Гл. 9 Встречи бывают счастливые, а бывают не очень

I


Кхан вернулся к Антурину на рассвете. Приказал войску встать лагерем, взял с собой отряд телохранителей, один этельд и двинулся через распахнутые ворота.

Стражи у входа нет – да она сейчас и не нужна, – и потому Элимера никто не встречает. Восходящее солнце с жестокостью подсвечивает обезображенный город: обугленные дома и деревья, почерневшую мостовую. Из-под копыт летит пепел, поднимается в воздух и оседает на голову и плечи. Противно и страшно пахнет гарью.

Некоторые улицы выжжены дотла, другие от огня почти не пострадали, и на них больше людей. Вялые, будто заспанные лица, опухшие глаза, а слез не видно – отчаяние уже сменилось отупением. Равнодушными взглядами антуринцы скользят по кхану, его воинам и плетутся дальше – без цели и смысла.

На развилке перед Элимером выскакивает растрепанная тетка с грязным свертком в руках. Кхан едва успевает осадить коня. Женщина хрипло орет:

– Вы ушли! Вы бросили! Предали! А зачем вернулись?! – она захлебывается в безумном хохоте и выкрикивает: – Уже не нужно! Уже поздно!

Двое воинов спешиваются и оттаскивают антуринку с дороги. Она вырывается и роняет сверток. Грязная ткань разматывается, Элимер видит изувеченного ребенка. На миг зажмуривается, потом смотрит на женщину – она уже не смеется, а тихонько скулит. С трудом, но кхан выдерживает ее взгляд и трогает коня. Руки мелко дрожат и сжимают узду так крепко, что белеют костяшки пальцев. В голове, перебивая друг друга, бьются ненависть к Аданэю, боль за провинцию и страх за айсадку.

Элимер ничего не знал о судьбе жены. Хотел помчаться к замку, где, по слухам, илиринцы оставили Шейру, но удержался. В первую очередь он – правитель, а не муж. Как бы тяжело ни было, кхан должен проехаться по основным улицам и оценить, насколько пострадала провинция. Даже если придется столкнуться с проклятиями матерей и вдов. Потом нужно распорядиться насчет похоронных обрядов и назначить людей, которые этим займутся. Придумать, где разместить выживших и чем их кормить в ближайшее время, чтобы лишенные всего люди не подались в разбойники. Скота, уведенного из Илирина, хватит ненадолго.

До замка Элимер добрался лишь через три часа. Не дожидаясь, пока спешатся его люди, соскочил с коня, зацепил поводья за луку седла, взбежал по лестнице и ворвался внутрь. Первым на пути попался здоровенный детина, весьма потрепанный. Судя по одежде – воин гарнизона. Не давая опомниться, кхан ухватил его за предплечье.

– Где кханне? Знаешь? Отвечай! – потребовал он.

Детина взвыл и поморщился от боли: правитель сжал его левую, сломанную руку. Тем не менее, воин, мотнув головой в сторону и вверх, промычал:

– Мой кхан… там она… на втором этаже. Вроде…

Дальше Элимер не слушал. Бросился направо и взлетел по ступеням. Коридор этажа оказался пуст. Кхан распахнул дверь первой комнаты – никого. Во второй тоже. И в третьей. Следующая – заперта. Он толкнулся в нее и выкрикнул:

– Открывай, кто бы там ни был!

Возня, шаги, голоса, грохот задвижки, и дверь распахнулась. На пороге Шейра. Живая.

Она встретила мужа без слов. Бросилась на шею, обняла, спрятала лицо на его груди и шумно выдохнула. Молчаливое приветствие показалось Элимеру громче любых радостных криков.

– Шейра, моя Шейра, – шептал кхан, поглаживая ее по спине, вдыхая запах ее тела, – моя бедная. Я так боялся, что ты... Я бы не смог без тебя. Но ты жива, ты здесь.

– И ты – здесь, – вторила айсадка. – Я почти умерла, когда думала… Мне до сих пор страшно: вдруг это сон. Ты… мой Элимер. Ты рядом наконец. Я так хотела встретить тебя снаружи! Но мне не разрешили…

– Не разрешили? – кхан чуть отстранился и приподнял лицо Шейры за подбородок, заглядывая в глаза. – Кто посмел?

Она открыла рот для ответа, но сказать ничего не успела. Из дальнего угла, на который до этого Элимер не обращал внимания, выдвинулась дородная, в возрасте женщина. Она раздувалась то ли от гордости, то ли от возмущения. Позади нее, заломив руки, стояла сухонькая старушка. А женщина заговорила:

– Ты уж извиняй, великий кхан, за дерзость. Ты наш повелитель блистательный, богами избранный, а все ж мужчина… Вот и не разумеешь. Хоть казни, но где ж это видано, чтобы кханне после такого – да по лестницам носилась? Нельзя ей!

Она взглянула на правителя с легким укором, и Элимер нахмурился. Он не привык, что простолюдины смотрят на него без благоговения и страха. Оставалось предположить, что бабка может объяснить свое поведение.

– О чем это ты? – спросил он.

На лице собеседницы отразилась растерянность, а Шейра тихонько засмеялась. Кхан перевел взгляд на жену и обомлел: она была такой же стройной, как и раньше. Он не заметил этого сразу, потому что при встрече смотрел лишь на ее лицо. Ничего другого не видел. Сейчас же до кхана наконец дошло, и мир перевернулся.

– Шейра… – с радостным удивлением проговорил Элимер. – Но как? Почему? Ведь еще рано!

– Он же твой сын, – ответила она. – Знал, когда появиться. Меня уводили, а тут – он. Вот враги меня и оставили. Твой брат боялся, что я умру в дороге. Боялся твоей мести.

– Правильно боялся. Правда, моя месть его в любом случае не минует.

Его лицо помрачнело, но тут же разгладилось. Кхан притянул Шейру к себе, приподнял и покружил.

– Айсадка моя! Где же он?

– У кормилицы, повелитель, а как иначе-то? – вмешалась повивальная бабка. Она понимала, что ее дерзость нынче останется безнаказанной. – А то кханне наша еще и кормить его сама удумала. Да только где ж это видано, чтобы сиятельная госпожа, владычица…

– Я понял, можешь не продолжать, – прервал ее Элимер. – Лучше покажи, где наследник.

– Я сама тебя отведу! – вскинулась Шейра.

– Нет! – воскликнула бабка и подбежала к айсадке. – Чего это ты удумала, лучезарная? Ты хоть и кханне, а не пущу! Тебе и с ложа-то вставать нельзя было, после таких-то родов!

Женщина вошла во вкус, купаясь во внезапно приобретенной власти, похожей на материнскую. У нее давно выросли дети и внуки, а потому, приняв кханади, она видела в Шейре скорее дочь, а не кханне.

– Как тебя зовут? – спросил Элимер.

– Дортейта называют...

– Так вот, Дортейта, не волнуйся. Кханне останется здесь. А ты сходишь и приведешь кормилицу.

Женщина важно кивнула и, как гусыня, переваливаясь с ноги на ногу, вышла за дверь. Маленькая старушка осталась внутри. Неслышно отошла в угол и замерла, стараясь стать как можно незаметнее.

Дортейта вернулась через несколько минут, за ней появилась молодая пригожая кормилица. Элимер забрал у нее ребенка и приказал всем выйти.

Он держал в руках спящего младенца и пытался понять, что чувствует. Оказалось, только гордость за то, что у него родился сын, а значит, кханади, наследник. Больше ничего: ни любви, ни нежности. Это открытие покоробило Элимера, он прислушался к себе еще раз, но все осталось по-прежнему. Кхан не мог понять, как это – любить бессловесного, не сознающего себя младенца со сморщенным личиком, в котором сложно угадать черты. Другое дело, когда сын подрастет, заговорит, примется задавать вопросы и смешить родителей милыми выходками. Отец же станет учить его воинскому искусству, охоте, потом начнет брать на советы. Представив это, Элимер успокоился. Он был уверен, что со временем полюбит своего ребенка. Научится любить.

– Я нарекаю его Таарис и называю наследником, – произнес он положенные ритуальные слова. – Кханади Таарис из династии Кханейри.

Элимер позвал кормилицу и отдал ей младенца. Айсадка не возражала: до этого Дортейта убедила ее, что в ближайшие пару дней кханне лучше не поднимать ничего, тяжелее кружки с водой. Шейра поцеловала сына в лоб, задержала ласкающий взгляд на его лице, пальцем пригладила темную прядь и, перед тем, как отпустить кормилицу, на родном языке прошептала:

– Таарис – твое имя для людей. А для духов – Ирэйху-Ше. Тот-Кто-Приходит-Вовремя.

Элимер пробыл с женой еще около часа. Был бы рад провести с ней весь день, а потом и ночь, но кхан не принадлежит себе, когда в нем нуждается государство.



***

Повивальные бабки сидели в коридоре на небольшой скамейке, вынесенной из соседней комнаты.

– Ты когда-нибудь видела кхана таким? – спросила Дортейта старуху.

– Да я его вообще впервые вижу, – дребезжащим голосом отозвалась та.

– Ну, я вообще-то тоже… – призналась женщина. – Но слухами-то мир полнится. Говорят-то о нем, мол, сущий зверь. А видишь, что детишки малые с людьми делают? Эх, на кухню вернемся, то-то все обзавидуются! Ты подумай только! Кханади, считай, от смерти спасли. Так теперь еще и с повелителями знаемся. Можно сказать, на короткой ноге.

– Не-е-т, – старуха покачала головой. – Нельзя, совсем нельзя так сказать. Молодая ты еще, жизни не знаешь. Властители – одно, мы – другое. От них держаться подальше – проживешь подольше. А на кухне молчи лучше. Расскажешь, так разве кто поверит?

– Мне – поверят, – возмутилась Дортейта и надулась от гордости.


***

Опустевший после ухода илиринцев замок наполнился людьми. Вернулись наместник и антуринская знать, заняли свободные комнаты военачальники и тысячники, вновь появилась стража.

Пока Элимер шел до своих покоев, принял не менее дюжины поздравлений: о том, что у правителя родился наследник, приближенные уже знали. У двери поджидал дейлар и, только увидев его, кхан вспомнил о том, что вылетело из головы. Такая забывчивость была непростительной.

– Арист, заходи, – он жестом пригласил наместника внутрь. – Нужно поговорить.

Мужчина поклонился, вошел за кханом и первым делом, как и многие, принялся его поздравлять.

– Спасибо, – поблагодарил Элимер и тут же спросил: – Где Отрейя? Неужели илиринцы ее все-таки увезли?

Наместник сделал скорбный вид и опустил глаза.

– Увы, повелитель – хуже.

– Что случилось? Только не говори, что она мертва!

Арист промолчал и удрученно вздохнул.

– Значит, мертва… – понял Элимер. – Что произошло?

– Точно неизвестно. Здешние слуги помогали илиринцам ее хоронить и углядели на шее след. Как от веревки. По крайней мере, так они говорят. Но как, из-за чего, они не знают.

– Это худшее известие за сегодня! Будь прокляты эти илиринцы!

Он рубанул рукой воздух и умолк, задумавшись. Прошелся по комнате, глянул в окно и с подозрением спросил – скорее себя, чем Ариста:

 – А зачем им было убивать принцессу? Это невыгодно…

– Возможно, они и не убивали, – заметил наместник. – Может, она сама… Мы ведь не знаем, что здесь было, и как илиринцы обращались с Отрейей. Мой повелитель, я думаю, стоит поговорить с кханне. Она могла что-то видеть или слышать. В конце концов, какое-то время илиринцы держали ее и принцессу в одной комнате.

– Ты прав. Сегодня же спрошу.

 Элимер опустился в кресло, пригласил дейлара сесть напротив и, выдержав паузу, сказал:

– Представляю, как тебе сейчас тяжело. Знай: я оплакиваю твою потерю вместе с тобой.

– Благодарю за понимание, мой кхан. Когда ты рядом, моя боль становится тише.

Они, конечно, сожалели не столько о самой Отрейе, сколько о том, что ее смерть дурно скажется на отношениях с Эхаскией. Но ритуальные фразы должны были прозвучать, вот и прозвучали. Мужчины же перешли к теме, тревожащей их куда больше, чем возможный разлад с союзником.

– Мы не можем потерять Антурин, – заговорил кхан. – Нельзя допустить, чтобы он стал добычей горцев или разбойников.

– Мы и не допустим, – пообещал Арист. – Я уже отправил две сотни воинов разбирать завалы. Думаю, люди через несколько дней придут в себя и примутся им помогать. А потом, глядишь, и новые дома строить. Жить-то где-то надо…

– Я на это надеюсь. Едой в первое время мы их худо-бедно обеспечим. Из срединного Отерхейна скоро пригонят скот. А вот с водой сложнее. Илиринские псы загадили почти все колодцы! Твоя задача – придумать, где еще ее можно взять. А то не ровен час, люди полезут в эти колодцы, и на падаль не посмотрят. Нам тут еще только мора не хватало!

– Я уже думал об этом, мой кхан.

– Молодец. И что надумал?

– Не все колодцы испорчены. Это во-первых. А во-вторых, пусть до реки не так близко и ее русло не изменить, но ее притоки можно направить туда, куда нужно.

– Так займись этим. Завтра же.

– Я уже отдал распоряжения, повелитель.

Правитель с одобрением качнул головой. Все-таки совет предателя-Тардина назначить Ариста дейларом оказался правильным.

Наместник ушел на закате, и на Элимера навалилась тяжесть и одиночество. Он подошел к окну и тут же понял: зря. Взгляду открылся распростершийся за стенами замка город, и сразу же вспомнился утренний ужас: скелеты домов, гарь, обездоленные люди, крик женщины и мертвый ребенок, покатившийся по мостовой.

Недавняя радость, вызванная рождением сына, давно забилась в темный уголок души и теперь боялась высунуться. Весть о разгроме мятежников ликования тоже не вызывала. Во-первых, она была предсказуема, а во-вторых, провинция от нее целее не стала. Пока Антурин не отстроят заново, придется позабыть и об илиринцах, и об Аданэе, а значит, и о войне с местью.

Мысли отозвались привычной болью в висках. Кханом овладела душная ненависть, и все вокруг предстало в кроваво-багряных тонах. Он все чаще думал, что от таких приступов избавится, только убив брата.

Элимер еще долго стоял, прислонившись лбом к стеклу. Лишь когда погас последний отблеск рдяного заката, отправился в покои к жене.


***

Студеная ночь затопила мир, но комната, освещенная пламенем свечей, казалась бархатистой и теплой. Элимер не хотел говорить о делах и задавать Шейре вопросы, но пришлось.

– Моя кханне, – он откинул светлую прядь с ее лица, – прости, но сейчас мне придется спросить о неприятном…

– Спрашивай.

– Отрейя… Ты знаешь, как она умерла?

Айсадка отпрянула и с испугом посмотрела на мужа.

– Значит, знаешь, – догадался кхан. – Расскажи мне. Это важно. Кто ее убил?

Шейра вздохнула и выпалила:

– Я!

– Что?

– Я убила!

Элимер схватил ее за плечи.

– Ты?! С ума сошла?! Дура! Зачем?!

Губы айсадки дрогнули, она заморгала, словно не понимая его вопросов, но все же ответила:

– Ты написал: «Шакал не должен знать». А она собиралась рассказать твоему брату…

– Постой… Я не писал, что «не должен знать». Там было сказано, что он «не знает».

– Думаешь, я вру… – пробормотала Шейра.

– Нет, не думаю. Похоже, это я допустил ошибку. Ваш язык… он сложный. А уж эти ваши символы… Надо было ограничиться простым: «Я жив». Тогда беды бы не случилось.

– Извини! – выкрикнула айсадка.

– Не извиняйся. Лучше ответь: почему Отрейя захотела меня выдать?

– Не знаю. Она говорила, что обещала ему. А еще, что он добрый, умный и прекрасный.

– Понятно, – фыркнул Элимер. – Избалованная девица, выданная за старика, увидела смазливую физиономию Аданэя! Братец всегда умел очаровывать.

– Как? Он подлый, злой…

– Его женщин это не смущало. Но вернемся к тебе. Ты понимаешь, что твой поступок принесет больше вреда, чем принесла бы болтливость принцессы?

– Ну прости! – она метнулась в другую часть комнаты. – Или не прощай! Как хочешь…

Айсадка отвернулась, опустила голову и плечи, и Элимер себя обругал. Он не должен был на нее кричать. Женщина пыталась защитить своего мужа. Так, как умела. За это не судят.

Кхан обнял Шейру, подвел к кровати и усадил. Сам опустился рядом.

– Ты не знала, какие игры ведутся между государствами... – сказал он. – Я тебя не виню.

– Зато я виню! Если из-за меня тебе что-то грозит…

– Ничего мне не грозит, – отрезал Элимер. – И тебе тоже. Ты не убивала принцессу. Ясно? Не убивала. Но, возможно, что-то видела или слышала?

Он выразительно посмотрел на Шейру, и та поняла его взгляд.

– Да… не убивала. Она умерла, потому что… точно не знаю, но… Я думаю, илиринцы над ней надругались… Может, она из-за этого…

– Похоже на правду, – кивнул кхан. – Значит, илиринцы изнасиловали принцессу, она не вынесла позора…

Элимер умолк, и айсадка догадалась, что муж ждет подтверждения.

– Да… – произнесла она.

– Расскажи по порядку.

Шейра сцепила пальцы в замок и, выдохнув, заговорила:

– Принцессу вывели… за дверь. Потом… я слышала крики. И еще смех. Отрейя умоляла илиринцев остановиться, а они смеялись.

– Что было потом?

– Принцесса вернулась. Она плакала… А потом… ночь… я уснула. Утром встала – Отрейя была уже мертвой. Повесилась. На своем поясе.

Шейре казалось, что ложь делает ее липкой и грязной, но, если понадобится, готова была лгать и дальше – ради себя, мужа и своей страны.

– А почему илиринцы не тронули тебя? – спросил кхан.

– Я была на сносях. Они боялись, что начнутся роды, и я умру, – а вот это правда: единственная во всем рассказе.

– Понятно. Завтра поведаем все это Аристу. И еще: если когда-нибудь ты встретишься с регисом Эхаскии, и он спросит тебя, как умерла его дочь – не забудь рассказать ему то же, что мне. А сейчас хватит об этом. – Элимер притянул Шейру к себе и поцеловал. – Больше не вини себя, моя хорошая. Ты не могла спасти принцессу.


II


Загрохотали и закрылись ворота, отрезая преследователей от илиринцев. Аданэй был уверен, что на Лиас Элимер не пойдет. Стены города надежны, у кхана нет огня, способного пожирать камни, а осадное оружие далеко. Значит, брат вернется к Антурину. Там его встретят разрушенные дома и напуганные люди. На восстановление провинции уйдет не один месяц, и это время Илирин может не опасаться вторжения. Аданэй подарил своей стране отсрочку. Правда, он сознавал, что могло быть еще лучше, если бы враги опомнились чуть позже и не пустились в погоню.

Изначально правителя в Лиасе не ждали, но дозорные издали увидели войско, движущееся к городу, и предупредили Милладорина – градоначальника. Тот обрадовался. Мысленно прикинул, что царь задержится в Лиасе не меньше, чем на неделю, ведь и ему, и войску нужен отдых. Пусть городская казна ненадолго обеднеет. Зато потом деньги, затраченные на пиры и развлечения для высшей знати, вернутся благодаря обычным воинам. Те станут гулять и пить каждый день, а разбогатевшим трактирщикам и лавочникам придется уплатить вдвое больше налогов. К тому же, есть надежда, что царь за теплый прием отблагодарит город золотом.

Милладорин расстарался и встретил государя со всей возможной для провинции пышностью: глашатаи, восхваления, празднично одетая стража, лиловые поздноцветы, летящие под конские копыта. Он не знал, что на царя это не произвело впечатления: Аданэй хотел лишь одного – сна, а из-за чествования исполнение желания откладывалось.

Оказавшись в доме градоначальника, он отказался от приветственного пира в свою честь, и торжество перенесли на завтра. Хозяин лично проводил Аданэя к приготовленным покоям и распахнул перед ним дверь.

Первое, что бросилось в глаза – кровать: широкая, покрытая алым шелком, а по нему разбросаны золотистые подушечки. Она призывно стояла у окна и казалась царю пределом мечтаний. Наскоро распрощавшись с Милладорином, Аданэй упал на вожделенное ложе и мгновенно уснул.

Кайнис и тысячники также нашли приют у градоначальника. Сотники устроились в богатых домах. Простые воины разместились кто где – на постоялых дворах, в бараках и в полях. Осень только подступала, и спать на земле, завернувшись в плащ, было не холодно.

***

Аданэй открыл глаза. В комнате царила тьма. Значит, он проспал не меньше шести часов, а может и больше, но отдохнувшим себя не чувствовал. Повернулся на другой бок в намерении снова уснуть, но увидел мерцающий у двери огонек и вздрогнул.

– Кто здесь?! – воскликнул он.

Огонек не ответил, но приблизился, сопровождаемый шорохом шагов. Аданэй вскочил и отступил к окну, как назло занавешенному плотной шторой. Попытался нащупать меч, оставленный на кушетке рядом с кроватью, но пальцы поймали пустоту.

Свеча, моргнув, подкралась еще ближе, осветила лицо несущего его человека, и Аданэй его узнал. Элимер. Гадать, как брат сюда пробрался, было некогда, тем более рука наконец наткнулась на меч, и царь почувствовал себя увереннее. В конце концов, это кхан находится на земле врагов. Неспроста он ведет себя так тихо: стражу у входа наверняка убил, но боится привлечь внимание других воинов.

– Не терпится умереть, братишка? – спросил Аданэй, постаравшись вложить в эти слова как можно больше презрения.

– Умрешь ты, – ответил Элимер, и его голос звучал равнодушно. – А потом я заберу твое царство и твою жену. Она станет моей наложницей.

– Да она скорее убьет себя! Хотя… ей не придется. Тебе не уйти из этого города!

– В этот раз Шаазар выбрала меня. Город мертв. А ты почти мертв, – Элимер подступил еще ближе, в его руке блеснул меч. – Начатое должно закончиться. Боги злятся, они хотят поединка. И я хочу.

В миг, когда прозвучало имя Шаазар, Аданэй испугался. Уж он-то знал, на что способна древняя тварь. Он решил напасть первым. Бросился на Элимера, а тот даже опомниться не успел – в его грудь вонзился клинок. Аданэй захохотал.

– Вот и все, сука! Вот и весь поединок!

Он хотел добавить что-нибудь еще, но не смог – захлебнулся густой соленой жидкостью. Она заполняла рот, стекала по подбородку. Аданэй опустил взгляд, и увидел, что клинок торчит из его, а не брата груди. Кровь пропитывает одежду, сползает по телу и с чавканьем впитывается в пол.

– Правильно, – говорит Элимер. – Ты должен быть мертвым, и ты мертвый.

Аданэй хватается за рукоять меча и падает. За окном ржет ночь, ухмыляется свеча в руке кхана, содрогаются от хохота стены. В висках бьется: «Мертвый, мертвый…»

Крик, грохот. Аданэй чувствует удар и просыпается на полу. Оказывается, свалился с кровати. За окном – ночь. Ни свечи, ни Элимера, ни раны. Просто глупый сон, но голова болит, тело ломит, глаза слезятся, а нос не дышит.

Царь понял, что болен, но приказать, чтобы позвали лекарей, не догадался. С трудом, покачиваясь, вернулся на кровать, уронил голову на подушку и погрузился в тяжелое забытье.


В следующие дни приходили люди, поили горькими напитками и до отвращения горячим пивом, обматывали холодной влажной простыней, читали прогоняющие болезнь заговоры.

Аданэй не знал, сколько прошло времени, но однажды днем проснулся и понял, что выздоровел. В теле еще чувствовалась слабость, но голова была свежей и ничего не болело. Он приподнялся на локтях, и тут же услышал:

– Изверглась хворь из тела Великого царя нашего. Повергнуты духи болезни в бездну ту, из которой явились. Всемогущие боги ликуют, а с ними и ничтожный Карик радуется! Видит он, что владыка наш к новым подвигам готов во славу Илирина!

– Пожалуй… – пробормотал Аданэй, всматриваясь в чудного долговязого мужчину с длинным лицом.

Тот открыл рот в намерении выдать очередную речь, но дрогнувшая, а затем открывшаяся дверь помешала ему это сделать.

На пороге стоял Аххарит. Увидев, что царь сидит на кровати, а взгляд его вполне ясный, тысячник приподнял бровь, поклонился и сказал:

– С возвращением, Великий.

– Сей верный муж, – вклинился лекарь, – чаще других – без сомнения, тоже верных мужей, – справлялся о самочувствии повелителя нашего. Ничтожным Кариком счастье владеет, когда видит он такую преданность, а сердце трепещет в груди подобно крыльям бабочки.

– Здравствуй, – поприветствовал Аданэй тысячника, пытаясь остаться серьезным. Пусть лекарь был смешон, но все-таки вылечил его, а над полезными подданными не стоит смеяться.

Аххарит считал иначе. Он ухмыльнулся, махнул рукой и бросил:

– Так пусть ничтожный Карик выйдет. А ничтожный тысячник поговорит с властителем.

Лекарь согнулся пополам и попятился к выходу. Времени это заняло немало, но в конце концов, Карик все-таки удалился.

– Это еще что за чудо? – со смехом спросил Аданэй.

– Это – лучший лекарь в Лиасе и, подозреваю, не только в нем, – Аххарит улыбнулся. – Так что его болтовню приходится прощать.

– Понятно. Ты пришел о чем-то доложить?

– Вообще-то нет. Скорее, узнать, как ты. Но раз с тобой уже все в порядке, то мне найдется, что рассказать. А тебе, пожалуй, будут интересны новости о кхане.

– Естественно. Присядь, кстати. А то неудобно смотреть на тебя снизу.

Тысячник прошел к окну, опустился на кушетку и заговорил:

– В общем, как ты и предполагал, сюда отерхейнцы не сунулись. Но перед тем, как вернуться в Антурин, пожгли пяток наших поселений.

– Проклятье! Впрочем, этого следовало ожидать. Что еще?

– Дикарка родила мальчишку.

– Жаль, что не мертвеца и не девчонку, – Аданэй поморщился, затем спросил: – А сколько я провалялся?

– Пять дней. Градоначальник себе места не находит. Все переживает, что ты как ноги встанешь, так сразу двинешься в Эртину. А он жаждет устроить пир в твою честь.

– Так пусть устраивает. Я не против поесть и поразвлечься.

– Значит, и впрямь выздоровел.

– Ну и слава богам. Было бы слишком обидно сдохнуть из-за какой-то простуды!

Аххарит склонил голову набок, запустил пятерню в рыжие волосы и нахмурился и произнес:

– Великий не может умереть и не должен. Илирину – нам всем, – нужен царь. Причем царь, ведущий к победам. Решительный и рассудительный. Такой, как ты. Я верю, что победа в Антурине…

– Слушай, давай без лести, – отмахнулся Аданэй. – Она тебе все равно не удается.

– А я и не льщу. Никогда. Я вообще до ужаса правдив. Отец за это называет меня дураком. Так что я озвучивал свои истинные мысли. Сейчас, после Антурина, я верю в тебя и твою удачу. Если потребуется, я отдам за Великого жизнь. Но… если ты струсишь, первым отвернусь от тебя. А если предашь Илирин, стану твоим врагом.

– Готов согласиться с Хаттейтином, – протянул Аданэй. – Только дураки говорят правителям правду.

Тысячник рассмеялся.

– Меня многие называют сумасшедшим. Обычно я с ними согласен.

– А меня многие называют подлым. И я тоже редко с этим спорю… А теперь оставь меня, Аххарит, – Аданэй зевнул. – Я здоров, но мне нужно еще поспать. Только этого… как его… Карика сюда не впускай. А Милладорину скажи: пусть устраивает пир сегодня же вечером.

– Как будет угодно царю.

Тысячник встал с кушетки, поклонился и вышел.

***

В пиршественной зале никто не садился за стол – все ждали царя. Наконец резные двери распахнулись, и глашатай с должной торжественностью объявил:

– Повелитель Илирина Аданэй I Кханейри с кайнисом Хаттейтином!

Царь вошел, знать склонилась в поклоне, невольники, держащие в руках подносы с едой и напитками, опустились на колени. Аданэй оглядел залу: колонны, увитые яркими лентами и украшенные цветами, длинный глянцевый стол, заставленный кувшинами и блюдами, а во главе, на небольшом возвышении – кресло, покрытое шкурой белого барса. У левой стены, с кифарами в руках, замерли коленопреклоненные музыканты. На всех людях, даже на рабах, шелковые одежды, золотые и серебряные украшения.

Аданэй двинулся к имитирующему трон креслу.

– Как замечательно, правда, Хаттейтин? – негромким голосом спросил он на ходу. – Почти как в Эртине. Оказаться среди красоты и изыска после дикого Антурина… Потрясающе, не находишь?

– Нет ничего лучше, – откликнулся военачальник, не заметив в голосе правителя насмешки.

Тот опустился на кресло, жестом пригласил кайниса занять место по правую руку, потом позволил сесть за стол всем остальным. Загремели скамейки и голоса, а царь снова обратился к Хаттейтину.

– Интересно, как с помощью красоты мы справимся с Отерхейном? Как ни печально, илиринцы в оружии ценят не столько смертоносность, сколько изящную гравировку на рукояти. Умелых ювелиров уважают больше, чем сотников и даже тысячников. А у красавцев-рабов жизнь сытнее, чем у обычных воинов.

– Прошу простить, повелитель, но ты преувеличиваешь. Гравировке придается значение лишь на парадном оружии, а рабы...

– Я знаю, что преувеличиваю, – оборвал его Аданэй. – Я намеренно преувеличиваю. Иначе как еще показать всю нелепость этой одержимости красотой? Илирин закупает за морями бесценные статуи, а надо закупать руду, оружие и лошадей. Золото тратить не на смазливых рабов, а на наемников.

– Прикажешь заняться этим, когда вернемся?

– Да. О наемниках я уже сам позаботился. Скоро к нам придут люди из Шейтизира. А ты займись остальным. Оружием, доспехами… Еще я собираюсь вдвое увеличить воинское жалованье. Лучше содержание вельмож урежем, а торговцам повысим налоги… – тут он увидел, что все расселись и молчаливо ждут, пока царь договорит с военачальником. Благо, говорил он тихо, и знать не слышала, что ее ожидает в ближайшем будущем. – Ладно, потом закончим, – сказал он Хаттейтину и обратился к остальным: – Я рад вас видеть. Давайте поднимем кубки за нашу победу и за город Лиас, оказавший достойную встречу войску.

Милладорин – он сидел после тысячников по левую руку от Аданэя, – встал со скамьи.

– Великий царь, – заговорил он, – я счастлив чествовать тебя и доблестных кайниса и тысячников. Моя душа радуется победе нашего войска!

Градоначальник говорил долго, на все лады восхваляя храбрость и силу правителя и воинов, но Аданэй почти не слушал. Его внимание привлекла сидящая подле Милладорина юная женщина. Она смотрела вниз, а волосы наполовину скрывали ее странно знакомое лицо. Наконец градоначальник заметил взгляд царя и сказал:

– Великий, позволь представить тебе мою жену Реммину.

Она вздрогнула, еще ниже опустила голову, потом опомнилась. Встала и поклонилась. Теперь Аданэй разглядел ее лицо и, узнав, едва не поперхнулся вином. Не Реммина было настоящее имя женщины, а Рэме. Служанка Лиммены, отправленная вместе с другими рабами на задворки Илирина. Царь едва удержался от удивленного возгласа, настолько невероятной показалась встреча. Хотя, если подумать, ничего невозможного в ней не было. Лиас – город на окраине страны. Живет в основном за счет добычи угля и камня в шахтах. Именно в них и сослали большую часть рабов. Не так уж и странно, что выросшая во дворце красивая и хитрая Рэме умудрилась окрутить старого провинциального градоначальника и превратиться в благородную госпожу.

– Рэммина, – с улыбкой произнес Аданэй, приходя в себя, – рад нашему знакомству.

– Благодарю, Великий, – сказала та и наконец отважилась посмотреть ему в глаза.

– Твоя жена прекрасна, поздравляю, – обратился Аданэй к Милладорину.



Пир продолжался уже больше часа. Вино, музыка и громкие разговоры утомили царя, но уходить он не думал. Ждал, пока уйдет Рэме. Аданэй не сомневался, что она постарается улизнуть в самый разгар торжества в надежде, что ее ухода не заметят. Царь не собирался давать ей такую возможность, а потому внимательно наблюдал за бывшей рабыней. Правда, она об этом не догадывалась: Аданэй делал вид, будто и не смотрит в ее сторону. Он не совсем понимал, почему так хочет выловить Рэме наедине. Да и о чем с ней говорить не имел представления. Разумного объяснения не существовало, только непонятное любопытство: как она себя поведет, станет ли дрожать от страха или попытается льстить и угождать.

Как он и предполагал, Рэме поднялась из-за стола, когда большая часть людей опьянела, а церемонные разговоры сменились гвалтом, хохотом и громкими песнями. Девушка, держась ближе к стенам, прошла к выходу.

Аданэй тут же заверил всех, что желает в одиночестве прогуляться по саду и подышать свежим воздухом. Сам отправился за Рэме – она уже скрылась за дверью, но уйти далеко не успела, и царь перехватил ее на узкой лестнице, ведущей вниз. Взял под локоть

– Прекрасная Реммина, будь добра, покажи здешний сад. Мне говорили, он хоть и маленький, но там встречаются диковинные растения.

– Так и есть, Великий, – сдавленно проговорила девушка, – но сейчас темно. Ты ничего не увидишь.

– О, у меня хорошее зрение. Например, твою красоту я разглядел даже издалека.

Он откровенно насмехался над ней, и Рэме это понимала, но деваться ей было некуда.

– Как скажешь, Великий, – процедила она и двинулась дальше вниз.

Оказавшись в саду, Аданэй понял, что там и впрямь ничего не видно. Ночь выдалась темной – новолуние, да еще и половина неба затянута тучами. Хотя для того, чтобы рассмотреть выражение лица Рэме, света хватало. Девушка поджимала губы, а в ее глазах злость смешивалась со страхом.

Она резко отвернулась, сделала пару шагов и вытянула вперед руку.

– Там редкое дерево. Росток привезли из Сайхратхи. Оно растет в пустынях, но здесь тоже прижилось. Называется…

Аданэй засмеялся, и Рэме умолкла.

– Да ну их, эти деревья, – пропел царь. – Кому они интересны?

– Я думала, Великий хотел посмотреть…

– Ничего такого ты не думала, – он снова усмехнулся. – К чему притворство между давними знакомыми, когда мы можем по-дружески поболтать? Такая негаданная встреча и… такая приятная, не находишь?

– Несомненно, – в ее голосе слышался лед.

– Кстати, хочу сказать, что восхищен! Из рабыни превратиться в госпожу Рэммину! Сгораю от любопытства: как тебе удалось?

Рэме вздохнула, обернулась и, спокойно посмотрев на него, выпалила:

– Наверное, так же, как рабу Айну удалось стать царем!

Аданэй опешил. Он не думал, что девушка осмелится на дерзость.

– Ты меня удивляешь, – пропел он. – Не боишься поплатиться за наглость? Разве не понимаешь, что я могу сделать с тобой все, что угодно. Между прочим, я еще не забыл, как ты пыталась меня убить.

– Не сомневаюсь, – фыркнула Рэме. – А насчет страха... Да, боюсь! Вот только не вижу смысла себя сдерживать и пытаться тебе угодить. Я уже убедилась – ты поступаешь одинаково и с врагами, и с друзьями. И это понятно. Ведь тебе нет дела до рабов, даже если кто-то из них спас тебе жизнь?!

Аданэй промолчал, силясь понять ее последнюю фразу, а Рэме продолжила:

– Раз уж мы, как ты выразился, болтаем по-дружески, то, может, снизойдешь до ответа. Скажи, за что ты так поступил с Вильдерином? Про себя, как видишь, я не спрашиваю. А он не сделал тебе ничего дурного. Он вообще никому ничего плохого не делал. Не будь его, ты умер бы под плетью. Получается, ты и троном ему обязан. Так за что ты с ним так?

Аданэй опешил, даже не догадываясь, о чем говорит Рэме. Он давно не вспоминал о Вильдерине. Точнее, заставил себя не вспоминать после того, как устроил его судьбу. Тогда Гиллара привела трех аристократок, из них Аданэй выбрал одну – стареющую женщину с добрыми глазами и приятным лицом по имени Тассинда. Объяснил ей, что нового раба не позволено ни наказывать, ни продавать, да и вообще он должен жить не хуже господ. Женщина на это согласилась. К тому же, красивый раб ей понравился. Она с радостной улыбкой поблагодарила царя за подарок, и на следующий день приехала за невольником. Его посадили в повозку, и больше Аданэй не видел бывшего друга. Хотя пару раз посылал к Тассинде слугу, чтобы выяснить, как там Вильдерин.

– Что же ты не отвечаешь? – раздался голос Рэме, и Аданэй очнулся от воспоминаний.

– Да как «так»? – вскинулся он. – Там, где он сейчас, ему лучше, чем было бы во дворце!

– Даже я не столь бесстыдна, – прошипела Рэме, – чтобы утверждать, будто на угольной шахте кому-то может быть лучше!

– Шахта? – Аданэй обмер. – Что за бред? С чего ты взяла, будто он там?

– А я его там видела! – мстительно выкрикнула девушка. – Так что не притворяйся! Нас с ним и еще десятка два рабов отправили туда. Ну ладно, до других рабов тебе и впрямь нет дела… К тому же, потом я уговорила мужа выкупить тех, кто со мной дружил. Знаешь, я тебе отвечу на твой вопрос, а потом ты ответишь на мой. Так вот, тебе было интересно, как я стала госпожой? Все просто. Я – умная, хитрая и, чего скрывать, бываю той еще мерзавкой. Сначала я поладила с надсмотрщиком, он взял меня к себе. А когда освободил, я от него ушла. Устроилась к градоправителю танцовщицей. Он, как и многие в его возрасте, падок на красоту и молодость. О, у меня было много соперниц! Да только эти девки из захолустья не могли сравниться со мной. И вот… я даже убедила его жениться. Ну что, твое любопытство удовлетворено? А теперь ты ответь: за что же ты так со своим якобы другом? Неужели за то, что он напоминал о твоем рабстве? Ты не хотел, чтобы он мелькал перед тобой, да?

Аданэй находился в растерянности и не знал, что ответить. По губам Рэме поползла издевательская улыбка.

– Тебе нечего сказать, Великий?

– Ты лжешь, – наконец выдавил он. – Я отдал его в богатый столичный дом. Слуги доносили, что с ним все хорошо. Да как ты вообще могла подумать, будто я отправил его на шахту?

Он пытался убедить в этом самого себя, но в голове зрела догадка о том, что произошло на самом деле. Гиллара решила избавиться от опасного, по ее мнению, раба, вот и устроила все это. Больше некому. Наверняка подговорила Тассинду. А царь оказался доверчивым глупцом, раз так просто поверил. Или не глупцом, а трусом, решившим поскорее забыть о бывшем друге.

Аданэй обругал себя, что лично не проведал Вильдерина. Пусть пришлось бы смотреть ему в глаза и стыдиться. Тот стыд не шел ни в какое сравнение с виной, которую Аданэй испытывал сейчас.

– Гиллара… Змея…

Он схватил Рэме за плечи и тряхнул. От неожиданности девушка вскрикнула.

– Так ты выкупила его? Да? – с надеждой спросил он.

– Нет! Он там на особом положении. Не продается! – воскликнула она и с ехидством прибавила. – Приказ царя.

– Старая сука ответит за это… Что за угольная шахта? – потребовал Аданэй ответа. – Где она? Быстро отвечай!

– Так ты не знал?.. – на лице Рэме отразилось изумление.

– Какая разница? Говори, где шахта!

– Недалеко. Пара часов езды на северо-восток от стен Лиаса. Там начинаются каменные холмы. Они высокие, видны хорошо, так что сложно заблудиться. Если Вильдерин еще жив, то...

– Замолчи! Конечно, он жив! – Аданэй отпустил плечи Рэме, направился к дому, но, сделав несколько шагов, обернулся и пробормотал: – Да… спасибо. Ты славная девочка.

В пиршественную залу он возвращаться не стал, а пошел к себе. Теперь нужно было переждать ночь – заснуть вряд ли получится, – а с утра отправиться на шахты. Аданэй решил, что заберет Вильдерина, сделает свободным, а потом даст ему какую-нибудь нетрудную должность во дворце. Придется, правда, каждый день встречаться с ним взглядами, зато юноша будет под присмотром. Больше никто не причинит ему зла.


Продолжение: (http://www.proza.ru/2013/04/06/155)


Рецензии
Привет, Марин.
Я думал, что златокудрик сбросит её с балкона. Хотя, её спасло то, что она обмолвилась о Вильдерине. Думается мне, что последний уже в плачевном состоянии. Интересно наблюдать шевеления души царька.

Никита Калинин   10.02.2014 07:40     Заявить о нарушении
Никит, спасибо!
А почему ты думал, что Аданэйка ее с балкона сбросит? Мне кажется, это не его стиль :) При всей своей куче недостатков он все-таки не особенно злопамятный и не особенно мстительный.
А шевеления - это даааа. Но это пока лишь их начало.

Марина Аэзида   10.02.2014 11:42   Заявить о нарушении
Почему? Как сказала бы Литта: потому, что я парень! А парни все кровожадные!!!

Никита Калинин   10.02.2014 12:20   Заявить о нарушении
Вот ведь оно как - тебе вот кровушку подавай, а Литта меня за эту кровушку чуть не прибила :)

Марина Аэзида   10.02.2014 12:31   Заявить о нарушении
Она и на меня зуб точит, приговаривая: "Ты пошто боярыню обидел, смерд?!"
В четырнадцатой главе есть немного... Да и в тринадцатой тоже чуть-чуть...

Никита Калинин   10.02.2014 13:22   Заявить о нарушении
Зато я заценю - я тоже любительница жести :)

Марина Аэзида   10.02.2014 13:36   Заявить о нарушении
Жду с нетерпением.

Никита Калинин   10.02.2014 14:05   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 4 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.