Среднее утро

Какое время суток приходит на смену раннему утру?
Наверное — среднее утро.
Итак: среднее утро, конец марта, девяносто седьмой год, двадцатый век, миллион-ный си¬бирский город, почти центр, двор одиннадцатиподъездной  девятиэтажки. Бетон-ная грома¬дина угрюмо и надежно укрыва¬ет двор от солнца, но весна все-таки чувствуется, снег подтаял, и собачьи испражнения, накоплен¬ные в сугробах за долгую зиму, по мере усадки снега уплотни¬лись чуть ли не в сплошное по¬крытие. Но пока еще утро, моро¬зец и ветерок щадят людское обоняние. Это ближе к вечеру прогретый воздух наполнится гус-тым ароматом. Впрочем, рас¬сказчик настроен благодушно, утомленный бесконечной ли-хо¬радкой окружающего жизненно¬го пространства, удрученный наступающей старостью, он пре¬вратился в мирного созерцателя. Его не раздражает даже пес, вно¬сящий свою лепту в зимние на¬копления собратьев. Он равно¬душно смотрит на домашнее жи¬вотное, а память начитанного человека услужливо подсовыва¬ет цитаты. «На выставке пес этот даже меда-ли из бронзы не смо¬жет добиться. И рядом с какой-нибудь таксой или болонкой, прили-занной сукой диванной, он будет скулить и чесаться от ску¬ки начнет... Он пес промысло¬вый...» — правильные строчки доброго сибирского поэта Озолина, может быть, слишком пра¬вильные. И память, не заставляя себя ждать, подсовывает другое: «Немало чудищ соз-дала приро¬да, немало гадов породил хаос, но нет на свете мерзостней уро¬да, нет гада ху-же, чем домашний пес. Нахальный, шумный, грязнолюбострастный, презренный раб, подлиза, мелкий вор...» Это уже злее, неожиданнее, без ро¬мантического пафоса, да и муд¬рено ли — совсем другая, более породистая поэтическая эпоха — Александр Тиняков, выступаю¬щий под псевдонимом «Одино¬кий», не самое балованное дитя  «Серебряного века», одним из первых он прошел путь поэта в чекисты и умер подзаборным нищим,— первому всегда тяже¬лее, но многие из его последова¬телей оказались удачливее. Од¬нако строчки излишне лобоваты, и, опять же, сплошной негатив. Откуда такая ненависть к обык¬новенному псу? Стоит ли так рас¬паляться? Не стоит, если не чув¬ствуешь в нем кон-курента. А мо¬жет, глядя на пса, он увидел свое будущее? А может, не стоит ис¬кать ус-ложненность там, где ее нет? Рассказчик пытается вызво¬лить из памяти нечто сю-сю-реа-листическое, мало ли подобного добра насочиняли поэты о сво¬их «верных друзьях», но вредная память капризничает, более того — издевается: «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты». Отношения с памятью у него очень сложные, но он знает, что как бы ка-призна ни была она, с ней нельзя поступать, как с исто¬рией России, ничего не вычерк¬нешь и ничего не впишешь зано¬во. А пес на газоне продолжает тужиться, выгибает спину, чуть ли не кряхтит. Поза его сильно напоминает человеческую. Са¬мый подходящий мо-мент вос¬кликнуть: «Дай, Джим, на счас¬тье лапу мне...» В трех шагах от животного стоит хозяин, лицо его переполнено гордостью за своего воспитанника, за умение так не по-собачьи справлять большую нужду. Наблюдать за хозяином гораздо интереснее. Наблю-дение за наблюдающим... Был похожий анекдот про пуб¬личный дом.
И этот старательный пес, и другие, резвящиеся во дворе, все без намордников. Унылое настро¬ение созерцателя ищет хоть како¬го-то развлечения, и он придумы¬вает про-ект закона: «Граждан го¬рода, выгуливающих собак без намордников, обязать к ношению вышеуказанного предмета на соб¬ственном лице в течение месяца». Нет, месяц, пожалуй, многовато. Хватит и двух недель, но без всяких штучек с липовыми больничными листа-ми, никаких отсидок дома или на даче, героев должны видеть все. Вывела, к примеру, дикторша телевидения своего сенбернара без намордника, и, милости просим, облачай-тесь в ременную упряжку и, улыбаясь сквозь нее, вещайте людям о люб¬ви, рассуждайте о судьбе Родины. Но почему именно дикторша? Чем плох намордник на эстрад¬ной диве? на публичном полити¬ке? Да на любом прохожем, кото¬рый чем-либо не понравился,— пред-ставил его в наморднике и, вроде как, удовлетворен. И рас¬сказчик тут же представил в на¬морднике одного из своих знако¬мых, не врага, скорее приятеля, и получил удовольствие от вообра¬жаемой картинки. Но еще боль¬шее удовольствие получил, пой¬мав себя на зло-радстве. Опять на¬блюдение за наблюдающим...
Чуть дальше по тротуару он видит двух мужчин примерно его возраста, один из них одет в современный спортивный кос¬тюм, другой — в пальто, куп¬ленное лет десять-пятнадцать назад. Толстый и тонкий пост¬перестроечной России. Гримаса конца двадцато-го века — пяти¬десятилетние мужчины после крушения иллюзий. Одни из этих руин соз-дали собственные офисы и шикарные особняки, другие оставили под обломками все сбе-режения. И самое забав¬ное, что в выигрыше остались творцы иллюзий, а не те, кто их рас-шатывал. Больше иллю¬зии — богаче руины. Однако судя по бодрому смеху челове¬ка в поношенном пальто, он не слишком удручен или уже смирился с новой бедностью. Смех мужчины в спортивном костю¬ме приглушен усталостью. Одежда, купленная, может быть, специально для прогулок с соба¬кой, не прибавляет ему спортив¬ности. Новое богатство горбит. Скорее всего, они старые знако¬мые, может быть, однокурсники или бывшие кол-леги. Созерцате¬лю, разумеется, ближе тот, что в поношенном пальто. Но не симпатия ве-дет его по жизни, а любопытство. И в этой паре его больше всего интересует нали¬чие не-видимой баррикады, на¬сколько она высока и прочна. Он прислушивается к обрывкам раз-говора, но натыкается не на взаимные колкости, а на воспо¬минания. Людям не хочется пор¬тить отношения. Один прячется от сегодняшнего дня за остатки гордости, другой — за остатки такта.
–– Хочешь анекдот про ново¬го чукчу? Ты, кстати, в Анадыре бывал?
–– И не раз. Мы называли его Ана-дырка.
Но очередной анекдот услы¬шать не удается. Из глубин дво¬ра возникает разъярен-ная жен¬щина.
–– Угомоните своего погано¬го пса!
Гнев ее обращен к мужчине в спортивном костюме. В доме, где почти нет знако-мых, обладатели собак, хотя бы в лицо, но друг друга все-таки знают. Рассказчик сам ино-гда, называя свой адрес, пользуется наиболее доходчивой приметой: «Я живу в одном подъезде с догиней Дианой».
–– Угомоните, я вам сказа¬ла! — кричит женщина.
–– В чем дело?
–– А то вы не видите. Я же слышала, как вы над нами хохо¬тали!
–– Над вами!? Мы анекдоты рассказываем.
–– Вон что он делает! Любуй¬тесь!
И тут же, словно по команде, полоснуло пронзительное вере¬щание. Это огромная овчарка настигла крохотную чау-чау и пробовала взгромоздиться на нее.
–– Рекс, ко мне! — крикнул хозяин.
Кобель поднял голову, отвле¬каясь на окрик, и чау-чау, вос¬пользовавшись этим, вы-скольз¬нула из-под него, отбежав мет¬ров на десять, остановилась.
–– Ко мне, Рекс!
Но собака не послушалась.
— Любовь — сильнее чувства долга,— усмехнулся мужчина в поношенном паль-то.
–– А вы не суйтесь! Издевать¬ся вздумал...
Созерцатель тут же отметил, что в человеке своего клана, при всей озлобленности, женщина видела равного, а от его собесед¬ника презрительно отмахнулась, он для нее не существовал, чело¬век, сброшенный ею с парохода современности, и тот понял и прогло-тил, разве что злорадно ухмыльнулся, злорадно и без¬вольно.
–– Если у собаки течка, зна¬чит, не надо ее выпускать. Рекс не виноват, это одно-значно.
–– Да он все время до нее до¬могается.
–– Не замечал.
–– Все вы замечаете. Каков хозяин — такова и собака.
–– Абсолютно верно,— радо¬стно согласился мужчина.
–– Ты на что намекаешь! Он на всех сучек кидается. Я завтра с пистолетом выйду, и пусть этот поганый кобель попробует при¬близиться.
–– С автоматом надежнее.
–– А вот когда пристрелю, тогда посмотрим, кто смеяться будет. Разрешение на оружие у меня имеется, я в прокуратуре работаю!
–– Кто еще здесь пистолетом пугает? — вмешалась дама, вы¬шедшая из подъезда.— За моего Рексулю я тебя вместе с твоей сучонкой придавлю...
А дальше слова потеряли зна¬чение. Женские голоса преврати¬лись в лай. Две обоз-ленные двор¬няги, облаченные в дорогие меха, остервенело лаяли друг на друга.
Если бы рассказчик был ро¬мантиком или моралистом, он не преминул бы усилить эту сцену собачьей идиллией: представьте себе — на фоне мирных игрищ двух породи-стых собачек наби¬рает громкость бесконечный лай двух безродных баб. Но рассказ¬чик никогда не был моралистом и давно перестал быть романти¬ком, он и от своего реализма ус¬тал, но так уж, по инерции, он замечает, что овчарка, готовая к прыжку, напряженно следит за развитием ссоры, а чау-чау, кокетливо повизгивая, убегает от карликового пу-деля, впрочем, может быть, что маленькая со¬бачка была вовсе и не чау-чау, рассказчик не очень разбирается в породах декоративных со¬бак.
Среднее утро заканчивалось. На смену ему приходило, по всей вероятности,— позднее утро, а может быть — обыкновенный недодень.


Рецензии