяжелый, задыхающийся храп. Раньше всхрапнет так – и не дышит. Она боялась, прислушивалась, будила. Он начинал дышать, как пловец, вынырнувший из воды. А теперь ей  мучительно хотелось, чтобы он и не вздохнул больше. Затолкать бы что-нибудь для верности ему в глотку...
Алена попробовала пошевелить пальцами рук. Ей было страшно, что они не послушаются.  Зашевелились. Ноги теперь.... Она села, как старый, тяжело больной человек. Неловко, подгребая руками, с тихими стонами. Слава Богу... Но ведь в следующий раз...
Алена тихо заплакала. Ничего она не могла, ничего... Бороться, с кем, с Кротовым? А можете себе представить, как это больно, когда кулак влетает тебе справа, под ребра, в беззащитный живот?
Надо, надо что-то решать. Свой угол надо отстаивать, квартира-то ее, после того взрыва на заводе, в котором мама погибла, полученная. Мамина квартира, последний дар Алене. Оставить ее Кротову?
Но неудержимо, каким-то животным чутьем хотелось ей сейчас одного – безопасности. Как можно дальше отсюда, в какой-то потайной угол забиться, где бы Кротов ее не нашел.
Одно такое место было.  Он же тогда сказал ей – приезжай.  Приезжай, когда угодно, я тебя всегда буду ждать.
А больше ей деваться  некуда.  Кротов все равно ее убьет рано или поздно. Намеренно, распалив себя. Или случайно, по пьянке, если будет так, как сегодня. К подругам не пойдешь, потому что Кротов отыщет и опять-таки  убьет. Да и какие, если разобраться, подруги.  Жили закрытым домом. Кротов пил и распускал руки. Алена существовала, не поднимая глаз, мастерила свою ювелирку. Хорошо, хоть пальцы ей этот урод не раздавил. Мог ведь и на руку наступить. А весит-то центнер. И что тогда? Чем еще она заработает, как не руками?
Белье, теплый  свитер...  Что еще... А черт с ним, что не взяли, то купим... Лишь бы скорее отсюда...
На улицах – никого, блестит асфальт, запах мокрой травы, и тихо так, что не только шаги – дыхание слышно. Какое дыхание – всхлипы. Горло еще не отошло, еще сдавленное, будто на нем до сих пор – башмак.
На остановке Алена присела, и неверными пальцами нажимая на кнопки, дозвонилась и вызвала такси. И, ожидая его,  натянула пониже  рукава свитера, опустила лицо в воротник, чтобы не бросались в глаза свежие синяки.  Ей хотелось выглянуть и посмотреть на дорогу – вдаль. Не идет ли машина, но вопреки всей логике она боялась увидеть Кротова.
Подъехало такси. Водитель – пожилой мужчина, добродушный на вид, с обрюзгшим лицом. Он, кажется, тоже вздохнул облегченно, что везти предстоит женщину. Случаев  разных было много. У Алены в школе так физик погиб. Левачил ночью на машине. Ему петлю сзади на шею накинули и задушили. Все девчонки плакали.
Алена протянула таксисту купюры – с запасом, с чаевыми. И назвала железнодорожный вокзал в соседнем городе. Там была большая станция, ежедневно много поездов проходило через нее.
Когда шофер взял деньги (они были скомканы, так крепко Алена сжимала в напряжении руку), когда  погасил свет в машине, и «Жигули» мягко тронулись с места, Алене почувствовала, что удавка на шее ее – ослабла.
Дорогу Алена знала так хорошо, что даже сейчас, в темноте – только свет фар впереди,  угадывала, где проезжают они. Вот расступилась на миг и опять сомкнулась стена леса – за нею село Ершово. Вот впереди   высокие огни  -  проезжают мимо элеватора.
Кротов только утром начнет ее искать. И как бы он не старался –  напасть на ее след у него получится не сразу. Пока найдет вот этого таксиста, пока станет узнавать на вокзале – до какой станции Алена взяла билет, а потом у проводников –  где она действительно вышла...
Они подъезжали. Город огромный, а улицы тоже – почти пустынны.  Таксист обернулся:
– Когда пробок нет – птицей летишь.
Настроение у него было хорошее. Дальняя поездка – на всю, считай, ночь, это вам не подвыпившие компании развозить, потому что они до соседнего подъезда дойти не могут. Совсем другой расчет. И женщина приятная такая, тихая. В полутьме машины он не разглядел Алену толком.  Но сейчас она улыбнулась ему, и он увидел – как в кино говорят «крупным кадром» – глаза своей пассажирки. Они блестели, переливались – он не понял сразу, что от слез – но уловил идущее от нее волнами какое-то  потрясенное, торжественное даже  чувство.
– Спасибо, - сказала Алена, открывая дверцу.
И это тоже было не простое «спасибо». Таксист кивнул, и еще несколько минут медлил отъехать, невольно не мог оторвать взгляд от нее, уходящей.   
Хотя здесь не могло быть знакомых, Алена и по вокзалу шла сторожко, стараясь не привлекать к себе внимания. Перед кассами она  прикрыла глаз, и беззвучно попросила неведомо кого...
– Только бы сейчас, только бы уехать сейчас.
И высшие силы смилостивились. Через сорок минут должен был подойти поезд, который отвезет ее к Арсению. И  места были – недорогие, плацкартные. Оно и хорошо, что плацкарт – все на виду, больше шансов, что с ней ничего не случится.
В оставшееся время, Алена сидела в дальнем углу зала, напряженно всматриваясь в лица входящих.
Ей досталась верхняя полка. Соседи давно уже спали. И Алена даже не стала стелиться толком, чтобы никого не разбудить. Наскоро развернула  матрас, бросила на него простыню, неловко вскарабкалась – каждое движение вызывало боль. Сумку приткнула под голову.
Она лежала  и смотрела, как летят в ночи, мимо окна вагонного -  красные искры. Их было так немного на фоне тьмы. Ей казалось, что это души тех, кто прожил яркую жизнь, кто сгорел... Сейчас ей уже не было страшно. В последний бой с судьбой идти? А хоть бы и в последний...
Алена натянула на голову  грубое вишневое одеяло.  Оно хоть и кололось, но грело,  но отгораживало от мира –  как палатка.
Она неожиданно быстро согрелась, и думая, что ни минуты не будет спать в дороге, заснула удивительно легко,   провалилась в сон.
***
Когда в настоящем дне жить невыносимо, мысли возвращаются в детство. Туда, где было спокойно и безопасно. Алена  снова было шесть лет. Жили они тогда с мамой в ветхом домике-засыпухе. От соседнего – такого же –  домика его отделял переулок.  Между их домом и соседским был переулок: узкий асфальтовый коридор, с двух сторон заросший стеной американских тополей, сурепки и цикория.
В конце переулка стояли гаражи. Пятачок земли перед ними был засыпан щебнем. Алена просиживала тут часами. Светловолосая, загорелая до черноты девчушка, с вечно ободранными коленками.
Ворошишь невзрачные, серые камушки, сдуваешь с них пыль, и вдруг блеснет что-то под пальцами. Алена торопливо протирает, и замирает восхищенно, держа камушек на ладони. Прозрачный, как стекло, с тонкими белыми прожилками внутри, он кажется ей сейчас прекраснее любого самоцвета. А другой камень будто соткан из мельчайших темно-янтарных трубочек. Или вот этот – вроде и на щебенку похож, но в нем крохотная пещера, выстланная мельчайшими сверкающими кристалликами. И так легко вообразить, что это пещера Стеньки Разина, полная сокровищ атамана. А про вот тот сосед Родион Кузьмич скажет: «Метеорит». Родион Кузьмич странный. Он уверен, что обломков метеоритов на земле очень много, просто люди их не замечают. Алена уже знает – если серый камушек похож на рогожку, весь переплетен серыми росчерками – это метеорит. И еще один камень интересный попался, с отпечатками раковин. Тот же Родион Кузьмич рассказал, что когда-то здесь плескалось Акчагыльское море.
Словом, для кого куча щебенки, а для кого – поиск сокровищ.
По соседству был детсад.  Один раз воспитательница – полная немолодая женщина, она собиралась уже уходить, вышла через заднюю калитку, спросила Алену:
– Что ты тут ищешь?
Алена разжала ладошку, протянула горсть блестящих камушков.
– Ишь ты, – женщина вгляделась, и сказала с уважением,  –  Как ты такую красоту разглядела?
 Но самыми красивыми были камни, которые приносила подружка Оля. Их привозил ее брат. Он работал где-то на Севере. Ихтиолог, плавал на кораблях. Ни разу не видя его, Алена чувствовала с ним родство. Он тоже любил все необыкновенное. привозил с севера подружке Оле ее старший брат. Он подарил Оле ручку, на конце которой был маленький стеклянный аквариум. В нем плавала золотая рыбка. И этот камень, который Алена брала, затаив дыхание.  Словно фиолетовое окно в застывший мир. Лед севера – а там, вдали, если приглядеться, можно различить гладь озера, и тонкие стебельки трав в застывшем инее.

         ***
В танцевальный кружок Алену привела мама.
– Хватит своими каменюками заниматься. Ты же девочка! - повторяла она, мечтая шить для дочки белые прозрачные «шопеновские» юбки, или черные цыганские с алой оборкой, - Я сама в детстве в ста кружках была записана –   и в танцевальном, и в театральном, и в хоре... Мама говорила, бывало:  «Маруся, ты уроки выучила», а я: «Ой, мама, мне некогда!»
Теперь по средам и пятницам  Алена ходила во Дворец Культуры. Поднималась на трети этаж. Один был такой кружок в городе, во Дворце культуры, на третьем этаже. Низкие каменные ступеньки – «в крапочку», как называла маленькая Алена белые пятнышки на фоне темно серого камня. Чугунная, витая решетка бесконечной лестницы.
Занимались в кружке только девочки. В мальчиках была острая нужда, и педагог Мария Александровна просила каждую из учениц привести с собой партнера: «Ну,  уговорите же какого-нибудь одноклассника.  Неужели откажет даме?». Но никто  не привел. Мальчишки находились в том  возрасте, когда стыдились быть «балерунами».
Алена тут прижилась. Зал большой, светлый, за окнами – парк. Нежнейшее, сусальное золото листьев на фоне темно-шоколадных стволов лип,  или голубой покой нетронутого снега. Края окон скованы слепящими морозными узорами. А в зале - тепло. Полы некрашеные:  старые доски, выглаженные до шелковистости детскими ножками. Маленькая раздевалка – голубая коробочка,  приткнувшаяся в углу зала, единственный островок уюта в этой гулкой пустоте. Там девчонки  шепчутся, прячась среди шуб.
А  переоденешься к началу занятий, выйдешь –  легкая, в купальнике, и короткой юбочке, в чешках  - и тело само просится бежать. Дома – где же?  Позже Алена поняла:  два самых страстных чувства детства  – жажда воды и бега.
Никогда больше она не хотела пить так, как в детстве. Ночью просыпаешься с одной мыслью – воды! Мама приносит чашку – и неважно, какая вода – из крана, из чайника – но нет вкуснее на свете. Алена опустошала чашку несколькими  длинными глотками.
И так же на уроках, застоявшееся тело просило бега. Каждый нерв был болезненно разражен, колол иголочками – бежать... А как, куда? Сорваться с урока, вихрем пронестись по коридору? Алена могла лишь изредка, когда  они с мамой ходили  в лес, побегать  по тропинкам. Бежала исступленно, пока тело не насыщалось бегом.
Но Мария Александровна понимала детей. М они ее любили – такую красивую, добрую. Маленькая, изящная, пышные золотистые волосы уложены высокой короной. Туфли на  каблучках, которые так звучно отстукивали. Каждый урок Мария Александровна начинала с того, что кивала баянисту. И баянист уже знал... Зал наполняла музыка, под которую просто невозможно было стоять на месте. Как же  весело  было нестись по кругу вслед за  другими девочками. Бежать, скакать, прыгать! 
Самая талантливая  из них была – Люба. Некрасивая, белесая, но очень хорошо сложенная. Все движения, что показывает Мария Александровна – отражаются в Любе, как в зеркале. И так здорово у нее все получается – что у станка, что на середине...Иногда, когда Марию Александровну куда-то вызывают, она оставляет Любу вести урок вместо себя.
А потом начались те танцы, от которых и тело пело... Танго, вальс. Тело впитывало, запоминало движения, они становились естественными, как дыхание. Пришла вера в свои силы, девушки в танце могли уже выразить себя. А это – наслаждение.
Алена не знала тогда, что танцы не пригодятся ей в жизни, останутся в памяти минутами светлой радости. Но она обживет Дворец, найдет здесь друзей, и позже снимет здесь мастерскую.
***
Тот взрыв прогремел в марте. Алена заканчивала десятый класс. Мама работала на химическом заводе аппаратчицей. То что взрыв случился не где-то, а на заводе, весь город понял сразу. Весть эта волною донеслась и до школы, где шли уроки.
Алену отпустили домой. У дома уже стояли соседи. Хотя точно еще ничего не было известно, но мрачное предчувствие уже легло на лица. Алену погнали в школу:
– Нечего тебе тут быть. Как что-то узнаем, так...
Учительница взглянула на бледную Алену, которая едва стояла на ногах, и замахала руками:
– Ну, куда ты пришла? Домой, домой иди....
Вечером надежды уже не было, а нашли маму на следующий день, утром. Цех был разрушен взрывом почти подчистую. Погибло тринадцать человек.
Похороны взял на себя завод. И Алена потом даже вспомнить эти дни не могла. Какие-то мгновения... обрывки..... А дальше -  бесконечная тишина вечеров. Такая тишина, такое одиночество – что казалось, они как монстры-медузы расползлись по дому, заполнили его. Нечем было дышать. Алена сидела в углу, на диване, который еще пах мамой и тихо, почти беззвучно плакала.
***
Через несколько месяцев завод выделил ей однокомнатную квартиру. Закрыл долг. Алена, не имея ни копейки за душой, не решилась уезжать в другой город, поступать в институт. Окончила курсы ювелиров. Звали на предприятие, но далеко ездить.  Алена попробовала. Она висела в автобусе, рядом висели пассажиры с  такими же застывшими, окаменевшими лицами. Да и работа неинтересная  – вставлять камни в колечки. Стандарт, ширпотреб.
Алена договорилась с директором Дворца и открыла маленькую мастерскую. Здесь тоже приходилось заниматься рутинной работой – починить цепочку, замочек, «раскатать» колечко. Но в промежутках удавалось мастерить свое. Алена чувствовала камень. Острые звезды о четырех лучах, бегущие в черной линзе диопсида. Лабрадор, похожий на воду на больших глубинах. Золотые нити, «волосы Венеры» в кристаллах кварца.
У Алены появились постоянные заказчики.
– Нет, как же все-таки красиво! Будто бутоны сирени в тончайшей филиграни, - восхищалась жена директора того самого завода, далеко от глаз отстраняя руку с кольцом, – А мне бы еще такие сережки. Длинные. Чтоб голову повернула, а они звенят. За любую цену.
Алена кивала, не поднимая глаз. Деньги были нужны. Но она ждала тех минут, когда останется наедине с камнями и инструментами.
А больше всего любила она делать бусы – подбирать бусины в узор, нанизывать... В самом этом слове было для нее что-то волшебное:
....Помедлим у реки, полощущей
Цветные бусы фонарей...
***
В свободное время, которого выдавалось у нее не так-то много, Алена ходила в походы. Как раз туда, где река полощет и бусы фонарей, и звезды. У нее были палатка и подруга Оля, готовая поддержать любое начинание.
Алена хорошо знала весь, прилегающий к городу берег Волги. Уют маленьких пещер. Отдельным деревьям кланялась, как друзьям. Не было ей лучшего отдыха, чем разбить палатку, на каменистом берегу реки, заварить в котелке чай и долго-долго сидеть, глядя,  как дальние огни отражаются в воде.
Было одиннадцать часов вечера. Свет дня уже почти померк, и только где-то на краю небо было зеленоватым, прозрачным.  Для лягушек наступил звездный час. В этом маленьком болотце, в глухом лесу - кого им было опасаться? Они и разошлись вовсю.
 Нет, это путешествие было все-таки авантюрой.  Алена лежала на животе, в своей маленькой - полностью к ночи подготовленной палатке - при свете фонаря перелистывала журнал, и изо всех сил внушала себе, как те зайцы:  «Все напасти нам – будут трын-трава!».
Тут было очень даже уютно, как будто маленький дом. Но подумать что там – за плотной, но все же тканью –  дремучий заповедный лес...  И если что - не найдут ее здесь во веки веков.
Самым разумным было положиться на собаку. Бэм, немецкая овчарка, беззаботно растянулась на боку, значит, вовсе никакой опасности не чуял.
Рядом, как всегда, должна была быть Оля, но она сильно простудилась, поход срывался, а Алена задумывала его так давно, что плюнула, и решила идти одна.
Поневоле сделавшись краеведом, она знала о родных местах уже много. Заброшенные деревни, храмы прошлых веков, теперь начинающие возрождаться, местечки, облюбованные художниками, откуда открывались великолепные панорамы на Волгу и горы, пещеры, о которых были сложены легенды...
Но особенно привлекало ее то, о чем она читала, но еще не видела сама. Так узнала она, и об этом месте - сердце здешних гор, где все овеяно некоей даже мистикой. Говорили о существующей тут биологической защите. Природа берегла свои тайны от человека. Даже безобидные птицы вели себя тут порою подобно хищникам. Говорят, здесь видели лик Хозяйки гор. Хозяйка, как и положено, кого-то привечала и покровительствовала ему, а кого-то решительно выпроваживала, да так, что еле ноги уносили
 Алена отхлебнула горячий чай из кружки. Но разве человек не часть природы? Не будет же Хозяйка воевать с ней, все оружие которой - перочинный ножик и маленький топорик для рубки сушняка...
Бэм приподнялся, чутко насторожив уши. Он что-то услышал. Алена не знала, что ей сделать –  обнять пса, прижать его к себе – и вместе затаиться от опасности? Или выйти вместе с Бэмом из палатки, и посмотреть  – что же там? Отчего овчар волновался все больше?
Волки здесь водились, но немного, и они всегда сторонились человека. И слухов не было, что хоть раз напали. Тем более, летом, когда зверь сыт. Алена с Олей один раз только видели молодого волка. Он стоял на скале и выл среди бела дня, неуверенно, точно пробуя голос. Оля сказала о нем: «Волк-тинейджер»
 И все же дура она, что поперлась сюда в одиночку. Если что – одна надежда на Бэма. Ему силы не занимать.
Пес уже скулил и коротко взлаивал. Нет, сидеть и ждать было еще страшнее...  Алена взяла фонарь и подняла полог палатки.
   Маленькое пятнышко света и черный, такой враждебный лес. И – вроде бы – вдали чуть слышный хруст?
  – Ищи, – она махнула рукой Бэму.
Овчарка рванула в чащу без раздумий, не сомневаясь в направлении, будто там ее ждали. Бэм залаял. Что-то нашел. Это точно был не волк, и не другой опасный противник. Она знала оттенки лая своего пса. Что-то с собачьей точки зрения важное, но не представляющее угрозы. Овчар звал.
Пробраться еще надо было. Свет фонарика – такой слабый... Алена продиралась сквозь чащу, ветки задевали за одежду, скользили по лицу. Не набрать бы клещей...
Возбужденно помахивающий хвост серпом и лай, от которого закладывало уши.
Алена повыше подняла фонарик и обмерла. На маленькой полянке, привалившись к сосне, полулежал человек. Он был в сознании, но смотрел на нее затуманено. Алена увидела, что он сильно избит - смуглое лицо в кровоподтеках, рубашка - в грязи и крови. Видимо эта боль и темнила разум.
 Бэм сразу понял, что человек - беспомощен. С таким не воюют. Но человек в принципе - господин и повелитель. Нельзя, чтобы он умирал так. Надо звать на помощь. Вот почему он и звал сюда Алену, и лаял теперь, будто спрашивая:
–  Видишь?  Видишь?
Алена была перепугана. Несчастный случай? Браконьер? Криминальная разборка? Во что она вляпалась?
– Не бойтесь, пес не укусит!
Она поспешила сказать это, как всегда говорила тем, к кому подбегал ее  "мальчишка". В этот раз  получилось по инерции.
Человек откликнулся. Он задыхался и говорил тихо.
– Пожалуйста... развяжите меня... если сможете... И уходите скорее...
Так… он был еще и связан. Нет, ничего хорошего тут ждать не приходилось. Что угодно, но на несчастный случай это не тянуло.
 Алена нащупала в кармане джинсов перочинный ножик. Это был совсем маленький нож, годный на то, чтобы резать хлеб и колбасу, а не пилить веревки. Но если она все-таки справится, вдруг он ее тут же...
 – Я не трону вас, –  еще тише сказал человек, – Не бойтесь.
Алена раскрыла нож и подошла. Ей было стыдно за свои мысли, но как-то поверхностно. А в глубине души жил страх.
Человек тяжело перевалился, открывая спину. Руки его были стянуты за спиной, и стянуты жестоко - кисти  уже неживого цвета. Так связывают не с целью напугать. Вяжут, не заботясь, потому что скоро это будет просто тело...
– Что случилось? - спросила Алена.
Ну, зачем спросила? Меньше знаешь...
Он перевел дыхание.
 – Я приезжал к другу на мастер-класс...к его ученикам.
Так, значит перед нами лежит человек интеллигентный.
– Единоборства... джигитовка... я давал мастер-класс... смотрел ребят. Потом...– пауза была дольше, речь сбивалась, как и дыхание, –  Мы сидели в кафе, в гостинице. К нам привязались двое. Мы долго не хотели связываться... Они начали. Тогда мы их... положили. Не знаю кто это был. Может быть, ваши "крутые"...
Ночью в номере...кто-то вошел… не видел. Очнулся в машине, связаны руки. Привезли, избили и сказали, что дают два часа. Потом начнут охоту. Сказали...здесь никто не найдет.
   Все, что могло последовать дальше, пронеслось перед Аленой в одну минуту. Конечно, в таком состоянии ему далеко не уйти. Охота? С собаками? Затравят. Свидетели здесь невозможны. Сюда люди забредают раз в три года. Ее палатка рядом. Почуют. И, конечно, и ее в живых не оставят.
– Ноги-руки-ребра - целы? – быстро спросила она.
И цапанула его за руку:
– Бежим.
Все телесные боли следовало отложить на потом. Разберемся после, если живы останемся.
– Домой! – велела она Бэму.
Она тащила его к палатке, а овчар мчался впереди. Он пробирался за ней, тяжело, но ломился сквозь кустарник. Значит, может идти все-таки. Нет – она бы, наверное, поволокла его волоком. В ней были сейчас какая-то иная сила. Не ее. Ее несло.
 – Во сколько это было? – обернулась она.
–  В начале  первого.
Она держала фонарь в той же руке, на которой отблескивали часы.
 – У нас еще сорок минут.
– Да у-хо-ди-те же, – он пытался почти внушить ей каждый слог.
– Нет, "брось меня, комиссар" тут не выйдет. Убьют за компанию обоих. За милую душу.
Алена скользнула внутрь палатки, схватила почти пустой рюкзак. Что сейчас важно? Топорик. Эх,  свернуть бы тут все, но времени нет.  Дорога одна. Напролом, сквозь лес, к Волге. Есть поблизости одно место, где можно затаиться. Мало надежды, что их не найдут, но других вариантов нет. Так скорее вниз, по склону горы….
– Тут старая хвоя... она, как мыло… осторожнее, – бросала Алена.
Может, он "расходился" чуть, но теперь они бежали почти рядом.
 – Сейчас будет овраг. Тут корни из-под земли, хватайтесь за них.
Алена узнала место, где поднималась утром. Вот и сосна, часть корней у нее  выворочена, торчат, будто паучьи лапы. И рядом чернеет овраг.  В него только прыгать. Стенки почти отвесные. Но, уцепившись за корни, можно перебросить тело...
Бэму нужды не было. Он спустился, и вскарабкался, и ждал их уже на той стороне.
 ...На берегу Волги было много светлее. Стояла ясная лунная ночь. И гладь реки отражала  серое от множества звезд  небо.
– В воду! – Алена заставляла себя не кричать –  кто знает, где они теперь – но ее шепот звучал – криком.
 – По воде бегите... Чтобы следов не было...
Бэм, конечно, помчался за ней, когда происходило что-то необычное, он всегда держался рядом. А тут не просто необычное –  грозное. Впору уже озираться ¬– где враг? Кого рвать?
Какое здесь дно? В этой стороне были и омуты, и крутые обрывы. И течение там нешуточное... Кто тонул – находили не сразу. Иногда – спустя месяцы. Алена и ее спутник не ощущали холода воды. Алена оглядывала берег – да где же?  Вот он – камень выступающий, как белый рог и березка над ним.
– Туда!
– Что там?
– Пещера... Скорее...
Когда-то они нашли ее с Олей – ничем не приметную. Просто углубление в скале. Тут было неудобно ночевать –  вход завален камнями, но днем здесь было прохладно, и они провели тут несколько часов, спасаясь от жары. И отметили пещерку в памяти.
Кроме того, место это было незаметное, если смотреть со стороны реки. Скала, похожая на рог, заслоняла вход.
Она не ждала этого, но он, поняв, куда надо идти, взобрался первым, чтобы втащить ее за руку.
– Время?
– Половина третьего.
Она не продолжала. Ясно и так. Охота уже шла.
Теперь надо, чтобы ни единого звука. Чтобы не обнаружила себя собака, учуяв чужих.
– Молчать, молчать, –  почти губами повторяла Алена
– До реки они, наверное, дойдут. Только .если там след потеряют…
Еще какое-то время протекло. Сейчас жил только слух. Плеск случайной волны, вскрик птицы... И где-то очень далеко пока –  голоса. Он быстро нащупал рюкзак и вынул из него топорик. И свободной рукой отодвинул Алену еще дальше вглубь пещеры, прижал к земле...
– Не поможет, –  шепнула она про топорик.
– Одного я остановлю.
– А сколько их?
– Четверо, – шепнул он, – Но если подойдут... я туда – вы здесь.
– Не зовите плохое. Тихо.
Дальний плеск воды. Еще чья-то речь. И тишина. А если эти пошли другим путем? Если выломятся сейчас из чащи прямо у входа в пещеру? Бэм вступится, но вдруг у тех оружие?
Алена лежала на камнях, уткнув голову в руки, всеми силами жалея, что нельзя исчезнуть, не быть.
– Светает, - тихо сказал он.
 Небо было уже темно-синим. Это напоминало необходимость продержаться против нечистой силы – пока не пропоют петухи. Скоро по реке пойдет первый "метеор", катера. Вряд ли можно будет спокойно охотиться на людей.
Бэм подполз. Притиснулся теплым боком. Этот... тоже сидел теперь, облокотившись о камни, не был похож на партизана, залегшего перед броском гранаты.
– Как вас зовут?
– Алена. А вас?
– Арсений.
Светало все отчетливее. Алена подняла голову, обнаружив, что задремала. Вероятно, это длилось совсем недолго. Но было уже совсем светло. Вода стелилась жидким серебром. И красные блики поднимающегося солнца...
Бэм пристроился рядом, согревая  и радуясь, что хозяйке можно улечься чуть ли не на голову. Этот короткий отдых только дал понять, как болят мышцы, какая тяжелая голова на затекшей шее...
Арсений и совсем, похоже, не спал. Он так же сидел у стены - сторожил. Не до внешнего вида сейчас, конечно, было, но...
 – Дайте-ка, я вас осмотрю, – сказала Алена.
Он накрыл ее руку
– Не стоит. Бывало и много хуже. Но то, что вы сделали...
Вот только на колени становиться не надо.
– Будем выбираться отсюда. Берег дальше плохой, каменистый, узкий. А потом будет низина и там лесничество. Я этого лесника знаю. Только дорога там - грунтовка. Машины нет. Лошади есть. Сумеете?
Про джигитовку она начисто забыла, но ей показалось, что он улыбнулся в полутьме:
– Сумею.
– Тогда пошли.
Они пробирались по берегу реки, напоминая самых что ни на есть нерадивых туристов – потерявших рюкзаки, заблудившихся. Туристов, которых здешние места доконали по полной программе.
Во всяком случае, лесник Иван Антонович оторопел, когда перед ним возникла перемазанная, расцарапанная и растрепанная Алена, которую он хорошо знал
 Тем не менее, долго убеждать его в том, что это не пьяный бред, и не "сказки  леса" нужды не было. Все  тут бывало. И трупы на соседней турбазе. И утопленники. А уж отморозки заезжие... Он старался с ними не связываться. Себе дороже.
– Так я мыслю. Добираетесь на лошадях до трассы.. .которая на Москву идет. Ты – домой (это Алене), а ты – лови дальнобойщика. Хрен его знает, кто к тебе прицепился, не рискуй ты поездом. Сейчас поседлаю...
Алена замотала головой:
– Иван Антоныч, только одну. Я лошадей боюсь. Не поеду ни за что.
– И что с тобой делать?
– Как-нибудь выберусь.
Ее боязнь шла с незапамятных времен. Когда пятилетнюю Алену  –  на Масленицу, лошадь, не желая ничего худого, просто вышагивая мерно - снесла, отбросила. И это ощущение лошадиной мощи до сих пор внушало ей ужас.
Арсений же взял уздечку, как что-то родное. И  одним взлетом оказался на коне.
– Алена...
– Не-а,  –  она даже отступила.
– Но со мною же... – он перегнулся, гибким сильным движением, протянул ей раскрытые вверх ладонями руки.
– Не поеду.
– Во даешь, - беззлобно сказал лесник, –  Да твоя лохматая дурында еще страшнее. У ей – зубы. А лошадь старая –  у ей что? Дитенка не сбросит.
– Езжайте, говорю.
– Я не прощаюсь, - сказал Арсений.
Алена села прямо на траву, обхватила руками колени, и так слушала быстро удаляющийся топот копыт. Сухие звуки напоминали выстрелы. Бэм с живым интересом обнюхивал землю. Видно почуял мышь или ящерицу.
***
Как случилось, что она так внезапно вышла, выскочила замуж? Та же подруга Оля познакомила...
– Олежка... Олежка кротов. необыкновенный человек.... .славяно-горицкая борьба. Альпинист, «снежный барс», на Памир ходил, на Тянь-Шань... С таким рюкзаком! Нам с тобой даже не приподнять, что эти дяди таскают.  В снежную бурю ночевал на маленьких скальных выступах. Веревкой себя привязывал, чтобы не сорваться.
Алена увидела – богатырь. Волосы длинные, перехвачены лентой. Говорил мало. Прощаясь, прикладывал руку к груди, будто кланялся. Такая мужественная, одинокая, никем не понятая душа.
Он помогал Алене, когда нужно было, по-прежнему почти не произнося слов. Двигал мебель, приносил картошку с рынка. Смотрел. Он так пристально на нее смотрел, что Алена робко ответно вглядывалась ему глаза, пытаясь понять – любит?
Ее не устоявшуюся душу так измучило одиночество, что ей бы хоть к кому прилепиться. И она своими руками отдала себя замуж.
Все было честь по чести. И дорогое платье  (на море  деньги откладывала, чтобы хоть посмотреть, какое). И неловкий вальс на глазах Оли и женщин из ЗАГСа, неловкий  – потому что Кротов не умел танцевать.
Первая пьянка Кротова случилась через две недели после свадьбы. Господи, какая Алена была  дура наивная. Бесстрашно решила выразить свое презрение.  Больше она мужа в таком виде не потерпит.
– Чего? –  тихо спросил Кротов.
До этого на Алену никто не поднимал руку. И она не могла представить, что это так больно и страшно, когда тебя бьют ногами. Наверное, у нее случилось тогда что-то вроде сдвига в голове, потому что она не посмела уйти. Еще страшнее было уйти, потому что ей ведь некуда. От Кротова не спрячешься, а если он от нескольких ее слов пришел в ярость, то как же разъярится от побега…
Сколько она терпела – восемь лет? Но в последний раз, когда она на полчаса всего задержалась на работе – заказчик не отпускал, а пьяный Кротов приписал ей все измены на свете, и вознамерился раздавить горло….Еще чуть-чуть – и она навсегда осталась бы  инвалидом...
Надо было уносить ноги. А больше ей уносить их было не к кому, как к Арсению.
Ведь он же звал ее. Ведь объяснял, как доехать. Ведь сказал: «Я всегда буду тебя ждать»...
***
Арсений подробно объяснил ей как доехать:
– На рыночной площади 132-ая маршрутка, и прямо до конечной. А там спросишь наше «Подворье», оно в двух шагах....
И сейчас Алена шла по чужому городу, отыскивая рынок. Тетка, к которой она обратилась с вопросом, неопределенно махнула рукой:
– Вон там, за парком...
Алена шла, тревожно вытягивая шею, запоминая окружающее, чтобы не заблудиться окончательно. Незнакомый парк разбегался  перед ней множеством дорожек, густо обсаженных  кустами сирени и боярышника. Тянуло запахом шашлыка, на танцплощадке гремела музыка. На одной из полянок над Аленой  распростерла длинные узловатые руки Баба-Яга, скульптура, сработанная из дерева настолько искусно, что страшно было взглянуть ей в лицо. 
Вокруг танцплощадки людей стояло много, и Алене пришлось пробираться меж ними. Оказывается,   вот-вот должен был начаться какой-то конкурс.  И высокий парень обходил круг, ища себе партнершу.
– Ну,  кто со мной? Вот...  вот... вы, девушка, не уходите...
Это он – Алене.  Почему – Алене? Они  были чем-то похожи. Светловолосые оба. На ней, как и на нем – джинсы, и голубая рубашка. Будет смотреться, словно они в костюмах. Но какая она худенькая, легкая...  Он, почти без усилия,  потянул ее в круг.
– Нет, я..., – Алена замотала головой.
– Да поставьте сумку, не возьмет ее никто...
Алене показалось, что отбиваться от его рук – значит, еще больше привлекать к себе внимание. Она опустила сумку  к ногам ближайшей девушки, взглядом попросив, чтобы та за ней присмотрела. И молодой человек уже полу бегом повлек ее к сцене.
– Изобразим что-нибудь ковбойское? – шепнул он, когда они стояли, ожидая музыку. И подмигнул ей, как старой знакомой.  Алена вздохнула. Этот вздох был: «Ну, вы и придумали... Как уж получится...»
И – музыка подхватила их. Это было как неожиданный подарок, как оклик из детства. Джо Дассен...
« L'homme, tu vas payer, dit-il, voici l'estocade,
Mes picadors sont pr;ts et mon ;il noir te regarde ».
Et c'est depuis ce jour qu'un torero me condamne
; balayer sa cour pour l'avoir faite ; sa femme...
Алена не понимала по-французски. Много позже с удивлением узнала она, что это песня о красавице, ее любовнике и свирепом пикадоре. Но она навсегда запомнила то чувство, которое – как вино – вскипело в ней во время этого танца.
Ничего серьезного нет на самом деле в жизни. По ней можно было идти вот так –  то, отбивая чечетку, то едва касаясь земли, то,  кружась со вскинутыми руками. Алена видела перед собою бескрайние степи, и жаркое южное солнце. И добрые лошади были готовы нести ее куда угодно. А где застанет ночь – не все ли равно. Небо – оно всегда над головою.... Значит – Бог приглядит.
Алена сразу попала в ритм, подладилась под своего партнера....Их пальцы ловили друг друга, стоило ей скосить глаза на мгновение – и она понимала, что за танец плетет он. И повторяла за ним все движения, запаздывая на неощутимую зрителями долю мгновения. Казалось, танец этот они долго репетировали. И эту бесшабашность, это легкое свое дыхание – они подарили всем.
Молодой человек еще стоял, вскинув руки, отвечая на неумолкающие аплодисменты. Но почти сразу он стал оглядываться, искать взглядом свою партнершу. Ни с кем у него прежде не получалось так. Но как же вышло, что ее рука незаметно выскользнула из его ладони? Где же она?
Алена пропала – так, как могла она одна пропадать. Давно научилась, стараясь не попадаться на глаза Кротову. И в то время, когда молодой человек раздвигал толпу, и вытягивал шею, стараясь отыскать ее взглядом – она была уже далеко. Оглянулась на миг в воротах парка, еще раз вздохнула, и, повинуясь огням светофора, перебежала дорогу. 


Часть 2. Работники ножа и топора

***
Высокая, сильная, гибкая молодая женщина – черные волосы гладко забраны  в тяжелый пучок – чистила лошадь.
 Она увидела, как Алена топталась возле изгороди, и обратилась к ней приветливо. Голос ее был звучен, всю ее переполняла сила:
– Вы покататься хотите?
– Нет, я... К... Арсению Алексеевичу, если можно...
– Можно, можно...
У Алены камень с души свалился – он здесь, не уволился, не переехал.
– Арсееен, - почти пропела девушка в глубину дома,  –  Тебя-я....
Он появился на крыльце. Высокий, загорелый, в белой рубашке,  он вытирал руки полотенцем.  Это был Арсений, несомненно, она узнавала его. И в то же время  другой человек, не  похожий на образ, что жил в ее памяти, приукрашенный фантазией. Его лицо, тогда измученное, теперь было само лукавое добродушие. И эта открытая улыбка.
   – Вы ко мне?
Он смотрел на Алену, и она поняла, что ей надо представиться. Он не узнает ее, начисто забыл. Какая же она наивная, что приехала... Что ей теперь говорить – можно, я у вас поживу?
– Не помните – мы с вами один раз в горах убегали от бандитов, – робко начала она.
Черноволосая девушка обернулась:
– От каких еще бандитов?
– Да, да... – лицо его расцветало улыбкой, – Боже мой, наконец-то к нам собралась! Прости.... Лена? Алина?
– Алена, – напомнила она, и опустила сумку на траву, – Не приютите ненадолго?
– Конечно же! В отпуск?
Алена глядела в сторону:
– Можно, я потом расскажу?
Он кивнул. Надо было совсем близоруким быть, чтобы  не заметить  осунувшееся лицо Алены, измятую рубашку, проступившие синяки на шее и – как ни отводи взгляд – все равно видно, насколько он  затравленный...
– Хорошо, тогда я сейчас скажу девочкам, чтобы тебя поселили. Давай-ка мне эту сумку, я оттащу в комнату. Да что ты, чудачка, отнимаешь? Боишься, что мне тяжело будет нести, что ли?
***
У Арсения  было правило: гость – это свято. Приехала – живи, сколько поживется. К Алене сразу стали относиться как к равной. Дали место в комнате, где жили другие девочки  – нижнюю полку двухъярусной кровати.
Это был старый деревенский дом. Когда-то здесь жил купец, или зажиточный крестьянин – теперь забылось. Но человек был основательный, на века строил. Тяжелые бревенчатые стены, необъятные стволы – как ни удивительно, еще пахнущие деревом.  Высокие пороги, о которые они, забываясь, постоянно спотыкались.  В каждой комнате – по три больших окна, и оттого светло, и как-то неспешно. Сиди у любого, с вязанием или пяльцами,  смотри, как мягко спускается к реке изумрудно-зеленая лужайка. А в северное окно – глядит гора. Защищает от холодных ветров. И на склоне той горы – крест. Когда-то какому-то бизнесмену за грехи полузабытые привиделось во сне указание  - поставить сколь можно высокие крест, чтобы издали был виден... Чтобы всем приходила мысль о покаянии, когда поднимали головы.  Крест везли вертолетом, бережно опускали на склон.
Алена как ни глядела в ту сторону – крестилась. Ей не верилось, что жизнь может быть так добра и проста. Их место называлось «Крестьянское подворье». Уголок старины, куда приезжали гости – поодиночке и целыми экскурсиями.  Покататься на лошадях, посидеть за деревянным столом, за настоящей русской трапезой (все приготовлено в горшках, в печи). Был даже такой аттракцион, как рубка дров. У стены дома лежала поленница, тут же был воткнут устрашающего вида топор. Желающий мог попробовать разрубить полено.
Когда находился охотник этим заниматься, Дина закрывала глаза, и мелко тряслась от сдерживаемого смеха.   Дина напоминала Алене одну из героинь «Всадника без головы»  - Исадору Коварубио из «Всадника без головы».  Было в ней это испанское. Удлиненное лицо, с правильными чертами. Смуглая. Волосы зачесаны гладко, как у балерины.  На затылке тяжелый узел оттягивает голову, подбородок поднимается горделиво.  Дина  – правая рука Арсения, а по сути – главная тут. В ее ведении –  все лошади. Остальные девчонки только подчиняются.  Дина может все – и поседлать коня, и объездить, и капельницу ему поставить, если надо.
Именно она сопровождает туристов в дальние походы, в горы. Оглядывает прищуренными насмешливыми глазами свою новую команду. Наивные! Думают, что так легко выдержать целый день в седле. Стоны на обратном пути Дина уже не замечает. Это для нее уже привычные звуки, вроде стука копыт.
Но большинство туристов все-таки едут поближе, на смотровые площадки. Оттуда открываются чудесные панорамы – Алена пару раз  поднималась пешком, лошадей она боится. Не просто запыхаешься – взмокнешь, пока взойдешь, но зато как славно потом сесть на склон горы, где сохнущая от жары трава вперемежку с цветами, пахнущими медом.
Сидишь на такой высоте, что орлы парят неподалеку от тебя, распластав крылья. И смотришь, как тысячами бликов переливается на солнце Волга,  как тянутся по ней баржи, и спешат к причалу прогулочные катера. А вокруг дали, дали необозримые. Глядишь и уносишься мыслями куда-то. Даже не вспомнишь потом, о чем думала, но так спокойно, так вольно дышать...
Глянешь вниз на тропинку и видишь – Дина ведет сюда свою кавалькаду.  С Диной ехать безопасно: кони чувствуют ее рядом, и ведут себя смирно – никаких сюрпризов, никто не своевольничает. Не то, чтобы на дыбы встать – шага никто не убыстрит.  И осмелевшие туристы начинают чувствовать себя ковбоями. А потом забывают о себе и начинают фотографировать Дину.
Некоторые после дома врут, что тут- де снимали кино,  и они познакомились с артисткой, играющей главную героиню.
Одевается Дина проще некуда – камуфляжные штаны, черная футболка, бейсболка. Тонкая талия перехвачена широким поясом.  Правда, присмотреться – пояс как раз не совсем прост – тиснен узорами. Фирменная работа. В «Подворье» так сбрую делают, пояса, кошельки. Мелкий заработок, коням на пропитание.
У Дины конь – самый большой. Никто кроме нее на Атласе не ездит. Туристы к нему даже подойти боятся. Когда с Атласом рядом стоишь,  его спина – как стена, все закрывает. Алене кажется, чтобы на него залезть – надо приставлять лестницу..  Но нужно видеть как Дина на него вскакивает! Одним движением, точно взлетает. И вот уже сидит, подхватив поводья, и Атлас – в полной ее воле. Помчится галопом, взовьется на дыбы – что угодно сделает он, подчиняясь своей хозяйке.
Дине бы еще карабин, и чистый солдат иностранного легиона получился бы, как в той песне, которую здесь часто поют.
Мы уходим на рассвете,
Из Сахары дует ветер,
поднимая нашу песню до небес.
Только пыль летит за нами,
С нами Бог, и с нами знамя,
и тяжелый карабин наперевес.
Алене не сомневается  – из карабина Дина тоже могла бы стрелять и попадала бы точно в цель, точно рукой вкладывала бы пулю – куда надо.
Алена смотрит на Дину влюбленными глазами. Ей тоже хотелось быть такой красивой и сильной, умеющей все на свете. Но  Алена по сравнению с Диной – просто никто. Лишнее колесо в телеге, девчонка на побегушках.
Жило их в комнате четверо – Катя, Маша, Оксана – обслуживающий  персонал. И теперь -  Алена.  У Дины была своя, отдельная комната.
Катя – что-то вроде горничной, отвечает за уборку в доме, за стирку, за чистое белье. Маша – конюх, на ней та  грязная работа на конюшне, которая не для Дининых прекрасных  рук.
Оксана – по кухонной части.
Алена нашла для себя дело – быть у всех на подхвате. Работы много, еще на десятерых хватит.
Вставали рано, и еще до завтрака расходились по делам. Дела простые, как у той сороки – дров нарубить, воды наносить, кашу наварить. Но самое первое, конечно, обиходить лошадей. 
Часам к десяти собирались в кухне,  за большим столом. Тогда доходили руки и до «малого зоопарка», который тут обретался. В вольерах жили енот Жулик и ворон Яшка.
Ворон прекрасно понимал, что люди собрались поесть. Тяжело обрушивался со своего насеста на пол, стучал  о решетку, требовал дани. Знал по опыту, что можно выцыганить что-нибудь сверх уже данной ему порции.  Алена смотрела на  Яшкин клюв – страшный, точно сделанный из металла,  и  вспоминала  русские сказания, о битвах, о поверженных богатырях,  и о вот таких воронах, кружащих над телами.
Словно искупая Яшкину суровость, тянула к Алене голову из-под стола рыжая собака Фея, добрейшей души существо, привечавшее не только своих, но и всех гостей с приветливостью хлебосольной хозяйки.
 Алена чувствовала теплый собачий подбородок на коленях, опускала под стол руку с бутербродом.
– А вот кто животную балует?  –  полу спрашивающим, полу обвиняющим тоном говорила Дина. Как бы ни смягчала она голос, он все равно был сильным, звучным.
– Я сыр только даю, – оправдывалась Алена.
Королевский наклон головы – ладно, мол.  Дина была старшая по всему зверью и ее запреты или разрешения воспринимались беспрекословно. А попробуй, сунь коню что-нибудь из «запрещенного списка». Или пакет в деннике брось, а глупый молодой конь съест.  И ветеринар потом не выходит.
После завтрака и до ужина присесть было некогда: кони, гости, хозяйство... Подходили теплоходы. Туристов нужно  встречать на пристани. Приезжали офисные мальчики, девочки – чистенькая такая молодежь. Белые рубашки, каблуки, маникюр на пальчиках. Каждый пальчик – произведение искусства.
Алена представила «офисный чай» - эти пакетики, что на чай-то не похожи, эти чашечки. С таким маникюром даже чашку за собой мыть не хочется, чтобы не попортить лак и стразы. А теперь молодые люди решили приобщиться к романтике.
 Дина говорила о них презрительно:
– Фаэтонщики.
Эти и в экипаж сесть боялась. Рыжий деревенский парень Коля подсаживал, он же  катал. На нем была вышитая рубашка, синие штаны заправлены в сапоги, на голове – фуражка.
– Еще цветок за ухо сунь, – советовала Дина. 
Коля показывал ей кнут. Он же не виноват, что его заставили вырядиться. Сам дураком себя чувствует, раскатывая на глазах односельчан в таком виде
Алена, большей частью,  была «при кухне», помогала Оксане.  Ей нравилось шлепать босыми ногами по чистому дощатому полу,  вместе с Оксаной готовить  борщ, огненный от перца,  жарить невесомые кружевные  блины, и заваривать чай с травами.
С Оксаной было уютно, как когда-то с мамой. Оксана полная, неторопливая. Ни в какие книжки не глядит, каждое блюдо готовит, будто импровизирует, а получается вкуснее, чем в ресторане.
– У кого хоть капля хохляцкой крови есть – у того готовка в генах, – смеется Оксана, – садись к столу, будем вареники лепить.
Вареники с картошкой, с творогом, с вишней. Оксана учит Алену заплетать края вареников косичкой. Руки у Оксаны певучие... А тесто такое теплое... И теплый ветер в приоткрытое окно.
Алена блаженно жмурится.               
 Арсений и его помощники мало времени проводили на самом «подворье». В стороне от деревни у них была огорожена площадка, где они организовывали  казацкие забавы. Тут и поединки были, и рубка. И даже ножи метали.
А по вечерам все собирались  в открытой беседке, которую называли меж собою – кафе «Подкова».  Это было любимое время для всех. Медленно гас закат, и дневная жара уступала место нежнейшему теплу, которое исходило уже не от солнца, но от самой земли, от цветов и трав, напоивших воздух своим ароматом.
Возле беседки стоял мангал. Они жарили шашлыки, на длинном деревянном столе стояла простая «закуска»  - нарезанный кольцами лук, сахаристые на разломе помидоры.
В этом было что-то необыкновенно простое, умиротворяющее. Все чужие ушли, остались «свои». И сидеть в халатике и шлепанцах на босу ногу, прихватывать зубами огненно горячий,  чуть обуглившийся кусок мяса, истекающий соком. Прихлебывать сладкое душистое красное вино, которого налили тебе – полный стакан. Выпьешь, и земля начинает уплывать из-под ног.
Рдеют и гаснут угли в мангале. И все еще тепло, хотя на небе – а сколько тут неба, какое оно огромное – начинают медленно проступать звезды. Когда у Алены сошли синяки, она была уже отчаянно, по-собачьи привязана ко всем здешним. Сидя у костра, сама почти не говорила, но слушала, но заглядывала им в глаза, но восхищалась каждым по отдельности и всеми вместе.
И кто-нибудь непременно брал гитару
Дина и играть умела. Ее низкий, сильный голос...
Он капитан, и родина его – Марсель.
Он обожает споры, шум и драки,
Он курит трубку, пьет крепчайший эль
И любит девочку из Нагасаки...
Крепкие пальцы бегут по струнам.
Дина каждый день ходит купаться на Волгу, и все же от нее особенный запах. И лошадьми пахнет, и еще чем-то. Алене хочется хоть прикоснуться к Дине, приобщиться к ее насмешливой уверенности, к ее силе. Танцующим шагом идет по жизни Дина, и будет идти танцуя, что бы ни случилось.
***
Алена понимала, что в Арсения многие влюблены. Это не могло быть иначе. Хватило бы и того, что он красив. Но ведь еще – как учтив, вежлив! Непременно встанет, если кто-то подходит к нему. Не забудет подать женщине руку, если той надо со ступенек сойти… А как сложен…А как слушаются его лошади…Не просто конник – Бог всех четвероногих, хвостатых. Когда Арсений на подворье – зверье кроме него никого не видит.
Алена тоже ловила взгляд Арсения. После капкана жизни своей семейной, после того как столько лет была она как индейская женщина тиха и безответна в своем углу  – приветливость Арсения казалась ей особенной.
Не мог он улыбаться ей просто так, с готовностью подавать руку, приобнимать во время разговора за плечи. И так истосковалась Алена по такому вниманию,  по самым крохам – внимания, любви, заботы, что скоро уже ничего не могла сделать с собой. У нее теперь все зависело от Арсения. Мелькнул ли в окне, узнает ли она, что он сегодня уезжает на целый день в конный поход,  или счастье – вошел, сел за стол... И она будет его кормить. И эти темные загорелые руки, кисти благородной формы...
Иногда, совсем уже невозможно, не днем даже, а глухой, ночью, повернувшись и подбивая подушку под голову, она представляла, что рядом с нею в постели мог бы быть Арсений. И в таком блаженном жару ощущала она его объятия, так проживала все, что с совершенно потрясенной душою думала: «Господи, и за что мне такое счастье, что он _ рядом?»
А между тем он ее не любил, и не нашлось никого милосердного, кто заметил бы чувства Алены и в самом начале окатил ее холодной водой, пока она еще не запылала вся, Запылала так,  что пожар можно было потушить только вместе с жизнью.
Но у языка нелюбви столько ясных слов, столько оттенков, что медленно, но доходило это все-таки до Алены. Встал Арсений из-за стола, она подошла к нему, но не вспыхнула радость в его взгляде.  Ни минуты лишней он не задержался возле нее – торопится по делам. А вот заговорил с Оксаной, и на лице его та же приветливая улыбка, и так же теплятся глаза, как и во время разговора с Аленой.
Алена кончила дела, сидит на крыльце с собакой, Арсений вместо того, чтобы к ней подойти – стоит с конюхом Колей.
Но как мгновенно поворачивает он голову, когда на горизонте появляется Дина! Не сразу Алена поняла она, что Дина и Арсения связывает нечто большее, чем роли – «хозяин подворья» и его «правая рука». Самые короткие отношения были между ними. Они называли друг друга «на ты»  и казалось, не просто жизнь прожили рядом, но были родными по крови.
Вот здесь Арсений никогда не упускал случая окликнуть, и даже пропеть ей что-то. Он ловил ее взгляд. Он задавал ей вопросы, на которые знал ответы, чтобы она задержалась возле него, и завязался разговор:
– Диночка, а ты Гному ножки вымыла? Смазала?
Дина, ведя в поводу рыжего Гнома, кивала.
Алена думала сперва, что такую замечательную помощницу  нельзя не ценить. Но особенно поразило ее, что Арсений, который видимо, надышаться на Дину не мог, не берег ее в главном и поставил мишенью у щита.
И как отнеслась к этому сама Дина!...
Алена не раз смотрела воскресные представления, когда показывался этот «смертельный номер». Арсений, обнаженный по пояс,  напоминающий греческого бога, и Дина, в неизменной черной футболке и камуфляжных брюках, спокойная, отрешенная даже Дина – подходящая к щиту.
Несколько мгновений нужно Арсению, чтобы сосредоточиться. Летит нож, и в последний момент, когда лезвие уже у самого лица, небрежно даже отклоняется Дина. Кто-то ахает, кто-то всхлипывает истерически, какая-то женщина прикрывает глаза рукой.
Когда заканчивается все, Арсений поднимает руки, раскланивается, а Дина лишь кивнет публике небрежно, и нагибается гибко – собирать ножи.
– Страшно? – спросила  ее Алена, когда Дина шла к ней, держа в руках стальной букет из ножей.
– А меня выбор есть? – даже засмеялась Дина и почти пропела, –  Фааакт....Фаакт... Нужен помощник. А какой еще идиот найдется, кроме меня?
– Но ты училась, тренировалась?
– Ни фига подобного. Арсен учить вообще не умеет. Он сказал что-то вроде: «Встань вот тут, и смотри, чтобы в тебя не попало».  А дальше все сама. Жутковато, конечно, было... До сих пор жутковато... Ты там близко не стояла – не слышала? Ножи, они с таким чавкающим звуков входят в дерево... Представь себе – в горло такой воткнется, или в грудь... Горло перережет сразу...
– А я думала – самое страшное, это когда стоишь,  и ножи входят совсем рядом с тобой, – решилась сказать Алена.
Дина задумалась на мгновение:
– Нет... пожалуй, нет. Это другой трюк,  проще...  там самое главное – не испугаться, не сдвинуться. Но там партнер сам тебя бережет, чтобы не задеть. Ты стоишь, можешь хоть глаза закрыть, а он тебя со всех сторон обрабатывает. А тут – он ведь тебе прямо в лобешник целит, и ты считаешь обороты ножа, и уходишь в самый последний момент, а то эффекта не будет. Уходишь, когда нож уже вот здесь, - и она показала расстояние, равное ладони.
А потом Оксана сказала Алене , как о чем-то несомненном, о чем она не может не знать.
– Совсем Динка хозяина измучила. Жила бы уж с ним по-человечески. Он же не надышится на нее... Нет, держит на коротком поводке: захочет – подманит, захочет – отпустит.
– А разве они...
– А ты что, не знала разве? – удивилась Оксана, – Конечно, да… И вот она вместо «спасиба» -  воду над ним варит. Она  же к нему пришла «гола, боса, простоволоса», поселилась тут на всем готовом, вон какое место занимает...  А все по сторонам оглядывается – может, кого получше найдет. Он уже зубами скрипит. Столько раз замуж ведь звал...  А она одного найдет, другого… Сама видишь – сколько мужиков тут бывает. Он кричит на нее утром: «Девка конюшенная!». А она -  полоснет глазами,  ударит  хлыстом по сапогу – и пошла.
Глаза Алены были раскрыты широко, потрясенно. И от раскрывшейся тайны, и от того, Арсению, казывается,  так плохо.  Как можно  сознательно причинять ему боль  – Алена не понимала.
А тут еще он сам начал ей жаловаться, тоже полагая, что их связь с Диной – для Алены не секрет:
– Я ей уже не раз говорил: «Ты свободна». А она переспит  -  с кем попало, а потом,  как ни в чем не бывало,  идет ко мне...
И это все –  Алене, безнадежно в него влюбленной, которая костьми бы за него легла. И она знала цену этим своим мыслям, потому что  бывало жестоко бита неоднократно. И действительно готова была «лечь костьми».
***
Алена решила тоже научиться стоять у щита. Она понимала, что Дину любят вовсе не за это. Но ей казалось, что  эти минуты – самые важные для Арсения. Вершина его мастерства. И партнер для него в эти минуты – тоже самое важное. Пусть хоть раз посмотрит на нее теми глазами, что на Дину. Чтобы он, бросая нож, боялся за нее, за Алену,  думал, как ее уберечь.
Может – последняя надежда – хоть из этого родится что-то…подобие любви.
И самое-то мучительное было, что когда он на Алену смотрел – она чувствовала в его глазах желание. Это ей было ясно. Но так смотрят, проходя мимо витрины – на красивую вещь. Постоял, помечтал, пожелал – а отошел и забыл.
И он так же. Отошел и забыл. Вовсе он не собирался за нее бороться. Ну,  пусть же он хоть побоится за нее в те секунды, когда взвешивает, мысленно прокладывает полет ножа. 
Она боялась, что он не согласится на ее просьбу – испробовать ее в качестве мишени. Скажет: «Зачем это тебе?» Но он едва ли не ласково откликнулся: «Ну-ну, попробуй...». Это была родственная ему нота – все попробовать самому.
– Не боишься? – так  же ласково спросил он, когда они вышли во двор, и Алена направилась к щиту.
Алена покачала головой. Она шла первой, и он мог видеть только ее затылок, но не ее напряженное лицо.
–  Ну-ка, Коля, помоги нам, – позвал Арсений конюха, ворошившего сена.
Коля подошел, вытирая руки о штаны. Видимо, он хорошо знал, зачем его зовут, и Алена была не первой, кто пожелал испытать свою храбрость.
– Встань здесь, справа от щита, и положи на щит руку, – сказал Арсений Алене. Она послушалась, и тут же Коля накрыл ее руку своей, горячей от недавней работы.
– Это чтобы ты на будущее была спокойна. Ты увидишь, как близко приходят ножи, но ни одни не коснется твоей руки. А если очень боишься, то будешь знать, что через Колину – не пробьет.
И легчайший, кажется, посыл его, вытянутая рука, точно цветок бросил, но с какою силой входит нож...
Короткие, и Дина права, чавкающие какие-то, кровожадные удары.
Пятый, шестой нож...
– Я не боюсь, – сказала Алена. – Можно мне теперь самой?
– Ну, попробуй...
Она прижалась к щиту – ощутила его теплую, шершавую поверхность, закрыла глаза... Она не могла избавиться от чувства, что она – мишень. И она молилась: «Господи, только мимо, мимо...»
Движение воздуха и лица  и ...чавк...чавк... чавк...короткие удары
Дина шла мимо, несла через руку какую-то тяжелую лошадиную сбрую, которой Алена до сих пор не могла запомнить названия, и Арсений немедленно окликнул ее:
- Диночка, смотри, у тебя смена появилась.
- Ну и хорошо, - откликнулась Дина ласково.
Они оба говорили с Аленой, как с ребенком. А сами были по другую сторону – взрослые. У Алены слезы навернулись на глаза.

 Это произошло через несколько недель. Арсений теперь нередко звал Алену.
¬¬- Ты не занята? Пойдем, постоишь…
Это было не продуманное Аленой решение. Экспромт. Чтобы не проходящая боль в груди – вспыхнула на мгновение непереносимо, и погасла.. Алена стояла в халатике своем блеклом, руки мокрые  - вышла с кухни, чистили с Оксаной  картошку.
День был теплый, но пасмурный, вот-вот гроза. Из-за горы шла туча, и уже погромыхивало.
Алена смотрела, как Арсений разбирает ножи, и загадывала – да поймет же он что-нибудь, глядя на лицо ее? Вот если сейчас со всей напряженною силой на него посмотреть. Пусть поднимет глаза, пусть встретится с ее взглядом…
- Готова? – спросил Арсений.
«На третьем ноже» - мысленно сказала себе Алена. Только не передумать уже… И в те секунды, что отделяли бросок второго ножа от третьего, - она взглянула коротко, угадав, что придет клинок слева от нее – и метнулась влево, навстречу ему…

Часть 3. Ветка рябины

***
Наверное, придя в себя, вернувшись с того света, нужно  увидеть что-то красивое. Ветку березы, с переливающимися на ней каплями, небо с безмятежными «вечными»  облаками. Увидеть и ощутить – жива.
Первое, что Алена увидела - пеленки...  Ржавого цвета, стиранные-перестиранные, но не смылись с них полностью капли крови. Резкий запах лекарств. Врачи. Она хотела уйти, а они ее взяли за шкирку и вытащили. И теперь ходят, по-хозяйски распоряжаются ее телом. Переворачивают, бинтуют...
Она сама удивлялась, как изменилось ее отношение к медикам. Всегда думала, что они – боги. Да-да, и Роман Борисович, тот толстый хирург, что ее оперировал – дядька с отдышкой и руками мясника, он тоже Бог. Потому что он знает, и умеет делать что-то такое, без чего бы она не выжила.
Он приходил – необъятный, садился возле ее постели, она слышала его тяжелое дыхание –  все-таки отдышка Боже мой какая была,  ощущала профессиональную бесцеремонность его рук...
Несколько дней прошли для нее на грани – выживет? Нет? И в эти дни, в эти бесконечные минуты полубреда, полуяви, когда самой ей казалось – нельзя шевельнуть, нельзя вздохнуть глубже, чтобы не оборвать нить, связывающую ее с жизнью
И тогда она понимала, что зависит все не только от Романа Борисовича, но намного больше – от чего-то высшего. Все в воле этого высшего: захочет – уведет с собой, захочет – оставит еще тут, на земле.
Перелом она почувствовала ночью. Тихой теплой ночью, полной предчувствия приближающейся весны. На ветках уже не было снега, и ветер покачивал их, освобожденные.
И вдруг она ощутил, что дышать  не больно. Ей легко дышать. Это было такое ни с чем несравнимое блаженство, что она несколько часов пролежала, осторожно вдыхая и выдыхая, и упиваясь этим. Ей больше не было страшно. Она поняла, что не умрет.
Через несколько дней она начала вставать. В первое время у нее было чувство, что внутри пустота, ничего нет, кроме внешней оболочки. Она ходила чуть скрючившись, перехватывая спинки кроватей с робкой неуверенностью ребенка, впервые вставшего на ноги.
Выход в коридор был – как целый мир. Столько воздуху, гулкого, пустого, такие расстояния... Она не сразу отважилась – ступить.   Как маленькому кораблю  - в океан. Роман Борисович проходил мимо, взглянул за нее. Алена стояла возле дверей своей палаты, держалась за стенку, как человек за канат держится над пропастью. Сама такая маленькая.
– Давай до кушетки доведу,  – он подставил ей руку.
Несколько шагов, и Алена почти висела на его руке. Но до холла они дошли. Роман Борисович усадил ее на кушетку у окна. Алена откинулась привалилась к подоконнику. На лбу испарина, перед глазами темно.
– Посиди минут десять, потом я буду проходить – и обратно пойдем. Все-таки ты много на себя берешь, – сказал хирург.
Алене было приятно, что он с ней так разговаривает – на равных. С тяжелобольными здесь говорили, как с малыми детьми. Значит, она все-таки поправляется.
Алена присматривалась к этой команде, и она ей нравилась. Ей нравились те, кто искренне жили своей работой. А тут все - полубегом. Пробегает маленькая Татьяна Васильевна. Короткие темные волосы подстрижены под «каре». Неровно довольно пострижены.  Алена подозревает, что хирургесса  стрижет их сама, чтобы не тратить времени на парикмахерскую. Татьяна Васильевна – самый неравнодушный человек здесь. Алена не ее больная, но Татьяна Васильевна может остановиться, взять ее за руку:
– Что-то ты очень серая и пульс частит. Ну-ка быстро в палату и ложиться.
Татьяна Васильевна лучше всех оперирует желудки. Один молодой человек, которого она вытащила с того света, стал потом священником и открыл в больнице маленькую церковь святой Татьяны.
Димочка дежурит по ночам в реанимации. Ему всегда можно позвонить, чтобы узнать, как дела – он не рассердится. Звонят обмершими голосами: «Жив?... жива?» А у Димочки почти всегда все живы. В его смену редко умирают. Он каким-то чудом вытягивает...
Медсестра Катя – молодая, очень красивая.  Невысокая, крепкая, смуглая. Как замечательно каталку «накачивает». У нее певучие руки. Все одно за одним, будто само собой у нее делается. Она повторяет:
– Люблю, чтобы все было, как надо. 
Вот они – эта команда – при своем деле. А она что умеет? Зачем она? Любить? Служить?
Первое время, когда к ней стали пускать, Арсений приходил каждый день. Но Алена чувствовала, как ему это тяжело. Он был такой большой, сильный, такой стопроцентный мужчина по всем статям, а как ребенок старался избежать неприятного –  этих посещений, разговоров...
– Прости меня, - бормотал он, наклоняясь над Аленой.
– За что? Я же сама, - бормотала она. Тогда она говорила еще тихо, громче – сил не хватало.
– Господи, но зачем?! – поражался он.
Она махала рукой  –  а, мол, кому я нужна, бродяжка бездомная, стоит ли обращать внимание....Бродяжкой больше, бродяжкой меньше.
 Он целовал ей руку. А она, даря ему желанный подарок, говорила:
– Иди.... Я устала уже... Я буду спать...
– Но все-таки скажи мне – зачем?! Как ты могла? – настаивал он на ответе.
– Задумалась, - помолчав, говорила она.
Он-то знал, что Алена не задумалась, видел же он, как  рванулась под его нож.
– Пожалуйста, не надо больше приходить, - говорила она.
Ей неловко и неприятно было при нем.
Он смущался и возражал, что приходить непременно будет, пока она не выздоровеет.  А на следующий день уже не пришел.
Не пришел он и в последующие дни.
***
Алена хлебала мутный больничный суп – белесый, с крупой, с претензией на рассольник. Но безвкусный.   Не суп - так, хлёбово.
Их двое задержалось в столовой. Она и мать Кирюшки Лесникова.  Алена еще бродила едва-едва. Ей все время не хватало воздуху. Пока прибредет в столовую, пока поест, отдыхая после каждого глотка… Все уже расходятся. Остаются она и эта женщина.
Кирюшка  лежал в лежку и был самым тяжелым в отделении. Какие-то отморозки зверски избили парня на рыбалке. Ни за что, ни про что… Захотелось… Били ногами  - по пьяни, может быть, не соразмеряя силу, или уж вовсе решив забить насмерть. Приходил следователь, но Кирюшка еще и говорить толком не мог. И врачи не обещали, что он поправится. Шансов уйти на тот свет у парня было гораздо больше, чем остаться на этом.
Мать почернела. Отлучалась от сына урывками. У Кирюшки не спадала температура.  Мать уже по-свойски пробовала Аленин лоб.
– Тоже горячая. А мой-то еще хуже...
Она жалела Алену, и хотела, чтобы не только ее сын, но и Алена пошла на поправку.
Жар делал больничную еду совсем уж безвкусной.  Очень хотелось на воздух, чтобы холодный ветер остужал   лицо.  Алена пошла к концу коридора, к торцевому полулегальному балкону, куда выходили курильщики.
Там уже кто-то сидел.

… Ему был лет шестьдесят. Черное длинное пальто наброшено на плечи. Красивым его нельзя было назвать, Лицо худое, узкое... Казалось, оно состоит из одних морщин, рубленых... Усталые глаза... Он сидел с тросточкой, водил ею по полу, точно забыв, что перед ним бетон, а не песок. Он пытался что-то нарисовать на бетоне.
Алена представила – так мог бы сидеть сказочник в «Алых парусах». Тот, что предсказал корабль.  Не было бы этого предсказания – и что ж за судьба ждала Ассоль... Без него этого корабля и быть не могло.
Старик видимо не хотел ничьего присутствия. Когда Алена вошла, он поднялся, уступая ей место, и медленно побрел прочь по больничному коридору.
Алена смотрела ему вслед. Этот человек прожил большую жизнь. Отчего же он показался ей таким одиноким, и не от мира сего?
В последующие дни она присматривалась.  К нему никто не приходил, не приносил ничего. А у нее в тумбочки залежались искупительные дары Арсения – конфеты, фрукты. Алена издали увидела, что старик в черном пальто опять сидит на балконе. Доковыляла до палаты, взяла мандарин и пошла на балкон. Положила мандарин рядом со стариком. Мандарин светился розовым.
Старик помедлил, протянул руку – она обратила внимание – худая рука, желтоватый оттенок. Рука более старая, чем могла бы выглядеть у человека его лет. Он взял мандарин и понюхал. Глаза прикрыл, как ребенок. Он все еще помнил,  как пахли мандарины детства.
– Пахнет дальними странами, - сказал он.
Он это так сказал, что она увидела... Учуяла... Острый  запах заморских пряностей, увидела бегущую вдаль полосу белого песка вдоль  лазурного моря.
- Спасибо, - сказал он. И с тою доверчивостью, которая редко свойственна людям, добавил, глядя в глаза Алене, -  Деточка, я ведь  их не пробовал уже несколько лет. Все как-то неловко себе покупать. Ведь старый уже, стыдно себя баловать…

В другой раз он проходил мимо, когда она стояла у окна. Он сказал, кивая на заоконный пейзаж:
 – Какой дивный день!
Другими глазами глянь – и какая бы уже тут была красота? Октябрь.  Холодно, ветрено – внизу люди шли торопливо, кутаясь в воротники, пряча озябшие руки в карманах. Листва на деревьях – последняя, отдельные листы на голых ветвях.  И от этого казалось, что вокруг необыкновенно много света. И воздух был как-то особенно, хрустально прозрачен.
– Я не люблю холод, - сказала Алена.
Он чуть пожал плечами:
–  Деточка, вы не замечали еще… Каждому периоду жизни соответствует свой месяц… Это правда… Для вас это еще весна. Но октябрь… Ноябрь – это мое время.  Когда доживете до моих лет... ах, какое чудесное время.  Ноябрь!  Столько света, так все ясно вокруг... И уже ничего не жаль... И так спокойно…
– Чего же ждать…Мне уже и теперь ничего не жаль,  – сказала она тихо, - Но разве это хорошо?
***
Им обоим нельзя было еще выходить на улицу. Оба  после операции. Она держалась за грудь, он – за бок. У нее – ножевое ранение, у него – язва желудка.
Ради нее он нарушил запрет. Принес маленький букет сухоцветов. Какие-то стебельки, колоски... Где он их собрал – в больничном дворе?  Или перешел дорогу и ходил по лесу,  составляя для нее этот букетик.
– Это вам,  деточка....
Он звал ее «деточка»,  а иногда даже - «воробушек мой».
С ним никогда не было заминки в разговоре.
Он рассказывал ей о детстве. Он вырос в деревне,  возле которой был пруд. Зимою, когда мальчишки упоенно катались на санках, или штурмовали снежные крепости – мокрые воротники, и красные как помидоры щеки - Ваня спускался к пруду, разгребал снег и смотрел в ледяное пятнышко, как в окошечко «секретки». Там тоже были сухие веточки, и зеленые бусинки ряски, и хрустальные россыпи застывших пузырьков.
Они сидели в коридоре – во всем неуюте больничного коридора, с его сквозняками, с его жалкой стеночкой вдоль стены, крашенной масляной краской неопределенно желтого цвета. Два недобитка. Пожилой, уже почти седой мужчина, худой, с резко прочерченными глубокими морщинами, и  Алена, кутающаяся в халат, который вокруг нее можно было несколько раз обернуть. Алена, которая еще не могла сидеть прямо, и от которой казалось, остались одни глаза.
Он рассказывал ей о своем детстве, а она сидела, слушала, будто книгу… И спокойно становилось ей.
Потом у нее вдруг поднялась температура. Ни с того, ни с сего.  Роман Борисович стал заходить часто. Ей ставили капельницы с лекарством, которое пахло хлебом. Голова кружилась от хлебного запаха и полубреда.
Иван Григорьевич приходил и сидел у ее постели. Он видел только ее - настолько не замечал окружающих, что женщины в палате перестали его стесняться. Говорили при нем о своих болезнях, переодевались...
А Иван Григорьевич  рассказывал Алене, что за окнами уже идет снег – пушистыми хлопьями. Что весь мир стал восхитительно бел и чист.
Его выписывали раньше. Он уже знал, что ей некуда идти.
– Деточка, приезжайте ко мне, - говорил он, - Первым троллейбусом...  Я буду ждать... Я буду звонить каждый день сюда, чтобы узнать дату вышей выписки. И....да, пожалуй, так будет лучше всего. Я вас встречу.
***

Эта зима прошла так тихо, будто время превратилось в кошку, ввернувшуюся клубком. Неслышным движением кошка приподнимала голову, щурилась, и засыпала вновь.
Они оба просыпались рано. Алена чувствовала, что Иван Григорьевич уже поднялся, слышала его осторожные шаги, и садилась в постели, тянулась за халатиком.
Как она любила этот дом! Эти нынешние дома, квартиры, с  вечным нервом – какой ремонт, какая отделка, как обставлен... Вечная забота хозяина, напряженное внимание гостей («Лучше или хуже, чем у нас?»)
А дом Ивана Григорьевича т был вне времени. Здесь все было так, как много лет назад.
Алена жила в узкой комнате, выходившей в закуток двора, со сложенными перед окном поленьями. Снег был так бел и чист – только отпечатки птичьих лап...И тонкие ветви березы.
Всегда тепло. Ее кровать с железной спинкой, украшенной шишечками, ореховая этажерка со старыми книгами, шкафчик... Это ее первая утренняя обязанность была – варить чай или кофе.
И его голос, когда он брал чашку:
– Спасибо, Аленушка...
Он сидел у стола, будто собирался на званый обед – рубашка, жилет, запонки. Она прежде никогда не видела, чтобы кто-то носил запонки.
И этот утренний разговор, под крепчайший, почти густой кофе:
- А знаешь ли ты, Аленушка, что...
Он никогда не делал скидку, что ей может быть неинтересна тема. Впрочем, не было темы, о которой он рассказывал бы неинтересно....
После он уходил в свой кабинет. Мог сразу сесть за письменный стол, и она видела его голову, ее горделивый наклон -  наедине с листом бумаги. Или он мог лечь на диван, удобно устроив под головою подушку, закинув руки за голову. Лежал с полузакрытыми глазами.
Это были минуты самой напряженной работы. Алена знала, сколь могуче его воображение, и ей казалось, что дом в это время населен призраками, видениями. Она в воздухе, они обретают зримую форму, как дым, тянущийся от костра. Она ходила на цыпочках.
Когда слишком уж сгущалось, невыносимо – она брала сумку, шла в магазин. Вдыхала морозный воздух. Испытывала ощущение, какое испытывают люди, выходя из зала кинотеатра, когда еще все в фильме.
Возвращалась, бесшумно готовила обед. Они оба любили простую еду. Грибной суп, кашу с молоком. Она знала – можно ли его звать к столу, или нужно внести тарелку, поставить перед ним и так же, на цыпочках уйти.
Никогда он не забывал благодарно погладить ее по руке, а то и быстро к губам поднести ее руку.
Он звал ее не так часто – тяжело ему давалась работа, но когда сделано было, звал непременно:
– Послушай...
Ему от нее нужно было впечатление, от того прямого значения этого слова, которое – печать... осталось ли в душе ее что-то от отрывка?
И если она начинала смеяться, иной раз неудержимо, всплескивая руками. Или с трудом удерживалась от слез – они стояли у нее в глазах – это было лучшим оправданием написанного для него.
Ей хотелось принести что-то красивое для него. Ей казалось – эти минуты, моменты – на чем отдыхал глаз, были ему передышкой. Она отыскивала эти мелочи, которые могли быть приятны ему. Ароматические палочки, от которых дым вился двойной струйкой, вил в воздухе прихотливые узоры, и было что-то новогоднее в этом запахе.
Хрустальный шарик, в котором стоял домик – почти такой же, как у них. И светились окна, и снег опускался на крышу.
Эти мелочи позволяли им не замечать бедности своей. Жили они на пенсию Ивана Григорьевича.
И всегда бесконечно благодарен он ей за самую мелкую заботу о нем. За принесенную чашку с чаем, за выглаженную рубашку. Точно за всю жизнь изголодалась душа его по самой малой нежности.
– Деточка, твоя забота мне морщины разглаживает, – говорил он.
Само по себе стало собираться вокруг них стадо. Соседка принесла кошачьего подростка. Его загнали и почти искалечили собаки. Тощий – одни кости, бело-рыжий, а глаза человеческие, янтарные. Они больше никогда, ни у кого не видели такого цвета. Как старый пруд, на дне которого лежит листва.
Долго лежал бессильно, болел... Окрепнув – летал как дух, стремительно, на трех лапах... И стоило Алене лечь, как он легким прыжком оказывался у нее на подушке, и обнимал, и пел, и уводил в обморочно-глубокий зимний сон, из которого нет сил вынырнуть, как из омута.
Потом им сосватали щенка.
– Возьмите, ощенилась сука... А то только к церкви идти подбрасывать... жалко  же мороз.
Щенок   овчарочьей расцветки, но мелкий – спал, пропуская самый главный момент в своей судьбе.
– А мы из простых собак, не из породистых, – сказал Иван Григорьевич, любуясь щенком, –   Кем же ты у нас будешь? Шариком?

Это случилось ночью. Было часов около двух – глухая ночь, но Алена не могла отчего-то спать. Тоскливо и тревожно было на душе. Знала она:  если прочтешь молитву – становится легче,  но в этот раз и молитва не помогала. Алене отчетливо страшно было заснуть.
И вдруг – внутренне она как будто ожидала этого –  ей почудился голос Ивана Григорьевича. Странный, не его  голос
– Дее....
Будто он хочет сказать «деточка» и не может. Она вскочила и, босиком,  шлепая торопливыми ногами, побежала к нему.
Он еще не ложился, оказывается. Сидел за столом, но странно сидел. Голова откинута на спинку кресла, левая рука висит мертво. Она, обмирая, склонилась над ним. , Он попытался  что-то сказать.  Алена увидела, что и половина рта его – неподвижна.
Но он еще поднял другую руку, еще погладил ее пальцы, как бы прося успокоиться...
– Сейчас, сейчас... – у Алены затряслись руки, она повторяла лихорадочно, как заклинание, кому – себе? Ему? –  Скорую...скорую... я сейчас...
Приехала не врач, а фельдшер, старенькая. Сделала уколы, а трогать Ивана Григорьевича не велела, в больницу брать не решилась: «Нам молодых только разрешают привозить. Таких,  как ваш, дома родственники выхаживают».
И, выйдя за дверь, шепнула Алене:
– Готовьтесь. Если есть близкие – вызывайте. Да не переживайте за уход, это недолго протянется.
Алена хотела сказать ей, что может одного просить у Бога, причем просить отчаянно: пусть это тянется как можно дольше... Хоть всегда...  Потому что – как без Ивана Григорьевича? Неужели не ясно всем, как без него опустеет мир?  Неужели не видят, что нет второго такого?
Алена шевелила губами. Фельдшер коротко давала советы по уходу: утка, судно, резиновый круг... Кормить с ложечки. Да, обязательно купить поильник. Алена кивала.
– Нас иногда родственники винят, что  мы вообще что-то делаем, – доверительно шептала фельдшер, – Уколы там... Оттягиваем конец... А им потом мучиться.  Но, с другой стороны, мы ж не можем приехать, посмотреть и уехать...   Мне вас жаль, – она погладила Алену по плечу и ушла.
Алена вернулась в комнату, упала перед диваном, скорчилась, уткнувшись лицом в его руку – уже холодную, уже почти неживую... Ей сейчас надо был брать все на себя, стать старшей, стать почти матерью. Но что было делать, если и сейчас она ощущала старшим – его, и отчаяние ребенка было в ней.
И он почувствовал. Он сказал – невнятно, но интонации, интонации его все же чувствовались:
– Ничео... ничео...
Он ее успокаивал. Алена целовала его руку. Она знала, что сейчас, через несколько минут сорвется в аптеку – за лекарствами, за всем, что фельдшерица насоветовала. Но сейчас... сейчас только Бога просить. Помоги!!!
Через несколько дней Ивану Григорьевичу стало чуть легче. Они уже могли общаться. Алена умоляла:
– Пожалуйста, ну ради меня... Давайте кого-нибудь найдем... Какого-то чудо-доктора... Дом продадим, заплатим... Чтобы вас вытащил... Я без вас вообще не смогу жить... Надо бороться! Можно выздороветь. Я уверена, уверена!
Его рука – сухая, желтая. Набухшие вены. Он едва касается Алениной щеки пальцами сухими, как осенние листья.
– Не надо, не суетись, родная моя... За все надо платить. И за такую тяжелую жизнь, какую я прожил,  тоже... Я устал, очень устал...  Знаешь, я даже того света не хочу. Ни ада, ни рая... Пусть небытие...Спать... так лучше.  Тебя жаль... Дом твой, живи...  И рукопись, последнюю, что не довел...до ума...доведи... Я тебе верю....
***
В день похорон – была оттепель. Не поверишь, что декабрь. Мягкий такой день, влажный. Но весною еще совсем не пахло, а только грустное дыхание зимы. Пришедших проститься было мало. Несколько стариков – его друзья. И этот запах влаги, он был во всем – и в воздухе, и в рыжих комьях глины.
Тихий уголок кладбища, горы вокруг. Вороны вдали – будто  горсть семечек бросили на снег.
И так сливалось это все с тихой примиренностью Ивана Григорьевича , которую переживал он все последние месяцы, что не воспринималось это расставанием. Казалось, он и сейчас рядом с ними.
Прямо здесь, на складном столике поставили водку. Алена разливала всем понемногу, на донышки – старикам больше нельзя было.  Она заплакала лишь однажды, когда высокий старик положил на свежий холм темно-красные гвоздики, и поклонился со словами:
– Прощай, друг!
Вот тогда и заплакала она – неудержимо.
 А когда возвращалась домой, поймала себя на мысли, что на душе у нее так же  бело, как это снежное поле..  Добрые, светлые люди и уходят легко.

Часть 4. Родная душа
***
Через несколько дней на осиротевший сотовый телефон Ивана Григорьевича позвонили. Редактор издательства хотела напомнить ему, что ждет рукописью.
Она была потрясена известием о смерти Загорского.
– Девушка, милая, но неужели Иван Григорьевич не оставил бумаг, не говорил вам ничего? – спрашивала она, – Ведь книга должна была быть уже закончена.
– Я посмотрю, –  сказала Алена, – Видите ли, в последнее время я помогала ему. Но... Он же писал от руки. Там есть отрывки, которые разобрать трудно. Да... Думаю,  я вам помогу.
Она знала, как Иван Григорьевич хотел увидеть эту книгу, подержать ее в руках.
С этого дня началась ее работа. Денег оставалось мало, совсем чуть-чуть, но Алена положила растянуть их насколько возможно, чтобы не искать службы, а отдать все свое время рукописи.
Она стала гением мелких сумм. Заваривала в пол-литровой банке бульонный кубик, вареную картошку скупо поливала постным маслом. Не отказывала себе только в чае, зачастую без сахара, потому что в это время смешались для нее – день, ночь... И порой засиживалась она по много часов подряд, нужны были силы.
Позже она с нежностью вспоминала это время. Батареи грели слабо, чуть-чуть, и утро для нее начиналось с того, что она затапливала в помощь им еще и голландку. В доме становилось тепло. Окна почти доверху заметены снегом, и свет идет от открытой дверцы печи – красный, жаркий. И даже среди дня – короткого, зимнего дня – не светает окончательно.
Алена сидела спиною к печке, и всполохи пламени живым светом озаряли страницы,. Она разбирала листы, находила те вставки, правки, которые хотел сделать он – и обсуждал с нее, вносила их, разборчиво переписывала непонятные для чужого глаза летящие его строки.
 В эти минуты не было чувства, что она  здесь одна. Иван Григорьевич был рядом, и чувствовала она, что хорошо ему, и что спокойна душа его.
Она не заметила, как миновала зима. Но выйдя однажды на крыльцо, сощурилась, от хлынувшего в глаза солнца. Эта капель с крыш, этот пронизывающий ветер...Это счастье первых цветов...когда погружая пальцы в рыхлую землю,  откапываешь первые солнышки мать-и-мачехи.
К пасхе рукопись была готова... «Рыцарь свой долг оплатил и закрыл», – сказала себе Алена
***
Редактор сказала – приезжайте, есть вопросы по рукописи. Алена боялась этой поездки. Нужно было ехать – долг, нужно было сделать все, как того хотел бы Иван Григорьевич, но что она могла – глупая…
Разговор затянулся, и на вокзале Алена очутилась вечером. В центре огромного зала – жесткие кресла из белой сетки. Высокая гулкость. Она села, с трудом нашла место. Холодно. Казалось, что в зале нет стекол. Сунула руки в карман широкого пальто. Все равно холодно. Сидела,  нахохлившись, чувствуя, как заползает холод в рукава.
Решила зайти в кафе погреться. Пересчитала копеечки сиротские на ладони. Чашка кофе – крохотная, кукольная – глоток один, стоила здесь двести рублей. Но тепло, как тепло, как блаженно...
К ней теперь легко приходили картины. Закрывала глаза и... Наследие Ивана Григорьевича... Вдыхая тонкий пар крепкого, отлично сваренного кофе, она перенеслась мыслями в крымское утро. Этот запах моря, большой воды... Даже слова «цвет морской волны» звучат весело.
Но море это запах розового масла в тонких бутылочках, и сухой лаванды, что продаю женщины. Запах хвои на прогретой до самого основания земле. И шипит волна, развод белой пены, в которой исчезающие черты чьего- лица...
Можно стать незаметной почти, если не шевелиться, сидеть, прикрыв ладонью  глаза.
…Он сел рядом с ней, потому что она сидела одна, все остальные места за столиком были свободны.
Он узнал ее по удивительно светлым волосам,  по движению руки, которым она их поправила… . Да это она – с ней он танцевал тогда….Боже ж ты мой… 
Он думал, что никогда уже не встретит ее, но не мог он ее забыть.
Она взглянула. Глаза были прозрачные, окружены темным ободком. На ней была круглая шапочка в крапинку, бедная, и из-под нее эти волнистые светлые до белизны волосы.
Он заметил пустую ее чашку, и понял – почему она сидит здесь. Не может уйти из тепла, греется.  Он отошел и уже нес к столу поднос с чайником, и чашками.  Разлил, пододвинул, и тогда уже коснулся рукава ее куртки
Она вскинула голову – наверное, ждала, что ее выгонять сейчас отсюда будут. Он  кивнул на чай.
Она смутилась страшно. За два года прожитые без людей почти... Она чувствовала себя оборванкой, которая не сразу найдет нужные слова.
Во всех романах – вот такая она необыкновенная, и он только ней и мечтал. А он чувствовал. Что с ней будет тепло, что она вся прозрачна, такая же, как ее глаза, как камушек на ладони. Что и в наше время есть те, которые не предадут, и нет темных мыслей на душе.
И при этом – такая беззащитность. Такая неуберега.  Он отвернулся слегка, чтобы не смущать ее даже взглядом.
Она прислушалась и поспешно встала, почти вскочила. Ее электричка. Дорого бы он дал, чтобы спросить – до какой станции она едет, и поехать потом ее искать. Бродить по пустым улицам заснеженного поселка, где так высоки сугробы, и бел снег, и воздух чист как в первый день мирозданья. Посмотреть,  как стукнет за нею деревянная некрашеная калитка и взлает укоризненно-радостно пес, жалуясь на долгое одиночество. Как загорится окно ее, и можно будет стоять долго и смотреть на него.  Или поехать сейчас вместе с ней. И прятаться в углу электрички, и смотреть, чтобы к ней не пристала пьяная компания.
***
Алена задумалась – не съездить ли ей домой, чтобы решить квартирный вопрос. Сражаться за свой угол стоило. Не дарить же его Кротову. Столько всего произошло за это время, что ей думать о нем было уже не страшно, а только гадко.
Но судьба распорядилась по-другому.  Об Иване Григорьевиче на местном телевидении сняли фильм. Тихая грусть Алены – о том, что при жизни не нужны, вспоминают после смерти.
Она приехала на телевидение в единственном своем приличном платье: строгом, синем. Отросшие волосы заплетены в  недлинную косу.  Она казалась совсем девочкой, не смотря на пережитое.
Здесь оказалось неожиданно много людей. Местные писатели, работники культуры. Алена была здесь самой молодой, и на задворках. Ей дали слово одной из последних.
– Ученица Ивана Григорьевича Загорского, находившаяся рядом с ним в последний период жизни...
Алена облизнула губы, помедлила и сказала:
– Я буду говорить о любви... Потому что Иван Григорьевич – это, прежде всего, любовь…
***
Это был майский вечер, такой мягкий и ласковый, что казалось,  ничего плохого случиться не может. Один из последних вечеров свободы. Алена отворила окно, глядела в зарастающий изумрудной листвою сад, и думала, что пора уже ей начинать как-то жить... Как все. Искать работу... Любую... ей мало нужно было. Сохранить бы тот ясный покой на душе, который подарил ей Иван Григорьевич.
В дверь постучали. Алена удивилась. К ней заходили так редко. За все это время заходил сосед только, спрашивал разрешения взять стремянку. Может быть, опять ему что-нибудь понадобилось. Стук был мужской, резкий.
Она открыла дверь. На пороге стоял Кротов. Настолько немыслим, невозможен он был здесь, что Алена слабо помахала рукой – сгинь, мол, рассыпься.
Кротов толкнул ее в плечо, освобождая себе место, прошел в дом, и захлопнул дверь.
Эта сцена напоминала бы картину, когда Петр первый допрашивает своего незадачливого сына. Кротов сидел посреди комнаты, а Алена стояла рядом с ним, стараясь держаться на безопасном расстоянии, и не поднимая глаз.
– Ты к нему, что ли, специально от меня сбежала? – спрашивал Кротов, – И старпера этого до кондрашки довела. Ну?! Зае...ла его, сука.....
Нельзя, нельзя было поднять глаза. Его бесило, когда кто-то в глаза ему смотрел. Не успеешь посмотреть, как пудовый кулак врежется под ребра. Алена невольно поймала себя на том, что дышит осторожно, как будто ее уже ударили, и от боли ей невозможно вздохнуть.
Но Кротов не стал бить. Вот он уже возвышается над ней, запустил пальцы ей в плечи, мозжащая боль, вот-вот раздавит плечи.
Кто-то опять постучал  – коротко, и незапертая дверь распахнулась. Алена была спиною к двери, поэтому пауза, длинною в пару секунд была ее плохо понята.
– Чего тебе? – прорычал Кротов кому-то… – Или ты, б...,  тоже к ней?
–  Слушай, ты... иди-ка сюда, – прозвучал почти веселый голос.
Вызов был в нем, и,  не смотря на веселость, что-то страшное чувствовалось в этом вызове. Алена отпрянула в угол. Они как-то сразу очутились на полу. Она не успевала следить за движениями их – кто кого подсек. Но он лежал на Кротове сверху, и держал заломленную его руку, и тело дергалось, будто через него пропустили ток.
Это была страшная драка двух, и  мужчин, и даже стоять рядом было страшно.
И когда тот, пришедший – она уже узнавала его -  схватил Кротова за шею, и ударил головой об пол... У Алены к горлу подкатила тошнота.
– Тебя как, придушить тут на хрен?  Это мы запросто – услышала она тот же веселый страшный шепот.

***
Алена всхлипывала и никак не могла остановиться. Это была нервная разрядка. Валерий молча убрал стулья, опрокинутые в ходе драки, разгладил ладонями скатерть на столе. Принес веник и подмел осколки разбитой вазочки. Скоро в комнате ничего не напоминало о бойне, которая тут произошла.
Ему трудно было заговорить. И так же трудно было слушать всхлипы Алены.
– Вы меня простите, – наконец, сказал он, – Что такая сцена... Что вы все это видели... Мне бы раньше подойти, у ворот его перехватить.
И дыхание его прервалось каким-то фырканьем. Ему хотелось убить Кротова, но не на глазах у Алены.
– Вы бы шли, умылись, – вторая фраза тоже далась ему с трудом.
Алена поднялась и вышла медленно, с поникшей головой, как сомнамбула.
– Отойдет, – думал он, – не сразу, может быть, долгое время понадобится ей, чтобы зажили раны. Лишь бы уговорить ее сейчас уехать со мной... Чтобы не оставалась одна, чтобы никакая скотина больше...
***
Он прислушался. Только шум текущей воды. Только шум. И тишина. Такая тишина, словно за дверью никого нет. Он вспомнил случай, который рассказывала еще мама. Девушка отслужила в Афгане. Кто ее знает – кем она там была. Медсестра? Служащая? Но тоже насмотрелась. Летела уже в Союз, в Ташкенте зашла к знакомым. Пошла мыться в ванну. Пошла и с концами. Не сразу догадались позвать. Открыли дверь, она уже мертвая. Сердце не выдержало. Наверное, в эти последние минут она вдруг вспомнила все, что навалилось на нее за последние годы, и груз этой памяти ее убил.
Он вскочил, метнулся к ванной,  коротко, но сильно постучал в дверь. Пусть хоть откликнется, голос подаст. Прислушался, уже с обрывающимся где-то глубоко внутри страхом. Тишина. И тогда он рванул дверь.
Он стоял на пороге, и всматривался сквозь легкий туман пара. Алена сидит,   прижав колени к подбородку. Как ребенок сидит. Или как этот...кого там рисуют на облаке? Вокруг нее  пенные облака. Тонкие мокрые прядки волос свисают вдоль раскрасневшегося лица.
Она сидит, и смотрит на него большими глазами. Ни стеснения, ни удивления нет в этих глазах. Только покой и усталость.
И вся неловкость положения оставила его. Он подошел и присел рядом на корточки. Он слышал запах идущий от нее – запах воды, и какой-то чуть слышный запах духов. Еле уловимый, не раздражающий. Просто – ее нота. Он мог рассмотреть ее сейчас так близко, чтобы ушло все то очарование, та дымка, которая в его сознании всегда окутывала ее, как сейчас окутывал пар.
Мелкие капли пота выступали у нее над верхней губой. Он видел каждую отдельную ресницу. Красные тонкие жилки в уставших глазах. Вода, верно, была очень горячей, но ее плечи поднимались над водой, и она все никак не могла окончательно согреться. Прижалась к коленям, передернулась.
Тогда он опустил руку, и качнул воду – погнал на нее волну. Ох, и горячая вода, кипяток почти. 
А она придвинулась чуть – и потянулась, и положила голову ему на плечо. Ткнулась носом куда-то под подбородок, вдохнула запах, и закрыла глаза.
Никогда она больше не сможет зависеть полностью ни от одного человека. Своим путем пойдет. Не сможет никого полюбить так, чтобы не смочь дышать без него. И все же, все же...Это было такое родное, что не надо было ничего говорить, ничего объяснять. Можно было лежать на его плече, и не открывать глаз, и чувствовать, как осторожно и бережно он поливает ее водою из ладони, чтобы согреть.


Рецензии
Дорогая Татьяна! Очень рада, что вы вернулись!
Вы пишете вещи душевные, пронизанные душевным теплом и состраданием, сочувствием, пониманием к своим героям.
Успехов вам в творчестве!
с искренним уважением и наилучшими пожеланиями,

Наталия Антонова   22.06.2015 16:59     Заявить о нарушении
Наташ, да что ты))) Это мой "опиум для народа", отвлекалка в трудных случаях жизни))) Как у тебя с издательствами?

Татьяна Свичкарь   23.06.2015 09:31   Заявить о нарушении
Наплюй! Пиши и всё!
Пока никак.

Наталия Антонова   23.06.2015 09:58   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.