Статистика детоубийств в России и США

В российских приемных семьях в относительном выражении детей погибает в 39 раз больше, чем в американских.

Количество погибших детей в родных семьях в России и США относится как 4,3:1 без учета разницы численности населения (в США она в 2,2 раза больше, чем в России).

За девять месяцев 2012 года в России от рук убийц погибли около 1300 детей. Это в семь раз больше, чем в США. За этот период Следственным комитетом возбуждено порядка 11 тысяч уголовных дел о преступлениях в отношении несовершеннолетних. «1292 ребенка погибло от рук убийц», — отметил на правительственном совещании премьер-министр РФ Дмитрий Медведев. За тот же период от действий педофилов пострадали около пяти тысяч детей. В федеральном розыске находятся более 50 тысяч несовершеннолетних детей (!).

По данным уполномоченного по правам ребенка при президенте РФ Павла Астахова, за последнее десятилетие число детей, пострадавших от преступных посягательств со стороны собственных матерей и отцов возросло в 1,7 раза: с 2269 человек в 2002 году до 4091 человека в 2011-м. По статистике следственной прокуратуры более 60% преступлений совершаются родителями или родственниками. «Основные причины убийств детей и жестокого обращения с ними – неустроенность семейной жизни, отсутствие поддержки со стороны отца ребенка и помощи со стороны родственников, тяжелое материальное положение семьи», — объясняет руководитель пресс-службы детского омбудсмена Вероника Кочетова.

Антон Орехъ на сайте "Эха Москвы" пишет: "Вот пусть скажут нам кемеровские патриоты: у них в крае детей не бьют и не мучают? Не убивают совсем? Ну так я напомню, как в Беловском районе пьяные родители в Новый год оставили на морозе без одежды полуторагодовалого ребенка. Оставили замерзать, а сами пошли баиньки. А жительница Кемеровской области поила грудного ребенка молоком с водкой, чтобы он вел себя тихо. Ребенок умер. Там же заботливый отчим довел до самоубийства 7-летнего пасынка. Это не в Америке случилось и не в Италии и ни где-то еще. Это случилось в краю кемеровских патриотов. По данным уполномоченного по правам ребенка (на которого ссылается «Российская Газета») в области возбуждено более четырехсот дел о насилии в отношении несовершеннолетних! За год показатель вырос почти в два с половиной раза! 23 ребенка были убиты – на 10 больше, чем годом ранее. В полтора раза больше уголовных дел о причинении смерти по неосторожности. Более чем в полтора раза выросло количество дел о сексуальном насилии в отношении детей. И на фоне всего этого депутаты решили, что пускай сироты у нас тут мыкаются, чем не дай бог уедут за границу. Скотство это, а не патриотизм. Впрочем, в депутатском скотстве мы убеждаемся не в первый раз".

Министерство финансов официально признало, что «приемные семьи в России являются коммерческими предприятиями». В Волгоградской области фермер взял из детдома 3-х ребят и «повесил» на них уход за 50 свиньями и 6 коровами. В Костромской области мужчина сдавал 2-х приемных детей в аренду — колоть дрова чужим людям, за неповиновение жестоко бил. А в Башкирии одна семья взяла 5 приемных детей — и все они вкалывали по хозяйству, за малейшие проступки их избивали и прижигали каленым железом.

От домашнего насилия страдает каждая четвертая семья в РФ. Причем побои и убийства — лишь наиболее страшные поступки семейных тиранов. Согласно статистике, ежегодно в России от рук мужей и сексуальных партнеров гибнет 10 тысяч женщин. Это также в семь раз больше, чем в США, а при нормировании на численность населения – в 15,4 раза.

Источники:
palm.newsru.com/dossier/16710.html
ttolk.ru/?p=10148
www.newizv.ru ›
www.epochtimes.ru ›

ОДЛЯН, ИЛИ ВОЗДУХ СВОБОДЫ

Вандализм, насилие, беспочвенная вроде бы жестокость, экстремизм, терроризм — всё это не только наши болезни. Ими болеют все. Разница в масштабах. Но не только. Разница в качестве, но как оценить это качество?
Ничто так не характеризует состояние общества как то, что происходит в его тюрьмах. По количеству заключенных и по происходящему в концлагерях можно судить обо всем: о государстве, народных массах, вождях... Если за 70 лет в тюрьмах побывало около 70 миллионов (!) человек, если при этом раскрываемость преступлений вряд ли превышает несколько десятков процентов, если при этом регистрируется менее половины совершенных преступлений, то, суммируя все это, приходишь к парадоксальному выводу: преступлений гораздо больше, чем жителей страны. Но снова-таки дело не в числе, а в качестве.
Так вот, чтобы понять это качество, чтобы прочувствовать первопричины возникновения бандократии, чтобы оценить, куда можно прийти, двигаясь по намеченному пути к «светлым вершинам», остановимся на минуточку и зайдем в первый попавшийся лагерь — нет, не для закоренелых преступников, не для рецидивистов, не строгого режима — в лагерь для несовершеннолетних...
— Как он называется?
— Он называется Одлян... "Одлян, или воздух свободы" бывшего выходца из детского лагеря Леонида Габышева...

Ты д о л ж е н  п р о й т и  ч е р е з  о д л я н с к и е  м у к и, да твои муки и не самые страшные, есть пострашней, но с тебя и этих достаточно. Ведь многие живут в тыщу раз хуже тебя! Амеба — твой земляк — на свободе был неплохим шустряком, а здесь — сломался. Не опустись до Амебы. Иначе будешь рабом. Из вас здесь изготовляют рабов. Чтобы работали, работали, работали... А воры и роги живут за ваш счет. Если их зажать — в зоне произойдет анархия. Воров не так много, но их авторитет выше. Крепись. Вырваться из Одляна ты должен сам. Сам додумаешься — как. Всех обманешь. Ты это можешь. Духом, я говорю тебе — духом не падай. Встань!
Сегодня опять двоих парней вели на толчок. Месяца не проходило, чтоб кого-нибудь не сводили. Наряд на толчок выписывал начальник отряда, и такое избиение смотрела вся зона.
На этот раз парней вели за то, что они хотели замочить рога, а потом, чтоб их не повели на толчок, порезать себя. «Бездыханных, истекающих кровью, нас на толчок не поведут, — думали парни. — Нас отвезут в больничку, вылечат, а потом будут вести следствие и осудят». Их не страшило, что за убийство рога им дадут по десять лет, они больше боялись толчка: вдруг рога порежут, а себя не успеют. Тогда — толчок.
Одного парня звали Витя, срок у него был три года, второго — Саша, он был приговорен к двум годам. На толчок их вели три бугра и рог, которого они хотели замочить.
— Ну, — сказал рог негромко, — хотели, значит, замочить. — Он помолчал, размахнулся и сплеча ударил палкой ближнего, Витю, по богонельке. От адской боли Витя прижался к стене. — А ты, — сказал рог и обрушил второй удар на Сашу. — Кто из вас затеял это? Кто первый предложил меня замочить? Ну?
Рог сделал по нескольку ударов. Ребята молчали. Тогда рог, распсиховавшись, начал их бить палкой по туловищу не останавливаясь. Парни оба признались, что являются организаторами.
— Не может быть, — вскричал рог, — чтоб оба задумали враз! Первый, кто первый из вас это предложил?
Парни наперебой говорили: «Я», — и рог, ударив несколько раз по богонелькам, отошел в сторону. Он уступил место буграм.
— Не будем, не будем, больше никогда не будем, — говорили ребята, изворачиваясь от ударов, которые обрушивали на них бугры.
— Стойте, — сказал рог, покурив, — хотите, чтоб вас не били?
— Хотим, — в один голос взмолились парни.
— Знаете, сколько в толчке дырок? — И рог палкой показал на отверстия, в которые оправлялись.
— Нет, ответили ребята.
— Быстро залазьте в дыры, пройдите под толчком и сосчитайте, сколько дыр всего.
Парни стояли, не решаясь лезть. Рог занес над головой палку.
— Или будем продолжать.
— Нам не залезть в дырку, — сказал Витя.
— Залезете, и не такие залазили, — ответил рог.
Пацаны ступили к отверстиям. Оба были щуплые и, просунув ноги в отверстия, а руками держась за мочой пропитанные доски, без особого труда проскользнули вниз. Здесь, внизу, по колено было испражнений, и резкий запах человеческих нечистот ударил парням в нос. Но что запах! Избитые, павшие духом, они не обратили на это внимания и, с трудом вытаскивая из нечистот ноги, стали продвигаться по направлению к выходу, считая при этом отверстия. Резкий запах испражнений больше действовал на глаза, чем на обоняние, и потому глаза слезились. Если б сейчас рог спросил их, согласны ли они жить в нечистотах до совершеннолетия — и вас никто пальцем не тронет, ребята, наверное, согласились бы. Парни понимали, что отверстия они сосчитают, но истязания не прекра¬тятся. Их еще будут бить. А сейчас, ступая по испражнениям, они получили передышку. Как здорово, что их сейчас никто не бьет. После толчка жить им станет еще хуже. Они заминируются, и ребята не будут с ними общаться. Хоть вешайся. Чуть что, любая мареха на них может кышкнуть, а захочет — ударить. А жить им, жить им в колонии почти что два года. «...семнадцать, восемнадцать, — считал Витя, стараясь не сбиться со счета. — Уж лучше бы мне вообще отсюда не вылазить, а захлебнуться здесь... Девятнадцать, двадцать, двадцать один».
Всё, отверстия кончились. Витя и Саша еле вылезли. Бугры и рог стояли у выхода и курили. Толчок был наполнен запахом испражнений.
Бугры и рог оглядели ребят. Испражнения с их ног сваливались на пол. Рог, сделав несколько быстрых шагов, остановился возле парней. Ткнув палкой в ногу Вите и испачкав конец в испражнениях, он приблизил ее к Витиному лицу.
— Ешь! — зло сквозь зубы сказал он.
Витя смотрел на конец палки, на нечистоты и молчал.
— Жри, падла, — повторил рог.
Витя опустил глаза. Сейчас ему хотелось умереть, мир ему опостылел, лучше бы он захлебнулся в испражнениях.
— Глотай, сука, а не то всё начнется по новой.
Подошел бугор и размахнулся палкой.
— Жри! — И палка опустилась на отбитую богонельку. Рог приблизил палку с нечистотами к самым губам парня.
Витя, давясь, проглотил.
— Мало! — закричал рог. Еще!
И Витя проглотил еще.
Теперь рог приблизил конец палки к Саше.
— Ну...
Саша, чуть поколебавшись, тоже съел испражнения.
Рог кинул палку в отверстие, отряхнул руки, будто они были в пыли и закурил.
— Мойтесь и переодевайтесь. — И рог вышел.
Парни сняли робу, помылись, и, надев школьную одежду, пошли в отряд.
Каманя перестал улыбаться и, убедившись, что в цехе никого лишнего нет, кивнул на тиски.
— Для начала скажи, — он опять улыбнулся, — как вот эта штука называется?
— Тиски.
— Тиски. Правильно. А ты знаешь для чего они нужны?
— Ну, чтоб в них чего-нибудь зажимать.
— Молодец. А знаешь ли ты, что в них и руку можно зажать?
Глаз не ответил.
— Погляди на мою. — И Каманя показал левую кисть.
Рука была изуродована.
— Видишь? Я тебе скажу — чтоб это было между нами — мне ее в тиски зажимали. И твою руку я сейчас зажму. Давай руку.
Глаз протянул левую.
— Почему левую подаешь? Правую бережешь... А я вот нарочно правую зажму. Конечно, тебе жалко правую. Ты ведь на гитаре хочешь научиться, хочешь?
— Не хочу.
— Сожми руку в кулак. Вот так.
Каманя раскрутил тиски шире.
— Всовывай.
Глаз сунул руку в тиски, и Каманя стал их медленно закручивать. Каманя следил за рукой Глаза. Кулак разжался, и ладонь медленно стала сворачиваться. Больно. Но Глаз молчал. Каманя медленно поворачивал рычаг.
Глазу становилось невмоготу. Тиски так сдавили кисть, что она перегнулась пополам. Казалось, рука переломится, но гибкие косточки выдерживали.
— Глаз, а ну улыбайся. И знай: медленно буду сжимать, пока кости не хрустнут или пока не сознаешься.
«Неужели еще и рука будет изуродована?» — подумал Глаз.
— Нет мочи, Каманя, ни на кого я не работаю.
— Ладно, Глаз, пока хватит, вечером пойдем с тобой в кочегарку. Суну твою руку в топку и подождем, пока не сознаешься. Каманя ослабил тиски. Глаз вытащил руку.
— Иди, — тихо сказал Каманя.
Вечером к Глазу подошел Игорь, кент Маха:
— Пошли.
Глаз подумал, что поведут в кочегарку, но они пришли в туалетную комнату. В туалете стояли два вора.
— В кочегарку тебя завтра поведем, — сообщил Игорь, — если сейчас не сознаешься. Встань сюда.
Глаз встал, чтоб Игорю было хорошо размахнуться, и получил моргушку. Крепкую. Голова закружилась. Игорь не дал ему оклематься и дважды ударил еще. Глаз забалдел, но быстро пришел в себя.
— Колись!
— Ни на кого не работаю. Правда!
— Что ты его спрашиваешь — бить надо, пока не колонется. Дай-ка я, — сказал Кот и начал Глазу ставить моргушки одну за другой. Видя, что он отключается. Кот дал ему отдышаться и начал опять.
— О-о-о, — застонал Глаз, — зуб, подожди, зуб больно.
Глаз схватился за левую щеку.
— Иди, — сказал Игорь, — завтра в кочегарку пойдем.
В спальне Глаз подошел к зеркалу. Открыл рот и потрогал пальцами коренные зубы слева. «Все зубы целы, а боль адская. Ладно, пройдет».
И к Глазу пришло отчаяние — надо с собою кончать. Но как? Нож, которым он в цехе обрезает материал, короток, до сердца не достанет. Удавиться? Но где? Вытащат из петли и бросят на толчок.
В немецких концлагерях — Глаз видел в кино — заключенные легко уходили из жизни. Кинься на запретку — и охранник с вышки прошьет тебя из пулемета. Но здесь в Одляне, в малолеток не стреляют. Тебя умертвляют медленно, день за днем. Но как быть тем, кому жизнь опротивела? «Неужели я не волен покончить с собой? Если не волен, тогда сами меня умертвите... Отмените этот дурацкий указ, что в малолеток не стреляют. Сделайте новый: при побеге в малолеток стреляют. Я, минуты не думая, кинусь на запретку. Какая великая пацанам помощь: кто не хочет жить — уходи из жизни легко, без всяких толчков. Неужели я не волен распоряжаться своей жизнью? Выходит, не волен. А что же я волен делать в этой зоне, если даже умереть вы мне не даете? Молчите, падлы?!».
Зону облетела печальная весть: в четвертом отряде пацан задавился. Срок у парня был полтора года, почти половину — отсидел, а вот задавился. Многие удивлялись — не мог десять месяцев дотерпеть. А парня этого в отряде сильно зашибали. Бугор всё его фаловал за щеку взять, за это житуху дать обещал. А парень решил умереть лучше, чем сосать.
Похоронили его на одлянском кладбище, где много было могил воспитанников. Говорят, кого хоронили, даже креста не ставили. Воткнут в рыхлую землю кол, а на нем номерок, и привет.
Сегодня обойка чуть раньше закончила работу, и парни грелись у труб отопления.
— С письмами у меня ничего не получается, — сказал Антон. — Я уже штук пять послал первому секретарю райкома парии, уж как я его не матерю, а толку нет. Не отдает он их милиции, значит, не привлекут и на этап не заберут.
Антон достал из кармана две длинные иголки, которыми гобелен сшивали на диванах, иголки были связаны нитками, а острые концы торчали в разные стороны. Длина иголки была чуть ли не с ладонь.
— Как думаешь, Глаз, смогу я их проглотить?
— Да нет, Антон, больно уж длинные. Иголка сразу в горло воткнется.
— А если так? — Антон достал из кармана маленький шарик вара и нанизал его на иголку. — Так ведь проглочу, иголка никуда не воткнется.
Антон широко открыл рот, затолкнул в глотку иголки и проглотил.
— Ну вот, а ты говорил — не проглотить.
Он сделал это так быстро, что Глаз и опомниться не успел.
— Теперь-то меня точно в больничку заберут, пусть делают операцию и достают.
Глаз молчал. На душе у него так муторно стало, и он отошел от Антона. К Глазу подошел бугор букварей Томилец.
— У меня к тебе базар есть. — Томилец посмотрел по сторонам. — Манякин говорит, что он две иголки проглотил на твоих глазах. Правда это?
— Правда, Томилец.
— А не врешь?
— Зачем мне врать? Я даже моргнуть не успел, как он глотнул их.
Из-за дверей вышел начальник отряда.
— Петров, — сказал начальник отряда, — почему ты не помешал Манякяну проглотить иголки?
— Виктор Кириллович, я даже и не поверил ему, что он такие длинные глотанет. Всё было так быстро, что я и помешать бы не смог.
Перед ужином начальник отряда вызвал Глаза в воспитательскую.
— Петров, объявляю тебе наряд вне очереди. Завтра на туалете отработаешь, — сказал Виктор Кириллович.
«Толчок, толчок», — пронзило все внутренности Глаза.
— Всё, иди.
Глаз вышел из воспитательской. Всё, толчок.
Нет, это уже не 1937-й, товарища Сталина давно нет среди нас, на почетной пенсии доживают его «первые ученики» — это наши дни, рядовой лагерь для... подростков, и это только маленькая щелка в наш с вами мир — читайте Габышева. А нам говорят: фашисты. Нам говорят: всё уже в прошлом. А нам говорят: русская душа, широкая, всемирная, всечеловеческая, всесоединяющая...
Довольно! Стоп! — слышу голос. — Какое отношение имеет народ, нация к своим подонкам, к своему дну?
А прямое! Дно — темное зеркало общества. К тому же тоталитаризм — это государство-концлагерь, государство-преступник, та отрицательная школа жизни, о которой — о государстве и концлагере — Варлам Шаламов писал:
Ничего полезного никто оттуда не вынес, ни сам заключенный, ни его начальник, ни его охрана, ни невольные свидетели.
Каждая минута лагерной жизни — отравленная минута.
Там много такого, что человек не должен знать, а если видел — лучше ему умереть.
Заключенный приучается там ненавидеть труд — ничему другому и не может он там научиться.
Он обучается там лести, лганью, мелким и большим подлостям, становится эгоистом.
Моральные барьеры отодвинулись куда-то в сторону.
Оказывается, можно делать подлости и все же жить...
Оказывается, человек, совершивший подлость, не умирает...
Он чересчур высоко ценит свои страдания, забывая, что у каждого человека есть свое горе. К чужому горю он разучился относиться сочувственно — он просто его не понимает, не хочет понимать...
Он приучается ненавидеть людей.
Вот теперь мы подготовлены. Теперь мы подготовлены к завершению цикла: власть, уводящая истоками в стаю, становится властью верховных бандитов...
 


Рецензии
На это произведение написано 7 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.