Гл. 10 Рабы изобретательны в вопросах мести

Солнце всплывало над окружающей котловину горной грядой, где велась добыча угля. Грубо сколоченные деревянные бараки были заметны уже издали. Днем они стояли раскрытыми, а ночью в них запирали невольников. 

Аданэй по собственному опыту знал: рабов поднимают затемно. Впрочем, он сегодня же заберет Вильдерина, так что тому недолго оставаться на тяжелых работах.

Воодушевленный этой мыслью, Аданэй пустил коня в галоп. Десять воинов тоже подхлестнули скакунов. На подъезде к шахте глашатай протрубил в рог и возгласил, что явился царь Илиринский.

Надсмотрщики со страхом посмотрели на Аданэя и его отряд и согнулись в поклонах, тут же позабыв о работе. Они не понимали, что нужно царю в их захолустье и, тем более, на шахте, но заранее боялись неприятностей: правители просто так в гости не ездят.

– Кто из вас главный? – спросил Аданэй.

Вперед вышел веснушчатый коренастый мужчина.

– Я, повелитель. Меня называют… 

– Неважно как. Сейчас я задам вопрос. А ты не смей лгать! – Аданэй намеренно заговорил грубо, ведь племя надсмотрщиков он недолюбливал с тех пор, как сам попробовал их плети. – Где-то полгода назад здесь появился раб. Его привезли из Эртины, из царского дворца. Имя – Вильдерин. Молодой, смуглый, красивый. Волосы темные и длинные. Я знаю, что он здесь. Он мне нужен.

– Великий, – откликнулся мужчина, – прости, я здесь не так давно. Не знаю, кого привезли из Эртины, а кого из других мест... Это должен знать Исанхис: он сейчас внизу, в шахте.

– Так позови его!

Надсмотрщик ушел, а Аданэй остался. В животе крутило от тревожного ожидания, а минуты казались часами. Наконец упомянутый Исанхис появился.

– Великий, насчет раба, – сходу начал он. – Я его помню. Он и впрямь здесь.

Оценив, что надсмотрщик не тянет время, распинаясь в приветствиях, Аданэй благосклонно спросил:

– Где он сейчас?

– В бараке. Как только я услышал, что ты его требуешь, сразу вывел из шахты. Если повелитель желает, могу привести его сюда…

– Нет, – Аданэй спрыгнул с коня, велел своим людям оставаться на месте, сам подошел к Исанхису. – Отведи меня к нему.

Мужчина удивился, но виду не подал. Молча склонил голову и рукой указал путь. Аданэй вслед за надсмотрщиком двинулся мимо бараков. От него не ускользнуло, что вблизи деревянные чудовища выглядят жалко: старые, покосившиеся, местами подгнившие. Значит, побегов здесь не опасаются.

Через приоткрытые двери доносилось зловоние отходов и испражнений. Аданэй прикрыл нос ладонью, надсмотрщик это заметил.

– Может, государь все-таки желает, чтобы я вывел раба наружу? – поинтересовался он. – А то внутри та еще вонь. Это мы здесь привыкли, а Великому, наверное, дышать нечем.

– Потерплю, – бросил Аданэй.

Он хотел поговорить с Вильдерином наедине и не желал, чтобы десятки глаз наблюдали за беседой.

Исанхис кивнул, отодвинул тяжелый засов и шагнул в сторону, пропуская царя.

– Теперь уйди, – Аданэй пошарил вокруг глазами. – За четвертый, если считать отсюда, барак.

– Как прикажешь, Великий.

Надсмотрщик снова склонил голову и ушел. Как только он отдалился, Аданэй схватился за ручку двери, глубоко вздохнул и рванул ее на себя. Дверь скрипнула и отворилась.

 

Записал Аданэй Проклятый – царь Илиринский в год 2465 от основания Илирина Великого

 

«Дверь отворилась, и едкая вонь ударила мне в нос. Я едва не задохнулся и почему-то зажмурился. Потом открыл глаза и увидел. Его. И я его не узнал. Тот, кто стоял передо мной с бельмом на левом глазу не мог быть Вильдерином! Этот жалкий калека с коротко остриженными волосами, сломанным носом и рваным багровым шрамом, пересекающим почерневшее лицо, просто не мог быть блистательным красавцем Вильдерином!

Я разом позабыл все слова, что хотел произнести. Все слова, сочиненные по дороге. Я просто стоял, смотрел и ужасался. Потом выдавил его имя:

– Вильдерин…

А он сказал:

– Что угодно великому царю Илиринскому? – и поклонился.

В его голосе я услышал лишь безразличие.

– Вильдерин, – снова повторил я.

Затем начал бессвязно оправдываться, словно мои оправдания что-то для него значили. Я говорил, что не знал, не хотел, что все исправлю, увезу его в Эртину, и он больше не будет страдать. Никогда. Я говорил и сам чувствовал, как нелепо звучат мои слова в этом проклятом богами месте.

На его лице – его некогда красивом лице, – прорезалась кривая, злая ухмылка, сделав его еще уродливее.

– Вильдерин мертв, великий царь, – сказал он. – Ты нашел не того. Здесь меня называют доходяга Ви. А иногда просто задохлик. Как тебя нравится больше? А, Великий?

Он издевательски расхохотался, а я заметил, что у него отсутствует добрая половина зубов. Мне захотелось завыть от жалости к нему, презрения к себе и от жгучего стыда. Но я сдержался.

– Ты меня ненавидишь. Я сам себя ненавижу, – сказал я. – Но я хочу помочь. Все-таки когда-то я был тебе другом, когда-то я был Айном.

Зря я это произнес. Сам почувствовал, что мои слова звучат смехотворно и больше напоминают издевку.

Должно быть, Вильдерин считал так же. Его хохот оглушил меня, а лицо, которое сложно было назвать лицом, перекосилось. Он сказал:

– Я тебя больше, чем просто ненавижу. Тому, что я чувствую, еще не придумали названия! Я проклинаю тебя! Навеки, навсегда!

– Ненавидь, проклинай… Но прошу, дай помочь.

Он замолчал, а потом едко захихикал. Он сказал:

– А зачем? Чтобы утихомирить жалкие остатки твоей совести? Дать возможность разыграть благородство? Не дождешься! Мне больше нечего терять, мне безразлично буду я жить или умру. Но ты… ты будешь мучиться. Потому что мои проклятия рано или поздно тебя догонят. Пусть я сдохну здесь и меня зароют в общей яме или скормят псам, но я не позволю себя увезти – скорее убьюсь.

– Но почему? Почему? – зашептал я.

Думал – он снова заржет, но он ответил. Хотя лучше бы не отвечал. Он ответил:

– Мне все равно, что со мной станет. Я и так мертвец. Говорящий скелет. Но моя смерть – здесь, в этом кошмаре, – единственная доступная мне месть. Я неплохо изучил тебя, пока ты притворялся другом...

– Я не притворялся! – воскликнул я, хотя знал, что он все равно не поверит. По крайней мере, я бы себе не поверил.

Так и вышло. Он только ухмыльнулся и продолжил, словно не слышал моих слов. То, что он сказал, показалось мне раскаленной добела сталью, вплавляющейся в сознание. Я никогда, никогда не забывал его слов, я помню их и сейчас. Они до сих пор меня жгут. Все, что он сказал, было правдой – обо мне.

– Я неплохо изучил тебя, – произнес он, и голос его был пугающе негромким. – Сначала ты творишь подлость, а потом долго казнишь себя. Ты веришь, что муками совести искупаешь вину. А когда я умру, ты станешь мучиться из-за меня. Страдать, зная, что я так тебя и не простил. Понимать, что я – тот самый человек, который однажды спас тебе жизнь. Тот, кто верил тебе во всем. Кто никогда не предал бы и всегда помог. И я – тот самый человек, которого ты раздавил, сломал и уничтожил. Я сдохну здесь как больная скотина по твоей вине. Ты будешь помнить об этом, долго помнить. Это – моя месть. За меня, и за Лиммену, и за всех остальных, кого ты использовал и чью жизнь разрушил! Пожалуй, я скажу даже больше. Поделюсь, так сказать, по-дружески. Мне интересно, не стошнит ли тебя?

Вильдерин гадко засмеялся, а мне стало страшно даже до того, как он снова заговорил.

– Я тебе все расскажу,– сказал он. – Знаешь, что творили со мной надсмотрщики? Не догадываешься, почему у меня поубавилось зубов? Попробуй представить, что такое ощущать в своем рту…

– Замолчи! Прошу тебя, замолчи!

Я вопил, чтобы не дать ему продолжить. Хотел оборвать негромкую речь и не услышать слов, о содержании которых догадывался. А он снова хохотал. Кажется, он и не переставал хохотать.

– Я и не думал, что ты такой ранимый, мой друг Айн. А ведь именно ты обрек меня на все это. Мучайся же раскаянием, бессилием и невозможностью изменить хоть бы что-то! Твои сожаления все равно не искупят твоего предательства. Даже в мире теней я буду ненавидеть тебя. Это моя месть и мое проклятие, ублюдок!

Я молчал. У меня не осталось слов. На моем месте их ни у кого не осталось бы. Когда Вильдерин понял, что я больше не могу оправдываться, и что его месть вот-вот удастся, то успокоился.

Он покачал головой и сказал почти без злости:

– Слишком поздно, великий царь… Айн… слишком поздно. Я ждал тебя после погребения Лиммены. Уже тогда я начал тебя ненавидеть, но все-таки ждал. Надеялся: ты подойдешь и что-нибудь скажешь – все равно что. Так хотелось думать, что я был для тебя не только рабом, не просто способом добиться своего. Я ждал, но ты на меня даже не смотрел. Будто я не существую. И пусть не ты отправил меня на шахту, но ты также не сделал ничего, чтобы этого не случилось. Тебе просто стало все равно. Оно и понятно: раб выполнил задачу и больше не нужен. Неважно, что с ним станет дальше. 

– Я хотел с тобой поговорить, – пробормотал я, – но испугался. Боялся даже в глаза посмотреть.

-. А сейчас? Не боишься?

– Боюсь.

– Чего же? Этой рожи? – он указал на себя пальцем. – Я и сам ее боюсь. Но я скоро умру. А вот к тебе безобразное, проклинающее чудовище еще не раз придет в кошмарах. Как знать, не захочется ли тебе самому после них умирать? Каждый раз умирать заново? И помнить, помнить, помнить, что это ты сотворил со мной все это – и своими действиями, и своим бездействием. Я только надеюсь, что такие наивные глупцы, как я, больше никогда тебе не встретятся. Чтобы ты ни одной жизни больше не растоптал.

Я молчал. Он говорил:

– Поздно изображать раскаяние. Оставь меня догнивать. Уходи. В свой дворец, к царице и вожделенному трону. Если хоть что-то человеческое в тебе есть – уйди. Не могу тебя видеть. Слышать тоже не могу. Может, прикажешь еще ослепнуть и оглохнуть? Твое лицо, твой лицо – я ненавижу в тебе все. Ненавижу даже саму память о тебе.

Я ушел. Так ничего и не сказав. Мне просто нечего было сказать. Я знал только одно – месть его удалась, и она оказалась страшной. Вильдерин не ошибся, ни в одной мелочи не ошибся. Он и правда меня изучил. Все, что он сказал, было правдой.

В который раз думаю, в который раз повторяю – если бы я знал, если бы только знал заранее, то ни за что не остался бы в Илирине, ни за что не стал бы царем. Никогда не пошел бы через жизни других. Но я не знал. Тогда еще не знал».

 

Он выскочил из барака так, словно за ним гналась стая разъяренных оборотней. Вскочил на жеребца и помчался, сам не зная куда. Воины последовали за ним, но царь, придержав коня, крикнул:

– Уезжайте! Возвращайтесь в Лиас или в Эртину. Сейчас же!

– Но Великий…

– Уезжайте! Это приказ.

Воины послушались и остановились. Он же снова пустил жеребца в галоп. Аданэй понятия не имел, куда вынесет его скакун. А тот вынес обратно в город, уже пробудился пробудившийся ото сна и кишащий людьми. Царь остановился у одиноко торчащей осины, спешился и привязал к ней коня. Тут же о нем забыл и пустился без цели бродить по улицам и закоулкам. В голове бились слова: «Сначала творишь подлость, а потом казнишь себя…» – эту правду ему никогда не забыть.

Сам не заметил, как ноги завели в трактир.

– Вина, – приказал он, кидая на грязную стойку горсть монет. – Много вина. На все.

Аданэй уселся в самый дальний и темный угол. Там и выпил все, что принесли. Потом снова плутал по городу и снова оказался в трактире – теперь уже в другом. К закату напился так, как ни разу в жизни не напивался.

 – Господин, – раздался сквозь пьяный дурман слащавый женский голос, – ты так давно сидишь и пьешь совсем один. Может, уже захотелось утех? Я стану крепко тебя любить. Всего лишь за десятку медяков.

– Что ж, люби меня… шлюха… – язык Аданэя заплетался. – Почему нет? Ты – шлюха, моя жена – шлюха… да и я сам, если подумать... Пойдем.

Она протянула ему руку и повела. Куда – Аданэй не знал. Спустя несколько минут они оказались внутри пустующего полуразрушенного сарая.

– Красавчик… – промурлыкала женщина, шаря рукой у него между ног.

Аданэй пытался разглядеть ее лицо, а оно расплывалось перед глазами.

– О, слишком пьян… – в разочаровании протянула шлюха. – Жаль. Но может, хотя бы поцелуешь?

Он впился в большие мягкие губы, затем понес разную околесицу. Женщина слушала, иногда глупо хихикала, но не уходила. Про деньги не спрашивала. Впрочем, денег у него уже и не было. На поясе болтался только кожаный шнурок от кошелька.

«Меня обокрали, – без всякого интереса подумал Аданэй. – Наверное, она и обокрала».

– Какой ты… – болтала женщина. – Никого красивее в жизни не встречала!

– Куда уж тебе, в этой деревне...

– Хотела бы увидеть тебя трезвым.

– А ты в Эртину приезжай, в царский дворец. Останешься со мной. Подумаешь… одной шлюхой больше, одной меньше...

– Служишь во дворце?

– Дура! Не служу. Я – царь. Аданэй Кханейри. Меня так зовут. Ты запомни. Спросишь, как будешь в Эртине.

– Шутник, – она усмехнулась. – Я ни разу не видела царя, но думаю, ты не хуже.

– Как это не видела? Он перед тобой.

Женщина снова засмеялась, и Аданэй сквозь пьяный угар понял: ему не верят.

– Слушай, женщина, не знаю, как тебя там...

– Уилейла

– Уиле... как? Ладно, неважно. Как смеешь не верить?

– Не верю! Но ты мне все равно нравишься.

 – Нравлюсь, да? Хоть я и подлая тварь?

– Зачем ты так?

– Предупреждаю… А то еще влюбишься… опасно… всегда так...

– О, я уже влюблена! – она по-прежнему смеялась.

Аданэй посмотрел на нее с укором в мутных глазах.

– Слушай, Уиле… неважно… Не ври, в общем! Если влюбишься, тебе не хихикать захочется, а сдохнуть, ясно?

– Ясно, – опять смех.

– Хи-хи-хи, – передразнил ее Аданэй и разозлился. – Дура! Целуй меня лучше! Давай целоваться всю ночь!

Стоило женщине припасть к его губам, и он почувствовал, как все завертелось, закружилось перед глазами. Заплясал потолок, зашатались стены, а потом и он сам куда-то полетел. Улетая, еще слышал слова женщины, хотя не улавливал их смысла. Дальше началась полная несуразица. Он видел, как Вильдерин – прежний, не уродливый и не злой, – сидит у ног бессмертной Шаазар, а она его целует. Еще видел дикарку. Она сказала: "Тело твое будут жрать черви". И родила червя. Аданэй в бреду подумал: "Великий червь, сожри меня".

 

***

 

Он очнулся оттого, что сверху капала вода. Возникло ощущение, будто он валяется, едва ли не тонет в огромной луже. Так и оказалось – шел дождь. Аданэй не знал, как оказался на улице. Последнее, что помнил – шлюху и сарай, да и то смутно. В голове вместо воспоминаний – противная вязкая каша. Ясно одно: накануне он напился как распоследний пьяница.

Тело подчинялось плохо, словно его набили соломой. Аданэй поднялся, и его вырвало прямо на одежду. Оглядев себя, понял, что терять уже нечего. Штаны пропитались грязью, а рубахи и вовсе не было. Так же как обуви, пояса с оружием и украшений. Он прикоснулся к мочке уха – на кончиках пальцев остались следы спекшейся крови. Серьгу тоже украли. Аданэй не сомневался, что сделала это та самая шлюха. Дождалась, пока он рухнет без чувств, и ограбила.

Болели глаза, двигать ими оказалось жесточайшей пыткой, и он старался смотреть только прямо. Сделал первый нетвердый шаг и в этот же миг услышал в голове знакомый голос:

«С пробуждением, царь».

«Убирайся!» – огрызнулся он.

«Всего один вопрос. Уж очень интересно: удалось тебе утопить в вине угрызения совести?»

«Уходи…»

«Знаешь, на заре жизни мне довелось плавать с пиратами, – непонятно к чему сказала Шаазар. – Да-да, они были уже и тогда. Так вот, среди этих людей бытовала поговорка: парус поник – хватайся за весла».

Ее голос отдавался болью в висках, Аданэй же хотел лишь одного – тишины.

«Оставь меня в покое. Я тебя не звал!»

«А я прихожу, когда вздумаю. Но сейчас, так уж и быть, оставлю тебя наедине с чувством вины. Как он все предугадал, а? Умным мальчиком оказался твой друг. До встречи, мой Аданэй».

Она наконец исчезла. Аданэй возблагодарил богов и, все еще раскачиваясь, двинулся дальше. Он решил, что правильнее всего поскорее найти дом Милладорина и Рэме. Судя по тому, как шарахались прохожие, выглядел он красноречиво, да и запах соответствовал внешнему виду. Его принимали за нищего, что неудивительно. Аданэй понимал, что если в течение часа не доберется до особняка градоправителя, то его наверняка схватят и вышвырнут из города, как зачастую поступают с попрошайками. Попробуй доказать, что он – царь. С другой стороны, Аданэй не хотел, чтобы его в таком виде увидел и узнал кто-то из воинов.

Одолевала мысль: нужно все-таки спасти Вильдерина. Тем более что сейчас, при свете нового дня, все казалось не таким ужасным. Аданэя бывший друг ненавидел, но это не означало, что нужно бросать его в шахте. Главное, умудриться выкупить Вильдерина так, чтобы тот не догадался об участии царя. А то еще и впрямь себя убьет.

Аданэй старался двигаться к центру города. Здравый смысл подсказывал, что самые богатые дома находятся там. Расспрашивать прохожих не решался, чтобы не привлечь к себе излишнего внимания. Наконец все-таки наткнулся на огромный домище, в котором узнал особняк градоправителя.

 

Постучав в дверь, прислушался, идет ли кто-нибудь открывать. Тишина. Постучал еще раз, уже громче, и только тут расслышал шаги. Дверь открылась, и появилась толстая служанка.

– Помои и милостыня с черного входа, – проворчала она и захлопнула дверь у него перед носом.

Чего-то подобного он ожидал, потому даже не разозлился.

С черного входа ему открыла молоденькая девица и тоже попыталась закрыть дверь. Аданэй не дал этого сделать.

– Милостыню не даем, – заверещала девчонка. – Помои после полудня.

– Умолкни!

Она почуяла власть в его голосе (рабы и слуги зачастую ее улавливают) и замолчала.

– Позови своего господина. Милладорина, – приказал Аданэй.

– Нет его, – буркнула девица и снова вознамерилась закрыть дверь.

– Тогда Рэме зови... то есть Рэммину.

Девица все еще стояла в растерянности, не зная, стоит ли звать охрану, чтобы те вышвырнули наглого попрошайку, то ли подчиниться странному оборванцу с высокомерным, как у господина, лицом. Аданэй процедил:

– Быстрее. Я жду. Мне нужна Рэммина.

Наконец рабыня все-таки отправилась за своей госпожой.

Ожидание показалось Аданэю долгим. Он уже подумал, будто девчонка обманула и даже не собиралась никого знать, но тут дверь растворилась и на пороге нарисовалась горящая негодованием Рэме.

– Убирайся прочь, грязный... – закричала она и осеклась. Ее глаза становились все больше, а губы дрогнули в попытке не расхохотаться. Она сдержалась и, обернувшись, махнула служанке рукой.

– Уйди!

Та подчинилась, и Рэме позволила себе рассмеяться.

– Вижу, государь, твои благие намерения не увенчались успехом.

– Он меня ненавидит.

– Ты удивлен?

– Может, все-таки впустишь?

– Подожди, – Рэме воровато оглянулась. – Нужна осторожность. Муж уехал – показывает твоему военачальнику город. Но в таком виде тебе лучше не показываться даже рабам. Иначе и впрямь примут за нищего. Или, чего доброго, за моего любовника. Ты, конечно, царь, тебе ничего не будет, а вот мне может не поздоровиться. Жди здесь.

Она прикрыла дверь. Спустя минуту донеслись голоса, но Аданэй не ничего расслышал, кроме последней фразы Рэме: «Выполняйте!» 

Потом она вновь появилась.

– Отправила их нарвать мне много-много-много цветов, – прощебетала она. – Рабы привыкли к моим капризам. Идем. Думаю, нас никто не увидит.

Рэме привела его в свои покои: изысканные для провинции, но, естественно, невзрачные по сравнению со столичными.

– Ты что, со свиньями валялся? – с ехидцей спросила девушка. – От тебя разит, как из-под хвостов тысячи коз.

– Тебе виднее. Я ни разу не нюхал под хвостами у коз.

– Между прочим, мог бы и не насмешничать, – отозвалась Рэме. – В конце концов, я тебе помогаю… Ты расскажешь, что случилось?

– Может, сначала предложишь мне, скажем, помыться?

– Я уже обо всем подумала. Рабы наполняют ванну. Они думают, что это для меня. Так что придется подождать, пока они уйдут.

Долго ждать не пришлось, и скоро Аданэй отмыл с себя зловонную грязь. Вышел из воды, вытерся и обернул вокруг бедер льняное полотно. Теперь он чувствовал себя господином, а не оборванцем. Рэме предусмотрительно принесла чистую одежду.

– О, Айн… Аданэй… – пропела она, стоило ему перед ней появиться. – Я уж и забыла, какой ты! Теперь заново поняла, отчего Лиммена потеряла голову, – в ее взгляде промелькнула злая похоть, но тут же исчезла.

Аданэй промолчал и подошел к зеркалу. Схватился за первый попавшийся гребень и попытался расчесать волосы. Это оказалось непросто: за ночь они свалялись, превратившись в колтун. Рэме надоело смотреть на его мучения, и она с насмешкой бросила:

– Присядь, Великий. Жалкая раба сама расчешет твои божественные волосы.

– Приступай, жалкая раба, – подыграл он, усаживаясь на стул, и отдавал гребень.

Пока Рэме его расчесывала, Аданэй едва не заснул. От сладкой дремоты отвлек вопрос:

– Ты, может, голоден?

Стоило подумать о еде, как он ощутил стойкий рвотный позыв.

– Нет, избавь.

– Похоже, у тебя была веселая ночка.

– Вроде того. Мне нужна помощь.

Ему наконец-то пришла мысль: с шахты Вильдерина вытащит Рэме. Теперь-то ей позволят, ведь этого желает царь. А бывший друг, помня, что Айн не ладил со служанкой Лиммены, вряд ли свяжет свое спасение с ним. Разве что косвенно.

– Помощь? Моя? В чем? – поинтересовалась Рэме.

– Выкупи Вильдерина.

– Я уже пыталась!

– Тогда царя рядом не было. Мы поедем туда вместе, и ты заберешь Вильдерина. Но так, чтобы он меня не увидел. Убеди, что выкупаешь его именно ты. Что я ничего об этом не знаю. Ты сможешь.

– Но почему ты сам не хочешь?

– Вильдерин не желает принимать от меня помощь. Сказал, что убьет себя, если я его увезу. Боюсь, так он и поступит. Ты давно его видела?

– Давно. В самом начале. Когда нас только что привезли…

– Тогда ты его не узнаешь. Он изменился. Теперь он – доходяга Ви. Сам так представился. Изуродованный, озлобленный. Его ни в один дом не возьмут. Тебе придется уговорить мужа оставить его здесь.

– Ну, уговорить Милладорина я смогу, – протянула Рэме и с любопытством спросила: – Он что, правда так ужасен?

 – Да... По моей вине.

Они замолчали. Рэме по-прежнему расчесывала его волосы, хотя они давно высохли и рассыпались блестящими прядями. Царь же за это время успел распланировать многое. Вильдерин останется в доме градоправителя – до поры до времени. Оттает в тепле. Потом Аданэй заставит жриц богини применить чары, чтобы вернуть другу нормальную внешность. Если они не справятся – обратится к Шаазар. Бессмертная проявляет к нему явный интерес. Значит, можно попросить ее еще об одном одолжении. Аданэй решил, что ради Вильдерина увеличит свой долг перед ней. Пусть бывший друг станет если не счастливым, то, хотя бы, не таким несчастным. Может, встретит женщину, полюбит ее и забудет о Лиммене.

Эти мысли подбодрили. Теперь Аданэй не понимал, почему так быстро сдался и отправился напиваться по трактирам – ведь было еще столько дорог. Теперь он не сомневался, что это и подразумевала Шаазар, говоря: «Парус поник – хватайся за весла».

– Так ты сделаешь это? – спросил Аданэй.

– Конечно, – хмыкнула Рэме.

В порыве радости Аданэй развернулся, поднялся и, притянув девушку к себе, поцеловал.

– Эй! – она отпрянула и нахмурилась. – Не смей! Я знаю, как ты опасен для женщин. Не желаю повторять судьбу Лиммены. Не хочу терять то, что имею сейчас.

– Умная девочка.

– А ты сомневался? – фыркнула она.

– Кто бы мог подумать, – протянул Аданэй, – что мы с тобой когда-нибудь будем вот так сидеть и говорить как... как...

– Как друзья? – закончила Рэме за него.

– Да.

– Нет, царь. Друзьями мы никогда не были и никогда не станем. У нас просто... – она запнулась, – просто общее дело. Нас волнует судьба одного и того же человека, вот и все. Сделаем, что нужно, и забудем друг о друге. Договорились?

– Договорились, – улыбнулся Аданэй.

Рэме отложила гребень.

 – Ты, наверное, спать хочешь? Выглядишь уже прилично, значит, может пойти в свои комнаты. Оденься только. Твои покои, если вдруг забыл, на третьем этаже. Налево по коридору.

– Все равно не засну. Так что лучше не откладывать... 

– Хорошо, – согласилась Рэме. – Тогда поехали. Сколько людей ты с собой возьмешь?

– Нисколько. Только тебя. Надеюсь, не боишься разъезжать без охраны?

– Ты что, запамятовал: я не так давно выбралась с шахты, – хмыкнула она. – к безопасной жизни еще не до конца привыкла. Так что поехали.

 

***

 

В знойной полуденной дымке, насыщенной пылью, показался главный надсмотрщик. Он узнал царя, подошел и низко поклонился.

Аданэй спешился.

– Эта женщина желает купить раба, – он показал на держащуюся позади Рэме. – Вильдерина. Того, с которым я вчера говорил. Приведи его.

– В-великий … я не могу… он

– Что с ним?

– Мне сказали… сказали, что вчера этот раб тебя расстроил. Я спросил его об этом… А мальчишка начал ржать… Может, это – с ума сошел. Как безумный хохотал – надсмотрщик в смущении умолк.

– И?

– Ну, я его ударил. Слегка… не сильно. Просто, чтобы замолчал.

– И что же? Теперь он где-то избитый валяется? – в нетерпении спросил Аданэй, пытаясь заглушить страх за Вильдерина. – Все равно: он мне нужен. Отдай его той женщине.

Мужчина в испуге вытаращил глаза и даже отступил на два шага.

– Я не могу… Я только пару раз ударил… А он возьми и умри.

Аданэй похолодел и обмер. То, чего боялся, случилось, да только он не желал в это верить.

– Где он? Я хочу видеть! Где тело?

– Т-там... т-там, – заикаясь, бормотал надсмотрщик, – когда об-общая яма уже заполнена, мы... т-там... псы... они охраняют... им… чтобы знали, кого сторожить…

Кровь бросилась в голову, растеклась по жилам, и лед, сковавший тело, расплавился, сменился жаром. Аданэй, едва осознавая себя, подскочил к надсмотрщику, выхватил из-за его пояса плеть и, размахнувшись, ударил. А потом еще раз, и еще. Удар за ударом. Удар за ударом.

Кровь из рассеченного тела разлеталась липкими брызгами. Они попадали на одежду и кожу, а истошные вопли ласкали слух. Чем больше становилось крови, тем сильнее царем овладевала ярость. Он забил бы несчастного до смерти, но Рэме бросилась к ним и, обхватив Аданэя за плечи, взмолилась:

– Хватит! Успокойся! Уже ничего не исправить!

Аданэй выронил плеть. Надсмотрщик лежал без сознания, даже не стонал, но был еще жив. Остальные стояли, боясь шевелиться и даже дышать. Такой гнетущей тишины царь давно не слышал.

– Пойдем… – прошептала Рэме.

Потянула его за одежду, но Аданэй отшвырнул девушку и поплелся к лошади. Взобрался и, как в прошлый раз, пустился вскачь.

Ветер бил в лицо, трепал волосы и сушил слезы до того, как они скатывались по щекам. Перед глазами проносилось все, связанное с Вильдерином. Словно наяву Аданэй видел их знакомство, слышал бесконечные разговоры и шутки друг над другом. Вспомнился день, когда Вильдерин спас Айна от плети, а затем прикладывал к его спине лечебные примочки и едва ли не единственный раз ослушался царицу. Потом юноша узнал о связи Айна с Лимменой, но не стал никого обвинять. Аданэй подозревал, что никогда не забудет его измученную, но все равно понимающую и добрую улыбку. А еще не забудет доходягу Ви, в котором не осталось ничего, кроме злобы. Два разных человека. Царь убил обоих: и Вильдерина, и Ви.

Захотелось умереть или лишиться памяти, только бы ничего не чувствовать. Эхом прозвучали слова: «Как знать, не захочется ли тебе самому умирать? Всякий раз умирать заново?»

«Захочется, Вильдерин, захочется», – ответил он призраку.

 

Конь, утомленный скачкой, остановился и принялся жевать траву. Аданэй этого даже не заметил. Безвольно опустив плечи, он в седле и ни на что не обращал внимания. В таком состоянии и нашла его Рэме.

– Боялась, что ты шею себе свернешь, – проговорила она. – Вот и отправилась следом.

– Лучше бы свернул…

– Поехали обратно, царь. Твои воины тебя, наверное, потеряли.

– Мои воины…

– Ага.

Аданэй выдавил из себя улыбку.

– Да, поедем. И… спасибо. Может, я зря тебя ненавидел.

 

***

 

Все время до отъезда в Эртину царь выглядел подавленным, недовольным и злым. Даже приближенные не решались о чем-то его спрашивать. 

Долгую и непростую дорогу в столицу Аданэй даже не заметил. В голове крутился вопрос: сколькими еще он готов пожертвовать. Понимал, что многими, даже союзниками. От такого открытия становилось паршиво на душе, но он ничего не мог с этим поделать. Знал, что не побрезгает подлостью, предательством, жестокостью – все ради власти и мести.

 Только добравшись до дворца и увидев Аззиру, живот которой теперь не скрывала даже свободная одежда, Аданэй подумал:

«А еще ради них. Ради моей жены и ребенка».

 
Продолжение: (http://www.proza.ru/2013/04/06/178)


Рецензии
Привет ещё разок.
"что это ты сотворил со мной все это" - это-это.
"И тело твое будут жрать черви". И затем родила червя" - оччень!
"под хвостами у тысячи коз?"- ха! почему коз?
Душевные метания царька в апогее! Вильдерина жаль. Сильно. Ты вообще хорошо обыграла его ненависть и проклятья, а также мысленные стенания царька на их фоне. Очень хорошо. Удивила отношениями Рэме и Аданэя. Они оправданы, я им поверил. Но, почему-то и подумать о таковых не мог.

Никита Калинин   10.02.2014 21:14     Заявить о нарушении
Спасибо, Никит!
Мне самой Вильдеришу жалко... ну, вернее очень долгое время было жалко, пока писала и при первых редактированиях. Сейчас, понятно, притерпелась.
Такого отношения Рэме и Аданэя я и сама не ожидала, это героиня решила преподнести мне сюрприз, не согласившись на роль однозначной стервозины - и вот результат :)

В данном случае "это-это" считаю допустимым хотя бы потому, что, во-первых, сие - речь персонажа, вряд ли в такой ситуации он особо тщательно подбирал слова. Во вторых, первое "это" предназначено для расставления акцента (ударения). То есть здесь ударение падает на "ТЫ". Если убрать первое "это", то ударение может упасть на "сотворил", либо на "все это". А интонационно оно должно падать именно на "ты". Ну вот как-то так.

"ха! почему коз?"
Ну а почему бы не коз? Какая разница? Хоть коз, хоть баранов, хоть коров - разница невелика.

Марина Аэзида   10.02.2014 21:40   Заявить о нарушении
...С Вильдерином сильно переборщили...Вы же романтик...Так и будьте романтиком до конца...

Сергей Данилов 2   10.09.2014 11:03   Заявить о нарушении
Сергей :) Ну, романтик я довольно относительный... "темный" романтик, я бы сказала. Понимаю, что в первой части книги романтики этой самой много, но во второй части становится меньше, а драмы - больше. Насчет драмы - это так, на всякий случай предупреждаю :)
С Вильдерином - да, все жестоко, но по-другому быть не может. Мне самой его чертовски жаль, но увы.((

Марина Аэзида   10.09.2014 12:27   Заявить о нарушении
На это произведение написано 10 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.