Гл. 8 Возвращаться домой приятнее, разрушив чужой

Глава 8. Возвращаться домой приятнее, разрушив чужой дом



Шейра устало смотрела на рыдающую у зарешеченного окна Отрейю. Та плакала, почти не переставая, вот уже второй день. С тех самых пор, как узнала, что их с кханне убьют, если Отерхейн не согласится на требования илиринского царя.

– Прекрати ныть! – не выдержала Шейра.

– Ты что, не понимаешь?! Этому твоему кхану нет до нас никакого дела! Нас убьют!

– Если ты сейчас же не прекратишь, я сама тебя убью!

Отрейя с опаской покосилась на нее и, решив, что от дикарки можно ожидать чего угодно, на всякий случай умолкла. В маленькой комнате под самой крышей замка воцарилась тишина.

– Лучше давай прикинем, как отсюда выбраться, – предложила Шейра, хотя не особенно надеялась на помощь пугливой жены наместника.

Айсадка старалась думать о побеге, чтобы не думать об Элимере – о том, где он и что с ним. Отрезанная от внешнего мира, она знала лишь, что Антурин захвачен, но понятия не имела, что творится в провинции и где сейчас отерхейнское войско. Неопределенность угнетала, и спасения от нее не находилось. Шейра вздохнула, прижала пальцы к вискам и присела на стоящую у стены узкую кровать. Отрейя, прислонившись лицом к решетке, снова зашмыгала носом.

В коридоре послышались шаги, потом издевательски скрипнула дверь, и перед пленницами появился илиринский царь. Принцесса вздрогнула и обернулась, кханне подалась вперед и всмотрелась во врага. Тот улыбался и казался таким довольным, что ей захотелось сначала выцарапать ему глаза, а потом перерезать глотку. Царь прошел внутрь, в приветствии склонил голову и приложил руку к груди. Это выглядело как насмешка.

– Я счастлив видеть прекрасных владычиц, – заговорил он. – Прошу меня простить, что так долго откладывал нашу милую беседу. Война, знаете ли, отнимает все время, – он поморщился. – Думаю, вам уже рассказали, что произошло. Ваши мужья оставили вас, сбежали из Антурина. Какая подлость, правда? Но вы еще можете спастись. Сейчас отерхейнское войско окружило эту вот крепость, уже, впрочем, бывшую, – он обвел руками вокруг. – Не стану скрывать: они способны разгромить нас. Но не разгромят. Благодаря тебе, милая кханне, и тебе, юная принцесса. Из-за вас они медлят, хотя и уйти в Илирин нам не дают, – царь помолчал, а потом сменил интонацию. Он уже не говорил, а приказывал: – Вы подниметесь на стены. Мы пригласим туда же пару отерхейнских военачальников. Вы убедите их, что вас убьют, если они не отступят. Убедите! Потому что если нам нечего станет терять, мы правда вас убьем. Все понятно?

Он оглядел пленниц, ожидая ответа. Шейра молчала и глядела на царя, откинув голову и поджав губы. Его угрозы словно не трогали ее, либо она не принимала их всерьез. Аданэй нахмурился. Он не привык, что женщины смотрят на него с презрением. Правда, разозлиться не успел, его вниманием завладела Отрейя.

– Великий царь! – воскликнула она по-илирински. – Помилуй! Мой муж… он ненавидит меня, он только обрадуется моей смерти. Не надо, не выводи на стену, меня все равно не послушают. А я так не хочу умирать! – в ее голосе послышались слезы. – Я хочу домой, хочу в Эхаскию. Пожалуйста! Мой отец отблагодарит тебя, он все для тебя сделает. Я все для тебя сделаю! Умоляю!

Задохнувшись от собственного потока слов, девушка замолчала. Аданэй задумался, прикидывая, какую выгоду можно получить от принцессы и ее желания вернуться в Эхаскию.

– К отцу? Ты хочешь к отцу? – спросил он. – Дейлар обращался с тобой дурно?

-Да! – ответила она сразу на все вопросы.

Царь прищурился, на его лице промелькнула радость, и тут же сменилась сочувствием. Он подошел к плачущей девушке, с нежностью сжал ее руку и всмотрелся в глаза. Отрейя тоже не отрывала взгляда от лица Аданэя. Он покачал головой и с грустной улыбкой произнес:

– Бедная моя. Должно быть, после цветущей Эхаскии тебе тяжело в этом диком крае. А тут еще и жестокий муж… Регис оказал Отерхейну великую честь, отдав за старика-дейлара принцессу, к тому же такую красивую и юную. Странно, что ни кхан, ни наместник этого не оценили. Бросили тебя в крепости, сами ушли... Немыслимо. Неужели не ценят дружбы Иэхтриха?

Встретив неожиданное понимание, девушка снова расплакалась, теперь уже с облегчением.

– Ну-ну, не плачь, все будет хорошо, – заверил Аданэй, ласково приподнимая ее голову за подбородок. – Ты отправишься к отцу. Я сам отвезу тебя.

– Спасибо, – прошептала она. – Куда угодно отвези, лишь бы подальше от дикарей. Хоть в Эхаскию, хоть в Илирин. Пожалуйста… Я сделаю все, что пожелаешь.

– Не сомневаюсь, – Аданэй улыбнулся и отстранился от девушки. – Поэтому на стену ты все-таки выйдешь, – увидев, что принцесса побледнела, он ее успокоил: – Не волнуйся. Тебя никто не тронет, но отерхейнцам об этом знать ни к чему. Понимаешь?

Отрейя, все еще испуганная, торопливо кивнула.

– На несколько дней я оставлю тебя в этой комнате, – сказал Аданэй уже на языке Отерхейна. – Может, ты уговоришь свою... хм… подругу стать посговорчивее.

Он повернулся к Шейре. Айсадка вскинула подбородок, скользнула по царю равнодушным взглядом и, скривив губы, отвернулась. Аданэй снова разозлился. Нестерпимо захотелось стереть с лица дикарки пренебрежительное выражение.

– Для тебя, кханне, у меня есть еще одно известие. Сначала я не хотел тебя расстраивать. Печальные известия в твоем положении… – он посмотрел на ее живот. – Но, боюсь, придется. Ты, видимо, ждешь, что твой муж тебя спасет? Не надейся. Он мертв. Жаль, что не от моей руки.

Айсадка вздрогнула, вскочила с кровати и тут же закусила губу, сдерживая стон. Наклонившись вперед, обхватила себя руками. Аданэй мысленно выругался на собственное недомыслие: весть и впрямь могла навредить женщине, а значит, и наследнику в ее чреве. Царь же не хотел лишаться таких ценных заложников. Впрочем, отступать было поздно, к тому же Шейра быстро пришла в себя. Несколько тяжелых вдохов, выдохов – и она выпрямилась, сверкающими глазами уставилась на него и процедила:

-Лжешь, шакал. Иначе почему я до сих пор жива?

– Для дикарки ты задаешь до странности разумные вопросы… – протянул Аданэй, в удивлении приподняв брови. – А жива ты лишь потому, что среди подданных Элимера все еще остались верные ему люди. Для них важна жизнь – нет, не твоя – наследника. Но это ненадолго. Скоро место кхана займет кто-нибудь из военачальников, и ваши жизни станут не нужны. А за смерть узурпатор еще и «спасибо» скажет. Так что убеди отерхейнцев отступить, пока твое слово еще хоть что-то для них значит. Единственная возможность спасти себя и ребенка – убраться отсюда в Илирин. Обещаю, я не сделаю вам ничего дурного. Конечно, в том случае, если ты выполнишь мои условия.

– Не верю… Ни единому слову. Элимер жив!

– Я тоже не верю, я – знаю. Сегодня встречался с Ирионгом. Мой братец на встречу не явился, и меня это удивило: Элимер не упустил бы возможности сцепиться со мной лично, ты ведь понимаешь. Вот я и решил выяснить, что случилось. И выяснил. Оказалось, некоторые из моих воинов видели, как его труп выносили за ворота. Почему, как думаешь, он до сих пор не пытается вызволить тебя? Да потому что мертв! И это замечательно. Кхана больше нет, твоего мужа больше... – Аданэй осекся.

Из глаз айсадки исчезло взбесившее его выражение, лицо обратилось в маску боли, взгляд затуманился. Она стояла перед ним потерянная, ошеломленная, изо всех сил пытаясь сдержать слезы. Дрожали пальцы, тряслись губы. Аданэя кольнула жалость: пусть Шейра всего лишь дикарка, по глупости полюбившая Элимера, но все-таки женщина, к тому же, беременная. Она не имеет отношения к вражде мужчин. Кханне можно убить, если станет помехой, но глумиться над ней и мучить – подло. Сейчас он и сам не понимал, чем так сильно задело презрение, и почему он решил добить и без того испуганную пленницу страшным известием.

– Послушай, я не хотел сообщать об этом так… грубо, – он подошел к айсадке и, желая успокоить, с сочувствием притронулся к ее плечу.

Шейра отшатнулась и оскалилась.

– Не прикасайся! Думаешь, я как эта бестолковая?! – она кивнула на Отрейю: та стояла чуть в стороне и с любопытством прислушивалась. – Нет! Меня ты не обманешь. Я знаю, что у тебя голова шакала и язык лисицы. Хоть четыре волчьих шкуры надень, свою суть все равно не утаишь. Ты не стоишь и мизинца моего кхана! – в ее голосе послышались истерические нотки. – И еще знаешь что: ты меня не убьешь! Не посмеешь! Я выживу и рожу сильного сына. Он вырастет и отомстит тебе! А ты закончишь дни в какой-нибудь канаве, и твое тело будут жрать черви!

Сочувствие, только что владевшее Аданэем, испарилось, и он с ехидством бросил:

– Может, мое тело и впрямь будут жрать черви. Но твоего мужа они уже жрут.

Шейра задышала тяжело и прерывисто, ее лицо исказила ненависть. Аданэю показалось, что еще чуть-чуть, и айсадка набросится на него с кулаками. Правда, он не собирался предоставлять ей такую возможность. Не ровен час, от дополнительных волнений у нее раньше времени роды начнутся, а это чревато смертью. Отвесив издевательский поклон, царь проговорил:

– Прекрасные владычицы, мы еще вернемся к нашей беседе. А сейчас, увы, вынужден вас покинуть.

Он подошел к выходу, потянул на себя тяжелую дверь и, ступив за порог, с грохотом захлопнул ее. Злорадно провернулся ключ в замке, затихли быстрые шаги, и в комнатушке повисла мертвая тишина. Даже Отрейя перестала всхлипывать.



***



Шейра не плакала, когда погибли родители, не плакала, когда брат умер от голода. Она и сейчас не собиралась плакать, ведь слезы о погибших оскорбляют их души. Правда, раньше ее окружали сородичи, они вместе с ней печалились и вспоминали об ушедших в долину вечной охоты. Теперь же айсадка встречала горе в одиночестве. Ее чувств никто не мог разделить, понять, и она не выдержала. Упала посреди комнаты и разрыдалась. Жестокая, беспощадная мысль билась в висках: никогда больше он не обнимет ее и не назовет «моя дикарка», никогда не приласкает взглядом, никогда не увидит сына... Страшное слово – никогда.

В свое время Шейра мечтала убить темного вождя, молила духов послать ему смерть. Духи злобно подшутили, выполнив ее просьбу сейчас. Айсадке казалось, что она слышит их смех.

«Никогда. Никогда...» – повторяла девушка снова и снова, прокручивала в голове, пытаясь распробовать горький вкус необратимости, но не желая мириться с ней.

Шейра отказывалась верить в смерть Элимера, ведь умирали всегда чьи-то чужие мужья. Не могла представить, как это: его больше нет. А она даже не взглянула в последний раз в его глаза, не обняла, не успела попрощаться: он уходил ночью, она спала.



«Ты не мог, не мог умереть, – внушала себе айсадка, – только не ты. Не ты, мой Элимер, мой кхан, темный вождь… Не уходи! Только не уходи! Я так хочу хотя бы раз, хотя бы еще один раз почувствовать твой запах, дотронуться до тебя. Хочу видеть твое лицо, слышать твой голос, любить… Не верю, не могу верить, что тебя больше нет. Что тебя навсегда нет, и никогда больше не будет. Мой кхан, мой Элимер, разбуди! Прикоснись ко мне, встряхни за плечи и нахмурься в тревоге, как ты часто делаешь. И спроси, приснился ли мне кошмар. Почему-то тебя всегда пугали ночные кошмары… и мои, и твои. А я отвечу: да! И расскажу, как мне приснилось, будто ты умер. А ты рассмеешься и скажешь, что ты – кхан, и тебя не так-то просто убить. А я соглашусь с тобой, честно-честно, я соглашусь».



Шейра крепко зажмурилась. Она почти убедила себя, что сейчас, как только откроет глаза, увидит густую ночь и Элимера, обнимающего ее во сне. Представила, как облегченно вздохнет, осознав, что ей приснился кошмар. А потом прижмется к мужу еще сильнее, уткнется в его плечо и уснет с улыбкой на губах.

Конечно, ничего такого не произошло и, открыв глаза, Шейра увидела все ту же комнату, подсвеченную бледными сумерками.

Ближе к ночи слезы иссякли. Осталось тошнотворное ощущение бессмысленности, безнадежности. Мир опустел, и все утратило смысл.

Из этого состояния айсадку вывело прикосновение и робкий голос Отрейи.

– Эй, успокойся. Не переживай так сильно, слышишь? Ты же молодая, у тебя еще столько всего впереди. Ты пойми…

Девушка прервала фразу, отошла к столу, зажгла свечи. Вернувшись, присела рядом с Шейрой на пол и продолжила:

– Пойми: главное, ты сама жива, и твой ребенок будет жить. Не бойся! Я попрошу за тебя царя, он вас не тронет. Ведь ты слышала, что он обещал мне? Ой… прости… Конечно, ты слышала, но… поняла ли? Ты знаешь илиринский? – она выжидающе уставилась на Шейру, но ответа так и не услышала. – Ладно, неважно. В общем, царь оказался умным и сразу уяснил, что ему выгоднее вернуть меня в Эхаскию, чем убить. А еще он добрый и… красивый. Даже не верится, что они с кханом братья... Такие разные, – Отрейя склонила голову набок и призадумалась.

Она не знала, что Шейра не слушает, а потому прикидывала, как бы еще успокоить айсадку. Правда, причину ее горя принцесса расценила по-своему: связала со страхом за жизнь и боязнью потерять громкий титул кханне, а вместе с ним утратить и благополучие.

– Ну же, не отчаивайся, – уговаривала она. – Тебе всего-то и надо, что выйти на стену и сказать, чтобы войско отступило. Потом освободишься и отправишься куда желаешь. Можешь попроситься у царя в Илирин. Уверена, он не откажет. А хочешь, я заберу тебя в Эхаскию? Хочешь? Не волнуйся, ты не останешься одна, ты снова выйдешь замуж. Конечно, твой муж не будет царем или принцем, потому что и в тебе нет царской крови. Но я подыщу тебе молодого и состоятельного вельможу, обещаю. Ты ни в чем не будешь нуждаться. Подумай, ведь твой муж был недобрым человеком, – Отрейя нахмурилась, вспомнив последнюю беседу с Элимером. – Бесчувственным. Бессердечным. Рано или поздно он стал бы жестоким и с тобой, потому что ты – беззащитна. Ты в его полной власти, за тебя некому заступиться. Таких, как он, это пьянит, делает зверьми. Ты бы страдала рядом с ним всю жизнь. Так может… Может, это к лучшему, что кхан умер?

Шейра пропустила мимо ушей почти всю речь, но последние фразы достигли ее слуха и, словно раскаленным клинком, пронзили грудь. Айсадка сжала кулак. Миг – и он врезался в лицо Отрейи. Принцесса вскрикнула, прижала ладони к разбитым носу и губам, потом отползла к дальней стене и оттуда, хлюпая кровью, промычала:

«Бешеная. Такая же злобная, как твой муж».

Этого Шейра уже не услышала: она вновь ушла в себя.



***



Кхан проснулся затемно. Уснуть снова ему не удалось, и он вышел из шатра. Остывший за ночь воздух холодным дыханием коснулся лица и забрался под одежду. Элимер поежился и, оглядевшись, двинулся к кострам, вокруг которых жались дозорные. Среди них заметил главного телохранителя. Сейчас правителю хотелось поговорить хоть с кем-нибудь, и он окликнул воина. Тот обернулся, отошел от огня и поклонился.

– Да, мой кхан?

– Почему ты здесь?

– Да так… Изображаю из себя доблестного стража. Детская мечта, знаешь ли. А что?

– Оставь свои шутки, – отмахнулся Элимер.

Он приказал одному из дозорных разжечь отдельный костер. Когда все было готово, присел у огня сам и пригласил Видольда, жестом указав ему место напротив.

– Так почему ты не спишь? – поинтересовался кхан.

– Муки совести не дают уснуть, – с притворной горечью ответил воин.

– Да прекрати уже паясничать!

– Я, конечно, прекращу... Но кто тогда будет тебя веселить? А избавлять от мыслей о своем величии?

– Если бы я хотел, чтобы меня веселили – завел бы шута.

– А как насчет величия? – воин улыбнулся.

– Оно заботит меня и того меньше...

– Что-то случилось, – припечатал посерьезневший Видольд. – Что?

– Ничего нового! Просто у них, – он кивнул в сторону Антурина, – моя Шейра. Я все думаю, как ее вызволить.

– И как же?

– Если бы знал, то спал бы сейчас как убитый! Но я не знаю. Штурмовать нельзя – тогда ее могут убить. Выкрасть тоже не получится. Там слишком много охраны, а ключи от комнаты, как мне донесли, только у самого Аданэя и у его военачальника. Серым потребуется самое малое недели две, чтобы подготовить побег. Этого времени у нас нет. Мой брат мерзавец, а не дурак, и в Антурине засиживаться не станет. Он уже добился, чего хотел. Полагаю, теперь день и ночь думает, как бы убраться из провинции. И сожри меня тьма, если не придумает через пару-тройку дней! Если ему это удастся, если он увезет Шейру… может, я никогда больше ее не увижу.

– Ты сам сказал: илиринцы не просидят в Антурине вечно. Вылезут, и штурм не понадобится.

– Вылезут и заберут Шейру?

– Да не пугай ты себя раньше времени. Пусть сначала выйдут. Тогда и заложниц попытаемся отбить.

– Этого я и боюсь… Попытаемся их отбить, а они – убьют.

– Ты утверждал, что твой брат не дурак? Значит, мертвая кханне ему ни к чему.

– Да, но все же… Ради мести он многим может поступиться. Лишь бы сделать мне больно.

– Не думаю, что он на это пойдет. Наверняка понимает, что, держа Шейру в плену, причинит тебе не меньшую боль. Да еще может истребовать какие-нибудь уступки. Если же кханне умрет, ты тут же бросишься мстить. Брату, его семье, Илирину. Аданэю это не нужно. По крайней мере, пока.

– Можно подумать, ты так хорошо знаешь моего брата.

Видольд пожал плечами и хмыкнул, а Элимер проговорил:

– Твои рассуждения… Иногда мне не верится, что ты – бывший разбойник. Кажешься не таким уж простым...

– Ха! Это ты просто не видел, как я пьяным в хлеву валяюсь! – расхохотался воин.

– И не желаю видеть! Отчего тебе вообще так весело? Можно подумать, есть повод..

– Если не смеяться, то мы оба свихнемся. От тревоги, чтоб ее! Я ведь, знаешь ли, тоже за айсадку волнуюсь. Хотя сдается мне, ничего дурного твой брат с ней не сделает.

– Откуда знаешь?

– А я и не знаю. Чутье подсказывает. А оно не раз мне и моим ребятам жизнь спасало. Сейчас оно говорит, что все само собой сложится.

– Я не могу ждать, пока сложится. Она там, наверное, с ума сходит. Аданэй мог ей наплести, что я умер.

– Это наверняка… – согласился Видольд и тут же высказал опасение: – Как бы не разродилась раньше времени от такой вести...

– Надо ей сообщить, что я жив, но как?

– Надо подумать… – воин и впрямь задумался, но уже через минуту выпалил: – Дутлы мы с тобой! Как есть дутлы! Серые твои на что?!

– А ведь верно…

 Элимер удивился, что сам до этого не додумался. Пусть серые не вызволят Шейру, зато найдут способ вручить ей послание. Свяжутся друг с другом, проникнут в замок и втайне передут весть. У них полно хитростей, они сумеют.

– Правда, есть одна сложность… – телохранитель забеспокоился. – Шейра не умеет читать. На словах-то передать труднее, чем записку подсунуть.

– Не умеет. По-отерхейнски. Но у дикарей есть свои символы. Самые простые из них Шейра показывала.

Элимер достал кинжал и отрезал от поясной сумки одну из петлей. Этим же кинжалом выцарапал на кожаном куске айсадские знаки: «Я жив. Шакал не знает».



***



Дни казались Шейре бесконечностью. Айсадка не отличала утро от ночи, не знала, сколько прошло времени, Единственной границей, разделяющей сутки, оставались моменты пробуждения. С них начинался кошмар реальности. Шейра ненавидела просыпаться, ненавидела переход из сна в явь. В эти минуты она не осознавала себя, могла проснуться в хорошем настроении. Потом вспоминала: Элимер умер.

Элимер. Умер. И, как заклинание: «Нет! Нет, не может быть!»

Она хотела только спать и плакать, и ничего больше, но заставляла себя есть и ходить по комнате. Ради сына. Она обещала родить его здоровым и намеревалась сделать это.

Открылось крошечное окно внизу двери, и рука стражника пропихнула внутрь две глубоких миски, заполненные вареными овощами, белым мясом и хлебом. Отрейя подбежала, схватила оба блюда. Одно поставила перед кханне, с другим переместилась на кровать и сразу набросилась на еду. Не то, чтобы принцесса голодала, просто заняться ей было нечем, оставалось только есть.

Шейра через силу откусила ломоть пресной лепешки, еле-еле прожевала, а остальное отложила в сторону. Казалось, что если проглотит еще хоть один кусок, то стошнит. Зато Отрейя с аппетитом съела все, что ей принесли, и теперь косилась на тарелки айсадки.

– Кханне, – бросила она, – если ты не будешь, может, я возьму, а?

Не услышав ответа, принцесса подошла, с опаской взяла ее тарелку и даже недоеденную лепешку. Вгрызаясь в нее, она одновременно болтала.

– Зря ты все оставляешь. Тебе бы сейчас, наоборот, есть побольше. Все ж ребенка носишь... Так не обделяла бы его, что ли.

Отрейя не была злопамятной, а потому быстро простила Шейру за разбитое пару дней назад лицо. К тому же, принцесса скучала и чувствовала себя неуютно в маленькой комнате. Единственное развлечение здесь – это еда и болтовня. Вот она и болтала, чтобы хоть чем-то себя занять. На то, что айсадка ее не слушает, девушка не обращала внимания.

– Ох… Объелась, – выдохнув, она развязала тканый пояс, бросила его на пол и начала рассказ: – Знаешь, у нас, в Эхаскии, около дворца есть такой пруд, у него живут лебеди, утки, летают крачки. И вот, однажды, – я еще маленькая была… Ой! – девушка взвизгнула. – Проклятье, из чего они его делали?!

Послышалась возня: Отрейя с любопытством отщипывала от лепешки кусочки.

– Кожа? – изумилась принцесса и повертела в пальцах темный лоскут. – Откуда? И знаки какие-то... Эй, ты только глянь! – она присела на полу возле кханне и сунула свою находку ей под нос.

Шейра нехотя скользнула глазами по кожаному обрезку и замерла. Дыхание перехватило, сердце заколотилось. Вырезанные на коже родные символы прожгли душу. Айсадка не усидела на месте. Вскочила и выпрямилась, устремив горящий взгляд вдаль. Написанные слова изменили все. Две фразы: « Я жив. Шакал не знает». Мир разлетелся на тысячи осколков и вновь соединился, возродился. Хлынули слезы, будто речной поток в половодье, сметающий все со своего пути.

Отрейя по состоянию кханне догадалась, что содержится в таинственном послании.

– Он жив? – прошептала она. – Твой муж жив?

Не дожидаясь ответа, принцесса бросилась к двери и забарабанила в нее кулаками. На ее стук откликнулся стражник: спросил, чего желает госпожа Отрейя.

– Царя! Позовите царя! Быстро! У меня важное известие!

Судя по топоту, раздавшемуся за дверью, стражник и впрямь отправился за царем.

– Что ты собралась сказать? – прошипела Шейра. Про слезы она тут же забыла.

«Шакал не знает» – говорилось в послании. Значит, решила айсадка, он и не должен узнать.

– Как что? – откликнулась принцесса. – Правду! Царь был добр ко мне. И вообще, я обещала, что сделаю для него все. И я сделаю. Потому что он вернет меня в Эхаскию. Потому что он прекрасен. Потому что...

Договорить она не успела. Айсадка схватила пояс, брошенный Отрейей, перекинула через ее шею и затянула. Принцесса размахивала руками, пытаясь достать до Шейры и оттолкнуть ее, потом цеплялась за кушак, превращенный в удавку, и хрипела. Через несколько минут задергалась, потом обмякла. Шейра ослабила пояс, и принцесса мешком рухнула у ее ног.

– Ты не смела предавать моего кхана, – прошипела айсадка. – Не смела.

Тут ее саму скрутило. Шейра застонала и, как обычно, в попытке сдержать крик закусила нижнюю губу. Доковыляла до кровати, опустилась на нее, прижала руки к животу и обезумевшими от боли глазами уставилась в потолок. Она израсходовала все силы, чтобы задушить Отрейю, и это сказалось.

«Только не умирай, – мысленно уговаривала айсадка свое дитя. – Живи! Ты должен родиться здоровым и сильным. Я обещала. Обещала…»

Она потеряла сознание, но ненадолго. Пришла в себя, когда в замочной скважине натужно и сварливо провернулся ключ. Шейра поднялась с кровати и отошла к окну.



Царь едва не споткнулся о тело Отрейи и, ошеломленный, отпрянул. Айсадка не обернулась и даже не шелохнулась, будто не слышала, как он пришел.

– Забери меня бездна! – выругался Аданэй. – Что за… Что случилось?

На шее принцессы горела багровая полоса, лицо отливало синюшным. На всякий случай он все-таки приложил ухо к ее груди. Сердце не билось, но этого следовало ожидать.

– Это ты сделала?! – набросился Аданэй на Шейру. – Конечно, ты. За что? Отвечай, сожри тебя Ханке! За что?!

– Она дурно говорила о моем кхане, – в ее голосе не прозвучала ни одна эмоция.

– О нем многие дурно говорят! И что? Всех за это убить?!

– Да.

– Вы с Элимером стоите друг друга! – рявкнул Аданэй. – Два изверга!

Он помолчал, пытаясь унять злость, и спросил:

– Что она хотела сообщить мне?

– Не знаю.

– Лжешь!

Айсадка не отрицала, не изображала удивление или возмущение, но и не признавалась. Стояла, смотрела в окно и делала вид, что царя не существует.

Аданэю осталось только гадать, о чем таком важном узнала принцесса, что за это поплатилась жизнью. Услышать честный ответ от дикарки он не рассчитывал, и теперь боролся с искушением напоить ее цветным зериусом и выведать правду. На такой риск идти было нельзя: зериус хоть и слабый, но яд. Беременную может убить, а царю не с руки лишаться еще и второй заложницы.

Он сжал губы и кулаки. Так и подмывало схватить пленницу за волосы и пару раз врезать по лицу за то, что разрушила его планы. Он намеревался отвезти Отрейю в Эхаскию. Рассказать Иэхтриху, многократно преувеличив, как издевался над принцессой муж, и как подло бросил ее в захваченном замке. А девушка бы подтвердила. Регис почувствовал бы себя оскорбленным и разозлился на Отерхейн. Может, не разорвал бы союз с ним, но точно охладел. Зато проникся бы благодарностью к Аданэю. Иэхтриху понравилось бы, что илиринский царь, распознав в пленнице принцессу, не тронул ее, не запросил выкуп, а вернул отцу.

Из-за айсадки все планы пошли прахом. Теперь Аданэю нужно придумывать, как выкрутиться, чтобы регис не решил, будто его дочь убили илиринцы. От правды толку мало, она выглядит неубедительно: сложно поверить, что женщине на сносях хватило сил задушить кого-то, сильнее кошки.

Оставаться и дальше в одной комнате с дикаркой он не хотел: не ровен час, от злости прикончит ценную заложницу.

– Сумасшедшая! – выплюнул Аданэй. – Теперь, если Отерхейн не отступит, я убью и тебя, и твоего выродка без всякой жалости!

Он выскочил из комнаты, подождал, пока охранники заберут тело, и запер дверь.

– Похороните ее. Потом разыщите среди местных какого-нибудь скульптора. Пусть сделает самое красивое надгробие, какое умеет.

Аданэй решил, что если придется сообщить правду, пусть Иэхтрих знает: илиринцы достойно похоронили его дочь.

Отдав все распоряжения, он промчался по коридору, сбежал по лестнице и ворвался в бывшие покои дейлара, которые сделал своими. С грохотом захлопнул дверь и прислонился к ней. Над головой прожужжала жирная муха. Аданэй в раздражении отмахнулся и, вздохнув, прошел к стоящему у окна креслу. Опустившись в него, уставился на заваленный свитками стол. Когда только что здесь поселился, то пересмотрел их все, в надежде найти переписку, планы города, замка и другие сведения, могущие пригодиться. Не нашел. Дейлар оказался любителем трактатов о войне – они и находились в комнате.

В голову снова полезли вопросы: что Отрейя хотела ему сообщить, почему дикарка ее за это убила. Зная, что ответов не получит, постарался отогнать мысли, но не удалось. В конце концов, он решил выпить вина и лечь спать. За окном глубокая ночь, а вставать рано.

Аданэй выглянул за дверь, отправил торчащего рядом со стражниками порученца на кухню и вернулся в кресло. Через несколько минут раздался стук, и вошла смуглая девушка – служанка из тех, что оказались в замке и теперь, дрожа от страха, прислуживали захватчикам.

– Великий царь, – пролепетала она по-отерхейнски, – вино и еще… вот… вяленая баранина.

Ее голос срывался, поднос в руках подрагивал, а в раскосых черных глазах плескался страх. Аданэй принялся с любопытством разглядывать девушку. Она выглядела такой трогательно-испуганной, что поневоле возникало желание утешить.

Руки служанки затряслись еще сильнее. Аданэй понял, что кувшин с вином и кубок вот-вот полетят на пол.

– Иди сюда, – позвал он.

Она с робостью приблизилась, царь забрал у нее поднос и отставил в сторону – на пол. Девушка хотела отойти, но Аданэй удержал ее за запястье.

– Ты меня боишься? – спросил он и другой рукой откинул с ее плеча волосы. – Не надо, родная, я не сделаю ничего плохого. Как тебя зовут?

– Лейта…

– Останься, Лейта, – Аданэй улыбнулся и поднялся с кресла. – Здесь. Со мной.

Он провел ладонью по ее щеке, шее, груди, потом подхватил за талию и усадил на стол. Она с робостью положила руки на плечи царя, спрятала лицо у него на груди. Но минута – и девушка осмелела. Прильнула к нему, обняла, потянулась с поцелуями, зашептала нежности.

Звякнул и опрокинулся кувшин, задетый ногой, зашуршали и упали свитки, качнулось пламя свечей, зашатался стол. Лейта, запрокинув голову, водила пальцами по столу, дрожала, извивалась. Ее дыхание – горячее, влажное – касалось его кожи, волосы щекотали шею. Он же сейчас любил так, словно в последний раз, словно завтра умрет. Царь и не подозревал, что настолько соскучился по родным отерхейнским девочкам – нежным, тихим, податливым, совсем не похожим на дерзких илиринских женщин.

Он зарычал, прижался к Лейте, тяжело задышал и замер. Потом отстранился и погладил ее по взлохмаченным волосам. Она улыбнулась, подушечками пальцев коснулась его губ и соскользнула со стола.

Аданэй стянул золотой браслет и протянул девушке. На лице Лейты отразился восторг, и в порыве благодарности она припала к руке царя с поцелуем.

– Мой повелитель, – шептала девушка, – ты ярче солнце. Таких, как ты, больше нет…

– У меня такое чувство, родная, будто я вернулся домой. Никогда тебя не забуду.

В эту минуту он верил, что говорит правду, но уже следующим утром образ Лейты померк, превратившись в размытое пятно – одно из многих.



***



– Повелитель! – раздался за спиной Элимера взволнованный голос Батерхана – одного из тысячников.

– Я слушаю.

– Дурные вести.

Кхан нахмурился и кивнул на свой шатер, приглашая последовать за ним. Как только оба оказались внутри, приказал:

– Выкладывай.

– Мятежники двинулись к Антурину.

– Сожри меня Ханке! Они что, илиринцам решили помочь? Как это возможно? Я был уверен, что бунтарей выбили из Ровной крепости.

– Почти выбили, но… к ним присоединились дикари. А наши основные силы здесь. А там охранные этельды не справились, потому что им пришлось разделиться. Одни пытались отбить Ровную крепость, другие гонялись за дикарями. А те как всегда быстро набрасывались – и врассыпную. Вот у мятежников и получилось...

– Проклятые дикари… Они и выжили-то лишь благодаря моему милосердию! Неужели им прошлого поражения не хватило? Айсады тоже среди них?

– Их не заметили.

– Хорошо. Хоть этим достало мозгов не соваться. Что ж, придется отправить обратно часть войска. О штурме Антурина придется забыть. Воевать на две стороны слишком рискованно. Разберемся с мятежниками и примемся за илиринцев. Главное, не дать им уйти. Отправь немедленно десять этельдов.



***



Аданэй еще раз оглядел залу, некогда служащую для встречи с послами. Самая светлой в мрачном антуринском замке – высокие потолки, стрельчатые окна, выбеленные стены. Напротив входа возвышается трон, по сторонам от него, у этой же стены – длинные, покрытые зеленым сукном скамейки. Царь намеренно выбрал это помещение. Оно выглядело вполне торжественным и подходило для его задумки.

– Ну что ж, начнем, – обратился он к стоящим рядом Хаттейтину и Аххариту.

Аданэй первым пересек помещение и уселся на трон. Кайнис и его бастард заняли места на скамьях, по обе руки него.

Царь махнул рукой стражнику, стоявшему в дверях в ожидании распоряжений.

– Зови!

Спустя несколько минут двустворчатые двери распахнулись.

– Эззир из тысячи Аххарита явился по приказу царя! – возгласил стражник, пропустил вперед нескладного юнца и снова скрылся за дверью.

Юноша судорожно сглотнул, сделал пару шагов и поклонился. Аданэй прикинул, подходит ли он для важного поручения, и решил, что да.

– Рад видеть тебя, Эззир, – заговорил царь. – Я наслышан о тебе и твоих способностях. Сотник хвалил тебя за осторожность и сноровку.

Юнец зарделся, его шея пошла красными пятнами:

– Я стараюсь, Великий.

– Это хорошо, потому что сейчас я подбираю людей для важного задания. Требуются умные, со смекалкой, хитрые, ловкие. Обладаешь ли ты этими достоинствами?

– Я… я не могу судить, но… Думаю, да… – Эззир боялся сойти за хвастуна, но ему польстило, что царь выделил его из рядовых воинов. Разочаровывать властителя ему не хотелось.

За юношу вступился Аххарит.

– Я могу ответить, Великий. Я давно уже приметил Эззира. Думаю, если он нигде не оступится, его ждет большое будущее. Парень и впрямь сообразительный.

Аххарит явно понял, в чем замысел, и Аданэю это понравилось. Он с одобрением глянул на тысячника и снова обратился к Эззиру:

– Что ж, способности тебе потребуются. Если, разумеется, ты согласишься на задание.

– Приказывай, мой царь! – юнец приосанился.

– Приказывать не стану. Не тот случай. Здесь требуются добровольцы. Поручение опасное, оно может стоить тебе жизни. Поэтому спрошу: готов ли ты рискнуть ею ради Илирина и своего народа.

– Я готов. Приказывай.

– Юноша, это не приказ, – повторил Аданэй, изображая неудовольствие. – Это, если угодно, просьба. Впрочем, слушай: ты должен пробраться мимо вражеского лагеря. Как на крыльях пронестись по Отерхейну и найти предводителя восставших. Его называют Карунх. Три дня назад он с войском вышел из Ровной крепости и движется сюда. По моим подсчетам, сегодня он должен миновать Тиркис – это город на юге, – заметив смятение воина, царь пояснил: – У тебя будет карта. Правда, я не знаю, где окажется Карунх даже завтра. О послезавтра даже не говорю. Ты можешь его и вовсе не найти. Тебя могут поймать враги. Ты можешь погибнуть в дороге. Теперь видишь, как велика опасность? Я не могу требовать такого подвига, я понимаю, что не все на него способны.

Эззир побледнел, опустил взгляд, но юношеские мечты не позволили ему так просто отказаться от того, чтобы стать героем. Он уже представлял, как о нем сложат песни, а царь пожалует имение и рабов. Юноша вскинул подбородок и выпалил:

– Я готов!

Аданэй с уважительным изумлением поднял брови и заключил:

– Пока в нашей стране рождаются такие смелые воины, мы непобедимы!

Эззир зарделся.

– Запоминай же. Вот что нужно передать предводителю: «Аданэй Кханейри готов занять престол Отерхейна. Наш общий враг не подозревает о нашем союзе. Ночью в десятый день месяца желтой травы я выведу войско через западные ворота. К этому же сроку вы должны подойти к Антурину. Зажмем неприятеля с двух сторон. Дадут боги, победа будет нашей». Ты все запомнил? Повтори.

Юноша повторил.

– Не струсишь?

– Я все передам. И не струшу.

– Я верю тебе. На выходе стражник даст карту. Изучи ее и к ночи выдвигайся. К ночи, слышишь? Не раньше. И никому ни слова – предатели есть везде.

– Слушаюсь, Великий.

Аданэй подошел к Эзиру, положил руки ему на плечи и торжественно сказал.

– Тогда ступай. Спасибо, и да помогут тебе боги!

Как только юноша скрылся, Аданэй обратился к Хаттейтину:

– Следующий придет через полчаса. Думаю, дождемся здесь.

– Как скажешь. Но, Великий, я не понимаю... – Хаттейтин поднялся и встал перед царем. – Эти трое избранных – неоперившиеся юнцы. Им не пробраться. Их тут же поймают.

Аданэй хмыкнул и промолчал, зато откликнулся Аххарит.

– Мой кайнис, я думаю, Великий на это и рассчитывает.

Царь глянул на тысячника. Тот лениво вычищал кончиком ножа грязь из-под ногтей и не смотрел ни на царя, ни на отца. Когда-то этот человек, будучи главой стражи, вызывал у раба Айна опаску и недоверие. А вот царю Илиринскому, напротив, был весьма симпатичен. Он даже подумывал, что через пару лет на посту кайниса отца сменит сыном.

– Да, на это я и рассчитываю, Хаттейтин, – подтвердил Аданэй. – Хотя бы одного из троих должны поймать. Ты сам говорил, что идти на Отерхейн сейчас – самоубийство. Я согласился. Нам не победить даже вместе с мятежниками. Да, они отвлекли на себя часть вражеского войска, но в степи не так-то просто зажать конницу. Повстанцы об этом не думают, потому что среди них не осталось тех, кто смыслит в войне. Самые умные давно перебиты или казнены. Вот если бы Элимер и впрямь был мертв, тогда мы попробовали бы. Но я не верю в его смерть. Иначе некоторые из его людей уже бы перешли на мою сторону. Скорее, он просто ранен. Хочется думать, что смертельно, но полагаться на это не стоит. Уж лучше рассчитывать на юнцов.

– Ты надеешься с их помощью переманить отерхейнцев к западным воротам?

– Именно. А мы выйдем из северных – и домой. Если враги поверят нашим героям, то перебросят часть войска на запад. В этом мой план, теперь вы его знаете. Хаттейтин, поделись им с тысячниками, которым доверяешь. Больше ни с кем. Остальные пусть думают, будто мы и впрямь надеемся на мятежников.

– Я понял. Только один вопрос: что, если один из юнцов все-таки доберется до мятежников? Они двинутся сюда и угодят в лапы Элимера. После такого в следующий раз они тебя не поддержат…

– А для них следующего раза и не будет. Их перебьют. В любом случае. Еще до того, как они подойдут к Антурину. Они осмелели, потому что Элимер по недомыслию оставил тылы без серьезной защиты. Может, не ожидал подвоха, слишком разозлился, разволновался за дикарку, вот и привел сюда такие силы. Неважно. Восставшие все равно обречены. А мы – нет. Главное, чтобы отерхейнцы поверили нашим юнцам.

– Будем надеяться. Лишь бы враги отвели часть войска… Тогда на севере можем и прорваться.

– Да. Только бы они не решили вместо того, чтобы перебрасывать этельды, войти с востока, через разлом … – засомневался Аданэй.

– Не думаю, мой царь, – вставил Аххарит. – Они все еще боятся за кханне, наследника и принцессу. Иначе давно бы вошли.

– О смерти принцессы они уже наверняка знают. А насчет кханне – при отходе посадим ее впереди войска. В окружении охраны, разумеется. Дадут боги, все получится.

Распахнулась дверь, появился стражник.

– А вот и следующего героя привели… – пробормотал Аданэй.



Когда ушел и третий обреченный, царь отпустил Хаттейтина с Аххаритом и остался один. Солнце скрылось, и зала уже не казалась светлой. Теперь она выглядела такой же пасмурной и угрюмой, как и остальные помещения замка.

Аданэй чувствовал себя разбитым: болели глаза, голова и горло, в теле поселилась слабость. Похоже, он заболевает. Его это не удивляло: жара днем, холод ночью, а он отвык от отерхейнского климата. Еще и постоянное беспокойство да сон по три-четыре часа в сутки.

«Когда умрет братец, – пообещал он себе, – я отдохну».

Невидящим взглядом Аданэй уставился на дверь. Мелькнула мысль о несчастных юнцах и о том, что дома их кто-то ждет. Кольнула жалость, но тут же угасла. В конце концов, правителям нередко приходится жертвовать жизнями подданных. Ради блага государства, разумеется.



***



– Ну что, лазутчик заговорил? – спросил Элимер у явившегося к нему Ирионгу.

– Ему пришлось. Правда, вести не из лучших. Стало ясно, отчего илиринцы тянули время и не ушли, пока была возможность. Да и осмелевшие мятежники теперь понятны.

– Продолжай.

Ирионг вздохнул и рассказал кхану, что под пытками выдали лазутчик.

– Значит, у них сговор, – протянул кхан. – Мы должны были сразу об этом подумать. Что ж, хорошо уже то, что вовремя узнали. Какие предложения, военачальник?

– Нужно выпускать илиринцев из Антурина, но не позволить встретиться с изменниками. Устроим засаду у них на пути и разобьем на открытой местности. Главное, чтобы они не успели снова засесть в крепости.

– У нас не так много людей у западных ворот. Придется перебросить туда часть войска.

– Если сделать это ночью и тихо, илиринцы ни о чем не догадаются.

– Другие выходы тоже нельзя оставлять без присмотра. Подумай, сколько этельдов оставить у остальных ворот, потом доложи мне.

– Да, мой кхан.



***



Аданэй посмотрел на кайниса и тысячников, собравшихся на первом этаже замка.

– Все готово? – спросил он.

– Да, Великий, – откликнулся Хаттейтин. – Две тысячи двинулись к северным воротам. Остальные построились снаружи, ждут только твоего приказа.

– Хорошо. Что с зернохранилищем и скотом?

– Как ты и велел. Скот – который нашли, – уже закололи, туши побросали в колодцы. Зернохранилище подожгут, как только мы покинем замок и выступим к крепости. Туда уже отправились пятьдесят воинов. Потом они нас догонят.

– Что ж, тогда ступайте к войску, а мы с…– он обежал глазами тысячников, – с Аххаритом поднимемся за айсадкой.



Два лестничных пролета, коридор, еще одна лестница, и мужчины оказались перед комнатой, где пленница дожидалась своей участи. Стражники на входе поклонились.

– Будьте готовы уходить, – сказал им царь и открыл дверь.

Шейра сидела на кровати. Аданэя она встретила холодным взглядом и молчанием, но он знал: это ненадолго, сейчас айсадка начнет сопротивляться.

– Вставай, – приказал он.– Ты идешь с нами.

– Нет.

Его первое предположение оказалось верным, и Аданэй усмехнулся.

– Ты ведь не думаешь, будто что-то решаешь?

Он велел стражникам схватить женщину.

Отбивалась айсадка яростно. Не могла допустить, чтобы ее увезли, а потом мучили Элимера, заставляя бояться за жену. Она сопротивлялась изо всех сил, но воины были сильнее и спустя минуту уже тащили ее вниз по лестнице.

Царь и тысячник шли позади них.

– Прекрати драться, безумная, – простонал Аданэй, когда айсадка сделала очередную попытку освободиться. – Спасти тебя это не спасет, а вот навредить может.

Он словно накликал беду. Шейра повисла на руках стражи, согнулась и закричала.

– Проклятье! – рявкнул Аданэй и приказал стражам: – Опустите ее!

Он двинулся к айсадке, но его опередил Аххарит. Схватил женщину за волосы, другой рукой отвесил оплеуху и прорычал:

– Не притворяйся, сука! Вставай! Живо! Не то и тебя, и твоего ублюдка прикончим!

Он замахнулся второй раз, но Аданэй перехватил его руку:

– Дикарка не знает илиринского, – и добавил, кивнув на Шейру: – И она не притворяется.

Аххарит вгляделся в айсадку. На побледневшем лице женщины выступил пот, из нижней, прикушенной губы сочилась кровь, грудь тяжело и шумно вздымалась, скрюченные пальцы царапали воздух.

– Вот сука … – пробормотал он. – Придется как-то дотащить ее до повозки.

– С ума сошел? – огрызнулся Аданэй и велел одному из стражников: – Найди какую-нибудь старуху. Они в этом разбираются. Посмотри хотя бы на кухне. И тащи сюда.

Аххарит посмотрел на царя изумленно:

– Мы что, будем ждать, пока она разродится?

– Конечно, нет. Оставляем и уходим. Куда ее теперь брать? Впереди войска уже не посадишь. Еще помрет в дороге.

– А что в этом плохого? Зато кхановый выродок не появится. А если вдруг выживет – окажется в наших руках.

– Если она в пути сдохнет, Элимер забудет и про мятежников, и про разрушенный Антурин, и про дыру в стене. Тут же бросится мстить. А прямо сейчас к серьезной войне мы не готовы. Здесь же она, может быть, выживет.

– А пожар?

– Досюда не доберется.

«Забавно получается, Элимер… – подумал царь про себя. – Тем, что твоя дикарка рожает твоего наследника, а не умирает в дороге, ты обязан мне. Когда-нибудь я заставлю тебя об этом вспомнить».



***



Элимер с тремя этельдами двигалась к западу. Большая часть воинов ушла вперед, отряд кхана был замыкающим. Коней вели в поводу, факелы не зажигали, держались ближе к холмам, а отерхейнская ночь заботливо укрывала их от взглядов со сторожевых башен. И все-таки Элимера не покидало смутное, нехорошее ощущение, будто что-то он пропустил, о чем-то не подумал. Ответ на его вопросы пришел с лошадиным топотом за спиной и криком:

– Повелитель!

Кхан приготовился обругать неведомого воина за поднятый шум, но не успел. Тот приблизился и выпалил:

– Нас обманули. Илиринцы и не думали объединяться с мятежниками, – он перевел дыхание и закончил: – Они отходят через северные ворота.

Элимер угадал в запыхавшемся человеке одного из серых и со злостью скрипнул зубами.

– Это точно? Почему вы узнали об этом только сейчас?

– Илиринцы и сами не знали. Только царь и несколько приближенных. От остальных все держалось в тайне. Только этим вечером, когда они начали готовиться…

– Я понял! А что с кханне?

– Не знаю почему, но ее оставили в Антурине.

– Слава богам, – произнес кхан и окликнул сотника: – Харим! Разворачиваемся! – потом снова обратился к серому. – Бери свежую лошадь и скачи дальше. Передай тысячникам: пусть кратчайшим путем мчатся к северу. Илиринцев надо перехватить.

В эту минуту вспыхнуло зернохранилище. Вот уже во второй раз за пару недель люди столкнулись с огненной смертью. За пределы стен человеческие крики и гул пожара не доносились, оранжевых всполохов видно не было – здесь по-прежнему царила тихая ночь.



***



Илиринцы покинули город, легко одолев три этельда, что оставались у северных ворот. Спустя полчаса пылающая крепость превратилась в яркую точку в темноте, и перед воинами распростерлась бугристая равнина. За холмами, на горизонте, их ждал дом.

Радость оказалась недолгой. Сначала илиринцы услышали, а потом и увидели вражеские этельды. Они неслись с двух сторон, постепенно сокращая расстояние – с отерхейнскими скакунами другим коням не сравниться. На стороне же илиринцев было изначальное преимущество по времени и расстоянию. К тому же, по пути отступления они устраивали засады, отвлекающие врагов на себя.

Большей части илиринского войска удалось добраться до границ родной страны и укрыться в ближайшем городе, защищенном стенами и гарнизоном.

Меньшую часть, отрезанную от основного войска, ждала куда более печальная участь. Отерхейнцы расправлялись с ними с остервенением – убивать не торопились, зато отрубали руки, ноги и по израненным телам пускали коней гарцевать.

На крепость же кхан не пошел: штурмовать стены без должных приготовлений – безнадежно.

Перед тем, как возвратиться в Отерхейн, Элимер отправил несколько этельдов по окрестным илиринским поселениям – грабить, жечь и убивать. Воины восприняли приказ со свирепой радостью – они ехали мстить за покалеченную провинцию. Правда, пограничные деревни и городишки, в отличие от Антурина, не могли рассчитывать, что родная страна защитит или хотя бы отомстит за них. Они были столь малы и далеки, что Илирин Великий едва ли сам о них помнил.

От поселений остался выжженный остов, порхающий пыльными бабочками пепел и обугленные человеческие тела. Скоту повезло больше, чем людям – отерхейнцы угнали его с собой.



Продолжение: (http://www.proza.ru/2013/04/06/140)


Рецензии
Я так до конца и не поняла, почему Шейре не удалось бежать из Антурина вместе с Элимером. Но ее пребывание в плену вышло достаточно волнительным. Точнее, даже чересчур волнительным. Вам удалось в полной мере передать ее переживания, тоску и безысходность. И в этих условиях послание от Элимера действительно превращается в лучик света посреди беспроглядной тьмы. Особенно занятен сам способ его передачи и то, что даже эта несчастная деревяшка сыграла свою фатальную роль. И хоть я надеялась, что Шейра с Отрейей как-нибудь скооперируются, и если и не будут совместно искать способы побега, то хотя бы станут морально поддерживать друг друга, исход событий меня все же не разочаровал. Мне казалось, что Шейра неспроста выказала сопереживание Отрейе, когда та жаловалась на жестокость мужа. Но видимо, решающую роль в том эпизоде сыграло поверхностное и надменное отношение Элимера. Иначе все сейчас обстояло бы совсем по-другому. Но жаль, что Отрейю постигла такая судьба. Смерть эта вышла и впрямь бестолковой, потому что Аданэй и так знал, что Элимер жив.

Ну и заключительный эпизод также является любопытным с точки зрения тактики и хитрости. Огромный плюс состоит в том, что операция получилась не такой уж безукоризненной, какой казалась в теории. А то вышло бы как-то слишком картинно. А вот Аданэй в этих двух главах мне уж совсем не нравится. И дело даже не в его пренебрежительном отношении к юным лазутчикам (как говорится, цель оправдывает средства, а в том мире, я так полагаю, человеческая жизнь – это не та вещь, с которой принято считаться). Он лучше смотрится в душевных переживаниях, в бессильной злобе на брата и на судьбу и в эпицентре мистических событий. Силовой вариант – это не его.

Мария Коледина   01.04.2014 15:36     Заявить о нарушении
Сразу на вопрос отвечу
"Я так до конца и не поняла, почему Шейре не удалось бежать из Антурина вместе с Элимером"
А потому что она, как добропорядочная скво, осталась в замке, когда мужчины ушли на войну :) А замок был захвачен. Короче, Элимер с Шейрой просто оказались в разных местах, отрезанные друг от друга.

Рада, если мне удалось передать ее тоску.

"Он лучше смотрится в душевных переживаниях, в бессильной злобе на брата и на судьбу"
Выдам спойлер, но да ладно... В общем, эти две главы, пожалуй, единственные, где Аданэй проявляет "завоевательность" (по рангу положенные). Но не далее как в следующей и, особенно, послеследующей главе, он вновь вернется к своим душевным метаниям. Ну и до последнего в них пребудет, собственно.

Еще раз спасибо за отзывы и за то, что не забываете :)

Марина Аэзида   01.04.2014 17:01   Заявить о нарушении
На это произведение написано 7 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.